Sign in to follow this  
Followers 0

Короткова Т. С. Германо-турецкое вторжение в Иранский Азербайджан (1914-1915 гг.)

   (0 reviews)

Saygo

Короткова Т. С. Германо-турецкое вторжение в Иранский Азербайджан (1914-1915 гг.) // Вопросы истории. - 1948. - № 1. - С. 84-98.

Во время первой мировой войны Иран формально сохранял нейтралитет. Фактически же на его территории происходили военные действия, достигавшие в некоторые периоды большого напряжения. Особенную активность проявляли здесь немцы и турки, пытавшиеся превратить Иран в свой военно-политический плацдарм. Двусмысленную политику проводила в Иране и Англия, не раз подрывавшая позиции своей союзницы - России. Все эти события сами по себе представляют существенный интерес и кроме того имеют большое значение для анализа той колеблющейся и неустойчивой политики, которой придерживалось иранское правительство. Речь идёт не о выяснении обстоятельств, помешавших Ирану защищать свой нейтралитет вооружённой рукой, ибо общеизвестный факт отсталости, слабости и полуколониальной зависимости Ирана в годы первой мировой войны (как и до неё) не требует доказательств. Но возникает немаловажный вопрос: являлось ли иранское правительство только жертвой агрессии или же оно одновременно было нарушителем собственного нейтралитета?

этот вопрос имеет особое значение, так как в настоящее время империалистические державы находят в Иране благоприятную почву для своей реакционной и, по сути дела, захватнической политики. Правящие иранские круги и теперь, несмотря на происшедшие в Иране за истекшие тридцать лет значительные изменения, остаются податливым орудием в руках империалистов, стремящихся вернуть эту страну к положению полуколонии.

История Ирана периода первой мировой войны слабо разработана в существующей литературе. Специальных монографий, посвященных этой теме, не имеется (если не считать весьма примитивной и совсем не научной книги некоего Адемиета на персидском языке "Фарс и международная война"). Советские историки, в том числе М. С. Иванов, Г. Н. Ильинский и др., дали ряд ценных работ по новой и новейшей истории Ирана, однако они уделяют главное внимание либо иранской революции 1905 - 1911 гг. либо периоду после первой мировой войны, но не самой войне. Западноевропейская литература, трактующая этот сюжет, грубо тенденциозна и недоброкачественна по своим исследовательским приёмам.

Ввиду этого при изучении истории Ирана периода первой мировой войны приходится основываться почти исключительно на первоисточниках в той, разумеется, мере, в какой они доступны исследователю. Среди опубликованной документации следует отметить официальное издание иранского правительства "Битарафи-йе-Иран ("Нейтралитет Ирана"), известное также под названием "Зелёная книга". Недостатки этой публикации велики: в ней отсутствует ряд важных документов, не выгодных для иранского правительства, в то же время книга загромождена множеством повторяющих друг друга циркуляров, адресованных губернаторам; документация подобрана с явной целью оправдать поведение иранского правительства, а некоторые документы расходятся с достоверными фактами, содержащимися в других источниках. Тем не менее "Зелёная книга", бесспорно, является важным источником, освещающим, хотя и односторонне, точку зрения иранского правительства.

Наиболее важные и доброкачественные материалы по интересующему нас вопросу собраны в советской публикации "Международные отношения в эпоху империализма", серия III. Это единственная в мире полная публикация документов первой мировой войны. Она незаменима не только для изучения истории дипломатии, но и дли понимания внутренних процессов, происходивших в этот период внутри той или другой страны, в данном случае Ирана.

Полезным дополнением к ней при изучении истории Ирана периода первой мировой войны послужили архивные материалы, хранящиеся в Центральном государственном военно-историческом архиве в Москве и в Центральном историческом архиве Грузинской ССР в Тбилиси, где удалось извлечь значительное количество интересных документов, рисующих положение Ирана, деятельность немецких агентов, связи ханов различных племён и иранских властей с немцами и пр. Большую ценность представляют также материалы русской прессы.

Все эти источники и легли в основу настоящей статьи, касающейся одного из наиболее острых этапов борьбы за Иран в годы первой мировой войны - германо-турецкого вторжения в Иранский Азербайджан. Статья является переработанной главой из кандидатской диссертации автора "Нейтралитет Ирана в первой мировой войне". Исследуемые события рассматриваются преимущественно под углом зрения их влияния на внутреннюю жизнь Ирана в изучаемый период. Отправной точкой служит вступление Турции в первую мировую войну, резко изменившее внутриполитическую обстановку и международное положение Ирана.

***

Внезапное нападение германо-турецкого флота 29 октября 1914 г. на русские суда и на русские порты в Чёрном море произвело, по словам очевидца, "ошеломляющее" впечатление на иранскую общественность. Всего лишь за несколько дней до нападения турецкое посольство опубликовало в тегеранских газетах заявление о том, что турецкое правительство не имеет никаких агрессивных намерений и будет соблюдать во время войны строжайший нейтралитет1. В первых числах ноября 1914 г., когда участие Оттоманской империи в мировой войне уже было неопровержимым фактом, члены турецкого посольства в Тегеране усиленно распространяли слухи о том, что Порта совершенно невиновна в возникновении войны, что нападение было произведено кораблями под командованием немецких офицеров и что немцы совершили этот шаг на свой риск и страх. Говорилось даже о том, что турецкое правительство готово дать Антанте удовлетворение, возместить русским понесённые ими убытки и т. д.2.

В этих заявлениях была некоторая доля истины. Турция действительно целиком зависела от Германии. Однако это не уменьшало вины турецкого правительства. Да и самые заявления о "невиновности" Турции вряд ли делались по указаниям из Стамбула. Автором их скорее нужно считать тогдашнего турецкого посла в Тегеране Асым-бея, который принадлежал к числу противников младотурецкого "триумвирата". В 1912 г., во время триполитанской войны, Асым-бей, занимая пост министра иностранных дел в правительстве, сформированном сторонниками партии "Свобода и согласие", открыто выступал против младотурок. Затем он получил назначение в Тегеран. Когда началась европейская война, Асым-бей настойчиво советовал своему правительству сохранять нейтралитет, извлекая из него "возможные выгоды"3. Вполне возможно, что открытие военных действий Турцией было для Асым-бея, как и для многих других турецких дипломатов, действительно неожиданностью, в которую ему не хотелось верить.

Конечно, это не помешало Асым-бею очень скоро приспособиться к новым обстоятельствам и, как указано в одном из русских документов, стать "душой" и "вдохновителем" развернувшейся в Иране борьбы против России4. Асым-бей пользовался своим исключительным положением единственного в Тегеране посла - и притом мусульманской державы, - личным влиянием на шаха, большими связями среди придворных и правящих кругов. Всё же ему вместе с его германо-австрийскими руководителями (кстати, женат он был на австриячке) пришлось потратить немало усилий на то, чтобы добиться сколько-нибудь ощутимых результатов в своей антирусской деятельности.

В составе иранского правительства подавляющее большинство принадлежало к сторонникам России и Англии. Хотя у России, вынужденной вступить в войну на новом, кавказском фронте, было совсем мало войск (150 - 160 тыс. человек), наличие русских отрядов в Северном Иране, неподалёку от иранской столицы, представляло в глазах иранских министров более весомый фактор, чем германо-турецкая пропаганда, не опиравшаяся пока ещё на вооружённую силу.

Впрочем, от иранского правительства ни Антанта, ни австро-германо-турецкий блок в этот период ещё не требовали никаких политических или иных действий, кроме формального нейтралитета. Поэтому объявление нейтралитета Ираном явилось естественным актом, не вызвавшим удивления ни внутри, ни вне страны. Тотчас после фактического вступления Турции в войну был опубликован шахский фирман о нейтралитете Ирана. Этот документ, датированный 12 зиль-хидже 1332 г. хиджры (2 ноября 1914 г.), гласил: "Ввиду того, что ныне между европейскими державами, к сожалению, возгорелось пламя войны и что военные действия могут приблизиться к границам нашего государства, а также принимая во внимание, что мы имеем, благодарение богу, добрые отношения с дружественными нам странами, каковые отношения мы намерены и впредь свято и нерушимо сохранять в применении к воюющим державам, - настоящим приказываем и повелеваем его превосходительству благороднейшему Мустоуфи Оль-Мемалеку, премьер-министру и министру внутренних, дел, довести до сведения генерал-губернаторов, губернаторов и прочих правительственных уполномоченных наш шахский фирман о том, что наше правительство решило придерживаться нейтралитета и оберегать, как и прежде, свои дружественные отношения с враждующими между собой государствами, сообразно с чем надлежит предписать властям не оказывать каким бы то ни было способом, на суше или на море, содействием или противодействием, никакой помощи ни одной из враждующих сторон, не изготовлять и не доставлять для них оружие и военные припасы и вообще не поддерживать какую-либо воюющую державу, но полностью соблюдать нейтральный образ действий своего правительства, а если мы признаем за благо, по докладу совета министров, принять дальнейшие меры к защите нейтралитета и к сохранению в неприкосновенности дружественных отношений с державами, то об этом нами будет дополнительно издан соответствующий фирман"5.

Иностранные посольства и миссии в Тегеране, а также все иностранные консульства в Иране были официально извещены об объявлении Ираном нейтралитета.

6 ноября министерство иностранных дел Ирана отправило циркулярную телеграмму всем каргузарам6 с предписанием следить за соблюдением нейтралитета. В частности запрещалось проведение сборов среди населения в пользу какой-либо из воюющих стран7.

Уже в эти первые дни после вступления Турции в войну резко усилилась панисламистская пропаганда. Турки и немцы всемерно старались разжечь в Иране, как и в других странах ислама, "дух мусульманской солидарности".

11 ноября 1914 г. глава турецкого духовенства, шейх-уль-ислам Хайри эфенди, в мечети Фатих в Стамбуле огласил свои фетвы, призывавшие мусульман "всего мира" к джихаду (священной войне) против держав Антанты. "Установлено, - говорилось в одной из этих фетв, - что Россия, Англия и Франция враждебны по отношению к исламскому халифату и проявляют все старания - да упасёт от этого аллах! - погасить высокий свет ислама... Является ли тогда долгом всех мусульман, которые находятся под управлением вышеназванных правительств, равно как я правительств, их поддерживающих, объявить также этим правительствам священную войну и поспешить к действенному нападению?" Традиционный ответ ("эль-джеваб") гласил: "Да"8.

Вслед за шейх-уль-исламом высшее шиитское духовенство в Кербеле и Неджефе выступило 13 ноября с фетвами, в которых одобряло священную войну против Антанты. Неджефские муджтехиды обратились непосредственно к иранскому правительству. Они писали, что Англия, Россия и Франция всегда угнетали мусульманские народности, что турки восстали на защиту ислама, и если Иран желает обеспечить себе религиозную и политическую независимость, он должен примкнуть к Турции, в противном случае Иран погибнет. Телеграммы подобного содержания были адресованы также щаху, губернаторам и представителям духовенства в Иране9.

К началу траурного месяца мухаррема (в 1914 г. 1 мухаррема пришлось на 19 ноября) из Неджефа была передана в Тегеран по телеграфу новая фетва, призывавшая правоверных всеми средствами бороться против русских, англичан и французов, как главных посягателей на мусульманские земли. Фетва указывала, что единственным другом ислама является Германия, ибо она не захватила ещё ни пяди мусульманской земли и обязалась и впредь не делать этого. Фетва эта была отпечатана в Тегеране и раздавалась населению в запечатанных конвертах с принятием всех мер предосторожности10.

Неприязненное отношение к России стали проявлять и некоторые тегеранские газеты. В этот период (начало ноября 1914 г.) они ещё ограничивались отвлечёнными сетованиями на тяжёлую долю ислама или же помещали фантастические сообщения о революции в России, о том, что бакинский губернатор убит, а казаки возмутились и обстреливают Тифлис и т. п. В этих газетных статьях проводилась и специфическая немецкая пропаганда, рассчитанная на привлечение симпатий невежественных слоёв мусульманского общества; писали, например, что император Вильгельм принял ислам и должен именоваться впредь хаджи Вильгельм хан Кермани, ибо "германский народ происходит, собственно, из персидской области Кермана, откуда и воспринял своё название"11. В тегеранском округе появились багдадские эмиссары, распространявшие призыв стамбульского шейх-уль-ислама к священной войне.

Все эти призывы, как и вообще панисламистская пропаганда, большого успеха, не имели, ибо в районах, где господствовало безраздельное влияние России и Англии, у германо-турецкой агентуры не было опоры. Шейх Мохаммеры в своём ответе неджефским муджтехидам заявил, что в качестве иранского подданного не может предпринять каким-либо шаги помимо своего правительства12. Не удалась также в Тегеране попытка произвести сбор денег для "войны с неверными".

Насколько можно судить по высказываниям газет и свидетельствам очевидцев, иранская общественность в целом отнеслась к лозунгу священной войны весьма сдержанно. Немалую роль в этом отношении играла старинная религиозная рознь между иранцами-шиитами и турками-суннитами. Наблюдатели отмечали невозможность "для персов-шиитов войти в союз с турками-суннитами, особенно в священные дни мухаррема, когда шииты оплакивают своих пророков Али, Хасана и Хусейна, замученных когда-то суннитами"13.

Имело значение и то обстоятельство, что фетвы исходили от муджтехидов, находившихся в Ираке, т. е. на территории, подчинённой туркам (а фактически немцам). Если во время иранской революции 1905 - 1911 гг. пребывание высшего шиитского духовенства вне иранских границ создавало для него независимое положение по отношению к шаху, то теперь призывы, раздававшиеся за пределами Ирана, производили на иранцев маловыгодное для муджтехидов впечатление. Эти призывы расценивались как вынужденные, обусловленные зависимостью неджефских улемов от турок и немцев. Да и самое вступление Турции в войну выглядело в глазах иранцев над подневольное действие. "Отношение персиян к турецкому выступлению довольно отрицательное, - сообщалось в обзоре событий в Тегеране за 29 октября - 13 ноября 1914 г. - Все убеждены, что немцы вынудили турок к этому и что если ислам потерпит какой-нибудь ущерб, в этом будут виноваты исключительно немцы"14.

Больше всего иранцы беспокоились за судьбу провинций, сопредельных с Турцией и Россией. Реальной была опасность превращения этих провинций в район военных действий. Поэтому ряд газет ("Раад", "Шоура", "Асри-Джедид") высказывал сожаление по поводу русско-турецкой войны. Близкая к англичанам газета Сеида Зия эд-Дина "Раад" предсказывала гибель Иранского Азербайджана, возлагая ответственность за это на того, кто сделает его ареной сражения. Другая газета, скорее прорусского направления, "Асри-Джедид", утверждала, что немцы толкают турок на этот безумный шаг.

Во избежание репрессий со стороны России иранское духовенство даже старалось засвидетельствовать свою лойяльность по отношению к союзникам. К русскому посланнику в Тегеране явился представитель местного духовенства, мулла, с заявлением, что иранское духовенство всецело сочувствует России и что об объявлении священной войны против русских в Иране не может быть и речи15.

Премьер-министр Мустоуфи оль-Мемалек и его правительство приняли даже кое-какие меры против панисламистской пропаганды. Местному духовенству было предложено воздержаться от каких бы то ни было выступлений, так как правительство не сочувствует призыву из Неджефа и Кербелы. Иранским агентам в Багдаде и Неджефе на телеграфу было дано предписание объяснить муджтехидам "неуместность вносимой ими смуты". Мустоуфи оль-Мемалек лично вызвал к себе духовных лиц и редакторов газет и приказал им воздержаться от выступлений за или против какой-либо из воюющих сторон. Один ослушавшийся этого приказания мулла (шейх Абдулла Набн Нури), усиленно агитировавший против русских, был сослан в Семнан.

Сообщая об этих мерах русскому посланнику, иранский министр иностранных дел просил принять это как новое доказательство верности иранского правительства принципу благожелательного нейтралитета, который оно поддерживает несмотря на серьёзные попытки привлечь Иран к панисламистскому движению16.

Но хотя панисламистская пропаганда сама по себе и не имела успеха, всё же вступление Турции в войну на стороне центральных держав создало для немцев более выгодные условия в Иране. Теперь они начали действовать откровеннее. Советник миссии Кордорф, замещавший находившегося в отпуску германского посланника в Иране принца Рейса, приступил к формированию вооружённых отрядов. Под видом создания личной охраны Кордорф собрал к себе в миссию несколько десятков вооружённых людей, принадлежавших к разным кочевым племенам. "Надо думать, - отмечал по этому поводу исполняющий обязанности начальника персидской казачьей бригады17 полковник Блазнов, - что дело идёт не о личной охране, а об организации враждебных нам выступлений разных кочевых племён. По словам Блазнова, в тесных отношениях с германской миссией находились также иранские жандармы и возглавлявшие жандармерию шведские офицеры, "несомненно, энергично помогающие чинам этой миссии в их деятельности"18.

Иранская жандармерия Действительно служила интересам немцев. В беспокойные дни ноября 1914 г. жандармы грозили беспорядками за невыплату им жалованья. Несколько позже под тем же предлогом они в нескольких пунктах Ирана "конфисковали" деньги в уездных казначействах и использовали их на уплату жалованья19. Вместе с тем шведские инструкторы в начале ноября 1914 г. усиленно распространяли слухи о том, будто русские отряды выступили из Казенна и направились в Тегеран или даже уже прибыли туда и скрываются в "подземельях" казачьей бригады20. Брожение наблюдалось и в самой казачьей бригаде, где, по сообщению управляющего российским генеральным консульством, было немало лиц, сочувствовавших туркам и немцам21.

Германская агентура применяла всевозможные средства для того, чтобы создать в Иране панику и свалить ответственность за неё на Россию и Англию. 19 ноября газета "Шоура" поместила сенсационную заметку о победе турок над русскими и о быстром продвижении турецких войск на Тавриз. Сейчас же в Тегеране распространился слух, что ценность "выпускаемых шахиншахским (английским) банком бумажных денег сразу должна упасть. Перед шахиншахским банком целый день стояла толпа, бросившаяся менять бумажные деньги на серебро. К вечеру уже многие торговцы отказывались принимать бумажные деньги22. Правда, шахиншахский банк принял необходимые меры, и паника улеглась.

Население столицы пребывало в тревоге, усиливаемой крайней нерешительностью иранского правительства. Русский посланник в Иране Коростовец писал по этому поводу Сазонову 18 (5) ноября 1914 г.: "Несмотря на персидские заверения, имеющие, впрочем, академический характер, следует отметить колебания и отсутствие определённого курса, усугубляемые тревожными известиями из Азербайджана"23.

***

В такой обстановке началось Вторжение в Иранский Азербайджан турецких войск, руководимых фактически немцами. План наступательных операций, разработанный ещё до вступления Турции в войну Энвером-пашой, при участии его начальника генерального штаба ген. Бронсарта фон Шеллендорфа, отличался фантастическим размахом. В части, относящейся к Кавказу и Ирану, этот план предусматривал прорыв русского фронта на линии Ардаган - Сарыкамыш - Урмия, немедленный захват всего Закавказья и Северного Ирана, выход турецких войск в Закаспийский край, занятие Средней Азии и волжско-уральских районов с татарским населением, одновременно вовлечение Ирана и Афганистана в "священную войну", сосредоточение в Иране соединённых армий трёх мусульманских держав, проникновение их через горные проходы Афганистана в северо-западную Индию и присоединение индийских мусульман. С этим сочеталась наступательная операция на Суэцкий канал и затем на Египет. Здесь также, по мысли авторов плана, должна была вспыхнуть "священная война", к которой, как они надеялись, присоединятся сенусситы Ливии, суданцы и вообще все мусульмане африканских колоний Антанты. В общем план был призван осуществить чуть ли не одним ударом все пантюркистские и панисламистские замыслы Энвера и его милитаристской клики24. Даже Лиман фон Сандерс, глава германской военной миссии в Турции, отнёсся скептически к этому плану. Записывая в свой дневник беседу с Энвером перед его отъездом на кавказский фронт, Лиман фон Сандерс отметил: "В заключение нашего разговора он (Энвер) высказал мне мысли совершенно фантастические, но любопытные; он сказал, что имеет намерение идти затем на Индию и Афганистан"25.

Германо-турецкий план, совершенно нереальный со всех точек зрения, всё же таил в себе опасность для России, так как Турция вступила в войну в момент напряжённейших боёв на русско-германском фронте. В результате ивангород-варшавской операции (октябрь 1914 г.) русские войска нанесли немцам и австрийцам жестокое поражение. Как отмечал Людендорф в своих воспоминаниях, "27 (октября. - Т. К.) был отдан приказ об отступлении... Положение было исключительно критическое"26. Только благодаря неудовлетворительному руководству операциями со стороны русской ставки немцы сумели избежать полного разгрома и предпринять 11 ноября неожиданную атаку в районе Лодзи. Немецкий маневр закончился неудачей, но русские силы были крайне истощены27. Как раз в это время и началось турецкое наступление на Кавказ и Иранский Азербайджан. В Иранском Азербайджане численность русских войск едва достигала 13 тыс. человек28. Переброска подкреплений в Иран была невозможна не столько по военным, сколько по политическим соображениям. Против неё решительно возражали союзники России - англичане и французы. Они в это время с большим трудом (несмотря на то, что германские силы были отвлечены на восточный фронт) сдерживали натиск немцев во Фландрии. Официальной нотой от 14 ноября 1914 г. английское правительство советовало России все силы направить против Германии, ведя против Турции лишь оборонительные операции, впредь до разрешения конфликта с Германией29. Помимо этого официального мотива Англией руководили опасения, что усиление русских войск на турецком фронте, и особенно в Иране, поведёт к слишком быстрому, с её точки зрения, разгрому турок и к установлению русской гегемонии в Азии и даже в Европе. По этим причинам английская дипломатия настойчиво советовала России не развивать военные мероприятия в Иране, указывая, что это пагубно отзовётся на настроении мусульман в Индии, откуда Англия должна была перебросить большую армию в Египет и Европу30.

Для русского правительства, и в особенности для русского военного командования, необходимость активизации военных действий в Иране была совершенно очевидной. Только так можно было нанести решительный удар по германо-турецким планам. В начале ноября командующий русскими войсками в Джульфе, ген. Воропанов, получил из Тифлиса распоряжение наместника арестовать "всех германских, австрийских и турецких консулов и опасных для России подданных этих держав в Азербайджане". На основании этого распоряжения Воропанов арестовал турецкого консула в Тавризе и препроводил его в Джульфу. Германский консул успел укрыться в американском консульстве. Объясняя необходимость этих мероприятий английскому правительству, Сазонов указывал в своей телеграмме от 6 ноября: "Мы поневоле вынуждены для создания благоприятной нам обстановки принимать те или иные меры, идущие вразрез с суверенными правами Персии и её нейтралитетом". Тут же он сделал англичанам предложение покончить с фикцией иранского нейтралитета. "Надо, - писал он русскому послу в Лондоне для передачи Э. Грею, - убедить Персию стать, ради собственного её престижа и достоинства, на нашу сторону, прекратив всякие сношения с нашими противниками и оказывая всё зависящее от неё содействие". Сазонов вместе с тем предлагал от имени России и Англии дать Ирану гарантию целостности его владений и пообещать, в случае победы над Турцией, присоединение шиитских святынь - Кербелы и Неджефа31.

Предложение Сазонова вызвало недовольство Англии. Ей вовсе не улыбалась передача Кербелы и Неджефа Ирану, она сама претендовала на Ирак как на свою долю "оттоманского наследства". Поэтому русский посол в Лондоне получил от английского министерства иностранных дел отрицательный ответ с указанием, что эти святые места играют "в Индии среди суннитов роль, которой индийское правительство придаёт большое значение". Трудно было понять, отмечал по этому поводу Сазонов, "почему уступка Персии Неджефа и Кербелы, имеющих значение священных мест для шиитов, могла возбудить неудовольствие суннитов Индии и Египта"32. Но зато нетрудно было сделать вывод, что Англия решительно возражает против привлечения Ирана на сторону Антанты, а также против военной активности России в Иране. Под видом уважения к нейтралитету Ирана Грей и его помощник Никольсон указывали Бенкендорфу, что было бы вполне достаточно "нападения России (на Турцию. - Т. К.) со стороны Кавказа или хотя бы даже выжидательной тактики на этом фронте". Стараясь склонить русское правительство к этому решению, они давали понять, что судьба Константинополя и проливов будет решена "сообразно с интересами России" после разгрома Германии, который предопределит участь Турции. "И тот и другой выразили надежду, - доносил Бенкендорф Сазонову, - что наши армии, направленные против Германии, не будут ослаблены переброской на Кавказ".

Подлинный характер английской политики в Иране на этом этапе войны достаточно ясно вырисовывается из сопоставления деклараций британского правительства с его действиями. Как только Турция вступила в войну, английская миссия в Тегеране опубликовала в тегеранских газетах воззвание вице-короля Индии к "подвластным ему народам". В этом воззвании вся ответственность за войну возлагалась на Турцию, которая должна будет понести "тяжкие кары". Кроме того посланник Тоунлей направил в газеты письмо, в котором гарантировал "безопасность и неприкосновенность мусульманских святынь в городах Аравии от военных действий английской армии". По словам корреспондента "Нового времени", всё это "не замедлило произвести (в Иране. - Т. К.) успокаивающее впечатление"33. В то же самое время (и даже до вступления Турции в войну) Англия ввела свои войска на территорию Ирана, нисколько не считаясь с его нейтралитетом. 23 октября 1914 г. бригада англо-индийских войск, направленная было во Францию, но получившая в пути приказ высадиться в Персидском заливе, заняла остров Абадан. После начала войны с Турцией в Южный Иран были посланы ещё две бригады. 22 ноября англичане оккупировали Басру, что имело целью не только ведение военных действий против Турции (кстати сказать, англичане вели военные операции на этом фронте вяло и неудачно), но и главным образом обеспечение английских интересов в районе нефтяных промыслов.

Ллойд Джордж, рассказывая в своих "Военных мемуарах" о событиях на юге Ирака и Ирана (в главе, носящей характерный заголовок "Месопотамский скандал"), откровенно объясняет цель этих военных операций. "К концу 1914 г., - пишет он, - стало очевидным, что Турция намерена присоединиться к враждебным нам державам. Это сделало необходимым принятие немедленных мер для охраны безопасности нефтяных промыслов в Персидском заливе"34.

Иными словами, Англия, добиваясь от России соблюдения в первую очередь общесоюзнических интересов, сама активно стремилась к разрешению узкобританских задач.

Таким образом, на кавказско-иранском театре России пришлось вести войну в весьма невыгодных для неё условиях. Это не могло не сказаться на результатах военных действий, по крайней мере в первые месяцы после их начала. Когда турки усилили свой нажим на главном из избранных ими направлений Сарыкамышском (где войсками командовал лично Энвер-паша), - русскому командованию пришлось перебросить из Иранского Азербайджана почти все находившиеся там войска (сперва 2-ю стрелковую бригаду, а затем и 2-ю казачью дивизию). Поэтому в ноябре-декабре 1914 г. турки, вступив двумя колоннами в Иранский Азербайджан, через Хой и Соуджбулак, сумели преодолеть слабое сопротивление айсорских отрядов и занять значительную часть провинции. В то же время турецкие войска, продвинувшиеся со стороны Мосула, заняли Урмию35.

На продвижение турецких войск реагировали главным образом высшие слои иранского общества: феодалы, вожди племён, крупное купечество, интеллигенция. Наибольшую активность в это время в Иранском Азербайджане развил принц Салар эд-Доуле. Один из многих претендентов на шахский престол, он ещё в годы иранской революции (1905 - 1911) завязал тесные отношения с немцами и выступал против России. Ему пришлось эмигрировать, но уже в октябре 1914 г. Коростовец сообщал Сазонову, что "этот предприимчивый авантюрист" собирается возвратиться в пределы Ирана36. Действительно, как только турецкие войска заняли Урмию, Салар эд-Дауле оказался там.

В планы Салара входило объединить племена Севера и предъявить через иранское правительство ультиматум России с требованием немедленно вывести русские войска из Азербайджанской провинции. В случае отказа Салар эд-Доуле собирался начать военные действия. С этой целью он вступил в связь с некоторыми представителями шахсевенских племён, среди которых резче всего проявлялись антирусские настроения. Правда, ряд шахсевенских племён издавна примыкал к сторонникам России. Шахсевены-багдади, населяющие округ Саве, Казвинской провинции, одно время поставляли рекрутов дли персидской казачьей бригады37. Вожди этих и близких к ним шахсевенских племён заверяли русские власти в своей лойяльности. Зато другие шахсевенские вожди оказались более податливым орудием в руках Салара эд-Доуле. Так, например, вождь шахсевен, обитающих близ Савалана, некий Сарем хан Солтан, сконцентрировал несколько тысяч шахсевен, "совершенно готовых к выступлению", и собирал крупные суммы для войны с Россией, Русские власти поэтому не доверяли и тем шахсевенам, которые держали себя спокойно. Исполняющий обязанности начальника Ленкоранского уезда Тизенгаузен доносил, что "вообще все шахсевены без исключения к чему-то готовятся". Они отправили своих жён и детей в глубь страны, а вожди племён поддерживали связь с Тегераном, неоднократно туда выезжая. В связи с этими событиями "даже обычные мелкие грабежи и контрабандные движения совершенно прекратились, - сообщал Тизенгаузен, - и уже третью неделю ни малейшего происшествия нет". "Но это спокойствие весьма подозрительно, - пишет он, - и имеет характер тишины перед бурей". По сведениям того же Тизенгаузена, среди шахсевенских ханов велись даже разговоры о вторжении в Бакинскую губернию в случае неудач русских на турецком театре военных действий38.

Ещё более тревожные сведения поступали из курдских районов. В рапорте начальника керманшахского отряда персидской казачьей бригады подполковника Ушакова от 17 (4) ноября 1914 г, говорилось, что "провинции Керманшах и Курдистан стали походить на кипящий котёл"39. Как отметил впоследствии советский военный исследователь генерал-лейтенант Н. Г. Корсун, "в период мировой войны 1914 - 18 гг. большинство персидских курдов, расселившихся к югу от Урмийского района, выступало на стороне турок или же придерживалось дружественного к ним нейтралитета, и оттоманскому правительству удавалось формировать из них особые отряды, иногда в несколько тысяч человек, которые, будучи приданы к пехотным турецким частям, проявляли известную стойкость и часто развивали операции на сообщениях русских" войск. При неудачах эти курдские формирования рассеивались, и курдское население изъявляло покорность"40. Впрочем, из других источников видно, что среди курдов, так же как и среди шахсевен, не было единства. Курдские ханы и шейхи разделились на два лагеря: племена Северного Курдистана (сунниты) склонялись на сторону турок; остальная часть (преимущественно шииты) держалась выжидательной позиции, "мало интересуясь, - как отмечал Ушаков, - воюющими сторонами и мечтая лишь об удобном случае для грабежей". Первых насчитывалось от двух до четырёх тысяч. По мнению Ушакова, они были малоопасны для регулярных войск. Шиитов, как полагал Ушаков, можно было бы даже поднять против турок; тысяч 12 - 14 могли бы пойти, "чтобы вернуть Кербелу и Неджеф". Но курды-шииты тек и не пошли "завоёвывать" шиитские святыни в Ираке, а курды-сунниты, хотя их было меньше, создавали для русского военного командования значительные осложнения.

Развитие военных операций в Иранском Азербайджане повлекло за собой брожение также и в сопредельных провинциях. Уже в самом начале ноября русские военные власти получили из Казеина сведения об усилении враждебности к России со стороны "персидских жандармов и полицейских, поощряемых своими начальниками - шведами - и инструкторами из тегеранской революционно настроенной молодёжи", которые "жаждут создать какой-либо инцидент, способный вызвать нас на крайние меры"41. Примерно в это же время в Реште был обнаружен комитет, состоявший из десяти иранцев и десяти турок и занимавшийся сбором пожертвований для нужд "священной войны"42.

Русские власти, обеспокоенные создавшимся в Иранском Азербайджане положением, не имея возможности опереться на собственные вооружённые силы, решили прибегнуть к услугам своего "испытанного" клиента - Шоджи эд-Доуле. Летом 1914 г. Шоджа выехал в Ялту, так как его деятельность вызвала резкое недовольство англичан, и русское правительство, вынужденное после начала европейской войны пойти в иранском вопросе на уступки Англии, сочло, по всей вероятности, более целесообразным временно удалить Шоджу из Ирана. Но вступление Турции в войну, открытие военных действий на ирано-турецкой границе и незначительность русских военных сил в Иранском Азербайджане снова повысили ценность Шоджи эд-Доуле в глазах русских властей. 8 ноября 1914 г. Сазонов шифрованной телеграммой сообщил наместнику на Кавказе Воронцову-Дашкову, что Шодже эд-Доуле позволено выехать из Ялты в Иран, так как Шоджа якобы крайне обеспокоен судьбой своих имений в Марате. Для защиты этих имений Шоджа пожелал отправиться в свои владения и сформировать там сильный отряд, для чего просит у русских властей оружие и артиллерию с инструкторами43.

Вслед за тем Шоджа эд-Доуле появился в Иранском Азербайджане, а 26(13) ноября иранское правительство получило от сердара Решида сообщение о том, что Шоджа, поселившись в Немет-Абаде, занимается антиправительственными интригами. Отправляя это сообщение, сердар Решид действовал скорее из личных интересов, а не из искреннего желания оградить правительство от опасности. Дело в том, что Решид временно замещал Шоджу на посту губернатора Азербайджана, с возвращением Шоджи в Иран Решиду угрожала потеря этой весьма доходной должности. Независимо от этого, в сообщении сердара Решида была доля правды. Шоджа эд-Доуле, конечно, не собирался подчиняться Тегерану. Поэтому иранское правительство хотело было предложить Шодже отправиться в Кербелу или вернуться в Россию, так как считало опасным для себя пребывание его в Иране. Но русский генеральный консул в Тавризе Орлов ответил на это предложение указанием, что наместник поручил Шодже охранять южную границу Азербайджана ввиду невозможности выделить для этой цели русский отряд44.

В конце ноября сердар Решид поручил от иранского правительства приказ оповестить население о том, что ему запрещается под страхом наказания и конфискации имущества присоединяться к Шодже эд-Доуле для защиты Азербайджана от вторжения турок. На это последовал резкий протест Орлова: он заявил, что главнокомандующий, когда поручал Шодже эд-Доуле организацию обороны Азербайджана, руководствовался не только интересами защиты нейтралитета Ирана, но и государственной границы России. Орлов добавил, что если иранское правительство будет препятствовать стратегическим планам Россия, то русским властям придётся, вероятно, принять меры к устранению этого препятствия, взяв организацию военных сил Азербайджана в свои руки "с соответственным изменением ныне существующего гражданского управления края". Вместе с тем Орлов "подтвердил" сердару Решиду, что опасения иранского правительства, будто Шоджа эд-Доуле может использовать собранные им силы для похода на Тегеран, "не могут иметь осуществления, пока императорское правительство не разрешит ему предпринять этот шаг"45.

Такого рода заявление означало неприкрытую угрозу свержения иранского правительства с помощью Шоджи эд-Доуле. Разумеется, заявления Орлова лишь усилили беспокойство иранского кабинета.

Тем Временем Шоджа организовал иранские полки для похода против турок. Сердару Решиду он заявил, что не может считаться с запрещениями иранского правительства, так как ему "самим императором" велено защищать Азербайджан Он даже стал на свои военные нужды собирать малиат (налог) в Азербайджане. 9 декабря Шоджа вступил со своими отрядами в Миандоаб46.

Иранское правительство продолжало высказывать Коростовцу своё недовольство поведением Шоджи. Иранский посланник в Петрограде Исаак-хан имел на эту тему беседу с Сазоновым. Но русское правительство не хотело отказаться от поддержки Шоджи. Сазонов ответил Исаак-хану, что поведение иранского правительства непонятно и заставляет думать, что правительство заодно с турками47.

В связи с делом Шоджи эд-Доуле и до этого неустойчивое положение кабинета Мустоуфи оль-Мемалека сделалось критическим. Руссофильская группа иранских деятелей (Саад эд-Доуле, Сепехдар, Ферман-Ферма) считала, что в конфликте с Турцией Ирану выгоднее стать уже и формально на сторону России. Поэтому они поддерживали Россию в вопросе о Шодже. Англофилы, напротив, опираясь на Тоунлея, открыто порицали русскую политику. Для того чтобы лишний раз подчеркнуть существование нейтралитета Ирана, Тоунлей посоветовал Мустоуфи оль-Мемалеку заявить турецкой миссии протест по поводу вступления турецких войск в Соуджбулак. Иранское правительство сделало это, но понятно, не получило от турок удовлетворительного ответа48.

Мустоуфи оль-Мемалек готов был подать в отставку, однако не так легко было найти ему преемница, угодного и России и Англии. Приходилось также считаться с депутатами меджлиса, среди которых было немало членов демократической партии - противников России.

В своё время демократическая партия боролась за конституцию и представляла интересы прогрессивной части иранской буржуазии, стремившейся к освобождению Ирана от полуколониальной зависимости. Но после поражения иранской революции эта партия в значительной своей части утратила революционный характер. Некоторые её лидеры, эмигрировав в Германию, создали в Берлине комитет иранских демократов, ставший агентурой германской разведки. Довольно многочисленная фракция демократов в иранском меджлисе также подменила борьбу за освобождение Ирана от всякой иностранной зависимости тесным сближением с Германией и Турцией, видя в этих державах противовес англо-русской опеке над Ираном. Ввиду этого меджлис в основном занимал прогерманскую позицию.

Саад эд-Доуле в беседе с Коростовцем обратил его внимание на это обстоятельство. Он полагал, что положение можно было бы исправить присылкой депутатов от Азербайджана, группа коих, по его мнению, "могла бы... до известной степени парализовать весьма сильное... германо-туркофильское настроение демократического меджлиса". Но извещённый об этом Сазонов ответил Коростовцу, что он совсем не уверен в том, что депутаты Азербайджана будут склонны поддерживать Россию. Поэтому русский посланник намеревался расстроить кворум меджлиса, удалив из него некоторых депутатов, и тем самым не допустить открытие его49.

Однако 6 декабря 1914 г. в торжественной обстановке шах Ахмед открыл третий меджлис. На открытии присутствовали весь дипломатический корпус, размещённый в двух отдельных ложах, а также принцы, правительство в полном составе и персидская знать.

В своей тронной речи шах выразил надежду, что открытие народного собрания в год коронации явится добрым предзнаменованием для его царствования. Он призывал "представителей народа к созидательной работе над всесторонним возрождением Персии". В заключение шах объявил о своём намерении придерживаться строгого нейтралитета в войне. Председателем меджлиса был избран Мотамен оль-Мольк, председательствовавший и во втором меджлисе. Необходимый кворум был едва достигнут: из 136 депутатов явился только 71, а 1 января 1915 г., к удовлетворению Коростовца, налицо оказались только 34 депутата. Таким образом, меджлис не мог продолжать свою деятельность50.

Коростовца это успокоило, но ему кроме того хотелось добиться некоторых изменений и в составе правительства. Прежде всего желательно было удалить министра иностранных дел Ала эс-Салтане. Сам он был человек старый и неспособный к какой-либо активности, но его сын Муин оль-Везаре, слывший младоперсом и большим либералом, успел заручиться поддержкой англичан и воздействовал на отца в желательном для англичан духе.

Кандидатом на пост министра иностранных дел Коростовец выдвигал Восуга эд-Доуле, который в действительности тогда уже был теснейшим образом связан с англичанами51. На посту министра внутренних дел русские дипломаты желали видеть Ферман-Ферма. С целью продвижения этой кандидатуры Коростовец посоветовал Ферман-Ферма не проявлять открыто особой близости к русским и постараться получить поддержку англичан.

При введении в состав кабинета этих лиц русская миссия готова была согласиться оставить в качестве премьера Мустоуфи оль-Мемалека. Информированный об этих планах, Сазонов указывал, что вполне их разделяет, но что следует действовать преимущественно через английскую миссию ввиду подозрительности, с которой иранцы относятся к русским52.

Коростовцу не удалось осуществить ни одного из всех этих намерений. Англичане попрежнему противодействовали каждому шагу русской дипломатии. В эти дни русское правительство получило сведения, что киркукский мутасаррыф (губернатор) прислал Шодже эд-Доуле письмо, в котором указывалось, что турецкие войска пришли в Иран с согласия иранского правительства "для изгнания русских из Тавриза"53. В связи с этим русское министерство иностранных дел предложило английскому правительству через посла в Петрограде Дж. Бьюкенена "безотлагательно принять меры к улучшению положения" в Иране. Меры эти должны были выразиться в том, что обе эти державы заявят протест в Тегеране и потребуют изменений в составе совета министров. Но и эта попытка русского правительства добиться реорганизации иранского кабинета по соглашению с Англией не удалась. Английское посольство ответило, что "оно не может участвовать в насильственных действиях в отношении меджлиса или центрального правительства Персии". Вместе с тем Грей обратился к Сазонову с просьбой дать самые решительные директивы русским дипломатическим и консульским чинам в Иране занять примирительную позицию в отношении иранского правительства и воздерживаться от всего, что походило бы на "насильственные действия"54.

Не подлежит сомнению, что, призывая воздерживаться от "насильственных действий", Грей прежде всего имел в виду сохранить угодных англичанам иранских министров на их постах. Главным образом англичанам хотелось сохранить Ала эс-Салтане, под влиянием сына действовавшего в полном соответствии с указаниями Тоунлея55.

Так или иначе в самый острый период военных действий в Иранском Азербайджане Англия и Россия противостояли друг другу в иранском вопросе, как будто они были военными противниками, а не союзниками. Характеризуя политику Тоунлея, Коростовец писал, что расходится с английским посланником по всем без исключения вопросам: относительно Шоджи эд-Доуле об изменениях в кабинете, об эвакуации русских войск из Азербайджана. Самое же неприятное, добавлял Коростовец, - это то, что Тоунлей не скрывает своей точки зрения от иранцев, которые, видя столь явное отсутствие согласия между союзниками, имеют возможность уклоняться от выполнения любых русских пожеланий56.

Нарушения нейтралитета Ирана воюющими державами были очевидны. Однако само иранское правительство, заявляя протесты против нарушения нейтралитета, не принимало никаких действенных мер к его ограждению. Напротив, иранское правительство даже возводило свою беспомощность в принцип и как бы оправдывало этим присутствие, например, турецких войск в Иранском Азербайджане. В разгар военных действий в Иранском Азербайджане правительство послало в Тавриз циркуляр следующего содержания: "Наше правительство уже оповещало своих подданных о соблюдении ими полного нейтралитета. Настоящим доводим до сведения всех обывателей Персии о том, что турецкое правительство ввело свои войска в нашу страну. Если кто-либо будет вооружаться против турецкого правительства, нарушая нейтралитет, он будет подвергаться самой строгой каре. Наше правительство будет конфисковывать имущество такового и лишит его жизни через повешение"57.

Трудно сказать, чего было больше в этом акте иранского правительства: хитрости или наивности. Но иранское правительство понимало "строжайший нейтралитет" в том смысле, чтобы "строго нейтрально" относиться к его нарушению воюющими державами.

Повидимому, на тегеранский кабинет большое впечатление производило продолжавшееся наступление турецких войск. Военная обстановка в Иранском Азербайджане наибольшей остроты достигла в начале января 1915 года. Это был критический момент боев у Сары камыша, где решалась судьба турецкого наступления на Кавказ. Русскому командованию пришлось увести из Тавриза остатки своих войск, и 14 января турки заняли столицу Иранского Азербайджана58. Иранские власти и жители Тавриза устроили турецким войскам "восторженную встречу", что можно отчасти объяснить не столько симпатиями к туркам, сколько желанием расположить их в свою пользу и предупредить насилия. Однако многие видные иранские феодалы и сановники, поверив в прочность турецкого завоевания, проявляли к туркам симпатии не за страх, а за совесть. Так, сердар Решид вопреки всем своим предыдущим заявлениям не отошёл вместе с русскими войсками, а остался в Тавризе59.

Очень скоро тем иранцам, которые восторженно встречали турок, пришлось разочароваться. По признанию турецкого генерального консула в Тавризе (баш шахбандер) Рахим-бея, турки "допустили две ошибки": во-первых, они недостаточно внимательно отнеслись к местной знати, а, во-вторых, как пишет Рахим-бей, "самой крупной и невежественной ошибкой было отправление телеграммы из Тавриза в Тегеран с предупреждением тегеранских властей о том, что предполагаемый приезд в Тавриз валиагда60 они не допустят". При этом турки угрожали движением на Тегеран61.

Рахим-бей, конечно, заблуждался, придавая чрезмерное значение позиции турок по отношению к валиагду. Интересно отметить, что до занятия Тавриза турками, равно как и после их ухода оттуда, турецкие дипломаты в Тегеране всячески поддерживали идею поездки валиагда в Азербайджан. Они возражали против этого только тогда, когда сами собирались хозяйничать в Азербайджане.

Более серьёзное впечатление на иранцев произвели действия турецких регулярных и нерегулярных частей в Иранском Азербайджане. Почти ничем и никем не сдерживаемые, турки чинили зверскую расправу над христианским населением, не успевшим отойти с русскими войсками (ушло около 10 тыс. человек). Пострадали от турок и мусульмане. Турки расстреляли соуджбулакского губернатора сердара Мукри и его сына, а также губернатора г. Бане и марагинского хана Мозаффера эс-Салтане. По приговору турецкого военного суда было казнено несколько армян, среди которых находились я русские подданные. Ещё больше людей погибло без суда62.

Результаты такого поведения турок не замедлили сказаться, как только началось отступление турецких войск. Жители многих северо-восточных районов стали нападать на отступающих турок и курдов. Об этом не без грусти сообщал Асым-бею турецкий генеральный консул в Тавризе Рахим-бей. Он писал: "Русские оставались в Азербайджане около четырёх лет и за это время корректным отношением к населению, их обычаям и религии сумели заслужить доверие и уважение населения и тем привлечь на свою сторону много сторонников. Мы же, турки, несмотря на то, что одной религии и языка с азербайджанским населением, не можем добиться и десятой части тех результатов, которых добились русские"63. Пожалуй, Рахим-бей несколько преувеличивал блага русского оккупационного управления в Иранском Азербайджане, но бесспорно, что по сравнению с турецким, хотя я кратковременным, господством русская оккупация выглядела почти идиллией. Вообще следует отметить, что если часть иранского населения во главе с демократами искала в немцах своих союзников, то в турках никто таковых не видел. Вторжение турок на иранскую территорию возбудило в иранцах к ним ненависть и страх. С новой силой обострилась давнишняя вражда. Грабежи и насилия, которым подвергались районы, занимаемые турками, воскресили старинную шиитско-суннитскую рознь. К тому же, если немцы умело скрывали истинные причины своего прихода в страну, то турки даже не пытались следовать им в этом. Так, например, когда вождь племени Сенджаби Шир-хан спросил турецкого консула, зачем турки вторглись в Иран, тот ответил: "Чтобы тебя повесить"64.

Пребывание турецких войск в Тавризе сопровождалось усиленной антирусской деятельностью. Туда были вызваны представители племён шахсевен и коджабельчинцев. С ними турецкое командование обсуждало план образования конных отрядов для присоединения к турецким войскам. Старшины и другие влиятельные лица не без участия самих иранских властей приступили во многих шахсевенских селениях к формированию дружин "для борьбы с христианством". Было предписано вооружаться кто чем может65.

Всё это было вопиющим нарушением нейтралитета Ирана как со стороны турок, так и со стороны самих иранцев. Между тем в Тегеране иранское правительство продолжало заверять русского и английского посланников в желании Ирана соблюдать нейтралитет. Мустоуфи оль-Мемалек и Ала эс-Салтане говорили Тоунлею, что Иран намерен объявить Турции войну66.

В действительности иранское правительство ограничилось тем, что повторило Асым-бею, а также, через иранского посла в Стамбуле, Порте слабый и чисто формальный протест против вступления турецких войск на иранскую территорию. В телеграмме, отправленной по этому поводу иранскому послу в Стамбуле 28 декабря 1914 г., иранское правительство указывало также, что Россия отводит свои войска из Азербайджана, поэтому иранское правительство высказывало надежду, что и Порта проявит сдержанность и прекратит продвижение своих войск в глубь страны67.

Ответ Порты был, как и следовало ожидать, неутешительным. По сообщению из Стамбула, переданному 4 января 1915 г., оттоманское министерство иностранных дел пообещало отвести турецкие войска только по окончании войны. Для успокоения иранского правительства Порта добавила, что у Турции не имеется никаких посягательств на Иран68.

В свою очередь Асым-бей заявил в Тегеране иранскому правительству, что Турция оставляет за собой свободу действий, так как Иран сам давно уже нарушил нейтралитет, в частности действиями Шоджи эд-Доуле, который является подданным Ирана. Получив такой ответ (к этому времени Тавриз был уже занят турками), иранское правительство не нашло ничего лучше, как направить Коростовцу ноту с просьбой оказать содействие благим намерениям персидского правительства, дабы оно могло дать ответ нападкам на него и могло вывести Персию из опасности". В ноте указывалось, что турки заняли Тавриз только из-за действий Шоджи69. По-своему разъясняя иранскому правительству создавшуюся обстановку, Асым-бей говорил, что турки вступили на иранскую территорию с целью изгнать оттуда русских - и только. Отступление русских войск из Азербайджана, которое сами русские пытались представить как добровольную эвакуацию, являлось необходимостью. В беседе с Мустоуфи оль Мемалеком турецкий посол ещё раз подчеркнул, что турки "спасли Иран от иноземной оккупации и территориального поглощения". При этом он намекнул на предполагающийся поход турок в Казвин, где находятся русские войска. Асым-бей указал, что в случае, если русские действительно эвакуируют Иран, он предложит Порте отозвать турецкие войска с иранской территории70.

В той же беседе Асым-бей высказал мнение о возможности отхода турецких войск из Азербайджана при условии, если в Тавриз приедет валиагд и наведёт в провинции порядок. Это последнее заявление Асым-бея (о валиагде) противоречит приведённому ранее сообщению турецкого генерального консула в Тавризе Рахим-бея о том, что турки, заняв столицу Иранского Азербайджана, воспротивились приезду туда валиагда. В источниках нельзя найти точного объяснения, чем было вызвано такое расхождение между словами Асым-бея в Тегеране и заявлениями турецких военных властей в Тавризе. Возможно, что здесь имело место обычное в турецких условиях пренебрежительное отношение военного командования к действиям своих же собственных дипломатов, особенно понятное по отношению к Асым-бею, который не пользовался доверием младотурок, в частности Энвера. Возможно также, что заявление Асым-бея представляло собой тактический маневр. Турки хорошо знали, что иранское правительство придаёт большое значение поездке валиагда в Тавриз и что русские решительно возражают против этого. Примерно в это же время иранский посланник в Петрограде Исаак-хан снова обращался к русскому правительству с запросом о том, как оно отнесётся к посылке валиагда в Тавриз. Сазонов ответил достаточно резко: "Мы уже не раз высказывались против посылки валиагда в Азербайджан". По поводу турецких заверений, данных Ирану, Сазонов сказал: "Мы их (турок. - Т. К.) обещаниям абсолютно не верим и считаем, что они и после прибытия валиагда под разными предлогами не очистят Азербайджан, которым хотят пользоваться как базой для действий против нас. Удалить их с персидской территории способно лишь наступление наших войск, каковое находится в зависимости от стратегических соображении кавказского военного командования"71. По всей вероятности, турецкому послу стал известен отрицательный ответ Сазонова Исаак-хану относительно валиагда, и Асым-бей счёл момент подходящим для того, чтобы возобновить свои пожелания о посылке валиагда в Тавриз.

Вряд ли иранское правительство серьёзно верило в искренность заверений турок. Но оно воспользовалось ими, чтобы выступить перед русским правительством с новыми домогательствами. Коростовцу было заявлено, что совсем недостаточно, чтобы русские войска ушли только из Азербайджана. Следует вывести все русские войска из Ирана, а тогда уйдут и турки.

Английский посланник Тоунлей и на этот раз занял антирусскую позицию. Он высказался за удовлетворение требования иранцев о полной эвакуации русских войск в целях якобы окончательного привлечения Ирана на сторону Антанты72. Он настаивал также на предоставлении Англией и Россией ссуды Ирану в 4 млн. руб., будто бы для содержания вызываемых в Тегеран бахтиарских и армянских отрядов, в действительности же для оказания финансовой поддержки руководимым шведами иранским жандармам. Начальник персидской казачьей бригады Прозоркевич писал по этому поводу в своём рапорте: "Конечно, почти вся сумма этой ссуды пойдёт на уплату долга жандармам и обеспечит на известный срок их существование... Англичане, справедливо боясь усиления нашего влияния, стараются во что бы то ни стало вернуть к жизни жандармов"73.

Вместо предоставления нового займа иранскому правительству Прозоркевич советовал усилить Казвинский отряд (тем более что англичане уже занялись усилением своих отрядов на юге Ирэна за счёт бахтиар). Он отмечал, что принятые до этих пор Меры, выразившиеся лишь в отправке шести пулемётов для казачьей бригады да в посылке в Энзели по приказу главнокомандующего, стационера "Геок Тепе", вовсе недостатечны74. Обещания иранского военного министра предпринять шаги к ликвидации антирусских выступлений племён Прозоркевич считал нереальными. "Меры эти не заслуживают внимания, - указывал Прозоркевич, - так как фактически не могут осуществиться без твёрдой власти и денег"75.

Сазонов также считал полным заблуждением надеяться привлечь Иран на сторону России и Англии "мягкими средствами" и "заискиванием" перед иранским кабинетом. В то же время Сазонов пришёл к выводу, что в сложившейся обстановке необходимо потребовать от британского правительства отозвания Тоунлея. Со своей стороны Сазонов соглашался пожертвовать Коростовцем, который, по его мнению, не сумел понять создавшейся ситуации. Русская дипломатия готова была также отказаться от поддержки Шоджи эд-Доуле, "тем более, что надежды, на него возлагавшиеся, совершенно не оправдались"76.

Вся эта, столь трудная для России обстановка резко изменилась к концу января 1915 г. в связи с поражением турецких войск под Сарыкамышем. Турецкая 3-я армия, которой командовал Энвер-паша и которая насчитывала в начале операций 90 тыс. бойцов, была почти полностью уничтожена. К 23 января 1915 г. перегруппированные остатки этой армии составляли лишь 12400 человек77. Разгром турецких войск позволил русскому командованию приступить к восстановлению положения в Иранском Азербайджане. 22 января наместник на Кавказе отдал приказ о наступлении на Тавриз. Иранцы пытались было отговорить русское правительство от возвращения русских войск в Иранский Азербайджан. По этому вопросу несколько раз созывались экстренные совещания совета министров, на которых, однако, никаких определённых решений принято не было. В Конце января Коростовца посетил - Моин оль-Везаре и сообщил, что правительство желало бы предотвратить вооружённое столкновение на иранской территории и что лучшим средством для этого было бы отказаться от продвижения русских войск в Иранском Азербайджане. На это Коростовец ответил, что миссия не может вмешиваться й стратегические соображения военного начальства78.

Тем временем русские войска стремительно продвигались. Располагавшаяся и прежде в Иранском Азербайджане 2-я стрелковая бригада получила подкрепления и реорганизовалась в дивизию. Её поддерживал 4-й корпус, расположенный на левом фланге Кавказской армии. Нанеся туркам жестокое поражение у Софиана (к северу от Тавриза), русские войска 31 января заняли Тавриз. Остатки турецких войск были затем разбиты у Дильмана (юго-западнее Хоя) и отступили за турецко-иранскую границу. На этом, в сущности, закончились турецкие операции в Иранском Азербайджане. К югу от линии Урмия - Соуджбулак ещё оставались нерегулярные отряды турецких "добровольцев", главным образом курдов, сдерживавшиеся несколькими сотнями казаков, но это уже не имело никакого военного значения79.

Поражение турок, как и следовало ожидать, привело к ослаблению антирусских настроений в Иранском Азербайджане. Однако полного успокоения не наступило. Несмотря на все протесты России, в Тавриз всё же прибыл валиагд. Пишкаром80 при нём и фактическим управителем провинции был Низам эль-Мольк. Он начал с того, что сместил градоначальника Тавриза, который, по словам управляющего русским консульством Беляева, "прекрасно" работал "по советам русского инструктора полиции". На пост градоначальника был назначен Эмин эд-Доуле. Беляев характеризовал его как "бедного, нуждающегося, жадного принца, получившего воспитание в Австрии". Новая администрация занялась распродажей с аукциона губернаторских мест, причём на губернаторские должности (например, в Ардебиле) назначались явные противники России. Беляев был обеспокоен. Он прибегал к угрозам, заявлял, что не допустит в Ардебиль нового губернатора, и т. д.81.

Вскоре возникла надежда на установление с валиагдом хороших отношений на иной основе. Выяснилось, что молодой наследник престола был далеко не в идеальных отношениях с сопровождавшими его чиновниками. В начале апреля 1915 г. валиагд получил, например, из Тегерана телеграмму, в которой указывалось, что он лишь номинальный правитель Азербайджана, а всё управление краем лежит на пишкаре. Валиагд страшно обиделся, рассорился с Низам эль-Мольком и приказал подать экипаж, чтобы ехать обратно в Тегеран. Его долго успокаивали и, наконец, отговорили от этого. Хотя инцидент и был исчерпан, валиагд видел, что фактически провинцией правит не он, а окружавшие его чиновники. Это и побудило валиагда искать поддержки у русских. Вместе с тем валиагд был падок и на материальные выгоды. "Дружба" установилась довольно быстро. Молодому наследнику показывали казачью бригаду, ему льстили, и дело дошло до того, что он стал ходить пить чай к чинам русской администрации.

"Наследник престола, - писал начальник казачьей бригады Прозоркевич, - живо интересуется службой и строевым обучением казаков... За службу и обучение горячо благодарит командный состав и нижних чинов"82.

Тем не менее общее состояние в провинции было неустойчивым. Многие племена занимали неясную, а иногда и явно враждебную по отношению к России позицию. На шахсевен возвращение русских оказало даже отрицательное влияние. 21 февраля 1915 г. ардебильский губернатор получил секретный рапорт, в котором сообщалось о намерении шахсевен напасть на русские войска в Ардебиле. Указывая, что силы русских незначительны и что одновременно курды могут заставить русских очистить и Тавриз, автор рапорта добавлял: "У персидского правительства силы тоже нет никакой, и таким образом халхалские, мешкинские и караджадагские ханы восстановят своё бывшее влияние и увеличат свои владения". В связи с этим состоялось несколько совещании ханов племён и, как отмечалось в рапорте, создалось весьма серьёзное положение83.

Русские власти потребовали, чтобы подозреваемые в заговоре ханы явились в Ардебиль. Вот что было получено в ответ: "Ваше почтенное послание мною получено. Бог свидетель, как я уже и раньше докладывал Вам, нет у нас другой помощи, нет у нас другой надежды, как только на Вас. Теперь Вы изволите меня вызывать, но я сильно болен, и человек губернатора может это Вам лично засвидетельствовать. Как только поправлюсь, не замедлю явиться к Вам, если только не умру, о чём, конечно, Вы тогда узнаете" (перевод копии письма Новруз-хана на имя начальника ардебильского отряда и ардебильского вице-консула).

"Ваше почтенное письмо мы получили. Вы изволили нас вызывать в Ардебиль. Сообщаем для Вашего сведения, что если в данное время мы покинем наши кочёвки, то боимся, как бы не произошло беспорядков на границе и Вы не разгневались бы на нас" (перевод с копии письма пяти ханов в тот же адрес).

"Ваше почтенное письмо... получил. Вы изволите вызывать меня и моего брата Селима. Мы два брата и живём вместе и вместе служим Вам... Теперь мы... приехать к Вам не можем, так как кочёвки остались бы в таком случае без хозяев" (перевод копии с письма Керим-хана Хаджи-ходжалинца в тот же адрес).

Несколько позже, в июле 1915 г., из Арде-биля в Тегеран прибыл один из главных инициаторов антирусского движения среди шахсевен, некий Насрула Юрчи. В качестве делегата от племени шахсевен он должен был договориться с турецким посольством и германской миссией о возможных компенсациях этому племени в случае, если оно выступит против русских. В начале сентября 1915 г. в Тегеран прибыл другой представитель от шахсевен, Хаджи Шабан-Али, ардебильский купец. Он вёл переговоры уже не с официальными германскими и турецкими представителями, а с их Тегеранской агентурой. При отъезде из Тегерана этот "делегат" был снабжён многочисленными письмами к шахсевенским вождям и партией золотых часов. С таким багажом ом возвратился в Ардебиль84.

Немецко-турецкие происки имели место и в других провинциях Северного Ирана. Так, например, в Мазандаранской провинции среди населения ходили слухи, что вскоре туда прибудет отряд жандармов в 1200 человек "для восстановления в провинции авторитета правительства", для ареста лиц, преданных русским, и для сопротивления России на случай, если после войны она захотела бы захватить край. В мае 1915 г. в Барфруш действительно прибыло несколько жандармов во главе с двумя офицерами.

Появились германские агитаторы и в Шахруде85.

Но всё это не имело теперь решающего значения. Центр тяжести германской активности был перенесён на другие районы Ирана - на центральные и южные области. Это повлекло за собой существенную перемену в поведении английской дипломатии в Иране. Пока германо-турецкое наступление направлялось на Иранский Азербайджан, т. е. на зону русских интересов, англичане всемерно противодействовали России в её стремлении изменить состав иранского правительства. Когда же возникла угроза Центральному и особенно Южному Ирану, где были сосредоточены основные интересы Англии, английская дипломатия сама стала добиваться назначения на пост премьера вместо Мустоуфи оль-Мемалека какого-либо другого деятеля, способного более решительно воспрепятствовать германской пропаганде.

Уже первые известия о поражении турок на Кавказе и в Иранском Азербайджане поколебали положение кабинета Мустоуфи оль-Мемалека. По словам Коростовца, сражение при Софиане и вступление русских войск в Тавриз произвели в Тегеране сильнейшее впечатление. Русская миссия опубликовала в тегеранских газетах сообщение с изложением последних событий. В коммюнике торжественно отмечалось, что "врагам не удалось нарушить вековую дружбу между двумя народами и что отныне, как и в прошлом, согласие восстановлено между Россией и Персией". Коростовец также сообщил в Петроград, что шахское правительство, ознакомившись с подробностями занятия Тавриза, просило передать глубокую признательность за благожелательное отношение к населению, проявленное русским командованием и войсками86. Конечно, "признательность" иранского правительства была вынужденной. В действительности чувства иранских министров были иными, что не было скрыто и от Коростовца. Он доносил через несколько дней в Петроград, что возвращение русских войск в Тавриз принесло горькое разочарование иранскому правительству и что шах отнёсся к этому факту с раздражением.

Открыто высказывать своё недовольство иранский кабинет теперь уже не отваживался, тем более что Тоунлей, встревоженный начавшимся в это же время наступлением турок в центре и на юге Ирана, посоветовал иранским министрам занять по отношению к русским более примирительную позицию. Очевидно, этот совет английского посланника вызвал новое посещение Моина оль-Везаре русской миссии. Моин сообщил, что в иранских правительственных сферах сомневаются в возможности дальнейшего сохранения политики нейтралитета и что, быть может, в интересах Ирана было бы стать на сторону России и Англии. По дошедшим до Коростовца слухам, иранцы собирались требовать за своё присоединение к Антанте: эвакуацию Азербайджана, крупный заём или аванс, снабжение оружием, сокращение процентов по русским и английским ссудам, изменение таможенных тарифов. Иранцы также были бы непрочь приобрести Кербелу и Неджеф87.

Тоунлей высказался за принятие иранского предложения, хотя его мнение, как и прежде, не подтверждалось указаниями из Лондона. Коростовец отнёсся к иранскому предложению сдержанно, и вопрос остался открытым88. Впрочем, сомнительно, чтобы иранцы и сами серьёзно относились к своему предложению. Они прежде всего думали о компенсациях, а Мустоуфи оль-Мемалек кроме того искал хоть какого-нибудь выхода из создавшегося тупика. 20 февраля 1915 г. Мустоуфи оль-Мемалек, не дождавшись результатов переговоров с обеими миссиями, добился утверждения шахом нового состава кабинета и представил его меджлису. Но и такой выход оказался для Мустоуфи невозможным. Узнав о реорганизации иранского кабинета, Сазонов поручил Коростовцу заявить Мустоуфи оль-Мемалеку следующее: "Так как кабинет сформирован им без предварительного соглашения с нами, то мы предоставляем себе полную свободу действий в зависимости от того положения, которое кабинет этот займёт в отношении нас"89.

На новый кабинет немедленно посыпались упрёки со стороны русской и английской миссий, что должно было подчеркнуть недовольство России и Англии Мустоуфи оль-Мемалеком. Вместе с тем это свидетельствовало о происшедшем сближении точек зрения обеих держав. В 20-х числах февраля Тоунлей и Коростовец сделали иранскому министру иностранных дел совместное устное заявление о нарушении шахским правительством нейтралитета в пользу Турции и потребовали дать предписание вождям племён Курдистана и Керманшаха, бахтиарам и прочим противодействовать турецкому вторжению в Центральный и Южный Иран. Посланники также потребовали принятия мер против агитации немцев, называвших себя консулами и находившихся в Исфагане, Касри-Ширине, Шустере.

По своему обыкновению иранское правительство заверило обоих посланников, что исполнит все их требования. Оно обещало "безотлагательно дать телеграфное предписание губернаторам и вождям племён всемерно противиться турецкому наступлению в Персию", обещало также принять меры против немецкой агитации, хотя по вопросу о немецких агентах на юге Ирана министр иностранных дел указал "на трудное положение правительства" ввиду нажима со стороны турецкого посольства и германской миссии90.

Положение кабинета Мустоуфи оль-Мемалека сделалось совершенно нетерпимым. Победа России над турками на Кавказе и в Иранском Азербайджане требовала сближения с Россией, Начало турецкого наступления в центре и на тоге страны побуждало Англию к большей поддержке русских требований, а потому лишало кабинет прежней опоры на Тоунлея. Вместе с тем как военные действия турок, так и германо-турецкая дипломатическая активность в Тегеране создавали для иранского правительства необходимость время от времени уступать центральным державам91. Ко всему этому добавлялись террористические акты, совершавшиеся германскими агентами, и резкое недовольство возобновившего свои работы меджлиса, в котором большинство принадлежала партии демократов, стоявшей за соглашение с немцами против России и Англии.

Мустоуфи оль-Мемалек был испуган, он не имел ни сил, ни возможности занять определённую политическую позиций. Признав свою" беспомощность, он в начале марта 1915 г. подал в отставку. Ещё до него с поста министра иностранных дел ушёл Ала эс-Салтане. Новым премьером был назначен Мушир эд-Доуле. Это был, по отзыву Коростовца, "человек благожелательный, но чересчур склонный к теоретическим отвлеченностям" - он иногда вдавался в "утопические расхождения о нейтралитете; национальной армии, законодательных реформах"92.

Так завершилась первая фаза иранского "нейтралитета", связанная с вооружённой борьбой России и Турции в Иранском Азербайджане. Дальнейшие события развивались уже на другой основе: потерпев неудачу в попытке утвердиться в Иране при помощи захвата Азербайджана турецкими войсками и убедившись в безосновательности надежд на моральную силу призывов халифа к "священной войне", немцы перенесли свою активность на Центральный и Южный Иран. Здесь они стали готовить военный плацдарм, чтобы с помощью сформированных ими вооружённых отрядов произвести государственный переворот и полностью подчинить иранское правительство своему господству.

Примечания

1. Центральный исторический архив Грузинской ССР (ЦИА ГрССР), ф. 9, д. N 14, л. 63 - 66.

2. Там же.

3. Там же, ф. 126, д. N 32, л. 88.

4. Центральный исторический архив Грузинской ССР (ЦИА ГрССР), ф. 126, д. N 32, л. 88.

5. Официальная публикация иранского правительства "Битарафи-йе-Иран" на перс, яз. "Зелёная книга". Т. I, стр. 20, N 37. В сборнике "Международных отношений в эпоху империализма" (в дальнейшем МО) этого документа нет. В ЦИА ГрССР документ имеется в русском переводе, но перевод сделан крайне неточно (ЦИА ГрССР, ф. 9, д. N 14, л. 56).

6. Каргузар - чиновник при губернаторе, уполномоченный для сношений с иностранными консулами и ведавший делами иностранцев, пользовавшихся льготами капитуляционного режима.

7. "Зелёная книга". Т. I, стр. 57, NN 38, 40, 57.

8. Мустафа Кемаль "Путь новой Турции". Т. IV, стр. 350 - 351. М. 1934.

9. ЦИА ПрССР, ф. 9, д. N 30, л. 62.

10. Там же, л. 127.

11. Там же.

12. Там же, л. 62.

13. Там же, л. 127.

14. Там же, д. N 14, л. 63 - 68.

15. Там же.

16. Там же, д. N 30, л. 62.

17. Персидская казачья бригада - воинская часть, сформированная в 80-х годах XIX в. в Иране по соглашению между иранским и русским правительствами; солдаты ("казаки") набирались из иранцев, а командирами были русские офицеры.

18. ЦИА ГрССР, ф. 9, д. N 14, л. 61 - 66.

19. Там же, д. N 30, л. 127.

20. Там же, ф. 519, д. N 75, л. 14 - 15.

21. Там же, ф. 9, д. N 30, л. 127.

22. Там же.

23. МО. Т. VI. Ч. 2-я, N 537.

24. Миллер А. "Турция и Германия в годы первой мировой войны", стр. 17. М. 1944; ср. Зайончковский А. "Мировая война 1914 - 1918 гг.", стр. 222 - 223. 1938.

25. Liman von Sanders "Funf Jahre Turkei". S. 53. Berlin. 1919

26. Людендорф "Мои воспоминания о войне 1914 - 1918 гг.", стр. 78. М. 1923.

27. Таленский Н. "Первая мировая война 1914 - 1918 гг.", стр. 35 - 36. М. 1944.

28. Larcher M. "La guerre turque dans la guerre mondiale", p. 434. Paris. 1926.

29. МО. Т. VI. Ч. 2-я, N 511; см. также Нотович Ф. "Дипломатическая борьба в годы первой мировой войны", стр. 355 - 356. М. -Л. 1947.

30. Нотович Ф. Указ. соч., стр. 307.

31. МО. Т. VI. Ч. 2-я, N 471.

32. Там же, стр. 44, прим. 1; см. также Нотович Ф. Указ. соч., стр. 385.

33. "Новое время" от 5 декабря 1914 года.

34. Ллойд Джордж "Военные мемуары". Т. I - II, стр. 531. М. 1934. Легенда о том, что Россия первая нарушила иранский нейтралитет, прочно укрепилась в английской литературе. Арнольд Вильсон в своей "Persia" (p. 301), указав, что уже через несколько часов после вступления Турции в войну он увидел русские войска, продвигавшиеся по территории Ирана к турецкой границе, добавляет: "Это было первым нарушением персидского нейтралитета, но не было последним".

35. Larcher. Op. cit., p. 435.

36. МО. Т. VI. Ч. 2-я, N 457, стр. 14, прим. 1.

37. Корсун Н. "Персия", стр. 9. М. 1923.

38. ЦИА ГрССР. ф. 9, д. N 19, л. 40, 41 - 42.

39. Там же, д. N 14, л, 75.

40. Корсун Н. Указ. соч., стр.

41. ЦИА ГрССР, ф. 9, д. N 13, л. 23.

42. Там же, д. N 19, л. 41 - 42.

43. Там же, д. N 30, л. 12.

44. МО. Т. VI. Ч. 2-я, N 574 и прим. 1 на стр. 140.

45. Там же, N 574.

46. Там же, N 632, прим. 1 на стр. 202.

47. Там же, N 606 и прим. 1 на стр. 171.

48. Там же, прим. 1 на стр. 171.

49. Там же, N 692.

50. "Новое время" от 6 и 9 декабря 1914 г. и от 7 января 1915 года.

51. Восуг эд-Доуле, брат нынешнего премьер-министра Ирана, Кавама эс-Салтане, подписал в 1919 г. кабальный договор с Англией, поставивший Иран фактически под английский протекторат.

52. МО. Т. VI. Ч. 2-я, N 659 и прим. 1 на стр. 228.

53. Там же, N 632.

54. Там же, N 686.

55. Кстати можно отметить, что как Коростовец, выдвигая кандидатуру Восуга эд-Доуле, не понимал его подлинной ориентации, так и Тоунлей, поддерживая Муина оль-Везаре, жестоко в нём просчитался. В 1915 г., когда германские представители бежали из Тегерана в Кум, не кто иной, как Муин оль-Везаре вёл по поручению немцев переговоры между Кумом и Тегераном.

56. МО. Т. VI. Ч. 2-я, N 704.

57. ЦИА ГрССР, ф. 9, оп. 2, д. N 35, л. 223. Ни в "Зелёной книге", ни в МО этот документ не содержится. В архиве ГрССР он хранится как телеграмма с неразборчивым адресом и неразборчивой датой.

58. В книге полк. А. И. Ияса, в некрологе, посвященном автору, указывается, что русские очистили Тавриз 5 - 6 января (Ияс А. "Поездка по Северному персидскому Курдистану". Петроград. 1915).

59. ЦИА ГрССР, ф. 9, д. N 75, л. 7. В источниках имеется указание, что Решид заранее сговорился об этом с германским консулом в Тавризе Литтеном, получив от него гарантии соблюдения турками порядка в городе и, главное, своей личной безопасности.

60. Валиагд - наследник престола. В то время валиагдом был 15-летний брат шаха Ахмеда, Мохаммед Хусейн-мирза.

61. Центральный государственный военно-исторический архив (ЦГВИА), ф. 2000, д. N 4139, л. 15.

62. МО. Т. VI. Ч. 1-я, N 60.

63. ЦГВИА, ф. 2000, д. N 4139, л. 18.

64. Там же, ф. 2003, д. N 524, л. 329.

65. ЦИА ГрССР, ф. 126. д. N 9, л. 22.

66. МО. Т. VI. Ч. 2-я, N 722.

67. "Зелёная книга". Т. I, стр. 72, N 152.

68. Там же, стр. 84, N 167.

69. МО. Т. VII. Ч. 1-я, N 6, прим. I на стр. 9.

70. Там же, N 60.

71. Там же, N 45. Придерживаясь этой точки зрения, Сазонов даже обращался к наместнику на Кавказе с просьбой не эвакуировать Азербайджан (ЦИА ГрССР, ф. 9, д. N 30, л. 209), хотя ему должно было быть хорошо известно, что эвакуация производилась не по доброй воле.

72. МО. Т. VII. Ч. 1-я, N 6.

73. ЦИА ГрССР ф. 519, д. N 75, л. 15.

74. Там же, ф. 9, д. N. 19, л. 85; д. N 30, л. 201.

75. Там же, ф. 519, д. N 75, л. 14 - 15.

76. МО. Т. VI. Ч. 2-я, N 739, прим. 3 на стр. 286.

77. Larcher. Op. cit., p. 389.

78. МО. Т. VII. Ч. 1-я, N 134.

79. Larcher. Op. cit., p. 389.

80. Пишкар - управляющий, заместитель.

81. МО. Т. VII. Ч. 2-я и N 433, прим. 2 на стр. 30.

82. ЦИА ГрССР. ф. I, д. N 494, л, 65.

83. Там же, ф. 126, д. N 9, лл. 46, 47, 49, 56 - 57; копии писем на персидском языке на лл. 50 - 52.

84. Там же, д. N 494, л. 58. Интересно отметить, что покупкой этих часов и подобных подарков занимался в Берлине так называемый "комитет иранских демократов". Вот что сообщается по поводу этого в 28-м пункте отчёта комитета: "По вопросу о подарках было много осложнений и недоразумений с министерствами колоний и иностранных дел (в Берлине. - Т. К.). После долгих разговоров и бесконечных переговоров, наконец, часть подарков была вручена. Всего, что имеется в данном списке, мы получить не могли, так как это слишком дорого (иными словами, немцы наживались даже на тех подарках, которые от их же имени раздавались в Иране. - Т. К.), но часть получили; список при сём препровождаем, равно как и пояснения, как обращаться с золотыми часами, переводить взад и вперёд стрелки и ещё другие объяснения относительно обращения с электрическими часами, заводящимися на 3000 дней". Далее автор в этом же пункте отчёта с огорчением добавляет: "Чего здесь не могли найти из подарков, - это прямые палки с сердоликовыми набалдашниками для улемов. Но мы заказали их, и скоро они будут сделаны и отправлены" (ЦИА ГрССР, ф. 126, д, N 32, л. 285).

85. ЦГВИА, ф. 2003, д. N 524, л. 285.

86. МО. Т. VII. Ч. 1-я, N 139.

87. Там же, N 181, прим. 2 на стр. 240.

88. Там же.

89. Там же, N 238.

90. ЦГВИА, ф. 2000, оп. 2, N 4003, л. 58.

91. Правительство, например, попустительствовало превращению германской дипломатической миссии в настоящий укреплённый форт: боковые ворота миссии были наглухо забиты, главный вход охранялся жандармами и нанятыми миссией вооружёнными до зубов отрядами муджахидов (добровольцы); чины миссия выезжали не иначе как в сопровождении вооружённого эскорта ("Новое время" от 5 декабря 1914 года).

92. МО. Т. VII. Ч. 2-я, N 499.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Искендеров П. А. Абдюль Фрашери
      By Saygo
      Искендеров П. А. Абдюль Фрашери // Вопросы истории. - 2016. - № 12. - С. 16-28.
      Публикация посвящена одному из самых ярких представителей албанского национально-освободительного движения Абдюлю Фрашери (1839—1892). Автор анализирует основные этапы его жизни и политической деятельности. Основное внимание уделено активной роли А. Фрашери в деятельности Призренской лиги (1878—1881) и его видению путей формирования национальной албанской государственности.
      Трудно переоценить роль, которую сыграл в развитии албанского национально-освободительного движении и становлении государственности Албании Абдюль Фрашери. Старший из трех знаменитых братьев Фрашери (Абдюль, Наим и Сами), навечно вписавших свои имена в албанскую историю, стоял у истоков Призренской лиги (1878—1881 гг.), поднявшей знамя борьбы за освобождение Албании от гнета Османской империи и объединение всех албанонаселенных земель в единое государственное образование. Эти идеи были развиты следующим поколением албанских патриотов. Они нашли свое воплощение в провозглашении независимости Албании 28 ноября 1912 г. и в дальнейшем развитии Албанского государства уже после первой мировой войны. «Одни из самых уважаемых руководителей албанского национального движения» — так характеризует братьев Фрашери авторитетный албанский историк Кристо Фрашери1.
      Абдюль Фрашери — выходец из большой и знаменитой семьи. Помимо уже названных трех братьев в албанскую историю вписаны имена и других ее представителей. Сыном самого Абдюля был Мидхат Фрашери — основатель национального движения «Балли Комбетар», сыгравшего неоднозначную роль в истории национально-освободительной борьбы албанцев в годы второй мировой войны. Согласно официальной историографии периода правления Энвера Ходжи, «Балли комбетар» являлось националистическим антикоммунистическим движением, сотрудничавшим с оккупантами. Оппоненты коммунистов отстаивали прямо противоположную точку зрения.
      Абдюль Фрашери родился 1 июня (по другим данным — 17 августа) 1839 г. в городке Фрашер в обедневшей албанской аристократической семье («Фрашери» в албанском языке означает — «из Фрашера», «фрашерец»). Его отец Хали-бей Фрашери возглавлял нерегулярные албанские отряды, действовавшие в составе армии Османской империи. После смерти отца Абдюль Фрашери вместе со своими двумя младшими братьями отправился в Янину (город со смешанным албано-греческим населением на территории современной Северной Греции). Там он получил блестящее для своего времени образование у известного албанского ученого и педагога Хасана Тахсини, который преподавал Абдюлю философию, математику, а также арабский, персидский, греческий и французский языки. При этом пребывание и учебу Фрашери в Янине курировал лично местный губернатор.
      Начало общественно-политической деятельности Абдюля приходится на конец 1860-х гг., когда в албанонаселенных районах Османской империи стало активно разворачиваться национально-освободительное движение, особенно усилившееся в условиях Великого восточного кризиса 1875—1878 гг. и русско-турецкой войны 1877— 1878 годов. В мае 1877 г. Фрашери создал в Янине тайный комитет, в который вошли представители большинства районов Южной Албании. Его главной целью было объявлено достижение военно-политического соглашения с Грецией и совместное вооруженное выступление против Османской империи, занятой в то время войной с Россией. В качестве предварительной меры по реализации данной программы Янинский комитет установил связи с албанскими офицерами, находившимися в составе турецкой армии, а также предпринял дипломатические усилия на греческом направлении.
      В июле 1877 г. Абдюль Фрашери провел секретные переговоры с высокопоставленным представителем Министерства иностранных дел Греции Э. Мавроматисом. Но если вопросы совместных военных действий греческой армии и албанских вооруженных отрядов не вызвали серьезных разногласий, то проблема будущего устройства Албании и особенно ее границ фактически сорвала достижение соглашения. Греческая сторона требовала документально зафиксировать передачу Греции значительной части Южной Албании вплоть до реки Шкумбин, отказываясь в противном случае признавать Албанское княжество2. Не способствовала достижению албано-греческого соглашения и ситуация на балканских фронтах, в частности, приостановка наступления русской армии в районе Плевны.
      Ситуация вокруг Янинского комитета и его планов изменилась к концу 1877 г., когда в состав парламента Османской империи на основе введенной султаном Абдул-Хамидом в 1876 г. конституции были избраны сам Абдюль Фрашери и несколько его единомышленников-албанцев, а русская армия прорвала оборону Плевны и стала развивать стремительное наступление на столицу Османской империи. В сложившейся ситуации Афины сочли необходимым вернуться к обсуждению военного взаимодействия с албанцами и командировали во второй половине декабря 1877 г. на переговоры с Фрашери депутата греческого парламента Стефаноса Скулудиса. Однако греческие политические требования вновь сорвали достижение соглашения. Фрашери категорически отверг идею Афин о создании на территории Албании вассального княжества, на трон которого Греция собиралась усадить сына собственного короля Георга Николая. Он настаивал на признании Грецией независимости Албании и заключении между двумя государствами равноправного военного-политического союза против Османской империи. Остались неурегулированными и территориальные споры3.
      В результате Абдюль Фрашери принял решение прекратить переговоры и поставить вопрос о национальной государственности Албании в более широком контексте — в виде образования Албанской лиги, включавшей в себя представителей всех населенных албанцами районов Балкан и являвшейся ядром и моделью будущего Албанского государства. Соответствующие идеи обсуждались в рамках созданного в декабре 1877 г. в Стамбуле Центрального комитета по защите прав албанской национальности («Стамбульский комитет»). Его председателем был избран Абдюль Фрашери. В ходе дискуссий в рамках заседаний Стамбульского комитета было принято решение — ввиду в очередной раз изменившихся международных условий (подписание 3 марта Сан-Стефанского прелиминарного мирного договора, который не признал независимость Албании, а также все более отчетливое намерение балканских стран присоединить территории, которые албанцы считали неотъемлемой частью собственного государства) отказаться от идеи немедленного провозглашения независимости страны, а сделать упор на лозунг создания в рамках Османской империи отдельного албанского вилайета с тем, чтобы воспрепятствовать планам балканских столиц по расчленению Турции и оккупации соответствующих областей. В конце мая 1878 г. Стамбульский комитет выступил с обращением, в котором говорилось: «Мы горячо стремимся жить в мире со всеми соседями — Черногорией, Грецией, Сербией и Болгарией. Мы не требуем и не хотим ничего от них, но полны решимости твердо удерживать все то, что является нашим»4.
      Албанская лига («Кувенд») была созвана в городе Призрен 10 июня 1878 года. В центре дискуссий в первые же дни ее работы оказались программные принципы и требования, в первую очередь, характер самой лиги. Представители албанских чиновников и духовенства, стоявшие на позициях поддержки Османской империи, заявили о необходимости выдвинуть лозунг не албанской, а мусульманской лиги, объединяющей всех мусульман Европейской Турции. Однако подобная идея была отвергнута Абдюлем Фрашери, отстаивавшим радикальные требования. В своем выступлении перед делегатами Призренской лиги он, в частности, заявил: «Цель кувенда состоит в том, чтобы встретить натиск безжалостных врагов, заключив албанскую бесу и дав клятву защищать, не жалея крови, землю, оставленную нам нашими дедами и прадедами»5. О том, какое значение имели данные земли и, в частности, сам город Призрен для балканских стран, свидетельствует в частности показательное заявление, озвученное в начале января 1878 г. сербским князем Миланом Обреновичем. Выступая перед членами Студенческого легиона Сербии в Белграде, он подчеркнул, что не допускает даже мысли о проведении мирных переговоров до тех пор, пока не возьмет Призрен6.
      Во многом под влиянием Абдюля Фрашери Призренская лига изначально была создана в виде военно-политической структуры с центральными органами и отделениями на местах. Сам он от имени Стамбульского комитета вошел в Центральный комитет Лиги, в котором возглавил комиссию по иностранным делам.
      Албанская историография и национально-государственная традиция отводят этому политическому объединению албанцев из различных районов Балканского полуострова роль организатора борьбы за освобождение и объединение албанских земель, за отстаивание национального суверенитета албанцев и противостояние попыткам великих держа и соседних балканских стран оккупировать исконные албанские земли. Возлагая вину за будущее обострение сербо-албанских отношений вокруг Косово на Белград, проводивший жесткую политику в отношении албанцев, они подчеркивают, что «отношение сербского правительства особенно поспособствовало ухудшению отношений между высланными албанцами из Южной Сербии и сербами из Косово (во время сербо-турецкой войны 1877—1878 гг. — П. И.). Тогда албанское национально-освободительное движение поднялось до уровня движения за автономию, общее освобождение и независимость. Оно основало и собственный руководящий орган, иными словами, создало Албанскую призренскую лигу, которая вела борьбу против всех возможных врагов и завоевателей»7. Схожей концепции придерживаются и некоторые российские исследователи. В частности, Н. Д. Смирнова видела в деятельности Призренской лиги важнейший этап «албанского национального Возрождения»8.
      Однако в исторических трудах представителей других государств балканского региона существует и прямо противоположная точка зрения на роль Призренской лиги. Ее сторонники называют данное объединение и принятые им программные документы первым свидетельством великодержавных устремлений стремительно конституировавшегося в конце XIX в. албанского этноса и считают все происходящее на Балканах в последующие годы (вплоть до настоящего времени) — насильственной борьбой албанцев за реализацию программ мы Призренской лиги и создание «Великой Албании» на основе насильственной перекройки границ региона и подавления (в том числе физического) других балканских народов.
      Первые решения Призренской лиги оказались не столь радикальными, как предлагал председательствовавший на заседаниях Абдюль Фрашери. В частности, в принятой 17 июня 1878 г. первой программе Лиги («Карарнаме» — «Книга решений») провозглашалась верность султану и территориальной целостности Османской империи. При этом данный документ ничего не говорил «об объединении албанских земель в один вилайет»9.
      Одновременно делегаты направили специальный меморандум участникам Берлинского конгресса (открывавшегося 13 июня 1878 г.), а также турецкому правительству и дипломатическим представителям великих держав в Константинополе, в котором акцентировали внимание Европы на вышеуказанных положениях. В частности, в меморандуме, адресованном представлявшему на Берлинском конгрессе Великобританию премьер-министру Б. Дизраэли, говорилось: «Мы не являемся и не хотим быть турками, но точно так же мы всей своей силой выступим против любого, кто захочет обратить нас в славян, или австрийцев, или греков; мы хотим быть албанцами»10. В Берлин отправилась полномочная делегация Албанской лиги во главе с Абдюлем Фрашери. Кроме того, в Лондоне, Париже и Берлине были распространены петиции с изложением требований Призренской лиги.
      Однако деятелям албанского национального движения не удалось принять участие в работе европейского форума наравне с представителями их балканских соседей и даже добиться включения в повестку дня обсуждения в отдельном формате албанского вопроса. Великие державы отрицали сам факт существования албанской нации (фраза «албанская нация не существует» принадлежала председательствовавшему на Конгрессе германскому канцлеру О. Бисмарку11) и рассматривали местности с албанским населением лишь в качестве географического понятия.
      Следует также отметить, что «границы албанской территории в то время было нелегко определить»12. Наиболее авторитетными считались свидетельства консула Австро-Венгрии в Шкодере Ф. Липпиха, представившего в 1877 г. специальный меморандум по данному вопросу правительству монархии Габсбургов. В нем он впервые предложил опираться на лингвистический, а не религиозный критерий при определении этнической картины региона и на этой основе ввел понятие «языковой границы» албанских земель. Соответствующая северная граница, по его данным, начиналась чуть к югу от города Бар (Антивари) и затем шла через Колашин на Рожай (юго-западная часть Новопазарского санджака), далее — до границы с Сербией по течению реки Морава. На своем дальнейшем протяжении нарисованная Липпихом граница пересекала долину Вардара и шла далее мимо Дебара вдоль северного берега Охридского озера13.
      Однако в первую очередь в вопросах территориального разграничения албанских и в целом балканских земель собравшиеся в Берлине представители великих держав руководствовались интересами глобальной политики. Действуя в соответствии с принципами, заложенными канцлером Бисмарком, «Конгресс занялся своим делом, не особо считаясь с национальными и местными условиями, а именно — пытаясь подправить расшатанный баланс сил на Балканах. Согласно новому устройству балканских дел, Албания претерпела урезание своей территории в пользу своих соседей»14.
      2 июля 1878 г. состоялось второе общее собрание Албанской лиги, на котором в числе основных обсуждались вопросы организации зашиты албанских земель от их передачи под чужеземное господство. На основании принятых на нем решений, в северных областях Албании создавались вооруженные албанские отряды, призванные оказать сопротивление передаче присужденных Черногории и другим балканским странам земель — в том числе в Плаве, Гусинье, Шкодере, Призрене, Превезе и Янине. Был принят Статут Лиги, которая приобрела официальное название «Албанская», и был избран состав Генерального совета. Во главе этого органа остался богатый феодал из Дибры (Дебара) Ильяз-паша Дибра, однако в его составе усилилось влияние патриотических сил. Одно из положений Статута подтверждало положение Албанской лиги о формировании вооруженных подразделений «для защиты албанских территорий». Причем в этих целях предусматривалось провести в случае необходимости «мобилизацию всех мужчин, которые способны носить оружие»15. Именно принятие Статута считается обретением Албанской лигой юридической базы «для постепенного оформления в рамках османского государства албанской автономии», поскольку «у албанцев впервые появился орган защиты военным и дипломатическим путем их национальных прав»16.
      Следует отметить, что турецкие власти и на этом этапе деятельности Лиги видели в албанцах своих естественных союзников в борьбе против диктата великих держав и нарушения территориальной целостности Империи. Часть делегатов Призренской лиги во главе с представителем Тетово шейхом Мустафой Рухи Эфенди призывала своих коллег открыто заявить о том, что они «во-первых и прежде всего оттоманы, а уже затем албанцы». Константинополь также снабжал албанцев оружием и боеприпасами. В этой связи справедливыми представляются слова британской исследовательницы М. Виккерс, указывающей, что «одним из главнейших препятствий на пути культурного, национального и политического прогресса албанцев являлся продолжавшийся отказ оттоманской администрации признать, что албанцы — не турки, а особый народ с собственной отчетливой идентичностью. Обращение большого количества албанцев в ислам, а также предоставляемая им Портой безопасность против славян и греков окончательно способствовали тому, что они скорее отождествляли себя в целом с оттоманскими турками, нежели осознавали специфические албанские идеалы и цели. Таким образом, сама природа оттоманского правления отсрочила появление албанского национального самосознания и последующего национального движения, и привела к тому, что албанцы стали последней балканской нацией, обретшей свою независимость от Оттоманской империи»17.
      Вышеуказанные идеи Призренской лиги получили дальнейшее развитие в сентябре 1878 г., когда радикальное крыло Албанской лиги во главе с Абдюлем Фрашери («Стамбульский комитет») обнародовало новую программу объединения, имевшую более радикальный характер по сравнению с предыдущей18. Ее основные положения были опубликованы 27 сентября на страницах редактируемой одним из активистов албанского национального движения Сами Фрашери стамбульской газеты «Терджюман-и Шарк» («Рупор Востока») и включали в себя следующие пункты:
      «1. Его Величество Султан должен защищать все права албанцев и не допустить, чтобы хоть одна частичка территории албанских областей была передана их соседям или другим народам, с которыми они граничат;
      2. Все албанские области, в частности, Шкодринский и Янинский вилайеты, должны соединиться в единый вилайет, так называемый «Албанский вилайет»; в его собственной среде должен быть выбран и назначен честный, способный и ученый вали, знающий страны, положение, обычаи и менталитет данного народа;
      3. Официальные лица административной и судебной сфер, которые находились бы на службе в данном вилайете, должны знать язык страны, понимать проблемы и требования, которые выдвигает народ; на официальную службу необходимо назначать тех, кто может говорить с местными жителями без переводчика.
      4. Не принимая во внимание религиозные и имущественные различия, демократическим и равноправным образом необходимо провести выборы пленарных советов таким образом, чтобы население нахий выбирало бы пленарные советы нахий, пленарные советы нахий выбрали бы пленарные советы казы, пленарные советы казы выбирали бы пленарные советы Санджака, одновременно из состава этих советов избиралась бы Национальная ассамблея;
      5. Каждый год Ассамблея проводила бы свои рабочие двухмесячные сессии в столице Вилайета. Из числа избранных членов создавался бы Совет, выполняющий национальные требования, рассматривал вопросы улучшения существующего положения и выносил несправедливости и упущения, допущенные чиновниками, на рассмотрение Национальной ассамблеи и представителя правосудия, если речь идет о подсудном деле. В этом случае судебный процесс над подобными чиновниками осуществлялся бы в рамках Национальной ассамблеи, а принятое решение приводилось бы в исполнение Центральным правительством.
      6. Вилайет поддерживал бы с Высокой Портой почтовую и телеграфную связь, а также вел переговоры на официальном османском языке, в то время как албанский язык использовался бы и применялся бы в суде, на встречах, заседаниях, в школах и гимназиях низшего уровня, которые уже существуют в областях Албании, и в тех, которые будут основаны позднее. Турецкий язык использовался бы лишь в некоторых областях знаний и наук, — там, где без этого нельзя обойтись. Почтовая службы, письменность и обучение будут осуществляться на албанском языке, а из доходов Вилайета, образующих прибыль, будет выделяться достаточно средств для развития науки и образования.
      7. Вне зависимости от религиозных различий, все албанцы должны принять участие в организации и создании национальной армии, которая, несомненно, насчитывала бы свыше двухсот тысяч военнослужащих. Для этой элитной армии, которая будет создана, существовали бы особые военные правила, а к ее подготовке и обучению были бы привлечены офицеры из иностранного государства»19.
      Многие албанские историки (в частности, К. Фрашери) предпочитают в этой связи трактовать одно из ключевых требований Призренской лиги — о создании общего вилайета для албанцев — как исходившее из сохранения Европейской Турции и потому носившее «протурецкий» характер20. Однако многие турецкие исследователи - среди них С. Кюльдже — подчеркивают, что цели и деятельность Призренской лиги изначально «находились в противоречии с интересами и самим существованием Османской империи»21. Представляется, что более обоснованной и взвешенной является точка зрения российского исследователя Г. Л. Арша, характеризующего рассматриваемый документ следующим образом: «Это первая в истории албанского национально-освободительного движения развернутая программа политической автономии Албании»22. Аналогичную оценку дала принятой программе российская газета «Голос», подчеркнувшая, что Албанская лига «приняла в последнее время характер национальный, имеющий целью домогаться образования автономного Албанского княжества, которое бы находилось только под верховной властью султана»23. Впрочем, принципиальные разногласия по вопросам истории Албании и Косово традиционно присутствуют в научной, не говоря уже о публицистической, литературе. Кроме того, как справедливо отмечает американская исследовательница Джули Мертус, «многие сторонние наблюдатели попросту не знают, что подумать о Косово»24.
      Примечательно, что столицей объединенного албанского вилайета сторонники радикального крыла Призренской лиги предполагали сделать город Охрид (современная Македония) как занимающий цен­тральное положение на Балканском полуострове. К этому времени в самой Лиге произошли существенные организационные перемены. В соответствии со своим статутом она получила официальное название «Албанская лига», а в результате переизбрания 2 июля 1878 г. прежнего Генерального совета как высшего органа данного объединения в его состав вошли приверженцы более радикальных взглядов. Новым исполнительным органом Лиги стал Национальный комитет, в состав которого вновь был избран Абдюль Фрашери в качестве руководителя комиссии по иностранным делам.
      К началу ноября 1878 г. предложенная Стамбульским комитетом новая программа Призренской лиги в целом получила поддержку со стороны ее местных отделений, правда, за исключением пункта о демократических выборах органов местного самоуправления. Абдюль Фрашери лично возглавил кампанию по сбору подписей под программными требованиями Призренской лиги в южных районах страны. В частности, он посетил города Эльбасан, Берат, Фиер, Влера, Дельвина, Гирокастра. К началу декабря необходимые подписи были собраны. Предполагалось, что затем программа будет представлена в Стамбуле албанской делегацией лично турецкому султану, однако обострение ситуации в южных районах Албании в связи со спорами о греко-турецком территориальном разграничении не позволило сделать это.
      Сам Абдюль Фрашери также пришел к выводу о необходимости выйти за рамки переговоров с Грецией и попытаться привлечь внимание великих держав. В марте 1879 г. он вместе с другим авторитетным албанским лидером Мехметом Али Вриони отправился в трехмесячное дипломатическое турне по европейским столицам. Они последовательно посетили Рим, Париж, Лондон, Берлин, Вену и, на завершающем этапе, Стамбул. Санкт-Петербург в программу турне не вошел, поскольку албанские лидеры априори были уверены в том, что Россия поддержит в территориальных спорах свою союзницу Черногорию (которой Берлинский конгресс определил приращения за счет Албании), да и Грецию тоже. Албанские делегаты представили во внешнеполитические ведомства тех стран, которые они посетили, записки идентичного содержания.
      Данный документ носил противоречивый характер, что объективно отражало неоднозначность позиции Призренской лиги по территориальным вопросам. С одной стороны, Абдюль Фрашери настаивал на невозможности передачи Греции южноалбанских земель, на которые претендовали Афины. В качестве аргумента фигурировали в том числе ссылки на чувства исторической справедливости: «Албанцы сохранили свою родину, свой язык и свои нравы, отразив в варварские времена нападения римлян, византийцев и венецианцев. Как можно допустить, чтобы в век просвещения и цивилизации нация, столь храбрая и столь привязанная к своей земле, была принесена в жертву, отдана без каких-либо законных оснований алчному соседу?»25
      С другой стороны, выступая против притязаний Греции на Южную Албанию (Северный Эпир по греческой терминологии), Абдюль Фрашери и его единомышленники со своей стороны распространили географию собственных территориальных притязаний до крупного греческого города Янина, а также городов Арта и Превеза. Авторы записки подчеркивали, что отказ великих держав от передачи этих районов проектируемой независимой Албании лишит последнюю естественных стратегических укреплений, а также плодородных зимних пастбищ для албанских пастухов. Однако главным выступал исторический аргумент — насколько емкий, настолько же и трудно доказуемый: «Албанский народ более древний, чем греческий народ; известно, что в старину Эпир был одной из составных частей Албании, и никогда греки в какой-либо мере не владели этой страной»26.
      К этому времени албанские отряды Призренской лиги уже фактически контролировали значительные территории — в том числе собственно Албанию с городом Шкодер и территорию Косово. Как признавала в те дни даже столь далекая от театра боевых действий газета, как американская «Sacramento Daily Record-Union», «турецкие офицеры и рядовые повсеместно братаются» с албанцами27. По сути, Призренская лига стала «первой албанской организацией, руководившей национально-освободительной борьбой. Заслугой ее явилось объединение, хотя и кратковременное, сил албанского народа в этой борьбе»28.
      Однако отказ Порты принять предложение Призренской лиги о создании единого албанского вилайета и нежелание великих держав обратить внимание на стремление албанцев иметь собственную государственность побудили Абдюля Фрашери перейти к более решительным действиям в русле албанского национального движения. На собравшемся в Гирокастре 23 июля 1880 г. очередном заседании Албанской лиги он обнародовал программу, имевшую радикальный характер. Она означала, что Лига берет на себя функции временного правительства автономной Албании, построенной на принципах равенства и гражданских свобод и располагающей собственной регулярной армией. За султаном, который должен был взять на себя обязательство защищать Албанию от внешней агрессии, оставлялось право назначать правителя албанского государственного образования, собирать ежегодную дань, а также получать в военное время в свое распоряжение ограниченный албанский воинский контингент. Данная программа была в целом одобрена делегатами общеалбанского собрания, однако под давлением более умеренной их части ее реализация была поставлена в зависимость от возникновения ситуации, когда Османская империя подвергнется внешней агрессии и не сможет ей эффективно противостоять.
      Однако большинство делегатов Лиги, опасавшиеся идти на разрыв с османскими властями в условиях неблагоприятной позиции великих держав, все более склонялись в сторону соглашательства с Портой. В октябре 1880 г. на состоявшемся в городе Дебар очередном общем собрании делегатов Албанской лиги произошел принципиальный раскол. Группа радикалов во главе с Абдюлем Фрашери в количестве порядка 130 чел. призвала добиваться реализации положений программы широкой автономии Албании, принятой в Гирокастре. Немного превосходившая ее по численности группа умеренных делегатов (около 150 чел.) поддержала резолюцию об обращении к турецкому правительству с просьбой о предоставлении албанским землям ограниченной автономии. Обе группы потребовали создания отдельного албанского вилайета. Наконец, небольшая группа участников форума — примерно 20 делегатов — выступила против какой-либо автономии в принципе, за сохранение в неприкосновенности существующего административно-территориального устройства Османской империи.
      Однако в Константинополе отказались даже обсуждать направленные туда резолюции, а султан Абдул-Хамид II заявил о полной неприемлемости образования отдельного албанского вилайета, назвав сторонников указанной идеи «опаснейшими врагами» Оттоманской империи и пригрозив им репрессивными мерами29.
      К этому времени отношение турецких властей к проблеме реализации решений Берлинского конгресса относительно территориального разграничения с соседними государствами претерпевало изменения. Испытывая все возраставшее давление со стороны европейских держав и понимая нежизнеспособность Османской империи в условиях внешнеполитической изоляции и возможных военно-силовых акций, султанское правительство решило форсировать выполнение наложенных на него обязательств. Это вынуждало Константинополь идти на конфликт с Албанской лигой. В начале декабря 1879 г. в Призрен прибыла очередная турецкая военная миссия во главе с губернатором Битольского вилайета Ахмедом Мухтар-пашой с тем, чтобы обеспечить, наконец, передачу Черногории округа с городами Плав и Гусинье.
      Однако решительные действия албанцев, заблокировавших продвижение турецких отрядов, в очередной раз сорвали планы «цивилизованной» Европы и Османской империи. Более того, подчинявшиеся Призренской лиге албанские вооруженные отряды нанесли 8—10 января 1880 г. в районе сел Велика и Пепич тяжелое поражение черногорским войскам, попытавшимся явочным порядком оккупировать присужденные ей Берлинским конгрессом области.
      В этих условиях правительства и дипломаты великих держав признали необходимым внести коррективы в уже подписанные ими договоренности. 18 апреля 1880 г. посланники европейских государств в Константинополе по инициативе итальянской стороны договорились о передаче Черногории вместо Плава и Гусинье североалбанских горных округов Хот и Груда к северо-востоку от Шкодера, жители которых исповедовали католицизм. И вновь попытки перекроить политическую карту Балкан без учета исторических и национальных реалий натолкнулись на решительное противодействие «несуществующей» (по мнению Европы) нации, в очередной раз получившей тайное содействие со стороны турецких властей, передавших албанским отрядам оружие и боеприпасы и позволивших им занять оборонительные позиции турецкой армии. Так произошло, в частности, в городе Тузи, расположенном в районе, подлежавшем передаче. Турецкие власти 22 апреля 1880 г. дали возможность албанским отрядам занять этот стратегически важный пункт до подхода черногорских войск, оставив им также оружие и боеприпасы, включая пушки. Организацию обороны Тузи взяли на себя Шкодринский комитет Призренской лиги, а также руководство племенного военно-политического союза Горной Малесии, в состав которого входили Хот и Груда. К маю общая численность оборонявших район Тузи албанских отрядов достигла 12 тыс. чел., включая отряды албанского племени мирдитов во главе с Пренком Биб Додой — будущим министром в правительстве князя Албании Вильгельма Вида «образца» 1914 года.
      В сложившейся ситуации в июне 1880 г. Великобритания и Австро-Венгрия убедили своих коллег по «клубу великих держав» «окончательно» пересмотреть свое же предыдущее «окончательное» решение. Теперь разменной картой в большой европейской политике стал населенный преимущественно албанскими мусульманами важный портовый город Улцинь (Дульциньо) вместе с прилегающей к нему территорией, а исполнителями — турецкие войска под командованием Дервиш-паши. А чтобы турецкое руководство на сей раз не помышляло о «двойной игре», великие державы пригрозили ему оккупацией важнейшего порта Смирна (Измир).
      В результате штурма Улциня, осуществленного значительно превосходящими по численности турецкими силами 22 ноября 1880 г., героическое сопротивление защищавшего город по распоряжению Шкодринского комитета Призренской лиги вооруженного албанского отряда под командованием Юсуф-аги Соколы было подавлено, 23 ноября в город вошли турецкие войска, а 26 ноября в него были беспрепятственно пропущены черногорские силы. Несмотря на такой исход, албанская историография традиционно трактует все события во взаимоотношениях Черногории и албанцев в 1878—1881 гг. как «войну между Черногорией и Албанской лигой Призрена», вызванной «территориальными претензиями Черногории в отношении Албании»30. Действительно, за период 1878—1880 гг. — то есть уже после завершения работы Берлинского конгресса — черногорская территория увеличилась вдвое, страна получила стратегически важные выходы к Адриатическому морю через портовые города Бар и Улцинь, и в целом использовала шанс, возникший «вследствие ослабления объятий Оттоманской империи на Балканах»31.
      В январе 1881 г. радикальное крыло Лиги во главе с Абдюлем Фрашери собралось в Призрене на собственное чрезвычайное заседание. В своей речи Фрашери, в частности, заявил: «Порта ничего не сделает для албанцев. Она относится к нам и нашим меморандумам с величайшим презрением. Порта не предприняла ничего для того, чтобы уничтожить в албанских районах старый порядок вещей и огромную нищету, и, возможно, под давлением Европы откажется от части Албании. Давайте думать о себе и работать для себя. Пусть не будет разногласий между тосками и гегами (этнические группы албанцев, населяющие соответственно южные и северные районы страны. — П. И.), пусть все мы будем албанцами и создадим Албанию»32.
      Во многом под влиянием агитации Абдюля Фрашери съезд Албанской лиги в Призрене в январе 1881 г. вошел в историю этого объединения в качестве наиболее значимого события с точки зрения радикальности принятых на нем решений. Утвержденный делегатами Национальный комитет Лиги был провозглашен «временным правительством» Албании. В его состав в качестве одного из 12-ти министров вошел и Абдюль Фрашери. На него были возложены полномочия ответственного за внешние сношения Албании.
      С этого времени вооруженные отряды, подчинявшиеся сформированной верховной албанской власти, перешли к активным боевым действиям непосредственно против турецких войск, в том числе в Косовском вилайете, Дебарском санджаке и в Македонии, где им удалось занять основные центры, включая города Дебар и Скопье (Усюоб). Однако попытки Лиги распространить вооруженную освободительную борьбу на другие албанские земли окончились неудачей. Шкодринский комитет Албанской лиги был разгромлен сразу после падения Улциня, а Янинский комитет занимался исключительно вопросами обеспечения выгодного для албанцев греко-турецкого разграничения в условиях продолжавшегося отсутствия между Афинами и Константинополем формального соглашения.
      В конце марта 1881 г. турецкие войска развернули массированное наступление против албанцев, во главе которого встал печально известный своими карательными экспедициями против албанских повстанцев Дервиш-паша. Упорное сопротивление слабо организованных и плохо вооруженных албанских отрядов было сломлено в генеральном сражении у села Штимле; в том же месяце под контроль турецких властей перешел Скопье. В конце апреля десятитысячная турецкая армия под командованием Дервиш-паши взяла штурмом Призрен, а вскоре восстановила контроль над остальными районами Косово. На всей территории, населенной албанцами, осуществлялись массовые репрессии против участников национального движения и депутатов Призренской лиги. Абдюль Фрашери был схвачен в районе албанского города Эльбасан и переправлен в Призрен, где был приговорен к смертной казни, впоследствии замененной пожизненным заключением. Абдюль Фрашери провел в призренской тюрьме около трех лет и был выпущен на свободу в 1885 г. по состоянию здоровья с условием не заниматься политической и общественной деятельностью. В 1886 г. он покинул Албанию и переехал в Стамбул, где скончался 23 октября 1892 года.
      В 1978 г. останки Абдюля Фрашери были перевезены в Тирану и торжественно захоронены на территории Большого парка в столице Албании.
      Примечания
      Статья подготовлена при финансовой поддержке РГНФ в рамках исследовательского проекта РГНФ («Историческая типология межнациональных конфликтов на примере Балкан»), проект № 14-01-00264.
      1. ФРАШЕРИ К. История Албании. Тирана. 1964, с. 135.
      2. Краткая история Албании. М. 1992, с. 169.
      3. Там же, с. 170.
      4. Там же, с. 172.
      5. Там же, с. 173.
      6. The New York Herald. 18.1.1878.
      7. BRESTOVCI S. Marredhëniet shqiptare-serbo-malazeze (1830—1878). Prishtinë. 1983, c. 268.
      8. СМИРНОВА Н.Д. История Албании в XX веке. М. 2003, с. 25.
      9. GAWRYCH G.W. The Crescent and the Eagle: Ottoman rule. Islam and the Albanians, 1874-1913. N.Y. 2006, p. 46-47.
      10. SKENDI S. The Albanian national awakening, 1878-1912. Princeton University Press. 1967, p. 45.
      11. CASTELLAN G. L’Albanie. Paris. 1980, p. 10.
      12. VICKERS M. The Albanians. A Modem History. L.-N.Y. 1995, p. 30.
      13. LIPPICH F. Denkschrift über Albanien. Vienna. 1877, S. 8—9.
      14. CHEKREZI K. Albania. Past and Present. New York. 1919, p. 50-51.
      15. Краткая история Албании, с. 176.
      16. Там же.
      17. VICKERS М. The Albanians, p. 31.
      18. POLLO S., PUTO A. The History of Alania. London. 1981, p. 125.
      19. HAŞANI S. Kosovo. Istine i zablude. Zagreb. 1986, s. 284—285.
      20. FRÀSHERI K. Lidhja Shqiptare e Prizrenit. Tiranë. 1997, f. 115.
      21. KÜLCE S. Osmanli Tarihinde Amavutlluk. Izmir. 1944, f. 250.
      22. Краткая история Албании, с. 179.
      23. Голос. 29.IX.1878.
      24. MERTUS J. Kosovo: how myths and truths started a war. Berkeley-Los Angeles. 1999, p. 5.
      25. Цит. по: Краткая история Албании. M. 1992, с. 181—182.
      26. Там же, с. 182.
      27. Sacramento daily record-union. 12.V.1880.
      28. СЕНКЕВИЧ И.Г. Освободительное движение албанского народа в 1905—1912 гг. М. 1959, с. 60.
      29. Краткая история Албании. М. 1992, с. 194.
      30. Там же, с. 274.
      31. MORRISON К. Montenegro. A Modem History. L.-N.Y. 2009, p. 28.
      32. Цит. по: Краткая история Албании, с. 194.
    • Ивонин Ю. Е., Ходин А. Л. Фердинанд II Габсбург
      By Saygo
      Ивонин Ю. Е., Ходин А. Л. Фердинанд II Габсбург // Вопросы истории. - 2016. - № 9. - С. 21-45.
      На фоне политических и религиозных коллизий в Священной Римской империи и Европе первой половины XVII в. характеризуются личность и политика императора Фердинанда II Габсбурга. Авторы подчеркивают как воинствующий католицизм этого императора и тенденции к утверждению абсолютистского правления, так и прагматизм и влияние на его действия со стороны окружения императора. Главными чертами политики Фердинанда II являлись стремление подавить Реформацию и укрепить позиции династии Габсбургов. Но тем самым император способствовал созданию коалиций против него как в самой Империи, так и в целом в Европе.
      «Борец за правое дело» во имя «славы Господней»1 — так называл себя император Священной Римской империи Фердинанд II Габсбург (1619—1637), которого часто считали главным виновником Тридцатилетней войны (1618—1648). «Как только срок войны пришел, Фердинанд на трон взошел»2, — писал о нем немецкий поэт конца XIX — начала XX в. Макс Барак (1832—1901). В действительности же правление этого императора началось на год позже — уже после начала Тридцатилетней войны. Такая неточность, допущенная Бараком, не была случайной. Уже на протяжении пяти столетий имя императора Священной Римской империи Фердинанда II (1619—1637)3 упоминается в связи с ужасающими событиями этой войны, на время которой пришлись все восемнадцать лет его правления.
      Кроме того, Фердинанд вошел в историю как ревностный католик и непримиримый противник протестантизма. В юридическом отношении его власть как императора и как наследника земельных владений Габсбургов имела существенные различия. Если, унаследовав трон эрцгерцога, Фердинанд имел относительно широкие полномочия, то, надев в 1619 г. на голову императорскую корону, он встал во главе политического образования, не являвшегося государством. Это был, скорее, союз многоконфессиональных имперских чинов (Reichsstände), представлявших собой отдельную систему государств, которая отличалась от европейской системы. Их относительная независимость от императора была регламентирована в имперской конституции (Reichsverfassung), которая не существовала в форме единой грамоты, а формировалась из нескольких общепринятых нормативных документов общеимперского уровня. Многочисленность имперских чинов, их контрастность в политическом, территориальном и конфессиональном плане усложняли управление в Империи.
      Нельзя не заметить, что Фердинанд жил в сложный период в истории Австрии и Империи в целом. Это была эпоха конфессионализации, сопровождавшаяся контрреформационными процессами, проводимыми католической церковью против реформационных учений. Все процессы осложнялись конституционным кризисом, постигшим Империю в конце XVI — первой половине XVII в., в разрастании которого Фердинанду было суждено сыграть злополучную роль. Основы этого кризиса были сформированы еще до его рождения и основывались на подрыве Аугсбургского религиозного мира 1555 г., заключенного между католиками и протестантами. Проявления внутрикризисных явлений в Империи наблюдались в усилении противоречий религиозных партий, относительном ослаблении влияния рейхстага, образовании политических и военных союзов.
      Отдельные аспекты политики и биографии Фердинанда II в той или иной степени встречаются в исторических сочинениях на европейских языках, причем упоминание об императоре часто происходит в работах, посвященных династии Габсбургов и Тридцатилетней войне. Помимо этого, существует несколько сугубо биографических сочинений, первые из которых были написаны еще в XVII веке. Их авторы — придворный историограф Ф. К. Кевенхюллер4 (1588—1650) и духовный отец императора В. Ламормайни5 (1570—1648) — входили в ближнее окружение Фердинанда и были участниками многих событий его личной и политической жизни. Неудивительно, что их работы, хоть и представляют важный источниковый материал, не могут считаться полностью объективными. Особый научный интерес к личности Фердинанда был проявлен только во второй половине XIX в., спустя более двухсот лет после смерти императора. Подлинной классикой исторической науки стал многотомный труд австрийского историка Ф. Э. Хуртера6. В этой работе положительная оценка роли
      Фердинанда для Империи была в некоторой степени преувеличена. Труд Хуртера, как и монографии его современников И.П. Зильберта и Т. Ф. Унклера7, основывался на большом количестве источников конца XVI — первой половины XVII столетия. Последующее внимание к биографии Фердинанда ограничивалось в основном изданием небольших пассажей справочного характера. Среди наиболее видных авторов этого жанра можно назвать немецкоязычных историков К. Вурцбаха, Ф. Штиве, К. Эдера и X. Хантша8. С 50-х гг. XX столетия одной из наиболее излюбленных тем исследователей стал дискуссионный вопрос о стремлении Фердинанда к абсолютизму. В работах Г. Штурмбергера, X. Хаана, И. Францла и А. Вандружки9 основной уклон делался в сторону возможностей Фердинанда по укреплению власти Габсбургов внутри Империи. Наравне с этими трудами довольно интересным является переведенный на русский язык небольшой очерк немецкого историка Д. Альбрехта10, написанный в рамках коллективной монографии об императорах Священной Римской империи. В последнее время среди биографических работ о Фердинанде важное место занимают труды американского исследователя Р. Бирли11, в монографиях которого рассматривается контрреформационная политика Фердинанда. Особого внимания заслуживает статья немецкого историка К. Кампманна12, показывающего императора в качестве одной из «сторон» Тридцатилетней войны. В отличие от западноевропейских авторов в отечественной научной литературе не существует современных фундаментальных работ, полностью посвященных личности Фердинанда II.
      Известность и политическое влияние Фердинанда в немалой степени способствовали тому, что, подобно многим монархам своего времени, он постоянно становился предметом интереса не только историков, но и представителей искусства. В разные годы современниками Фердинанда было написано несколько его портретов. Одними из наиболее известных произведений стали картины швейцарского художника Й. Хайнца Старшего, фламандского мастера Ю. Сустерманса, и австрийского мастера Г. Пахманна. Эти работы были написаны, когда Фердинанду было соответственно 26, 46 и 57 лет. На картинах современников Фердинанд представлен человеком среднего или, скорее, невысокого роста, слегка отличающегося полнотой. Он носил небольшие усы и тонкую бородку. Почти всегда зачесанные назад короткие темные волосы открывали высокий лоб. Особо четко живописцы подчеркивали его нависшие веки и тяжелый взгляд. Кроме того, согласно портретам, Фердинанда отличали большой, слегка сгорбленный нос, и несколько выступающая вперед нижняя челюсть. Такие черты лица были типичны для рода Габсбургов, что, по всей вероятности, могло быть следствием кровосмесительных браков, часто происходивших между представителями этого могущественного дома.
      Фердинанд родился 9 июля 1578 г. в австрийском городе Граце. Его отцом был эрцгерцог Внутренней Австрии Карл II Франц (1540— 1590), матерью — Мария (1551 — 1608), дочь баварского герцога Альбрехта V (1528—1579). В современном понимании это был кровосмесительный брак, что по тем временам было явлением достаточно час­тым. В данном случае мать Фердинанда одновременно приходилась племянницей его отцу. Кроме того, оба родителя находились в тесном родстве с императором Фердинандом I (1558—1564)13, который приходился мальчику одновременно и дедом по отцу и прадедом по матери. Среди ближайших предков Фердинанда были также императоры Максимилиан II (1564—1576)14, приходившийся ему дядей, и Рудольф II (1576—1612)15 — его двоюродный брат.
      Детство Фердинанда пришлось как раз на то время, когда религия играла одну из основополагающих ролей в воспитании и становлении личности. Значительное влияние на ребенка оказывали родители. По замечанию американского исследователя Б. Кёртиса, католическое благочестие характеризовало всю династию австрийских Габсбургов, что стало характерно и для юного Фердинанда16. Его отец значительную часть времени уделял политике. К концу жизни он стал нетерпим к сторонникам Реформации17. Мать имела строгое католическое воспитание. Помимо родителей, очень важная роль в становлении характера Фердинанда принадлежала иезуитам, отличавшимся особой строгостью и беспрекословным подчинением иерархической лестнице. Руководствуясь известным девизом — «К вящей славе Божьей» (Ad majorem Dei gloriam) — представители ордена распространили свое влияние во многих княжеских дворах Европы.
      В первые пять лет жизни наставниками мальчика в разные годы были люди, следовавшие канонам католического благочестия. Среди них — воспитатели Якоб Адам Аттемс, Бальтазар Шраттенбах, Ганс Видманнс, Андреас Бакес и Иоганн Вагенринг. Всех их отличало стремление научить юного отпрыска поведению в соответствии с правилами иезуитов. Кроме Фердинанда, под сильным влиянием иезуитов находился его кузен Максимилиан Баварский (1573—1651)18. Но в отличие от кузена, влияние ордена на Фердинанда было несколько сильнее. В процессе взросления он буквально впитал мысль о послушании, которая на протяжении всей жизни поддерживалась окружавшими его священнослужителями. Помимо воспитания влияние ордена распространялось и на образование юного эрцгерцога.
      1590 г. был ознаменован печальным событием. Умер отец Фердинанда эрцгерцог Карл II Франц. Фердинанду на тот момент исполнилось лишь двенадцать лет. Основным наставником Фердинанда стал его дядя герцог Баварский Вильгельм V (1548—1597), прозванный Благочестивым. Мать юного наследника Мария также желала принимать деятельное участие и в дальнейшем воспитании сына и в политических делах. Судя по ее переписке с баварским герцогом, она опасалась, что после смерти мужа ее влияние на сына может уменьшиться19. К этому времени Фердинанд находился в Граце, в котором проживало много протестантов. Это несколько беспокоило мать мальчика, которая желала оградить сына от всякого, пусть даже косвенного, влияния Реформации20. Поэтому образование Фердинанд продолжил в Ингольштадтском университете, находившемся под патронажем иезуитов. В основную программу обучения входили философия, математика, а также имперское право21. Эти дисциплины дополнялись религией, риторикой, диалектикой, историей, политикой и этикой. Кроме того, еще с детства Фердинанд обучался итальянскому языку и латыни22, а также французскому и испанскому языкам, на которых говорил довольно редко23.
      В это время в Ингольштадте учились кузены Фердинанда из династии баварских Виттельсбахов — Фердинанд (1577—1650), ставший впоследствии курфюрстом и архиепископом Кёльнским, его брат Филипп (1576—1598) и упомянутый ранее Максимилиан Баварский. По мнению немецкого историка Ф. Штиве, отношения Фердинанда со своими кузенами были доверительными, но не более того24.
      Во время обучения в Ингольштадте сознание юного эрцгерцога было уже отчасти сформировано. Казалось, что юный наследник австрийских земель уже мог стать полноценным правителем. Однако ни сам Фердинанд, ни австрийские дворяне не были готовы к этому. Протестантское дворянство уже тогда предвкушало сложности, которые могли бы возникнуть при восхождении юного эрцгерцога на престол. Это напряжение чувствовал и сам Фердинанд. В одном из писем императору Рудольфу II он жаловался на то, что австрийские дворяне были крайне недовольны тем, что их эрцгерцог слишком долгое время находился в Ингольштадте под властью иезуитов25. Сложно сказать, насколько велико было их недовольство. Фактом остается лишь то, что до достижения совершеннолетия он еще не мог лично заниматься политическими делами, поэтому на некоторое время функции управителя были передами двум регентам — кузенам Фердинанда. Период регентского правления продлился шесть лет. Первым должность регента занял известный сторонник контрреформации эрцгерцог Эрнст Австрийский (1553—1595). Ему на смену пришел претендент на польскую корону эрцгерцог Максимилиан III Австрийский (1558—1618), который, как и его предшественник, разделял неприязнь к протестантам.
      Во время регентского правления Фердинанд не проявлял слишком активных амбиций будущего правителя. Лишь в 1596 г., когда юному эрцгерцогу исполнилось восемнадцать лет, он стал править самостоятельно. В первые годы у власти он следовал советам матери и наставников, мнение которых было высшим критерием для юного эрцгерцога. С детства приученный к строгому распорядку дня, Фердинанд был верен этой привычке на протяжении всей своей жизни. Он никогда не спал более семи часов в сутки, был довольно любезен в общении с окружающими. При случае он не гнушался беседовать даже с крестьянами26. Немецкий историк Хуртер ссылался на оценку Фердинанда одним из современников, который находил, что взгляд, походка и все поведение Фердинанда вызывало расположение людей27. По сравнению с другими монархами эпохи, некоторую сдержанность Фердинанд проявлял лишь по отношению к женскому полу. Из развлечений он отдавал предпочтение чтению, а также музыке и охоте28. Известный немецкий историк Г. Манн характеризовал молодого Фердинанда как жизнерадостного и бодрого человека, примерного сына и семьянина, добросовестного правителя, добродушного, в случае если его благочестивый долг не заставлял его быть жестоким29.
      Среди первых заметных предприятий Фердинанда стоит отметить поездку в один из крупнейших паломнических центров в Италии — Лорето. Вдохновившись этим путешествием, в разговоре с матерью Феринанд дал обещание, что он скорее потеряет все богатство на земле, чем когда-либо позволит причинить ущерб религии. Подобная показательная набожность вызывала усмешку у населения преимущественно протестантского Граца30. Австрийские протестанты ждали от Фердинанда подтверждения их религиозных прав31, но тогда они еще не знали, с каким человеком им предстоит иметь дело в ближайшем будущем и насколько далеко может зайти фанатичная приверженность католицизму.
      Поначалу неприязнь Фердинанда к протестантам проявлялась скорее в форме нежелания компромисса. Уже тогда у него появился девиз, в котором молодой эрцгерцог характеризовал себя, как «Борец за правое дело», который «заслуживает корону» (“legitime certantibus corona”). Но каково было восприятие этого «правого дела» со стороны самого Фердинанда, показало его дальнейшее правление. Первые агрессивные шаги в навязывании католического вероисповедания стали проявляться со стороны эрцгерцога в конце XVI — начале XVII столетия. С одной стороны, это выражалось в требовании исповедовать только католицизм, с другой, сопровождалось изгнанием несогласных дворян-протестантов. В письменных обращениях к чиновникам Фердинанд настаивал на том, чтобы на должности градоначальников, городских судей и советников назначались только чиновники католического вероисповедания32. В одном из писем к управляющему Крайны Фердинанд требовал наложить штраф на проповедников за то, что во время свадьбы они чрезмерно играли на инструментах, что нарушало моральные нормы33. В этих мерах проявлялся недостаток политической гибкости Фердинанда. Единственным положительным результатом такой политики стало относительное укрепление единоличной власть эрцгерцога в Австрии. Однако и это достижение утрачивало свое значение вследствие нерешительности и чрезмерной зависимости Фердинанда от иезуитского окружения.
      На фоне антипротестантской политики в первые годы правления вокруг юноши начал складываться круг единомышленников, занявших впоследствии важные места в его окружении. Это были амбициозные люди, имевшие интерес к службе и продвижению по карьерной лестнице. В 1595 г. среди них появился Карл Харрах (1570—1628), аналитические способности которого привлекли внимание молодого эрцгерцога. Впоследствии этот человек будет играть одну из важнейших ролей в политике Фердинанда. Спустя два года, Фердинанд сблизился с бывшим студентом Тюбингенского университета Гансом Ульрихом Эггенбергом (1568—1634). Несмотря на свое протестантское прошлое, перешедший в католицизм Эггенберг с легкостью завоевал доверие матери эрцгерцога, а затем и самого Фердинанда. Но самое значительное знакомство состоялось в 1598 году. Именно тогда в Грац приехал член ордена иезуитов по имени Вильгельм Ламормайни, ставший впоследствии одним из главных участников контрреформационного движения в Европе. Набожный, яростный приверженец иезуитского ордена34, в начале 10-х гг. XVII в. он получил должность профессора философии и теологии в университете Граца, а позднее занял и пост ректора. Будучи старше Фердинанда всего на восемь лет, Ламормайни завоевал расположение семьи юного эрцгерцога. По мнению Р. Бирли, именно в этот период между Ламормайни и Фердинандом зародилась тесная дружба35. Умный и властный иезуит тонко чувствовал слабые стороны и умел с выгодой для себя использовать религиозность и нерешительность эрцгерцога.
      Помимо первого опыта в политике, одной из важнейших тем для Фердинанда стал вопрос о браке. Но, следуя традициям и нравам эпохи, разделить политику и брачные узы для столь известного семейства, как Габсбурги, было практически невозможно. В 1600 г. Фердинанд сочетался браком со своей кузиной Марией Анной (1574— 1616), дочерью отрекшегося от престола баварского герцога Вильгельма V. Фердинанд, также как и его отец, вступил в брак с девушкой, с которой являлся относительно близким кровным родственником. Однако, несмотря на это, брак был благословлен, в том числе, епископом Оломоуцким Францем Дитрихштейном (1570—1636), ставшим позднее одним из сторонников Фердинанда. Главное значение этого союза состояло в укреплении династических отношений между австрийскими Габсбургами и Баварским герцогством. За первые пять лет семейной жизни у пары родились девочка и два мальчика, которые умерли в детском возрасте. Лишь в 1608 г. у Фердинанда появился главный наследник — сын Фердинанд (1608—1657). Рожденным позднее дочерям Марии Анне (1610—1665), Сесилии Ренате (1611 — 1644) и сыну Леопольду Вильгельму (1614—1662) в дальнейшем отводилась своя роль в укреплении династических связей Габсбургов с княжескими дворами Европы. Однако год рождения главного наследника был омрачен смертью матери Фердинанда Марии, к которой он был очень привязан. К этому времени, эрцгерцог уже всецело был поглощен политическими событиями не только в своих наследственных землях, но и в Империи в целом.
      В начале 10-х годов XVII в. начался новый этап его политической карьеры. В это время одним из актуальных вопросов имперской политической элиты было противостояние императора Священной Римской империи Рудольфа II (1576—1612) и стремящегося занять его место Маттиаса (1612—1619)36. К 1612 г. тридцатишестилетнее правление Рудольфа II закончилось, и его место занял Маттиас, который, как и Рудольф, приходился Фердинанду двоюродным братом. Фердинанд поддержал его. Одной из причин этого было отсутствие у Маттиаса детей. В данной ситуации Фердинанду выпал шанс стать наследником своего кузена, претендовать на корону Чехии и Венгрии, а впоследствии и на императорский трон. Но в вопросе наследования Фердинанд был не единственным претендентом. Помимо австрийской, за корону императора боролись представители испанской ветви Габсбургов, где первым кандидатом был кузен Фердинанда испанский король Филипп III (1598—1621)37, за которым была замужем недавно скончавшаяся сестра Фердинанда — Маргарита (1584—1611). На протяжении почти пяти лет вопрос наследования остался одной из основных тем переговоров Фердинанда с Мадридом. В июле 1617 г. между сторонами было заключено соглашение, известное как «договор Оньяте», так как значительный вклад в достижение компромисса между Фердинандом и Филиппом внес испанский дипломат и государственный деятель граф Иниго Оньяте (1566—1644). По условиям договора, испанская сторона отказывалась в пользу Фердинанда от притязаний на наследование чешских и венгерских земель. В обмен Фердинанд соглашался на передачу Испании некоторых важных стратегических территорий в Северной Италии и Эльзасе38. Официально в договоре говорилось лишь о снятии кандидатуры одного претендента в пользу другого.
      На фоне этих династических переговоров с испанской стороной Фердинанд стал участником нового военного конфликта, напрямую затрагивавшего его интересы в качестве эрцгерцога. Не считая неудачной военной кампании против турок 1601 г., это было первое серьезное предприятие молодого правителя. Местом конфликта стали земли, принадлежавшие Венецианской республике. Эта война, длившаяся с 1615 г. по 1617 г., получила название Ускокской (ускоки — морские разбойники). Поводом для противостояния с Венецией послужило то, что в первой половине XVII в. на территории, подконтрольной австрийским Габсбургам, проживали ускоки — преимущественно этнические славяне, переселившиеся из регионов Османской империи. Промышлявшие пиратством, они нередко совершали грабительские набеги на венецианскую Далмацию и другие регионы. Желая ослабить влияние венецианцев в Адриатическом море, Фердинанд отказался воспрепятствовать этому. Такое поведение вызвало возмущение среди венецианской политической элиты, и республика была вынуждена ввести войска в подконтрольную австрийским Габсбургам область Фриуль. Вскоре на помощь Венеции прибыли войска из Нидерландов. Не имея достаточных финансовых и военных ресурсов для ведения войны, Фердинанд обратился за помощью к правившему тогда императору Маттиасу. Фердинанд подчеркивал, что венецианские войска угрожают не только его личным владениям, но и интересам всего рода Габсбургов. Это мнение не нашло должного отклика у императора. Маттиас, также как и испанцы, не был заинтересован отстаивать личные интересы Фердинанда в этом регионе, поэтому выделил ему лишь небольшие военные части. Фердинанд попытался попросить помощи у подконтрольных ему австрийских дворян, что также не имело должного эффекта. Никто из них не желал жертвовать своими людскими и материальными ресурсами исключительно во имя интересов эрцгерцога без существенной выгоды для себя. Успеха Фердинанд смог добиться лишь обратившись к человеку, на которого он возлагал самые большие надежды. Это был представитель чешской дворянской фамилии — Альбрехт Валленштейн, для которого эта военная кампания стала, по сути, первой, где он мог проявить себя на службе у Фердинанда. Собрав за свой счет небольшую армию, в мае 1617 г. Валленштейн направился в Италию39. Военные действия Валленштейна против венецианцев были в целом успешными. Но, несмотря на это, результат войны с Венецией стал поражением для Фердинанда. Согласно мирному договору, заключенному в сентябре 1617 г. в Мадриде, Фердинанд должен был воспрепятствовать разграблению венецианских земель со стороны ускоков. Договор укреплял влияние Венеции в Адриатическом море40. Причина такого исхода войны крылась не только в отсутствии денег и новых союзников, но и в том, что со второй половины 1617 г. главный интерес Фердинанда был уже далек от итальянских земель.
      Теперь основное его внимание было приковано к восточным регионам Священной Римской империи, где местные сословия жили в предвкушении новой борьбы за чешскую корону. В этой борьбе место Фердинанда было определено не только в качестве основного кандидата на чешский трон, но и в качестве соперника антиимперским политическим силам как в Чехии, так и в Империи. Подписание договора Оньяте в 1617 г. не на шутку насторожило протестантские сословия Чехии. По логике вещей именно они должны были принять основное участие в избрании короля, на деле же этот вопрос был решен в Мадриде, несмотря на то, что испанский король лишь снял свою кандидатуру в качестве претендента на корону. Настораживало чешских протестантов также наличие у Фердинанда репутации контрреформатора. Кроме этого, у него появился новый соперник, вероятность поддержки которого чехами была весьма велика. Им стал курфюрст Саксонский Иоганн Георг (1591 — 1656) из династии Веттинов, представлявший одно из крупнейших лютеранских княжеств Империи. Ощутимая политическая поддержка Саксонии была предложена со стороны одного из лидеров чешских протестантов Иоахима Андреаса Шлика (1569—1621). Но, опасаясь осложнения отношений с Габсбургами, Иоганн Георг Саксонский все же отверг эту идею. Одновременно Фердинанду была оказана поддержка со стороны Высочайшего канцлера Чехии Зденека Попела Лобковица (1568—1628) — ярого католика и известного сторонника Габсбургов. Летом 1617 г. Фердинанд был избран чешским королем. В следующем году он завладел и венгерской короной, что еще больше укрепило в нем надежду на императорский трон.
      Территории, перешедшие под контроль Фердинанда, имели свою специфику. В первой половине XVII в. значительная часть чешских дворян исповедовала протестантизм. Одним из важных документов, подтверждающих их права, стала «грамота его величества», выданная императором Рудольфом II в июле 1609 г. (Majestätsbrief). Этот документ гарантировал протестантам свободу вероисповедания. Кроме того, эта грамота противодействовала попыткам чешских королей узурпировать свою власть41. Фердинанд откровенно пренебрег этим документом и интересами чешских протестантов. В Чехии была начата рекатолизация. Это грубо нарушало политическое равновесие в Чехии, что стало одной из главных ошибок правления Фердинанда. В итоге 23 мая 1618 г. чешские протестанты под предводительством графа Генриха Маттиаса Турна (1567—1640) выплеснули свое недовольство, выбросив имперских наместников из окна Пражского града. Это событие положило начало Тридцатилетней войне (1618—1648), ставшей для Фердинанда войной за имперскую конституцию42.
      Сразу после майских событий в Чехии политическое положение Фердинанда стало крайне сложным. Власть в чешских землях постепенно перешла к восставшим. Ситуация усугубилась тем, что в марте 1619 г. умер император Маттиас, и помимо усмирения чешских протестантов Фердинанд вступил в борьбу за императорскую корону. На этом этапе он нуждался не только в надежных политических союзниках, но также в умных и ловких сторонниках, способных поддержать его в столь сложный момент. Одним из таких людей стал рожденный протестантом, но перешедший в католицизм43, граф Максимилиан Трауттмансдорфф (1584—1650), дипломатический талант и дальновидность которого сыграли свою роль в политике Фердинанда. В задачу Трауттмансдорффа входило сопровождение эрцгерцога на сложнейших переговорных процессах. В июле-августе 1619 г. во Франкфурт-на-Майне съехались представители курии курфюрстов Империи. Встреча произошла по инициативе архиепископа и курфюрста Майнцского — известного сторонника Контрреформации и приверженца Габсбургов Иоганна Швайкхарда Кронберга (1553—1626). Это имперское собрание носило статус «выборного дня» (Wahltag), на котором должны были пройти выборы императора. В качестве короля Чехии и Венгрии для Фердинанда это было первым собранием общеимперского уровня. На нем он имел голос курфюрста. По итогам встречи, в первую очередь при поддержке католических курфюрстов Майнца, Трира и Кёльна, Фердинанд был избран императором Священной Римской империи.
      Несмотря на этот успех, его политическое положение не было стабильным. Немного ранее, 31 июля 1619 г., чешские протестанты издали акты о конфедерации. Эти документы закрепляли права протестантского дворянства Чехии на выбор короля и усиление полномочий чешских сословий44, которые в августе 1619 г. лишили Фердинанда чешской короны, выбрав на его место своего лидера — протестантского курфюрста Фридриха V Пфальцского (1596— 1632), известного под именем «Зимний король». Это грозило Фердинанду возможной потерей власти в Чехии и создавало прецедент по искоренению католического влияния в отдельных частях Империи. Ситуация была сложной. Фердинанд отдавал себе отчет в том, что у него не было достаточных военных и финансовых возможностей противостоять чешским протестантам лишь собственными силами. Следуя советам Ламормайни, император счел нужным заручиться поддержкой католических князей и, в первую очередь, самого могущественного из них — герцога Баварского Максимилиана, являвшегося к тому моменту одним из самых влиятельных князей Империи. Надо признать, что Фердинанд не всегда доверял своему кузену. В памяти императора еще слишком свежи были воспоминания о споре за контроль над епископством Пассау, несколько осложнившим родственные отношения между австрийскими Габсбургами и баварскими Виттельсбахами45. Беспокоило Фердинанда и то, что еще ранее со стороны Максимилиана проявлялись попытки противостоять лидерству Габсбургов среди католиков Империи. По инициативе Баварии в 1609 г. была создана Католическая лига. Ее создание стало ответом католиков Империи на созданную годом ранее Евангелическую унию, где лидирующую роль играл курфюрст Пфальцский Фридрих V. Для Фердинанда было очевидно, что Католическая лига представляла реальную военную силу, и явное лидерство в этой организации было в руках у Максимилиана. Это давало Максимилиану некоторую самостоятельность по отношению к императору, если бы личные интересы баварца пошли вразрез с интересами Фердинанда. Но на данный момент не это беспокоило Фердинанда. Первостепенное значение в его мыслях занимала возможность не конкурировать, а заручиться поддержкой своего кузена. Причем главной мотивацией для Фердинанда просить помощи у Баварии были финансовые проблемы. Как отметил немецкий историк М. Ланциннер, Фердинанду было хорошо известно, что «у его баварского кузена сундуки были всегда наполнены деньгами»46.
      Таким образом, получив титул императора, Фердинанд направился в Вену. На этом пути он сделал продолжительную остановку, в столице Баварии Мюнхене, где в сопровождении Трауттмансдорффа начал переговоры с Максимилианом. По их итогам, 8 октября 1619 г. между императором и герцогом был заключен Мюнхенский договор, согласно которому Католическая лига выставляла войска для поддержки Фердинанда. Фактически, эти силы находились под руководством Максимилиана. За неимением денег, Фердинанд соглашался предоставить баварцу ряд верхнеавстрийских территорий под залог и только частично компенсировать военные расходы. Кроме того, со стороны Фердинанда Максимилиану был обещан титул курфюрста, ранее принадлежавший мятежному Фридриху V Пфальцскому. С позиции имперской конституции, фактическое объявление Фридриха Пфальцского курфюрстом было вне закона, но самовольное предложение о передаче титула было неправомерным со стороны Фердинанда, потому как для принятия подобных решений император должен был сначала провести надлежащий правовой процесс, чего не произошло. В свое оправдание Фердинанд ссылался на право принятия «важного решения, касающегося Империи». Но и для этого ему было необходимо впоследствии получить одобрение коллегии курфюрстов, которые могли его высказать лишь на рейхстаге или совещании курфюрстов47.
      Во время мюнхенских переговоров до императора доходили тревожные вести из родных ему австрийских земель. Осенью 1619 г. поддержанная чешскими войсками армия князя Трансильванского Габора Бетлена (1580—1629) подошла к Вене. Однако, опасаясь удара с тыла, Габор был вынужден отступить. Беспокоили Фердинанда и восставшие чешские протестанты. В такой ситуации Фердинанд проводил политику не только военного подавления восставших, но и стремился использовать возможные противоречия между протестантами в пределах Империи. Явным успехом на этом пути стала его поддержка со стороны курфюрста Саксонского Иоганна Георга. Личной мотивацией лютеранского курфюрста поддержать Фердинанда стала скорее зависть и неприязнь к кальвинистскому курфюрсту Фридриху Пфальцскому, выбранному королем Чехии. Фердинанд, со своей стороны, был не менее прагматичен, чем Иоганн Георг. Император не собирался отводить саксонскому курфюрсту значительную роль в своей политике. Поняв это, а также боясь потерять доверие протестантских князей, Иоганн Георг стал постепенно смягчать проимператорскую политику. Как раз в это время чешское восстание достигло своей кульминации. 8 ноября 1620 г. императорская армия и войска Католической лиги разгромили протестантов в битве у Белой Горы, недалеко от Праги. После этого поражения Фридрих Пфальцский был вынужден бежать. Соотношение сил в Чехии изменилось в пользу Фердинанда. Победа в сражении фактически означала и победу Фердинанда над Евангелической унией, силы которой были серьезно подорваны. Таким образом, императору удалось покончить с одним из крупных военно-политических союзов.
      С начала 20-х гг. XVII в. в Чехии снова была проведена рекатолизация, которая, на этот раз, сопровождалась казнями и массовыми изгнаниями протестантских дворян. Число изгнанных достигло 150 тысяч48. Взамен протестантских священнослужителей на службу привлекались католические священники. Несмотря на религиозность, самым главным для Фердинанда была возможность отобрать земли и имущество у изгнанных и бежавших дворян-протестантов. Благодаря этому Фёрдинанд мог в должной степени поощрить за службу людей из своего окружения. Самым ярким примером нажившихся на имуществе чешских протестантов стал Валленштейн. Существенные изменения претерпевала и система управления в Чехии. Влияние чешских сословий все больше уступало место единоличной власти Габсбургов.
      На фоне чешских событий в окружении императора укреплялись позиции некоторых единомышленников и сподвижников, многие из которых стали его доверенными лицами. В 1619 г. новым иезуитским наставником Фердинанда стал Мартин Беканус, пришедший на смену Бартоломею Виллери, прослужившему возле него более двадцати лет49. В этот период Фердинанд обратил внимание на одного талантливого администратора — князя Карла I Лихтенштейна (1569—1627)50. В юности он проходил курс обучения в Женевском университете — одном из крупнейших протестантских учебных заведений того времени. Более того, в конце 90-х гг. XVII столетия он прослыл виднейшим представителем протестантского дворянства в Моравии. Но протестантское прошлое Карла Лихтенштейна не мешало Фердинанду приблизить к себе этого человека. Однако их отношения нельзя было назвать дружескими. Они были, скорее, партнерскими. За помощь в подавлении восставших, в 1622 г. Карл Лихтенштейн был назначен штатгальтером и вице-королем Чехии. Кроме него внимание Фердинанда также было обращено на дипломатический талант графа Братислава Фюрстенберга (1584—1631), также успешно проявившего себя в подавлении восстания. Среди советников императора некоторое влияние приобрели Герхард Квестенберг (1586—1646), удостоившийся позднее звания кавалера ордена Золотого Руна, и упомянутые ранее Кевенхюллер и Карл Харрах. При покровительстве Фердинанда сын Харраха Адалберт (1598—1667) получил сан архиепископа в Чехии. Опираясь на политический опыт этих людей, император был готов решать новые серьезные задачи не только во внутренней, но и во внешней политике.
      В отношениях с иностранными государствами особое внимание Фердинанда было приковано к поиску союзников для усмирения протестантских чинов. В этом вопросе его особый интерес вызывала Испания, войска которой могли поддержать интересы австрийских Габсбургов. В качестве представителя Фердинанда в Испании некоторое время важную роль играл Вратислав Фюрстенберг, но и в окружении императора находились сторонники происпанской политики. Одним из самых заметных представителей этого направления стал удостоившийся графского титула испанский дворянин Бальтазар Маррадас (1560—1638), деятельность которого способствовала поддержанию отношений Фердинанда с Мадридом. Согласно одному из посланий Кевенхюллера Эггенбергу, испанский король очень желал выступить посредником Фердинанда в вопросе о передаче курфюрстского титула Пфальца51. Со своей стороны, Фердинанд соглашался на участии испанцев в подавлении восставших в Пфальце. Такая позиция императора провоцировала привлечение в Империю военных сил чужого государства, новому распространению очага войны уже в германских землях Империи и, конечно, усугубляла внутриимперский кризис. В итоге весной 1621 г. императорские и испанские войска вступили в Верхний Пфальц.
      Главными противниками Фердинанда на этом направлении были протестантские князья — граф Петер Эрнст Мансфельд (1580—1626), маркграф Георг Фридрих Баден-Дурлахский (1573—1638) и герцог Кристиан Брауншвейг-Вольфенбюттельский (1599—1626). В итоге противостояния скоординированные действия армии императора, Католической лиги и Испании привели к разгрому протестантских сил к концу 1622 года. Как раз в этот период были урегулированы отношения с Трансильванией, что позволило Фердинанду сосредоточиться на внутриимперских проблемах.
      На фоне активной военной политики мысли Фердинанда постоянно занимали вопросы финансов. Пожалуй, это была единственная сфера деятельности, где он и его иезуитское окружение могли проявлять определенную гибкость в конфессиональных вопросах. По мере расширения военных действий, император стал испытывать все большую нужду в новых финансовых вливаниях. Именно в конце 10-х — начале 20-х годов XVII столетия в окружении императора стали появляться купцы и ростовщики. Среди финансовых партнеров Фердинанда важное место занимал Якоб Бассеви (1580—1634), верно служивший еще императорам Рудольфу и Маттиасу. Фердинанд всячески покровительствовал ему, и в начале 20-х гг. XVII в. Бассеви даже получил дворянский титул52. Кроме того, к числу видных кредиторов Фердинанда относился голландец Ганс де Витте (1583—1630), исповедовавший кальвинизм53. Примечательно, что, будучи ярым противником кальвинизма, Фердинанд не отказывался от финансовых сделок с голландцем. В поисках денег Фердинанд даже решился на коммерческую сделку, сулившую ему большие выгоды. В январе 1622 г. он подписал договор о «монетном консорциуме», в котором кроме чешского штатгальтера Карла Лихтенштейна и Валленштейна приняли участие Витте и Бассеви. По условиям соглашения, его участники получали от Фердинанда монопольное право на скупку серебра и чеканку монеты не только в Чехии и Моравии, но также в Нижней Австрии. В обмен Фердинанду было обещано 6 млн флоринов в год. Но, несмотря на положительные прогнозы, эта сделка не принесла прибыли Фердинанду и вызвала всеобщую критику, потому что участники консорциума сознательно уменьшали количество серебра в отчеканенных ими монетах. Это вело к убыткам, что заставило Фердинанда не продлевать договор54. В остальном главные сложности императора в сфере финансов были связаны с порчей монет в разных частях Империи. Неоценимую помощь в этой сфере ему оказал советник по финансовым вопросам Винсент Мушинген (?—1628) и аббат из Кремсмюнстера Антон Вольфрат (1582—1639).
      В 1623 г. наступил новый период внутриимперской политики Фердинанда. В самом начале года в Регенсбурге открылось собрание князей (Fürstentag), которое стало первым для Фердинанда после его избрания императором. Главным событием этого мероприятия явилось выполнение данного ранее обязательства Фердинанда передать своему кузену Максимилиану Баварскому право на Пфальцское курфюршество. Позднее между кузенами было заключено соглашение, согласно которому баварский курфюрст обязался в среднем выдать 12 млн гульденов для ведения военной кампании55. Среди наиболее видных княжеств, выступивших против этого решения, были Бранденбург, Саксония, а также Гессен-Кассель, которые безуспешно ссылались на имперское право56. По мнению немецкого исследователя Й. Арндта, результат Регенсбургского собрания ознаал «конституционный конфликт» в Империи57, что, по сути дела, вело к войне за имперскую конституцию58.
      Вскоре перед Фердинандом возникла новая серьезная проблема. В 1623 г. в войну против императора вступил датский король Кристиан IV (1588—1648)59. Спасти положение удалось благодаря поддержке Валленштейна, который за свой счет выставил армию. Как раз в этот период при Фердинанде стал укрепляться круг сторонников Валленштейна. Среди них видное место занимал тайный советник Фердинанда Герхард Квестенберг (1586—1646). Особой благосклонностью к Валленштейну отличался и Ганс Ульрих Эггенберг, видевший в нем и его армии средство для укрепления власти императора, в том числе перед католическими чинами Империи и, в особенности, перед Баварским герцогством. Одновременно в противовес сторонникам Валленштейна в начале 20-х гг. XVII в. при Фердинанде выделялись и его противники. Одним из них был знаток имперского права, известный своей алчностью вице-канцлер Империи и тайный советник императора Петер Генрих Штралендорф (1580—1637), который в отличие от Эггенберга не только был противником Валленштейна, но также выступал за сближение с Максимилианом Баварским. Фердинанд и его новый исповедник Ламормайни видели в Валленштейне не союзника, а средство по решению сложных военных и финансовых вопросов. С момента вовлечения Валленштейна в войну против датчан произошло некоторое укрепление позиций Фердинанда, в том числе и по отношению к Максимилиану Баварскому. Теперь армия Фердинанда находилась под командованием Валленштейна, в то время как армия Католической Лиги под командованием Иоганна Тилли (1559—1632) фактически подчинялась Максимилиану. Но даже при таком раскладе Фердинанд по-прежнему чувствовал прстоянное напряжение со стороны кузена. Это проявилось на следующем совещании курфюрстов в Мюльхаузене в октябре-ноябре 1627 г., когда со стороны князей выражались опасения относительно слишком усилившейся власти Валленштейна и, по сути, самого Фердинанда. Несмотря на ощутимую поддержку Фердинанда со стороны курфюрста Майнцского Георга Фридриха Грайффенклау (1573—1629), всем было понятно, что император не является единым предводителем католической партии в Империи. Наравне о Фердинандом рассматривалась и кандидатура его кузена Максимилиан, на стороне которого находился архиепископ Кёльнский Фердинанд Баварский. Но даже, несмотря на такое соотношение сил, военное противостояние между императором и баварским герцогом было маловероятно. Согласно протоколам переговоров участников Католической лиги, сам герцог Баварский надеялся на военную помощь Фердинанда60. Кроме этого, Максимилиан и Фердинанд были нужны друг другу, потому что их объединяли и некоторые внешнеполитические интересы. В одном из писем баварского герцога к императору видно, что и тот и другой были заинтересованы в поддержании напряжения между Испанией и Нидерландами, возможное примирение между которыми могло привести к тому, что, освободившись от Испании, нидерландские войска выступят на стороне протестантов в Империи61. А противостояние протестантам по-прежнему оставалось главной задачей императора и его баварского кузена.
      Особое беспокойство Фердинанда вызывал, на тот момент, саксонский курфюрст Иоганн Георг. Фердинанд не желал допустить, чтобы столь могущественное, по имперским меркам курфюршество как Саксония, оказало поддержку датскому королю. Опасения Фердинанда были не безосновательны. Иоганн Георг, хоть и не разделял кальвинистских взглядов Фридриха Пфальцского, был не доволен лишением того статуса курфюрста. В этом Иоганн Георг видел возможный прецедент в отношении других протестантских чинов Империи. Но, с другой стороны, в 1635 г. курфюрст получил от императора два маркграфства в Лаузице и мог надеяться на получение Магдебурга. Таким образом, император мог рассчитывать на лояльность саксонского курфюрста62.
      Не меньшие опасения у императора вызывал курфюрст Бранденбургский Георг Вильгельм (1595—1640) из династии Гогенцоллернов. Несмотря на нейтралитет Бранденбурга в военных действиях, во время датского периода войны войска Кристиана IV вступили на подконтрольную курфюрсту территорию. Фердинанд также стремился использовать Бранденбург для военных маневров своей армии в войне с датчанами. Это удалось императору после переговоров, успех в которых был достигнут благодаря одному из ближайших советников бранденбургского курфюрста — графа Адама Шварценберга (1583— 1641), склонившего курфюрста проявить большую уступчивость по отношению к Фердинанду. Нахождение императорских войск на территории Бранденбурга гарантировало неучастие Георга Вильгельма в Гаагском союзе против Фердинанда, созданном в конце 1625 г. под предводительством Дании, Англии и Нидерландов. Этим во многом определялось поведение бранденбургского курфюрста63.
      Кроме Саксонии и Бранденбурга у Фердинанда были сложные отношения с Гессен-Касселем — одним из крупнейших протестантских княжеств Империи. Исповедовавший кальвинизм ландграф Гессен-Кассельский Мориц (1572—1632) из Гессенской династии был одним из самых могущественных чинов, выступивших против Габсбургов во время датского периода войны. Однако слабым местом в антигабсбургской политике Морица стали сословия ландграфства, которые с трудом могли нести тяготы войны. Со своей стороны Фердинанд стремился договориться с сословиями и обострить внутренний конфликт в ландграфстве, чтобы лишить Морица поддержки. Эта затея удалась. В 1627 г. Мориц был вынужден отречься от престола в пользу своего сына Вильгельма V (1602—1637). Главным рычагом давления на Гессен-Кассель со стороны Фердинанда был давний спор ландграфства с другим представителем Гессенской династии — ландграфом Гессен-Дармштадским Людвигом V (1577—1626) — за так называемое Марбургское наследство. Первоначально, ландграф Гессен-Дармштадский придерживался нейтралитета в военных действиях. Лишь в надежде получить поддержку Фердинанда в вопросе о спорных территориях вокруг города Марбург, Людвиг V согласился выступить на стороне императора. Надежды Гессен-Дармштадского ландграфа оправдались. Фердинанд передал ему права правления Марбургом и близлежащими территориями. Приемник Людвига V ландграф Георг II (1605—1661) также продолжил прогабсбургскую политику, надеясь использовать поддержку Фердинанда в закреплении спорных территорий.
      Несмотря на то, что усмирение протестантских чинов занимало значительную долю внимания императора, в середине 20-х гг. XVII столетия до Фердинанда стали доходить тревожные новости из его наследственных владений в Австрии, где контрреформационная политика вызывала раздражение среди населения. Еще в 1619 г. австрийские протестанты под руководством Георга Эразмуса Тшернембла (1567—1626) заключили союз с восставшими чешскими сословиями. После подавления волнений в Австрии летом 1620 г., в марте следующего года император одобрил назначение в Верхней Австрии баварского штатгальтера Адама Херберсторфа (1585—1629), заслужившего славу противника протестантизма. Основными его методами было насильственное изгнание протестантских священнослужителей и их замена католическими. Такая политика вызывала справедливое недовольство австрийских протестантов, в том числе среди крестьян. Кульминацией противостояния стали вооруженные потасовки в местечке Франкенбург в 1625 году. В ответ, по приказу Херберсторфа, несколько человек были казнены без должного следствия. Это событие вошло в историю под название «Франкенбургская игра в кости» (Frankenburger Würfelspiel) и стало катализатором новой крестьянской войны в Верхней Австрии, начавшейся весной 1626 года. Однако уже зимой того же года основные очаги сопротивления восставших были подавлены.
      Радость Фердинанда по этому поводу была дополнена новостями с севера Империи о том, что успешные наступательные действия Валленштейна и Тилли против датчан привели к поражению войск датского короля в сражениях при Дессау и Лутгере в 1626 г., что фактически означало поражение Дании в войне. В дополнение к этому, укрепив свое влияние на побережье Балтийского моря, Фердинанд поддержал идею создания императорского флота, что было относительно новым и смелым предприятием.
      После усмирения датского короля могущество Фердинанда в Империи было настолько велико, что он решился нанести новый удар в борьбе с имперскими чинами. Он принял решение за поддержку датчан в 1628 г. лишить братьев Адольфа Фридриха I (1588—1658) и Иоганна Альбрехта II (1590—1636) титула герцогов Мекленбургских и передать герцогства Валленштейну, перед которым император был в неоплатном долгу. Со стороны Фердинанда это являлось показательной демонстрацией силы. Но по-настоящему смелый шаг император сделал весной 1629 г. — 6 марта без одобрения рейхстага Фердинанд издал печально известный эдикт о реституции64, ставший «ошеломляющим ударом» по протестантизму в Империи65. Согласно этому документу, восстанавливались права католической церкви на имущество, захваченное протестантами66. Эдикт представлял собой толкование Аугсбургского религиозного мира 1555 г. с позиции католической стороны и по сути означал новое распределение сил в Империи в духе контрреформации. Эдикт вызвал опасения у католических чинов Империи, с осторожностью относившихся к усилению власти Фердинанда, достигшего в это период высшей точки своего могущества67. Логичным завершением этой победы внутри Империи стало заключение мирного договора Фердинанда с королем Кристианом IV Датским в Любеке в мае 1629 г., по которому Дания официально выходила из войны.
      Наслаждаясь победой, Фердинанд стал участником нового общеевропейского военного конфликта, разраставшегося недалеко от южных границ Империи. Этот конфликт получил название войны за Мантуанское наследство (1628—1631). В декабре 1627 г. умер герцог Мантуи Винченцо II (1594—1627) — последний представитель прямой линии знаменитой княжеской династии Гонзага. В следующем году между представителями боковых ветвей рода Гонзага разгорелся спор за герцогство. В этом первоначально локальном конфликте одну из главных ролей стало играть враждебное Габсбургам Французское королевство. Поддержав в качестве наследника на герцогство кандидатуру Карла де Невера (1580—1637), Франция — противник Габсбургов — стремилась усилить свое влияние в Северной Италии. Такое развитие событий не устраивало ни Испанию, ни самого Фердинанда, видевших в этом прямую угрозу своему влиянию в Италии. Вдобавок ко всему, к этому времени Фердинанд во второй раз женился, на этот раз на Элеоноре Мантуанской (1598—1665), дочери бывшего герцога Мантуи Венченцо Гонзаги (1562—1612). Само бракосочетание состоялось еще в 1622 г., спустя восемь лет после смерти первой жены императора. Несмотря на то, что 44-летний Фердинанд был очарован красотой девушки, которая была моложе его на двадцать лет, высока была вероятность, что этот брак был связан с дальновидными планами императора претендовать на часть Мантуанского наследства.
      К моменту начала войны, в противовес Франции, Фердинанд и Испания оказали поддержку другому кандидату на наследство — 65-летнему герцогу Гвасталле Ферранте (1563—1630). Фердинанд понимал, что ему необходимо было заручиться поддержкой имперских князей. Именно этого он намеревался добиться на собрании курфюрстов, проходившем в Регенсбурге с июля по ноябрь 1630 года. Среди влиятельных советников Фердинанда значительную роль на этом мероприятии играли Трауттмансдорфф и Маррадас. Во время собрания 7 ноября 1630 г. Фердинанд даже короновал свою вторую супругу Элеонору Мантуанскую. По оценке Б. Штолльберг-Рилингер, этим жестом он намеревался подчеркнуть значимость своей династии и значение войны за Мантуанское наследство68. Это решение Фердинанд принял вопреки опасениям его духовника Ламормайни, скептически относившегося к Мантуанской кампании. Ведь поддерживая испанского короля в этой войне, Фердинанд рисковал вызвать на себя критику имперских чинов, в том числе и католических, которые не желали воевать за интересы ни австрийских, ни, тем более, испанских Габсбургов.
      Другой важной задачей императора в Регенсбурге было получить согласие курфюрстов поддержать кандидатуру его сына (будущего императора Фердинанда III) в качестве римского короля. В ходе дискуссий император был вынужден выслушать критику курфюрстов, которая касалась недовольства главнокомандующим армии Валленштейном. Столкнувшись с оппозицией, в том числе католических князей, Фердинанд был вынужден уступить. Императору не удалось ни склонить курфюрстов к поддержке кандидатуры своего сына, ни получить поддержку в Мантуанской войне. Было принято решение об отстранении от должности главнокомандующего армией императора Валленштейна и значительном сокращении самой армии. Это было очередной ошибкой и, одновременно, политическим поражением Фердинанда. Решение, принятое в Регенсбурге, было выгодно, прежде всего, новому противнику Фердинанда, войска которого в тот момент вступили на землю Империи.
      Этим противником стал шведский король Густав II Адольф (1611— 1632), который, прикрываясь лозунгами протестантской солидарности по отношению к имперским князьям, высадился в Померании незадолго до начала Регенсбургского совещания. С этого времени началась новая, шведская, фаза Тридцатилетней войны (1630—1635). Заняв Померанию и Мекленбург, шведы очень скоро начали представлять серьезную угрозу политическому влиянию Фердинанда на севере Империи. Вдобавок к этому в начале следующего, 1631 г., императора постигло новое разочарование. На этот раз печальные вести были получены из Лейпцига. По инициативе саксонского курфюрста Иоганна Георга, в феврале 1631 г. там открылся конвент, в котором приняли участие видные протестантские князья. По итогам встречи большинство ее участников подписали манифест, одним из пунктов которого были требования к Фердинанду о возвращении протестантам земель, отобранных по Реституционному эдикту 1629 года. Предполагалось также создание отдельной армии69, которая могла бы выступить как против шведов, так и против императора. По сути, это была попытка создания нового политического союза протестантских чинов в Империи.
      Лейпцигский конвент показал недовольство имперских протестантов как Фердинандом, так и шведским вторжением в имперские земли. Но на радость Фердинанду все усилия саксонского курфюрста в конвенте оказались безрезультатны. В этом помощь Фердинанду оказал его враг — шведский король Густав II Адольф, которому создание Лейпцигского союза также было не выгодно. Очень скоро шведы начали проводить политику создания собственного союза протестантских чинов против императора, где роль Лейпцигского конвента под предводительством Саксонии не играла никакой роли. Несмотря на недоверие протестантских чинов к шведам, эта цель шведского короля была достигнута. Катализатором к этому стало разрушение войсками Тилли протестантского Магдебурга в мае 1631 года. Следствием этого стало укрепление недоверия к Фердинанду со стороны крупных лютеранских курфюршеств — Бранденбурга и Саксонии. Под давлением со стороны шведского короля, они заключили со шведами союз против императора. Среди видных протестантов на сторону шведов перешел ландграф Вильгельм V. Если вспомнить политическое поражение его отца Морица от Фердинанда в 1627 г., то союз со шведами стал своеобразным реваншем со стороны гессен-кассельского ландграфа, рассматриваемый им как возможность отомстить императору.
      На фоне перехода протестантских чинов на сторону шведского короля настоящий удар по своему престижу Фердинанд почувствовал, когда 17 сентября 1631 г. объединенная шведско-саксонская армия нанесла поражение армии Тилли у Брейтенфельда. Но, несмотря на это поражение, так сильно взволновавшее Венский двор, шведы, сами того не осознавая, сыграли и положительную роль для императора. Она заключалась в том, что, разгромив, в том числе и войска Католической лиги, подконтрольной Максимилиану Баварскому, шведский король помог императору избавиться от вооруженных сил одного из влиятельнейших конкурентов Фердинанда. Несмотря на ту угрозу, которая исходила от шведов, спустя более чем десять лет после устранения Евангелисткой унии, Фердинанду фактически удалось значительно ослабить и влияние Католической лиги. Несмотря на то, что эта организация на протяжении долгого времени была союзницей императора, она играла роль военно-политического объединения, где влияние Фердинанда не было абсолютным.
      В это время внимание императора не надолго было обращено в сторону Испании. При посредничестве Кевенхюллера, в феврале 1631 г. в Вене был заключен брак между сыном и наследником императора Фердинандом и испанской инфантой Анной Марией (1606— 1646). Этот союз хоть и укрепил отношения двух ветвей Габсбургов, но, вопреки ожиданиям Фердинанда, не сыграл значительной роли в помощи со стороны испанцев в войне. Оценивая военную обстановку в Империи, Фердинанд имел серьезные причины для опасений. Уже к началу следующего, 1632 г., шведы контролировали значительные территории возле Рейна, во Франконии, Мекленбурге, Померании и Бранденбурге. Но особое беспокойство императора вызывал поход союзной шведам саксонской армии в Чехию, что воспринималось Фердинандом как угроза не столько имперским, сколько своим личным интересам. С другой стороны, перейдя границу Баварского герцогства весной 1632 г., основная армия шведского короля могла без труда достичь и австрийских владений Габсбургов, чего Фердинанд ни в коем случае не мог допустить. В данной ситуации, единственным выходом для него оставалось снова прибегнуть к помощи Валленштейна.
      Новое назначение Валленштейна главнокомандующим скоро дало свои плоды. Оттеснив саксонцев из чешских земель, он спровоцировал шведского короля остановить поход к наследственным владения Фердинанда в Австрии и повернуть на север. В ходе сражения при Лютцене 16 ноября 1632 г. шведский король погиб, что дало Фердинанду новую надежду руками Валленштейна склонить соотношение сил в Империи в свою пользу. Однако радость императора была недолгой. После гибели Густава Адольфа его место занял не менее хитрый и даже более осторожный политический противник Фердинанда канцлер Аксель Оксеншерна (1583—1654). Продолжая начинания Густава Адольфа, он предпринял попытку объединить юго-западные протестантские княжества под руководством Швеции70. В марте 1633 г. в городе Гейльбронн начались сложные переговоры между шведским канцлером и представителями южноимперских протестантских чинов. По итогам встречи, в апреле 1633 г. между Швецией и протестантами франконского, швабского, куррейнского и верхнерейнского имперских округов был заключен Рейльбронский союз. Основными целями союза были восстановление свобод протестантских чинов и установления мира под эгидой Швеции71. Заключившие соглашение князья обязывались выделить солдат и денежные средства для борьбы против Фердинанда. Однако опасность такого объединения для императора не была столь большой, как это могло показаться на первый взгляд. Вступившие в союз со шведами князья не имели политического и военного веса в Империи. Гораздо большее беспокойство у Фердинанда вызывало постепенное осложнение отношений с Валленштейном, самостоятельность которого во внешней политике становилась все более заметной. Выполнив свою задачу по ослаблению шведской и «союзных ей протестантских армий, Валленштейн вызывал особое недовольство со стороны иезуитского окружения Фердинанда и, в особенности, Максимилиана Баварского. Фердинанда раздражало как стремление главнокомандующего к независимым переговорам со шведами, так и слухи о его намерении надеть чешскую корону. Все это выливалось в противостояние между монархом и его военачальником. Особое недовольство Фердинанда вызывало нежелание Валленштейна передать сыну императора Фердинанду III часть полномочий в военном руководстве, а также стремление Валленштейна претендовать на авторитет самого императора72. Подверженный иезуитскому влиянию Фердинанд вскоре решился на отстранение Валленштейна от должности главнокомандующего. Окончательная точка в этом противостоянии была поставлена императором, решившимся на убийство Валленштейна, которое произошло 25 января 1634 г. в Эгере. Устранение главнокомандующего сыграло положительную роль в укреплении верховной власти в Империи, а значит и власти самого Фердинанда. Император лишился талантливого военачальника, но приобрел контроль над военными структурами. Со смертью Валленштейна из жизни императора ушел главный сторонник бывшего главнокомандующего — Эггенберг. В 1634 г. пост главного министра занял граф Трауттмансдорфф.
      В военной сфере на место Валленштейна претендовал старший сын императора — Фердинанд, при участии которого 5—6 сентября 1634 г. объединенные войска императора, Баварии и Испании нанесли крупное поражение шведам и их союзникам при Нёрдлингене. После этого южноимперские земли снова оказались под контролем Фердинанда, который тотчас же воспользовался сложившимся положением и предпринял попытку переманить на свою сторону колеблющихся протестантских союзников Швеции. 30 мая 1635 г. в Праге между императором и Саксонией был подписан мирный договор, к которому впоследствии присоединились многие протестантские княжества. После Реституционного эдикта и Любекского мира с Данией 1629 г. этот договор, названный Пражским миром, стал последним из важнейших документов, подписанных в правление Фердинанда. Согласно этому соглашению, действие Реституционного эдикта откладывалось для подписавших его имперских чинов на 40 лет. Оговаривалась амнистия протестантов, ранее воевавших против императора. Договор предусматривал, что император мог иметь собственную армию, состоящую из военных частей имперских чинов. В целом Пражский мир 1635 г. был ориентирован на раскол протестантского лагеря под предводительством Швеции и должен был способствовать освобождению земель Империи от шведских войск. Договор фактически вел к роспуску Гейльброннского союза, что стало новой политической победой Фердинанда. В дополнение к этому, в 1635 г. распалась Католическая лига, которая не только полностью не контролировалась императором, но и была свидетельством упадка правовых принципов в Империи73. Несмотря на эти победы, добиться вывода шведских войск из Империи императору так и не удалось. Среди князей существовало мнение, что подлинный мир мог быть достигнут только при возврате к старой имперской конституции, определявшей соотношение сил в Империи в конце XVI столетия74.
      Несмотря на то, что Пражский мир несколько выровнял соотношение сил в Империи, в 1635 г. императора ожидала новая опасность. На этот раз неприятное известие пришло от давнего соперника Габсбургов — Франции. Не желая полного ослабления шведских позиций в Империи, французский король Людовик XIII (1610—1643) и кардинал Ришелье (1585—1642) приняли решение о вступлении страны в военные действия против Габсбургов. Помимо французов, возмущение Фердинанда вызвало поведение некогда дружественного ему курфюрста Трирского Филиппа Кристофа Зётерна (1567—1652), чьи личные политические амбиции были выше интересов конфессиональной солидарности. Фердинанда беспокоило то, что с 30-х гг. XVII в. Зётерн был склонен к сепаратным переговорам со Швецией и Францией. Захват шведами крепости Филиппсбург в качестве контрибуции создал прецедент для наступления испанцев, захвативших 26 марта 1635 г. Трир и взявших в плен курфюрста. Теперь Франция оказалась перед выбором: взять на себя защиту Трира означало вступление в войну против Испании, а, значит, и Империи. Объявление войны становилось вопросом времени.
      С головой погруженный в сложные политические проблемы, в последние годы жизни Фердинанд занимался и судьбой своих детей. В 1635 г. старшая дочь императора Мария Анна вышла замуж за своего дядю герцога Баварии Максимилиана, продолжив, таким образом, традицию династических браков. Вскоре были начаты переговоры о браке второй дочери, Сесилии Ренаты, с польским королем Владиславом IV (1632—1648) из шведской династии Ваза. Важнейшим же последним политическим успехом для Фердинанда стало избрание его сына — будущего императора Фердинанда III — римским королем в Регенсбурге 22 декабря 1636 года. Значительная поддержка в этом вопросе была оказана курфюрстом Майнцским Анзельмом Казимиром Вамбольдтом Умбштадтом (1579—1647), в очередной раз доказавшим свою верность Габсбургам.
      К этому времени император чувствовал усталость от бесконечной войны. Его самочувствие постепенно ухудшалось. Еще находясь в Регенсбурге, Фердинанд почувствовал себя хуже, у него поднялась температура. Возвращение домой было не легким. Вскоре, вернувшись в Вену, 15 февраля 1637 г. император умер. Причина его смерти точно не установлена. Согласно Кевенхюллеру, налицо были все признаки водянки75. При вскрытии тела Фердинанда медики обнаружили, что его внутренние органы были в довольно плохом состоянии76, что и стало причиной болезни.
      В зависимости от политических и религиозных пристрастий правление этого монарха по-разному оценивалось современниками. При анализе общеполитической деятельности Фердинанда II заметим, что, слабость его личности и политики проявлялась, в первую очередь, в сильной зависимости от окружения. В силу воспитания и бескомпромиссности этому правителю не было присуще тонкое понимание политической ситуации в Империи, что повлекло за собой массу ошибок. Но, даже принимая это во внимание, стоит подчеркнуть, что чрезмерно резкие, а порой и безумные политические шаги императора по отношению к имперским чинам были ни чем иным, как проявлением политической смелости Фердинанда.
      Несмотря на строгую приверженность католическому вероисповеданию, Фердинанд не судил своих приближенных, исходя из конфессиональной принадлежности по рождению. Если посмотреть на ближайших сподвижников Фердинанда, становится понятным, что некоторые из них были рождены протестантами и лишь впоследствии перешли в католицизм, что не воспринималось Фердинандом с негативной позиции. Принадлежность к конфессии имела для императора второстепенное значение и в сфере финансов, где Фердинанд порой пользовался услугами партнеров некатолического вероисповедания.
      Кроме иностранных держав, основными субъектами политических отношений Фердинанда были имперские чины, как католические, так и протестантские. Будучи глубоко верующим человеком, император оставался сторонником политики агрессивного католицизма. Особо сложные отношения у него сложились с протестантскими чинами в Австрии и Чехии, курфюрстами Пфальца, Саксонии и Бранденбурга. Среди остальных не меньшее беспокойство императора вызывали герцоги Мекленбургские и ландграфы Гессен-Кассельские. Контрреформационная политика Фердинанда сопровождалось неправомерным лишением и передачей высоких титулов, привлечением иностранных войск в пределы Империи, а также реституционной политикой. Все это часто выходило за рамки основного закона Империи, следствием чего стало обострение конституционного кризиса.
      Помимо борьбы с протестантами, Фердинанд нередко сталкивался с проблемами внутри самого католического лагеря в Империи. Ближайший союзник и кузен Фердинанда — Максимилиан Баварский — не желал чрезмерного укрепления власти императора. Даже несмотря на передачу Баварии прав на Пфальцское курфюршество и династические связи, попытки императора игнорировать положения конституции вызывали опасения Максимилиана.
      На первый взгляд, большинство крупных военных кампаний Фердинанда в качестве эрцгерцога, а затем и императора, не принесли желаемого результата. За неимением должной поддержки Фердинанду гак и не удалось отстоять свои интересы в северной Италии. Не дождался он и конца Тридцатилетней войны. Не увенчались успехом попытки добиться вывода шведских и французских войск с территории Империи.
      Но эти неудачи частично возмещались победой партии императора в чешско-пфальцском (1618—1623) и датском (1625—1629) периодах Тридцатилетней войны. Даже в конце шведского периода (1630— 1635) в результате победы под Нёрдлингеном и подписания Пражского мира императору удалось добиться частичного ослабления шведского влияния в Империи. Параллельно правление Фердинанда II было ознаменовано уничтожением двух крупных военно-политических союзов в Империи — Евангелической унии и Католической лиги.
      Во многом благодаря Валленштейну в правление Фердинанда была предпринята попытка создания армии и флота, которые могли бы действовать только в интересах императора. Говорить же о стремлениях Фердинанда к абсолютизму в рамках Империи было бы не совсем правомерным, поскольку политическая структура Империи, не являвшейся государством, вряд ли могла бы соответствовать каким-либо серьезным абсолютистским настроениям.
      Фердинанд II умер 15 февраля 1637 г. в Вене и был похоронен через шесть дней в Граце в мавзолее.
      Примечания
      1. Здесь использованы часть девиза Фердинанда II (лат.) — «legitime certantibus corona» («Борец за правое дело заслуживает корону»), а также часть девиза ордена иезуитов — «Omnia ad maiorem Dei gloriam». («Во имя славы Божьей»), влияние которого на политику императора было очевидным.
      2. BARACK М. Die deutschen Kaiser. Stuttgart. 1888, S. 24: Текст оригинала: «Der Krieg schon seinen Anfang nahm, Als Ferdinand zum Throne kam». В действительности вступление Фердинанда на трон императора Священной Римской империи датируется 1619, а не 1618 г., в котором началась Тридцатилетняя война.
      3. Фердинанд II (1578—1637) — император Священной Римской империи в 1619— 1637 гг.
      4. KHEVENHULLER F.C. Annales Ferdinandei Oder Wahrhaffte Beschreibung Kaysers Ferdinandi Des Andern... Thaten-Leipzig. 1721 — 1726.
      5. LAMORMAINI W. Ferdinand II, Romanorum Imperatoris, Virtutes. Viena. 1638.
      6. HURTER F. Geschichte Kaiser Ferdinands II und seiner Eltern. Wien. 1850—1864.
      7. SILBERT J.P. Ferdinand der Zweite, römischer Kaiser, und seine Zeit. Wien. 1836; HUNKLER T.F. Histoire de Ferdinand II, empereur d’Autriche. Limoges. 1845.
      8. WURZBACH C. Habsburg, Ferdinand II. In: Biographisches Lexikon des Kaiserthums Oesterreich. B. 6. Wien. 1860, S. 184—188; STIEVE F. Ferdinand II. In: Allgemeine Deutsche Biographie. B. 6. Leipzig. 1877, S. 644—664; EDER K. Ferdinand II. In: Neue Deutsche Biographie. B. 5. Berlin. 1961. S. 83—85; HANTSCH H. Kaiser Ferdinand II. In: Gestalter der Geschichte Österreichs. Innsbruck-Wien-München. 1962, S. 157-170.
      9. STURMBERGER H. Kaiser Ferdinand II und das Problem des Absolutismus. München. 1957; HAAN H. Kaiser Ferdinand II und das Problem des Reichsabsolutismus. In: Historische Zeitschrift. B. 207. München. 1968, S. 297—345; FRANZL J. Ferdinand II. Kaiser im Zwiespalt der Zeit. Graz-Wien-Köln. 1978; WANDRUSZKA A. Zum «Absolutismus» Ferdinand II. In: Mitteilungen des Oberösterreichischen Landesarchivs. B. 14. 1984, S. 261-268.
      10. АЛЬБРЕХТ Д. Фердинанд II. В кн.: Кайзеры. Священная Римская империя, Австрия, Германия. Ростов-на-Дону. 1997, с. 148—169.
      11. BIRELEY R. Religion and politics in the age of the counterreformation. Emperor Ferdinand II, William Lamormaini, S.J. and the formation of imperial policy. Charlottesville. 1981; BIRELEY R. Ferdinand II, Counter-Reformation Emperor, 1578— 1637. New York. 2014.
      12. KAMPMANN C. The Emperor. In: The Ashgate Research Companion to the Thirty Years’ War. London. 2014, p. 39—53.
      13. Фердинанд I (1503—1564) — император Священной Римской империи в 1558—1564 гг.
      14. Максимилиан II (1527—1576) — император Священной Римской империи в 1564— 1576 гг.
      15. Рудольф II (1552—1612) — император Священной Римской империи в 1576—1612 гг.
      16. CURTIS В. The Habsburgs. The History of a Dynasty. L.-N.Y. 2013, p. 131.
      17. KRAWARIK H. Exul Austriacus. Konfessionelle Migrationen aus Österreich in der Frühen Neuzeit. Wien. 2010, S. 46.
      18. BIRELEY R. The Jesuits and the Thirty Years War. Kings, Courts, and Confessors. Cambridge. 2003, p. 9.
      19. Эрцгерцогиня Мария — герцогу Вильгельму Баварскому. Грац 23 сентября 1590 г. In: LOSERTH J. Akten und Korrespondenzen zur Geschichte der Gegenreformation in Innenösterreich unter Ferdinand II. Erster Teil. Die Zeiten der Regentschaft und die Auflösung des protestantischen Schul- und Kirchenministeriums in Innenösterreich. 1590-1600. Wien. 1906, S. 5.
      20. Эрцгерцогиня Мария — императору Рудольфу II. Грац 10 сентября 1590 г. Ibid., S. 4.
      21. HURTER F. Op. cit., В. 3, S. 201-202.
      22. АЛЬБРЕХТ Д. Ук. соч., с. 148.
      23. HURTER F. Op. cit., В. 4, S. 577.
      24. STIEVE F. Op. cit., S. 645.
      25. Эрцгерцог Фердинанд — императору Рудольфу И. Инсбрук 24 октября 1592 г. Ibid., S. 65.
      26. HURTER F. Op. cit., В. 4, S. 575, 586.
      27. Ibid., S. 574.
      28. АЛЬБРЕХТ Д. Ук. соч., с. 148.
      29. MANN G. Wallenstein. Sein Leben erzählt von Golo Mann. Frankfurt am Main. 1971, S. 60.
      30. Ibid., S. 60.
      31. Совет, как с помощью католической религии эрцгерцог Фердинанд мог провести преобразование. Начало марта 1595 г. В кн. LOSERTH J. Op. cit., S. 140—149.
      32. См. например: Эрцгерцог Фердинанд — градоначальнику, судье и советнику Леобенскому. Грац 12 декабря 1595 г. Ibid., S. 174.
      33. Эрцгерцог Фердинанд — Никласу Бонгомо, администратору Крайны. Грац 14 октября 1596 г. Ibid., S. 208.
      34. BIRELEY R. Lamormaini. In: Neue Deutsche Biographie. B. 13. Berlin. 1982, S. 453.
      35. Ibid., S. 452.
      36. Маттиас (1557—1619) — император Священной Римской империи в 1612—1619 гг.
      37. Филипп III (1578—1621) — король Испании в 1598—1621 гг.
      38. WILSON Р.Н. The Thirty Years War. Europe’s Tragedy. London. 2009, p. 259.
      39. DUTHEL H. Söldner gesetzlos und gefürchtet. Die Hunde des Krieges. 2013, S. 299.
      40. ZWIEDINECK-SÜDENHORST H. von. Venedig als Weltmacht und Weltstadt. Nachdruck des Originals 1899. Paderborn. 2012, S. 166.
      41. SCHORN-SCHÜTTE L. Konfessionskriege und europäische Expansion. Europa 1500— 1648. München. 2010, S. 136.
      42. KOTULLA M. Deutsche Verfassungsgeschichte. Vom Alten Reich bis Weimar (1495— 1934). Berlin-Heidelberg. 2008, S. 81.
      43. Die Diarien und Tagzettel des Kardinals Ernst Adalbert von Harrach (1598—1667). Wien-Köln-Weimar. 2010, S. 222.
      44. KOTULLA M. Op. cit., S. 82.
      45. STIEVE F. Op. cit., S. 646.
      46. LANZINNER M. Maximilian I. von Bayern. Ein deutscher Fürst und der Krieg. In: Der Dreissigjährige Krieg. Facetten einer folgenreichen Epoche. Regensburg. 2010, S. 86.
      47. KOTULLA M. Op. cit., S. 83.
      48. Ibid., S. 83.
      49. STIEVE F. Op. cit., S. 663.
      50. BIRELEY R. Ferdinand II..., p. 144.
      51. Кевенхюллер — Эггенбергу. 9 января 1623 г. In: Briefe und Akten zur Geschichte des Dreissigjährigen Kriegs. Die Politik Maximilians I. von Baiem und seiner Verbündeten. 1618-1651. T. 2. В. 1. 1623, 1624. Bearbeitet von W. Goetz. Leipzig. 1907, S. 22-23.
      52. JÜTTE D. The Age of Secrecy. Jews, Christians, and the Economy of Secrets, 1400— 1800. Göttingen. 2015, p. 171.
      53. WHALEY J. Germany and the Holy Roman Empire. Vol. I. Maximilian I to the Peace of Westphalia 1493-1648. Oxford. 2012, p. 579.
      54. NORTH M. Weine Geschichte des Geldes. Vom Mittelalter bis heute. München. 2009, S. 102-103.
      55. Соглашение между Фердинандом II и Максимилианом Баварским по поводу военных расходов. 28 апреля 1623 г. In: Briefe und Akten..., S. 137—144.
      56. KOTULLA M. Op. cit., S. 84.
      57. ARNDT J. Herrschaftskontrolle durch Öffentlichkeit. Die publizistische Darstellung politischer Konflikte im Heiligen Römischen Reich 1648—1750. Göttingen. 2013, S. 42.
      58. FUNKA. Op. cit., S. 108.
      59. Годы жизни 1577—1648.
      60. Переговоры участников Католической Лиги в Регенсбурге. 26 января 1623 г. In: Briefe und Akten..., S. 49.
      61. Максимилиан Баварский — Фердинанду. 12 апреля 1623 г. Ibid., S. 123—124.
      62. ПРОКОПЬЕВ А.Ю. Иоганн Георг I, курфюрст Саксонии (1585—1656). Власть и элита в конфессиональной Германии. СПб. 2011, с. 608—609.
      63. См. подробнее: БЕЛЯЕВ М.П. Бранденбург в огне Тридцатилетней войны. В кн.: Кризис и трагедия континента. Тридцатилетняя война (1618—1648) в событиях и коллективной памяти Европы. М. 2015, с. 116—127.
      64. Abtruck. Einer Käyseriichen Declaration So Ihre Käyseri: May: wegen dess Geistlichen Vorbehalts / beym Religions Frieden / vnnd daher rührenden restitution, der Geistlichen Gueterherauss kommen lassen / auch nachzutrucken anbefohlen. Zu Rostock Bey Johan Hallervord Buchhändlemzu finden. Im Jahr Christi. 1629.
      65. GAGLIARDO J.G. Germany under the Old Regime 1600—790. New York. 2013, p. 54.
      66. PRESS V. Kriege und Krisen. Deutschland 1600—1715. München. 1991, S. 212.
      67. FUNKA. Op. cit., S. 109.
      68. STOLLBERG-RILINGER B. Des Kaisers alte Kleider. Verfassungsgeschichte und Symbolsprache des Alten Reiches. München. 2008, S. 190.
      69. STARBÄCK C.G., BÄCKSTRÖM P.O. Berättelser ur svenska historien. B. 4. Gustaf II Adolf. Stockholm. 1885, S. 317-318.
      70. PRESS V. Op. cit., S. 224.
      71. Ibidem.
      72. BASSET R. For God and Kaiser. The Imperial Austrian Army 1619—1918. New Haven. 2015, P. 31.
      73. KAMPMANN C. Op. cit., S. 40-41.
      74. FUNKA. Op. cit., S. 109.
      75. Этот довод приводит Хуртер в своем исследовании. См.: HURTER F. Geschichte Kaiser Ferdinands И..., В. 4, S. 565.
      76. Ibidem.
    • Сироткина Е. В. Дьюла Андраши
      By Saygo
      Сироткина Е. В. Дьюла Андраши // Вопросы истории. - 2017. - № 7. - С. 22-39.
      В работе рассматриваются основные вехи биографии министра иностранных дел Австро-Венгерской империи графа Дьюлы Андраши. Автор уделяет особое внимание эволюции австро-российских отношений при Андраши.
      Дьюла Андраши происходил из старинного благородного венгерского рода. Согласно семейной традиции, его начало восходит к одному из вождей мадьярских племен, переселившихся из Скифии в Венгрию, по имени Андораш. Исторические источники, впрочем, подтверждают лишь то, что род Андраши принадлежал к древнему роду секеев1. Отсюда происхождение первого титула рода Андраши: Czik-Szent-Kirâly — Чиксенткирай.
      Во второй половине XVI в. из-за вспыхнувшего народного восстания, направленного против центральной власти, Петер Андраш был вынужден бежать из Трансильвании в Венгрию. В качестве компенсации за утраченное имущество и в знак милости за доказанную верность он получил от императора Максимиллиана II замок Краснагорка в Гёмёредском комитате. Благодаря новым владениям Андраши приобрели еще один титул — Краснагорка (Krasnahorka).
      Позже семья распалась на две ветви: старшую — Бетлерер и младшую — Монокер. Одним из выдающихся представителей старшей ветви был Карой (I) Андраши, заслуживший генеральский чин при императрице Марии Терезии и получивший титул графа в 1779 году. Внуком этого генерала был Карой (III) — отец Дьюлы Андраши.
      Граф Карой Андраши был человеком довольно обеспеченным, но не богатым. Его отличали прекрасные манеры, он был превосходным наездником и танцором, все это делало его очень привлекательным кавалером в глазах дам из его окружения. В конце концов ему удалось покорить сердце богатейшей наследницы Венгрии графини Этелки Цапари. Вопреки воле родителей невесты в 1809 г. состоялась свадьба Этелки с Кароем Андраши.
      Графиня Этелка была очень темпераментной женщиной. Свои взгляды и убеждения она привыкла излагать прямо, ничего не смягчая и не приукрашивая. Современники описывали ее как исключительно рачительную хозяйку, однако, по их мнению, у нее отсутствовали свойства, столь необходимые, чтобы надолго пленить собственного мужа. По словам знавших ее людей, именно благодаря способностям и усилиям Этелки, целый комплекс владений, принадлежавших их семье, освободился от обременительных долгов2. В этом браке родилось четверо детей: старшая девочка Корнелия ( 1820—1890) и три мальчика: Мано (1821-1891), Дьюла (1823—1890) и Аладар (1827-1903).
      Дьюла Андраши родился в верхневенгерском городе Кашау (ныне Кошице в Словакии) 3 марта 1823 года. Получив начальное домашнее образование, он посещал гимназию Земпленского комитата, а затем обучался на юридическом факультете Пештского университета. Один из его первых биографов Эдуард фон Вертхаймер с заметной иронией писал: «Нам не известно насколько значительны были его успехи в изучении права, зато мы точно знаем, что он блистал как выдающийся наездник, танцор и стрелок»3.
      Большое значение для становления личности молодого аристократа и вовлечения в политическую жизнь имели его раннее знакомство и тесные контакты с выдающимся венгерским реформатором и мыслителем Иштваном Сечени, а затем и Лайошем Кошутом. Рассказывали, что Сечени еще в детские годы Дьюлы предрек мальчику блестящее будущее: «Из тебя может выйти все, что ты только захочешь сам, даже палатин Венгрии»4. Позже Андраши будет ссылаться на Сечени, утверждая, что именно он указал ему на необходимость союза Австрии и Венгрии5.
      Осенью 1847 г. Андраши был избран депутатом Государственного собрания от своего комитата и несмотря на молодость играл довольно значительную роль, за что был отмечен самим Кошутом.
      Во время революции 1848—1849 гг. Андраши являлся главой комитата Земплен, командиром батальона своего комитата, в боях проявил личную храбрость и заслужил назначение адъютантом А. Гёргея. К весне 1849 г. относится дебют Андраши на дипломатическом поприще — он стал послом революционной Венгрии в Константинополе. Перед Андраши стояла сложная задача: в условиях готовившейся царской интервенции, при активном противодействии России и Австрии постараться обеспечить максимально благоприятную позицию Османской империи по отношению к никем не признанной Венгрии. Андраши попытался даже склонить турок к вступлению в войну на стороне Венгрии, а после поражения революции, опираясь на дипломатическую поддержку Англии, смог воспрепятствовать выдаче Австрии и России интернированных в Турции венгерских революционеров6.
      Из Константинополя Андраши переселился сначала в Лондон, а затем в Париж — центр венгерской эмиграции, где был принят в высших кругах общества, включая императорскую фамилию. В 1851 г. во исполнение приговора о заочном повешении, черная таблица с его именем и именами 35 других участников революции была прибита палачом к виселице, что, впрочем, только прибавило Андраши популярности в Париже, где его стали называть «прекрасным повешенным».
      9 июля 1856 г. в столице Франции состоялось венчание графа Дьюлы Андраши с графиней Екатериной Кендеффи (1830—1896). Невеста принадлежала к одному из самых древних трансильванских венгерских аристократических родов. Впервые Андраши увидел свою будущую супругу, когда той исполнилось всего 7 лет, в доме ее матери. Они снова встретились в начале 1856 г. в Париже, куда Екатерина приехала вместе с родителями. Впечатление было настолько сильным, что спустя краткое время Андраши сделал ей предложение. У Дьюлы и Екатерины Андраши родилось четверо детей: Тивадар ( 1857— 1905), Илона (1858—1952), Мано (?—?) и Дьюла-младший (1860— 1929) — так же как и отец, ставший известным политическим и государственным деятелем.
      Обширные связи при австрийском дворе, как и изменение общей политической атмосферы в империи, позволили Андраши в 1857 г. добиться амнистии. После возвращения на родину в 1858 г. он примкнул к Ференцу Деаку и стал одним из самых последовательных его соратников.
      В 1861 г. Дьюла Андраши был избран Земпленским комитатом депутатом в Государственное собрание Венгрии и выступил совместно с Деаком за достижение соглашения с Габсбургами. И когда настал час триумфа венгерской оппозиции, Деак, «мудрец нации», отказавшись от предложенного ему поста премьер-министра, без колебаний назвал вместо себя имя Андраши. 17 февраля 1867 г. Франц назначил Андраши премьер-министром Венгрии, что стало официальной датой заключения Соглашения.
      Утром 8 июня 1867 г. в великолепном по красоте храме Матьяша первый премьер-министр первого ответственного правительства дуалистической Венгрии граф Андраши возложил овеянную легендами корону святого Иштвана на головы августейших особ — императора Франца Иосифа и его супруги Елизаветы, сделав их королем и королевой Венгрии. Отныне император стал именоваться королем Ференцем Йожефом.
      Дворяне возродившегося после тяжких испытаний королевства постарались на славу. Таких пышных торжеств древняя столица не знала, вероятно, со времен самого блистательного короля венгерской истории Матьяша Корвина. Однако ни оглушительный шум барабанов и литавр, ни роскошь платьев и драгоценностей, ни элегантность гусарских мундиров (сам Франц Иосиф красовался в мундире венгерских гусар) не могли скрыть пикантности происходившего. То ли по иронии истории, то ли по непредсказуемому стечению обстоятельств один из двух главных действующих лиц этой церемонии был условно повешенным двадцать лет тому назад, а другой — тем, по чьему приказу свершилась процедура символической казни. Теперь же этим двум деятелям, чьи дороги столь странным образом пересеклись, предстояло вместе править королевством, а спустя несколько лет вершить судьбу всей империи.
      Дуалистическое соглашение имело и весьма важные международно-правовые аспекты. Оно было одним из звеньев в цепи событий и процессов 50-х—70-х гг. XIX в., которые должны были завершиться созданием двух новых крупных государств в Европе — Италии и Германии. Превращение империи Габсбургов в двуединую монархию шло параллельно с процессом вытеснения Австрии из Германии и Италии. В момент заключения Соглашения объединение двух народов приближалось к своему логическому концу, но еще не было завершено, потому что не могло быть окончательным, бесповоротным или необратимым. Яснее всех глубинную взаимосвязь всех этих событий осознавал прусский канцлер О. фон Бисмарк, который сумел как нельзя лучше использовать их в своих интересах.
      Бисмарк был заинтересован в укреплении и усилении позиции Венгрии в дуалистическом австро-венгерском союзе, как единственного фактора, способного удержать военную партию при венском дворе от новых авантюр. Андраши, со своей стороны, надеялся не допустить выступления Австро-Венгерской империи против Пруссии на стороне Франции. Для него победа была так же нежелательна, как и поражение, которое могло бы стать началом распада Австро-Венгрии, чего он тоже хотел бы избежать. В конце концов, на основе осознанной общности интересов сложился весьма прочный, продолжительный и эффективно действовавший тандем. Так, Бисмарк дал решительный отпор планам румынского короля Карла Гогенцоллерна в 1868 г., когда в Бухаресте зародились идеи отторжения от Венгрии Трансильвании, грозя разрывом дипломатических отношений. Когда началась Франко-прусская война, на двух решающих совещаниях в Вене в июле и в августе 1870 г. Андраши употребил все свое красноречие и влияние, чтобы провалить предложение министра иностранных дел Ф. Ф. фон Бойста и военной партии о вступлении в войну на стороне Франции. Он сумел добиться сохранения Австро-Венгрией нейтралитета в этой войне. Блок Андраши-Бисмарк действовал безотказно.
      Через год возникла новая, столь же серьезная угроза дуалистической системе на этот раз со стороны чешских и австрийских деятелей. Они убедили императора подписать так называемые Фундаментальные статьи, которые превращали дуализм в триализм (в составе империи должны были находиться Австрия, Венгрия и Чехия). Андраши, опираясь на Бисмарка, сумел убедить Франца Иосифа в необходимости дезавуировать самого себя. Тот не только дал себя уговорить, но тотчас же отправил в отставку премьера австрийского кабинета, а заодно и министра иностранных дел.
      Неожиданная отставка Ф. Бойста и назначение 13 ноября 1871 г. Андраши министром иностранных дел стали большой сенсацией. Венгры чрезвычайно гордились тем, что впервые с момента существования Монархии из их среды был призван руководитель внешней политики. Немецкие австрийцы, напротив, восприняли въезд Андраши во дворец на Балльхаусплац практически как оскорбление и видели в этом ощутимый морально-политический ущерб для своего престижа. Они опасались, что при новом министре во внешней политике Австро-Венгрии будет «преобладать преимущественно мадьярская точка зрения»7. Чехи, в свою очередь, подняли яростный крик, что их противник по «кризису Гогенварта», этот «монгол», «этот могильщик Австрии» — как они называли Андраши — займет важное место в Министерстве иностранных дел. Чешские газеты писали: «Эпоха политического авантюризма завершается, отныне начинается цыганская эра венгерской степи»8.
      Личные качества Андраши были довольно необычны для дипломата. Энергичный, темпераментный до порывистости венгерский граф избрал своим стилем искренность. «Настоящий венгерский кавалер», любитель экспромта, он пытался практиковать джентльменский стиль отношений и на официальном уровне — в важном вопросе мог потребовать честного слова и удовлетвориться им и т.д. Обычно это вызывало доверие, хотя находились и скептики, не верившие в «гениальную прямоту» венгерского премьера: «...хитрый, как цыган... грубый, беззастенчивый в выборе средств, без основательных познаний, в ведении дел более чем неряшливый... всегда бесцеремонный венгерский патриот, висит ли его имя на виселице или стоит ли он перед императором Австрии»9.
      В Вене Андраши, как и любого выходца из Венгрии, встретили с недоверием. Чиновники министерства, сроднившиеся с проводимой Бойстом антипрусской политикой, неожиданно должны были резко изменить свои убеждения и повернуться лицом к Германо-прусской империи Бисмарка10. «История Андраши как министра иностранных дел в период с 1871 по 1879 гг. одновременно является историей Бисмарка», — подчеркивал биограф Андраши Э. Вертхаймер11.
      Вектор австро-венгерской политики при Андраши окончательно сместился на Балканы. «Австрия, выдворенная из Италии и Германии, обращается к Востоку, где ее интересы нам особенно враждебны», — констатировал руководитель внешней политики Российской империи князь А. М. Горчаков12.
      Андраши занял пост министра иностранных дел Австро-Венгрии в условиях политической стабильности, сопровождавшейся растущими экономическими трудностями. Биржевой кризис 1873 г., совпав с началом общей экономической депрессии в Европе, оказывал влияние на экономическую жизнь империи вплоть до 1880-х годов. Экономический подъем конца 1860-х гг. завершился, и наступило десятилетие бюджетного дефицита. Эти трудности нашли отклик в усилиях правительства по развитию австро-венгерской торговли с балканскими государствами, заинтересованности в строительстве и улучшении сухопутных и морских путей в направлении Османской империи и в решимости любыми средствами препятствовать утверждению господства потенциально враждебной державы — России — над Боснией, Герцеговиной и санджаком Новипазар.
      23 ноября 1871 г. Андраши обратился к европейским державам с циркулярной нотой. В ней он заверял, что Австрия намерена посвятить все свои силы внутренней реорганизации и не собирается искать случая для внешнего расширения, ибо она больше чем когда-либо нуждается в развитии своих сил и повышении благосостояния своих граждан. В Петербурге с одобрением встретили это заявление: «В теории, политическая программа развиваемая Андраши, нам симпатична, — писал Горчаков новому послу в Австрии Е. П. Новикову, — и мы не требовали бы лучшего»13.
      Политика Андраши на Балканах изначально существенно отличалась от политики большинства его предшественников. В то время как Бойст в сближении с Германией видел возможность налаживания отношений с ее русской союзницей, для Андраши Россия оставалась, прежде всего, угрозой, которой нужно было противостоять. Андраши, в отличие от Бойста, хотел использовать недавно начавшееся сотрудничество с Берлином, чтобы направить германскую политику в антирусском направлении. В то время как Бойст размышлял над тем, чтобы в будущем Монархия при благоприятных возможностях смогла распространить свое влияние над частью Турции, Андраши, напротив, проводил строго консервативную политику поддержки Османской империи. Дальнейшее расширение Австро-Венгрии он полностью отвергал, так как это могло привести к росту численности славянского этноса и повлекло бы за собой угрозу исчезновения мадьяр вследствие ассимиляции. В мае 1872 г. он даже назвал турок «самыми сильными и самыми надежными союзниками на Востоке»14 Австро-Венгрии.
      Успех России на Лондонской конференции по Черноморскому вопросу и усиление ее международных позиций после Франко-прусской войны оказали заметное влияние на настроение Андраши. С одной стороны, это заставляло считаться с Россией, с другой — внушало тревогу за австрийские интересы в зонах столкновений с интересами России. А так как балканские планы Андраши заходили столь далеко, что не допускали примирения с русским влиянием в этом районе, он пришел на Балльхаусплац с уже сформировавшейся мыслью о необходимости превентивной войны против России. «Если вопрос с Россией будет решен, — говорил Андраши, — тогда вопрос с Востоком решится сам собой»15. Он был далек от самонадеянной уверенности в способности Австро-Венгрии решить эту задачу самостоятельно — силы были слишком неравны. Речь шла о создании для этой цели европейской коалиции, возможной, поскольку, как он полагал, в защите от русской экспансии была заинтересована вся Европа. Именно поэтому, утверждал Андраши, «пока Австрия является оплотом против России, ее существование будет оставаться европейской необходимостью»16.
      Андраши предпринял попытку заручиться поддержкой Англии. Но в Лондоне предпочитали сохранять свободу рук в отношениях с Россией. С другой стороны, там несколько притупилось внимание к тем внешнеполитическим проблемам, которые волновали Австро-Венгрию. Английские интересы в начале 1870-х гг. все больше связывались со Средней Азией, и британское правительство Гладстона не хотело без крайней необходимости втягиваться в активную борьбу на Балканах из опасения раздробить свои силы. К тому же в Англии не сомневались, что и без этого соглашения Австро-Венгрия в нужный момент будет на стороне Британии в ее спорах с Россией17.
      После провала попытки создать антирусскую коалицию Австро-Венгрия стала склоняться к сближению с Россией. Франц Иосиф через австрийского военного атташе Бехтольсхейма обратился к царю с предложением разрешить австрийским офицерам присутствовать на русских маневрах с целью возродить военные традиции. Это предложение встретило положительный отклик у Александра II18. Явно по душе пришлось ему и назначение послом в Петербурге генерала Фердинанда Лангенау, придерживавшегося крайне консервативных взглядов.
      Горчакова явно обрадовало заявление барона Лангенау о том, что сердце его шефа лежит к сохранению добрых отношений между Россией и Австро-Венгрии19. Александр II также доброжелательно принял посланника. От русского императора Лангенау услышал, что тот рассматривает как необходимость в интересах Европы сохранять целостность Австро-Венгрии20. Барон Лангенау был обрадован дружеским приемом. «С момента моего прибытия в Петербург изо всех состоявшихся разговоров, — писал он Андраши, — я вынес впечатление, что возобновление добрых отношений между обеими империями и достижение понимания по всем без исключения вопросам и даже по Востоку — возможно и не столько уж трудно, к чему здесь явно склонны»21.
      В сентябре 1872 г. в Берлине состоялась первая за двенадцать лет встреча трех монархов, положившая начало их сближению. Разговор Горчакова с Андраши, имевший большое значение для уточнения позиций сторон и выработки согласованной платформы, состоялся 8 сентября. Андраши начал с вопроса, не думает ли Горчаков, что отношения России и Австрии, соседствующих государств, должны быть не только нормальными, но и хорошими, тем более что в настоящий момент ни у одной из сторон нет никаких оснований для серьезных жалоб, способных этому помешать22. Дуализм, в силу которого значительно отличающиеся интересы двух частей империи как бы служат противовесом друг другу, по словам Андраши, превратил Австро-Венгрию в «оборонительное государство», которое, в особенности Венгрия, не может думать о каких-либо территориальных приобретениях. Существуют только два вопроса, по которым важно было бы договориться обеим державам: Галиция и Восток. Хотя при ее конституционном режиме, заявил Андраши, в польском вопросе Австрия не располагает такой свободой действия, как Россия, «но наши уступки ни в коем случае не выйдут за пределы мер, которые нами предложены в последнее время». Если поляки не удовлетворятся этим, «они не получат ничего больше»23. Что касается Галиции, то политика в ней определяется только административными потребностями — заверял австрийский министр — и лишена всяких враждебных России побуждений. Но, конечно, когда Россия адресует ему дипломатическую ноту, требуя отчета о том, что австрийское правительство делает в Галиции, он вынужден расценивать ее как вмешательство во внутренние дела Австрии.
      Перейдя к делам Востока, Андраши попытался убедить своего собеседника в отсутствии у Австрии желания захватить Боснию и Герцеговину. Андраши утверждал, что Венгрия насыщена и не может перенести новых приобретений («венгерская ладья пойдет немедленно ко дну от малейшей перегрузки, будь то золото или грязь» — так метафорически выразил он эту мысль еще в начала разговора), а попытка Австрии присоединить к себе эти области вызвала бы противодействие венгров, которые не могут допустить усиления Австрии в ущерб существующему в империи равновесию. «Мы хотели бы сохранить Турцию такой, как она есть, и если должны свершиться перемены, мы предпочитаем, чтобы они развивались естественным образом», — так представил общую позицию своего правительства в Восточном вопросе Андраши24.
      Между обоими министрами была достигнута устная договоренность. Они условились, что Россия и Австро-Венгрия будут придерживаться сохранения status quo на Балканах и принципа «невмешательства» в балканские дела, если помимо их воли равновесие на полуострове будет все-таки нарушено.
      В июне 1873 г. Александр II в сопровождении Горчакова отправился в Вену. Это был первый визит русского царя в австрийскую столицу после Крымской войны. Таким образом, поездка приобретала демонстративное политическое значение. Россия как бы заявила о забвении той «неблагодарности», которой Австрия «удивила мир» в 1853—1856 годах.
      Царь и Горчаков попытались склонить австрийское правительство примкнуть к русско-германской конвенции от 24 апреля (6 мая) 1873 г., но австрийцы отказались. Они предложили России иное соглашение, которое и было подписано 25 мая (6 июня) 1873 г. в Шёнбрунне под Веной. Документ имел форму договора между монархами, и под ним стояли только их подписи. Оба императора обязывались договариваться в случае возникновения разногласий в конкретных вопросах, дабы эти разногласия «не возобладали над соображениями более высокого порядка». В случае угрозы нападения со стороны третьей державы оба монарха обязывались условиться друг с другом «о совместной линии поведения». Если бы в результате этого соглашения потребовались военные действия, характер их должна была бы определить специальная военная конвенция25. 11 (23) октября, по приезде в Австрию, германский император Вильгельм I присоединился к Шёнбруннскому соглашению. Оно-то и получило неточное наименование «Союз трех императоров».
      В отчете МИД Горчаков написал: «Именно согласие, установившееся между тремя дворами, дает действенную гарантию как для избегания осложнений на Востоке, так и для предотвращения европейской конфронтации». А в отношениях с Веной «вызывающее раздражение забыто», «фантомы панславизма, пангерманизма и полонизма венгеро-дунайской державы повергнуты на полагающееся им место»26.
      В отечественной историографии часто подчеркивалось, что Союз трех императоров являлся «детищем» германского канцлера О. фон Бисмарка и был заключен исключительно в интересах Германии27. Вряд ли с этим можно безоговорочно согласиться.
      Конечно, позицию Австро-Венгрии внутри комбинации из трех империй можно было считать наиболее уязвимой из-за относительной военной слабости Габсбургской монархии. Однако сближаясь с одной из них, она становилась опасной для третьей стороны. В прессе отмечалось, что вопреки ожиданиям ситуация в ходе берлинских переговоров позволила австрийцам избежать оттеснения их на задний план28.
      Соглашением с Австро-Венгрией Россия приобщала Габсбургскую империю к балканской политике, признавая ее причастность к балканским делам. В свою очередь, Петербург получил возможность (пусть минимальную) оказывать некоторое давление на Австро-Венгрию и в определенной мере страховался от австро-английского сближения, что было очень весомо.
      Несмотря на то, что немцы в октябре присоединились к Конвенции и всячески поддерживали Союз трех императоров, однако язык ведущих австрийских и русских политиков красноречиво свидетельствовал об их неослабевающем неприятии новой Германской империи. Бисмарк, со своей стороны, всячески избегал споров с Австро-Венгрией и Россией и уклонялся от участия в обсуждении любых возможных взрывоопасных вопросов по Востоку.
      Союз трех императоров выражал австрийское стремление поддерживать хорошие отношения с русскими и до тех пор, пока речь не шла о возможных переворотах в Османской империи при поддержке российского правительства, он без сомнения способствовал усилению австро-венгерского влияния на Балканах.
      В 1874 г. Андраши начал переговоры с Сербией о строительстве железной дороги из Константинополя через Белград в Вену. В Румынии, которую Андраши рассматривал как потенциальную дамбу, защищающую от славянизации Балканского полуострова, его достижения были еще более значительными. В 1874—1876 гг. была построена железная дорога между Будапештом и Бухарестом, а в 1875 г. несмотря на возражения Константинополя Андраши заключил с румынами торговый договор. К подобным действиям его подталкивали не только усугублявшийся экономический кризис, но и сами турки, которые все больше разочаровывали его своими действиями. Так, Турция всячески препятствовала работам по урегулированию судоходства по Дунаю, который связывал Австро-Венгрию с Востоком. Вместо этого турки выступали за строительство железнодорожной линии в Македонию, что благоприятствовало британским и французским конкурентам Австро-Венгрии. В 1875 г. Андраши высказался в том смысле, что отказывается от прежней политики поддержки Турции, которая способствует лишь тому, что балканские государства в конце концов объединятся в своем противостоянии Австрии и Турции. Правда, он рассматривал соседей Австро-Венгрии по Балканскому полуострову все еще как «диких индейцев, с которыми нужно обходиться, как с необъезженными лошадьми, одной рукой протягивая им овес, одновременно угрожая им плетью зажатой в другой рукой»29, но фактически возвращался к политике Бойста на Балканах.
      Причины для изменения курса Андраши были вескими, поскольку в Австро-Венгрии не были убеждены, что сохранение status quo в длительной перспективе будет в их интересах. Становилось очевидно, что турки с недоверием относятся к Австро-Венгрии из-за ее интереса к Боснии. В первую очередь, это было связано с развернувшимся строительством католических церквей и школ в Боснии, а также во многом провокационной поездкой Франца Иосифа весной 1875 г. через Далмацию. Когда у Монархии возникли внутренние и внешние трудности, связанные с вспыхнувшим в Боснии восстанием в июне 1875 г., и турки оказались предоставлены сами себе, не получив поддержки в деле усмирения вплоть до вспыхнувших беспорядков в Болгарии в 1876 г., Андраши отчасти был сам виноват в этом.
      На внутриполитическом фронте восстание и перспектива краха османского господства в Боснии лили воду на мельницу тех кругов при дворе, которые советовали оккупировать провинцию. Андраши по-прежнему считал Турцию самой удобной из возможных соседок Австро-Венгрии и испытывал страх перед увеличением численности славян в Монархии. В то же время он был вынужден признать трудность борьбы за сохранение Турции, в результате которой весь славянский мир мог превратиться во врага Австрии. Кроме того, Монархии необходимо было препятствовать опасности перехода Боснии и Герцеговины под влияние Сербии и Черногории. Эти земли могли объединиться в крупное славянское государство, которое не только препятствовало бы торговле и влиянию Монархии на юге, но было способно предъявить ирредентистские притязания к самой Монархии. Исходя из этого, политика Андраши заключалась в том, чтобы «не дать вытеснить турок из этих двух провинций; поддерживать их столь долго, сколько это возможно, консультациями и рекомендациями реформ, а в случае необходимости и отсутствия у них необходимых сил, даже защищать их позиции»30.
      Андраши опасался, что балканские славяне, воспользовавшись обстоятельствами, могли начать революционную борьбу. При этом он был убежден, что международный революционный комитет находится в центре боснийского восстания и имеет цель организовать мощное революционное ирредентистское государство на границах Монархии. Другая опасность исходила от России, которая могла вмешаться в ситуацию как защитница балканских христиан и организовать государство-сателлит, которое превратилось бы в значительную угрозу Монархии на юге, как это было с русскими позициями в Польше на севере. В этой ситуации Андраши категорически отверг предложение России о решительном вмешательстве концерта и об основании автономного государства на Балканском полуострове, будучи сам не в состоянии предложить более мягкие меры урегулирования конфликта. Прежде всего, он не хотел и слышать о планах автономии для Боснии, края, в котором католическое, православное и мусульманское население при слабом автономном режиме в условиях постоянного притеснения со стороны турок оказалось бы неуправляемым, превратившись в источник непрерывного беспокойства на границах Монархии и дальнейшего разрушения Османской империи. Когда Андраши в мае 1876 г. встретился с Горчаковым и Бисмарком, он даже угрожал отказаться от Союза трех императоров в случае, если русские и дальше будут выступать с радикальными предложениями31. Альтернатива Андраши состояла в том, чтобы предпринимать как можно меньше действий в надежде, что кризис как-нибудь разрешится сам собой с наименьшими потерями для status quo. Едва ли это можно назвать конструктивным вкладом в решение конфликта. Предложения о реформах в декабре 1875 г. в австро-венгеро-русской ноте были настолько умеренными, чтобы турки смогли их принять. Однако восставшие их отвергли. Андраши смягчил все формулировки Горчакова в Берлинском меморандуме в мае 1876 г., предпочитая использовать намеки для давления на Константинополь. Любое изменение сложившейся ситуации для Монархии было опасно или, по меньшей мере, неприятно, так что нерешительность Андраши в решении проблем понятна. Но это не вело к разрешению растущего кризиса на Востоке.
      В июне 1876 г., когда государственный переворот в Константинополе привел к хаосу, и Сербия с Черногорией объявили войну Османской империи, положение стало опасным. Очевидно, что австрийцы не могли это игнорировать, но возможности, которыми Андраши обладал для решения кризиса, были сильно ограниченными. Как обычно, Монархия нуждалась в поддержке одной из великих держав. Когда распространилась весть о болгарской резне, оказалось, что не существовало никаких перспектив того, что Великобритания предпримет какие-либо меры для защиты Османского региона, а Бисмарк прямо заявил, что Австро-Венгрия может рассчитывать на германскую поддержку лишь в случае совместной работы с Россией внутри Союза трех императоров.
      К счастью для Андраши, правительство в Санкт-Петербурге все еще не решалось поддаться панславистскому давлению, что могло привести к конфликту с центральноевропейскими державами. Так что Андраши решился подписать Рейхштадтскую конвенцию от 8 июля 1876 г., согласно которой в случае, если Османская империя будет разрушена в ходе войны, Босния и по возможности Герцеговина должны были достаться не Сербии и Черногории, а Монархии; Россия получила бы обратно лишь южную Бессарабию, а при распределении областей Балканского полуострова государства должны были придерживаться справедливого равновесия. В этом отношении Рейхштадтская конвенция препятствовала тому, чтобы война между Турцией и Балканскими государствами оказалась поводом для конфликта между Россией и Австро-Венгрией, и стала достойным внимания успехом Союза трех императоров.
      Но Андраши не был способен определять фактическое течение событий. Скоро оказалось, что Турция не была разрушена, а оба славянских государства, напротив, оказались побеждены. Этот успех придал туркам мужество отвергать даже минимальные проекты реформ концерта великих держав. Кроме того, возникла еще более серьезная проблема: давление общественного мнения на русское правительство, требовавшего использовать военную силу против Турции.
      Союз трех императоров даже обострил эту проблему. Русские, получившие горький урок в годы Крымской войны, почти отчаялись двигаться с Веной в одном направлении. Австрийцы, со своей стороны, испытывали ужас перед войной для зашиты турок, которая вызвала бы гнев всего славянского мира и втянула бы в нее саму Австро-Венгрию. Военные советники Франца Иосифа — эрцгерцог Альбрехт и граф Фридрих фон Бек — выражали недоверие по отношению к Берлину и были склонны поддерживать Санкт-Петербургский двор, уговаривая императора избегать войны с Россией, так как армия была к ней не готова, а Россию — как в этом мог убедиться еще Наполеон I невозможно быстро победить32. Даже Андраши был вынужден сдаться, признав, что нельзя подготовить войну с Россией: для этого потребовалась бы жизнь целого поколения и закончилась бы она гибелью одной или даже обеих империей.
      Еще более слабой была перспектива найти действенную поддержку извне. Британцы, возможно, хотели бы продолжить борьбу за то, чтобы держать русских на отдалении от Константинополя, но едва ли они поддерживали сохранение османского господства на Балканах. А австрийцы еще меньше, чем в 1850-х гг., были склонны служить континентальным тараном для западных морских держав. «Поэтому, — провозгласил Бек, — [Россия] ближайшая из полуокруживших Австро-Венгрию соседей, которую нельзя втягивать в войну по усмотрению западных держав, т.к. в случае войны именно Австрия вынуждена будет оказаться первой на поле битвы»33. Одновременно Берлин советовал объединиться с русскими за любую награду и защищать австро-венгерские интересы дипломатическими средствами внутри рамок Союза трех императоров.
      В 1876 г. в самый разгар Восточного кризиса была издана политическая брошюра «Пять лет государственного искусства Андраши и восточной политики Австро-Венгрии»34. «Мы хотели бы определить, — писал он, — 8 Фундаментальных статей, которые должны составить основу австро-венгерской политики, так как если при предстоящем решении Восточного вопроса для Австро-Венгерской империи дело закончится ничем, ограничившись лишь бесполезными жертвами, деньгами и кровью или же ей в конце придется одной оплатить весь счет, это обернется для нее утратой позиций великой державы и условий своего существования»35.
      8 Фундаментальных статей Андраши включали в себя следующие положения:
      Статья 1. Основным условием политики рациональных интересов Австрии является сохранение Союза трех императоров, дальнейшее его совершенствование и свободное укрепление для защиты и отпора врагам альянса трех императорских держав. За Берлинской конференцией и достигнутым на ней соглашением должно последовать как можно скорее второе свидание трех императоров, на котором должны быть окончательно конкретизированы каждый из пунктов и положений договора, оставленные в Берлине открытыми, но которые должны быть окончательно определены, если только не хотят обесценить весь союз, а дополнения «от случая к случаю» способны лишь ослабить его.
      Статья 2. Мы констатируем, что политика графа Андраши в обеих делегациях сохраняет вотум неограниченного доверия, значение которого мы не склонны недооценивать, но которое не является достаточной гарантией для обеспечения успеха всей его политики в будущем.
      Статья 3. Граф Андраши в своей политике должен придерживаться двух бесспорных фактических истин как фундаментальных принципов своей политики:
      Во-первых, Турцию нельзя сохранить, и ее распад — вопрос менее одного года, если даже не одного месяца. Процесс ее разложения усиливается, и даже если бы Россия не желала этого, османская экономика очень быстро достигнет дна.
      Во-вторых, Пруссия-Германия и Россия во всех случаях и в любых европейских конфликтах крепко и нерасторжимо связаны между собой, это произошло в результате заключения церемониальных союзов, достигнутых еще до 1865 г., которые были окончательно утверждены в 1866 г., расширены в 1870—1871 гг. и трансформировались в соответствии с меняющимися политическими формами. Вследствие этого Германская империя до некоторых пунктов, которые все же должны быть твердо определены, должна оставлять свободными руки России на Востоке. Прусская политика не является абсолютно свободной по отношению к российской, а потому нельзя думать о серьезной борьбе с Россией из-за ее союзнических связей с Германской империей.
      Статья 4. Из всего выше изложенного для любого думающего политика проистекает следующее:
      а) для уже неуклонно гибнущей Турции австрийская «политика интересов» неприемлема, это была бы работа Дон Кихота или даже безумная гусарская пьеска.
      б) удушение Абдул Азиза и государственный переворот Мурада II ни в малейшей степени не изменили внутреннюю и внешнюю политику Турции, а процесс распада не просто не приостановился, а достиг наивысшего темпа.
      в) Австрии не стоит пытаться противостоять участию одной из двух имперских держав в военной интервенции или оккупации одной или нескольких частей Турции, а необходимо использовать сложившиеся условия, чтобы утвердить свое положение великой державы перед Европой и удовлетворить собственную военную честь.
      г) роковым заблуждением, которое было бы поставлено в вину любому государственному деятелю Австрии, стала бы оккупация какого-либо небольшого государства. Талант графа Андраши и его многолетняя политика являются ручательством того, что он никогда не согласится на комбинацию, вследствие которой был бы нанесен урон военной чести Австрии, а Австрийская империя утратила бы положение великой державы, которое во многом ей еще только предстоит возродить, обосновавшись на Востоке и выдвинув притязания на компенсацию (Трентино, Каподистрию, одну из частей Далмации и т.д.).
      д) помощь туркам и преждевременное лишение поддержки бегущих в австрийские земли в поисках защиты инсургентов, могут быть восприняты как такой же акт жестокости и оказались бы значительной политической ошибкой политики Андраши, которой необходимо тщательно избегать. Австрия не может позволить себе в восточной политике больше ни единого промаха!
      Статья 5. Исходя из вышеизложенного (смотри статью 3 пункт 2) следует еще и следующее:
      а) Германская империя, столь долго шедшая к своему теперешнему виду при прусском преобладании и руководстве, никогда не будет вести войну против России. До тех пор пока современные правители и наследники престолов обеих империй будут жить и править, принципы двусторонней политики никогда существенно не изменятся. Пруссия нуждается в одобрении России, а Россия нуждается в согласии с Пруссией. Без Пруссии-Германии Россия, конечно, не смогла бы достигнуть на Востоке значительных успехов, но и Пруссии-Германии также необходима косвенная помощь России в реваншистской войне против «усилившейся» Франции. Пруссия без пассивной помощи России не сможет завершить преобразования в Германской империи, которые нынешние руководители имперской политики считают необходимыми, дабы почти свободный союз германских государств превратить в крепкий и нерасторжимый.
      б) большой политической глупостью со стороны Австрии было бы надеяться когда-либо на поддержку Пруссии-Германии в войне против России. Австро-Венгерская монархия вследствие подобной безрассудной политики оказалась бы в роли сидящего «между двумя стульями» или стала естественным объектом соглашения между спорящими сторонами и их союзниками.
      Статья 6. Граф Андраши должен решительно и непоколебимо держаться за союз с двумя северными империями, а также он должен отвергать любые английские провокационные голоса, чтобы не будить опасных заблуждений и не вызывать необоснованные подозрения.
      Статья 7. Австрии необходимо навсегда порвать с гибельной традиционной «восточной политикой». Отныне австрийская политика должна лишь делать вид, будто она вновь склоняется к Западным державам и не повторять гибельных ошибок 1854, 1859, 1866 и 1870 гг., которые, подобно говорящим табличкам, предупреждают от опасных ложных путей, самыми опасными из которых были бы сотрудничество с Францией и солидарность с англо-турецким союзом.
      Статья 8. Осознав все это, Андраши, подобно опытному капитану, который уже спас австрийское государственное судно от ряда опасных штормов, если он хочет и в дальнейшем вести верным путем свой корабль, должен принять к сердцу слова Писания (Genesis I, 17): «Спасай Себя и Свое имущество, не оглядывайся и не останавливайся ни на миг, торопись скорее вперед, чтобы ты не погиб!» Ни промедление, ни торопливость, ни бесконечные оглядывания по сторонам — не помогут Австрии в ее «восточной политике». Ни венгерские страхи, ни немецко-австрийские необоснованные тревоги не могут смущать или препятствовать руководителю австрийской политики, мужественно приближаться к намеченной цели36.
      Конвенция в Будапеште (январь-март 1877 г.) в случае русско-турецкой войны должна была защитить интересы Австро-Венгрии. Она не только подтвердила положения Рейхштадтской конвенции 1876 г., но и гарантировала Австрии изменение торговых путей через Новипазарский санджак. Так Андраши надеялся обеспечить торговлю и влияние Австро-Венгрии в западной части Балканского полуострова, не нагружая страну приобретением дополнительных областей.
      Россия обещала не допустить, чтобы начавшаяся русско-турецкая война превратилась в панславянский крестовый поход и подтвердила, что ее военные действия ограничатся восточными Балканами, и ни в какой из частей Балканского полуострова не будет образовано крупное славянское государство. Австро-Венгрия, со своей стороны, должна была пресекать любые попытки Великобритании возобновить тройственный договор, подобный заключенному в апреле 1856 г., превратив войну в европейскую.
      Когда Россия в апреле 1877 г. фактически объявила Турции войну, Андраши сдержал слово. Он оставался нечувствительным к дипломатическим «щупальцам» Лондона и, как он это называл, к «глупой суете» туркофильских кругов в Венгрии37. Будапештская конвенция парализовала воздействие концерта на продолжительность войны, а достигнутые соглашения локализовали Восточный кризис, так что совместная работа Австро-Венгрии и России внутри Союза трех императоров казалась эффективной, более того, предлагала единственно возможную защиту австро-венгерских интересов38.
      Это была защита, от которой Андраши неохотно отказался, даже когда он был вынужден признать, что русская политика резко переменилась. Русско-турецкий Сан-Стефанский договор (март 1878 г.) предусматривал автономию Боснии и создание крупного Болгарского государства, которое в течение двух лет должны были занимать русские войска — и это все при полном пренебрежении к предостережениям и протестам из Вены. Выбор Андраши дипломатического средства — конференции для пересмотра Сан-Стефанского договора — доказывал его желание избежать войны с Россией и сохранить лицо. В последующих переговорах с Россией Андраши настойчиво добивался признания своего плана сохранения Союза трех императоров и отказывался от соглашения с Великобританией, если Россия будет уважать дух договоров в Рейхштадте и Будапеште. Попытки русских расколоть ряды противников, сделав уступки Лондону и оставив Вену ни с чем, привели к краху Союз трех императоров39.
      Уже 6 июня англичане объявили, что готовы передать международный мандат на оккупацию Боснии и Герцеговины Австро-Венгрии. Одновременно Андраши получил право на оккупацию Новипазарского санджака. Как и оккупация Боснии, это была скорее контрмера, которая должна была препятствовать установлению Сербией и Черногорией чересполосицы, способной изолировать подход Монархии к Балканам. Андраши достиг дальнейшего оборонительного успеха благодаря совместной англо-австрийской работе в «болгарском комитете», уменьшив размеры нового государства на треть и сократив время русской оккупации княжества с двух лет до девяти месяцев.
      Андраши сумел извлечь выгоду и из изменения позиций самих Балканских государств. В то время как Болгария была разочарована сокращением границ, которые были определены Россией, и воспринимала даже 9 месяцев оккупации как тяготу, другие балканские государства, за исключением Черногории, были глубоко разочарованы первоначальными намерениями России в Сан-Стефано, и в то время как Греция ожидала поддержку от Великобритании и Франции, Сербия и Румыния связывали свои надежды исключительно с Австро-Венгрией. Андраши одобрил сохранение формальной независимости Сербии, Румынии и Черногории: он выступил за расширение Сербии в южном направлении, склонил Турцию, Сербию и Болгарию к завершению строительства сети железных дорог в направлении австро-венгерской границы и дал Монархии более сильные позиции в Дунайской комиссии. Благодаря всем этим мерам был заложен краеугольный камень для развития экономического и политического влияния Монархии на Балканском полуострове в 1890-е годы. В области высокой политики Андраши надеялся, что новый англо-австрийский союз, даже несмотря на то, что Бисмарк все еще упорно держался за Санкт-Петербург, с турецкой помощью будет достаточно сильным, чтобы вынудить Россию к твердому соблюдению актов Берлинского конгресса, и усилит ту относительно благоприятную позицию, которую сумела занять Монархия40.
      Впрочем, эти надежды не сбылись. Акты Берлинского конгресса 1878 г. правда несколько улучшили географическое положение Турции, но основную проблему ее слабости не решили. Хотя Великобритания и Австро-Венгрия продолжили сотрудничество, чтобы ограничить русское влияние над всей Болгарией, уже скоро оказалось, что их интересы на Балканах не совпадают. Разногласия между Австро-Венгрией и Турцией, как результат Берлинского конгресса, еще более усилились, когда султан при фактической передаче власти в Боснии отказывал Андраши в любом содействии. В то время как славяне Монархии выступали за проникновение на Балканский полуостров, сторонники аннексионной политики при дворе требовали ограничиться присоединением Боснии по праву завоевателей. При этом либералы в обоих парламентах подчеркивали расходы военной авантюры, указывая на конституционные проблемы, которые возникали в результате аннексии, перед обеими половинами Монархии, и даже угрожали отклонить договор с Берлином41.
      Летом 1879 г. Андраши тяжело заболел. Когда Франц Иосиф потерял терпение от антиконституционных попыток либералов вмешиваться во внешнюю политику и сменил их на правительство во главе с клерикально-консервативным графом Э. Тааффе, Андраши стало ясно, что он как либерал и мадьяр не может больше находиться в согласии с духом, который отныне будет господствовать в австрийской политике. 6 августа 1879 г. он заявил о своей отставке.
      22 сентября 1879 г. Андраши покинул пост министра иностранных дел, завершив свою деятельность подготовкой к подписанию австро-германского союза 1879 г., положившего начало Тройственному союзу. С этого времени он занимался управлением своих имений, принимая участие в политической жизни Австро-Венгрии как член верхней палаты венгерского парламента.
      Так же как и Бойст, Андраши вынужден был усвоить главный урок — Монархия обладала минимальной силой и была способна оберегать собственные интересы лишь при поддержке других великих держав. Еще при вступлении в должность Андраши был вынужден отказаться от своего честолюбивого плана объединить Австро-Венгрию, Германию, Великобританию и Италию в блок четырех держав — другие державы просто не были в этом заинтересованы. К счастью для Андраши, сдержанность России на протяжении большей части 1870-х гг. позволила ему восстановить относительно тесные связи с русскими, чтобы сохранить status quo на Востоке и даже ограниченным способом изменить его. Андраши удалась гибкая политика, которая во время неблагоприятного экономического положения для австро-венгерских торговых интересов стала довольно выгодной.
      Особенно трудно было состоять в Союзе трех императоров уже хотя бы потому, что отсутствовали любые практические альтернативы. Без германской поддержки союз с Великобританией всегда был проблематичным, даже опасным: как и Буоль за 20 лет до него, Андраши признал, что в любой войне с Россией Австро-Венгрия должна была нести основной груз проблем. Когда Союз трех императоров вследствие изменения русской, а не австро-венгерской политики оказался несостоятельным, английская дипломатическая поддержка, так же как и дипломатические ошибки России, привели к тому, что непосредственная опасность возникла на границах Монархии42.
      Скончался Андраши в возрасте 66 лет 18 февраля 1890 г. в кругу своей семьи.
      Примечания
      1. Секкеи — мадьярские племена, жившие в восточных и северо-восточных областях Семиградья (Трансильвании).
      2. WERTHEIMER Е. von. Graf Julius Andrâssy. Sein Leben und seine Zeit. Nach ungedruckten Quellen. Bd. 1. Bis zur Ernennung zum Minister des Aussem. Stuttgart. 1910, S. 6.
      3. Ibid., S. 7.
      4. Ibid., S. 6.
      5. Ibid., S. 7.
      6. МЕДЯКОВ A.C. Между Востоком и Западом: внешняя политики монархии Габсбургов в первые годы дуализма (1866—1871). М. 2010, с. 128.
      7. Neue Freie Presse. 13.XI.1871.
      8. WERTHEIMER E. von. Op. cit., Bd. 2. Bis zur geheimen Konvention vom 15 Januar 1877. Stuttgart. 1913, S. 1-2.
      9. SCHÄFFLE A.F. Aus meinem Leben. Berlin. 1905, Bd. II, S. 43.
      10. Ibid., S. 2-3.
      11. Ibid., S. XVIII.
      12. Архив внешней политики Российской империи (АВП РИ), ф. Отчеты. 1872 г., л. 195.
      13. Там же, ф. Канц. 1872 г., д. 107, л. 455.
      14. Die Habsburgermonarchie, 1848—1918. Im Auftrag der Kommission für die Geschichte der österreichisch-ungarischen Monarchie (1848—1918). Bd. VI. Die Habsburgermonarchie im System der internationalen Beziehungen. Wien. 1989, S. 249.
      15. LUTZ H. Österreich-Ungarn und die Gründung des Deutschen Reiches. Europäische Entscheidung 1867—1871. Frankfurt а. M.- Wien. 1979, S. 469.
      16. DIÔSZEGI J. Einige Bemerkungen zum Frage der österreichisch-ungarische Ostpolitik. In:Österreich-Ungarn in der Weltpolitik. 1900—1918. Berlin. 1965, S. 231.
      17. История дипломатии. M. 2009, с. 580.
      18. Е.П. Новиков — А.М. Горчакову. 2 (14) февраля 1872 г. — АВП РИ, ф. Канц. 1872 г.,д. 106, л. 82-83.
      19. Langenaus an Andrâssy. 27(15).XI.1871. К. u. k. Ministerium des Äeussern. In: WERTHEIMER E. von. Op. cit., Bd. 2, S. 29-30.
      20. Langenaus an Andrâssy. 3. Dezember /21. November 1871. K. u. k. Ministerium des Aussem. Ibid., S. 29—30.
      21. Langenaus an Andrâssy. 9.X(27.XI).1871. K. u. k. Ministerium des Aussem. Ibid., S. 29—30.
      22. Доклад A.M. Горчакова Александру II. АВП РИ, ф. Канц. 1872 г., д. 30а, л. 147—154.
      23. Там же, л. 148.
      24. Там же, л. 149—150.
      25. Сб. договоров России с другими государствами. 1856—1917. М. 1952.
      26. АВП РИ, ф. Отчеты. 1874, л. 47, 153; ШНЕЕРСОН Л.М. На перепутье европейской политики: австро-русско-германские отношения, 1871—1875 гг. Мн. 1984, с. 125.
      27. Восточный вопрос во внешней политике России. Конец XVIII — начало XX в. М. 1978. ШНЕЕРСОН Л.М. Ук. соч.; История внешней политики России. Вторая половина XIX века (от Парижского мира 1856 г. до русско-французского союза). М. 1999; История дипломатии. М. 2009 и др.
      28. Klinische Zeitung. 15.IX.1872.
      29. Die Habsburgermonarchie, 1848—1918..., S. 249.
      30. Ibid., S. 250; WERTHEIMER E. von. Op. cit., S. 266.
      31. Die Habsburgermonarchie, 1848—1918..., S. 250—251.
      32. Ibid., S. 251.
      33. Ibid., S. 252—253; DIÔSZEGI I. L’Austriche-Hongri et les perspectives d’une guerre russo-turque à l’automne 1876. — Revue d’histoire modem et contemporaine. 1980, № 27, p. 85-93.
      34. ANDRÂSSY G. Fünf Jahre Andrassy’scher Staatskunst und die Orient-politik Oesterreich- Ungams. München. 1876.
      35. Ibid., S.41.
      36. Ibid., S. 41-45.
      37. WERTHEIMER E. von. Op. cit., Bd. 3. Letzte Lebensjahre. — Charakteristik Andrässys. Stuttgart. 1913, S. 17.
      38. Die Habsburgermonarchie, 1848—1918..., S. 253.
      39. Ibid., S. 253-254.
      40. Ibid., S. 255.
      41. Ibid., S. 255-256.
      42. Ibid., S. 256-257.
    • Ивонина Л. И. Август Сильный
      By Saygo
      Ивонина Л. И. Август Сильный // Вопросы истории. - 2017. - № 8. - С. 21-43.
      В работе представлен многоплановый анализ жизни и деятельности одного из самых заметных правителей Европы конца XVII — начала XVIII в. саксонского курфюрста и польского короля Августа Сильного. Автор показывает созидательную и разрушительную стороны его натуры в политике, культуре и бурной личной жизни. Мечта о наследственной монархии, которую лелеял Август II в духе своего времени, оказалась призрачной иллюзией: монополизации власти в Речи Посполитой противились польская шляхта и соседние державы — Россия, Пруссия и монархия Габсбургов. Страсти короля во многом определялись его амбициями. Вкупе амбиции и страсти заставляли его спешить, быть безрассудным, стремиться к достижениям Людовика XIV и отчасти приблизиться к ним в культурной сфере.
      «Амбиции и жажда удовольствий — его главные качества, при этом последнее преобладает. Его амбиции часто отступают перед жаждой удовольствий, которая никогда не пасует перед амбициями». Так генерал-фельдмаршал и кабинет-министр Саксонии Якоб Генрих Флеминг (1667—1728) охарактеризовал в 1722 г. государя, которому он долго и преданно служил1.
      От этого высказывания отталкивается большинство биографов саксонского курфюрста и польского короля Августа Сильного (1670— 1733), а также историков, исследующих его эпоху2.
      Сестра Фридриха II Великого Фредерика София Вильгельмина Прусская, маркграфиня Байрейтская отмечала общительный характер и дружелюбие курфюрста-короля, осуждая при этом его за чрезмерную склонность к роскоши, развлечениям и неразборчивым любовным связям. По распространенному мнению, никто так ярко и рельефно, как она, не сопоставил аскетическую суровость прусского короля и моральное вырождение других немецких властелинов XVIII века. Особенно отчетливо воплотился дух эпохи при дворе Августа, по своей расточительности и развращенности превзошедшего многих коронованных современников3. Обер-камергер Фридриха II барон Карл Людвиг фон Пельниц оценивал саксонский двор как «наиболее скандальный в Европе». Он сравнивал его с островом Цитера: «У короля было что-то вроде гарема из красивейших женщин его государства. При дрезденском дворе царила атмосфера всеобщего разврата, и Вакх и Венера были основными богами, которым здесь поклонялись»4. Принцесса Елизавета Шарлота Пфальцская, герцогиня Орлеанская встречала его в Париже и обратила внимание на внешний вид короля. Она отмечала, что у него хорошая фигура, но не очень приятное лицо и слишком большой рот. Он был очень силен. «Никто не мог соперничать с ним в силе, и неудивительно, что теперь, в двадцать семь лет, он стал еще сильнее, и спокойно сгибал серебряную тарелку»5.
      Не обошел Августа своим вниманием и Вольтер, составивший галерею образов выдающихся правителей своего времени. Французский просветитель отметил, что его «необычная жизнь удивляет и восхищает», назвав его «героической натурой, вершившей героические дела» в желании «обрести вечную славу». Он ставил Августу в заслугу то, что он сумел выжить в окружении более сильных противников и в условиях польских смут6.
      Однако государь не существует без политики, и эта сфера жизни Августа II нашла достаточно подробное отражение в целом ряде работ. Безусловно, наибольшее количество исследований об Августе Сильном принадлежит перу немецких и польских историков. Автор самой полной его биографии на немецком языке «Август Сильный. Мечты и деяния одного немецкого правителя» Г. Пильц дал такую оценку его политике в конце XVII в.: «безрассудная, непоследовательная, поспешная». «Он не оценивал ситуацию глубоко, но очертя голову бросался в гущу событий, стремясь достичь немедленных победоносных результатов», — считает Пильц7. К. Чок демонстрирует не только жизнь и политику Августа, но и прекрасное знание его эпохи. Он полагает, что политические проблемы его правления стали явью с началом Северной войны, в которую он сам не желал вступать, уступив советам Флеминга8. Многоплановая биография Августа Сильного принадлежит перу польского историка Я. Сташевского, подчеркнувшего его «невезучесть» во внешней политике, зависимой от России и тесно связанной с внутренними аспектами правления9. Я. Бурдович-Новицкий, сосредоточившись на отношениях между Августом II и Петром I в 1697—1706 гг., считает их союз вынужденным в силу сложившихся международных обстоятельств. «Саксонской ночью» называет его соотечественница У. Косинска шатания внешней политики Августа после Северной войны между Востоком и Западом10.
      Не обошла вниманием личность Августа и англоязычная историография. По спорному мнению американского историка Т. Шарпа, он никогда не наслаждался своим временем. Как правитель, Август был сильным, но определенно бесполезным, являясь «пловцом против хода истории»11. Т. Бланнинг сосредоточился на репрезентативных функциях саксонского двора, как выражении абсолютистской политики, и отметил, что Август привнес в свой «проект» превосходный вкус, безудержную энергию и желание идти собственным путем12.
      В отечественной литературе Август Сильный рассматривается в рамках истории Северной войны как довольно легкомысленный правитель и одновременно зависимый от воли России и Швеции политик-интриган. Иначе, как «предательство», заключение мира в Альтраштедте между Августом и Карлом XII в 1706 г. российские историки не трактуют13.
      12 мая 1670 г. в Дрездене в семье саксонского курфюрста Иоганна Георга III Веттина и его жены, датско-норвежской принцессы Анны Софии, на свет появился второй сын — Фридрих Август. Он и его брат Иоганн Георг воспитывались вне влияния двора — в замке Лихтенбург в Преттине. Здесь, в окружении красивой природы, мальчики получили все возможности для разностороннего интеллектуального роста и физического развития. В 1676 г. к ним были приставлены известные педагоги — И. Э. Кнох преподавал итальянский, французский и испанский языки, К. Бернгарди — музыку, а В. Кленгель знакомил с основами военного искусства, фортификации, математики и рисования. Необходимыми предметами были теология и история, прежде всего, история правящих домов Европы14.
      Если для Иоганна Георга учеба была скорее удовольствием, то для младшего Веттина представляла истинное мучение. Тем не менее, живой и исключительно подвижный ребенок, предпочитавший игры на свежем воздухе, успешно постигал необходимые образовательные основы. Примечателен такой случай: на ярмарке в Лейпциге старший сын курфюрста приобрел книги и математические приборы, тогда как младший — красивое оружие. Среди сверстников Фридрих Август выделялся неиссякаемым оптимизмом и необычной физической силой, которую еще больше развил с помощью всевозможных «рыцарских» забав. Он достиг роста 1,76 м и за свои физические возможности получил прозвище Сильный; его также называли саксонским Геркулесом и Железной рукой. Он легко мог двумя пальцами поднять с земли солдатское ружье, что отметил в 1702 г. в книге «Германские властители» профессор из Галле Людвиг, причислявший силу тогда уже польского короля к чудесам своего времени. На встрече с Петром Великим в Раве Русской летом 1698 г. Август одним ударом сабли отрубил голову быку, а клинок подарил царю, словно намекая, как надо поступать с бунтующими подданными. В октябре 1702 г. он повторил то же самое в Кодлице в присутствии герцога Морица-Вильгельма Саксен-Цайца.
      Сила дополнялась отчаянным безрассудством и пренебрежением к своему здоровью — во всех пеших или конных соревнованиях, которые нередко чередовались с попойками, он был впереди. Однажды верхом на лошади он с риском для жизни взобрался по винтовой лестнице на верхнюю площадку башни дрезденского замка15.
      Обязательным этапом в обучении молодых аристократов того времени был «Большой тур», предполагавший путешествие по Европе. В мае 1687 г., вскоре после своего 17-летия, Фридрих Август инкогнито под именем графа фон Мейсена отправился в путь. Из Дрездена юноша поехал во Франкфурт-на-Майне, затем в Страсбург, Париж, Испанию, Португалию, Англию, Нидерланды, Данию, Швецию, Нюрнберг, Аугсбург, Мюнхен, Инсбрук, Милан, Венецию и, наконец, Вену, откуда он по приказу своего отца в апреле 1689 г. вернулся в столицу Саксонии. Всегда веселый и дружелюбный Фридрих Август пришелся ко двору в Вене и был любезно принят императором Священной Римской империи Леопольдом I и его сыном Иосифом (с 1705 г. — император Иосиф I), с которым успел подружиться и даже присутствовать на его коронации венгерской короной.
      В путешествии он окунулся в многочисленные любовные похождения. Тогда же имел место первый любовный скандал в его жизни. В Испании Фридриху Августу понравилась красивая маркиза де Мансера, ответившая ему взаимностью. Ревнивый супруг узнал о романе, подкараулил любовников и убил свою жену. Поплатилась жизнью и устраивавшая свидания дуэнья маркизы дона Лора, а соблазнитель бежал в Португалию. В Версале молодой путешественник отменно усвоил международные стандарты придворной игры16.
      В течение следующих трех лет Фридрих Август под началом старшего брата, в рамках начавшейся в Европе Девятилетней войны ( 1688— 1697) участвовал в союзе с Леопольдом I в войне против Франции — в кампаниях на Верхнем Рейне и в Испанских Нидерландах, где себя особо не проявил, но на практике освоил искусство фортификации. Впрочем, значительную часть времени он проводил при венском дворе. Как младший сын, молодой человек не имел прав на управление курфюршеством. Он мечтал, как замечал Вольтер, о вечной славе, ведя праздную жизнь и тратя свою неуемную энергию на развлечения. После смерти отца 12 сентября 1691 г. курфюрстом стал Иоганн Георг IV.
      20 января 1693 г. в Байрейте принц вступил в брак с Кристианой Эбернардиной, принцессой Бранденбург-Байретской (1671—1727). Скромная богобоязненная девушка очаровала свою свекровь, которая до конца жизни относилась к ней с симпатией, и свекра. Три года спустя в Дрездене у молодой четы родился их единственный сын Фридрих Август (1696—1763), будущий курфюрст Саксонии и король Речи Посполитой. Хотя этот союз был заключен по политическим мотивам, в первые годы совместной жизни казалось, что супруги довольны друг другом, несмотря на то, что Кристиана вскоре после свадьбы узнала, что Фридрих Август страстно влюбился во фрейлину своей матери Софию Кессель, на которой обещал жениться. Пламенный роман остановила свекровь, срочно выдавшая возлюбленную сына за маршалка Яна Хаугвица и отправившая новобрачных в Виттенберг. Но это была только первая капля в море разочарований Кристианы неверным мужем17.
      Пребывая в Италии во время карнавального сезона в Венеции курфюрст Иоганн Георг VI заразился оспой и, не оставив завещания, 27 апреля 1694 г. скончался. Неожиданно для себя его младший брат стал курфюрстом Саксонии под именем Фридрих Август I18. Когда 4 мая 1694 г. английский посол Дж. Степни назвал его «Ваша Курфюршеская Светлость», тот откровенно признался, что «еще сам не верит, что титул принадлежит ему». Тогда же Степни заметил, что «мы (послы. — Л. И.) ожидали, что он заставит нас много пить, как часто делал раньше». Но, оказалось, что «он оставил старый обычай, стараясь достойно начать управлять жизнью тех, кто от него зависел». Впрочем, подобной сдержанности молодого правителя, как показало время, хватило ненадолго. Еще английский посол обнаружил в курфюрсте «отличное чувство юмора»19. Вместе с титулом Фридриху Августу теперь принадлежал и сложный мир большой политики, в который он активно и с готовностью окунулся.
      Этот мир постоянно менялся. В годы Тридцатилетней войны (1618—1648) и после нее государственные структуры большинства стран Европы подверглись серьезной трансформации. В целом для внутриполитической жизни континента после кризиса середины XVII в., вызванного европейской войной, был характерен всеохватывающий процесс монополизации, который привел к концентрации в руках носителей высшей государственной власти всех важных политических полномочий. Этот процесс «традиционного расширения власти» имел место как в государствах, ставших на путь буржуазно-правовой трансформации, так и в преобладавших на континенте абсолютных монархиях. Только в первом случае монополизировали власть представительские структуры (Парламент в Англии, Генеральные Штаты в Республике Соединенных Провинций), а во втором — монарх и его министры.
      Во второй половине XVII в. в Европе новым явлением стал мир «дворов и альянсов», который в политике, в экономике, в отношениях между государством и церковью, в культурной сфере и в науке довольно отчетливо провел черту между поздним Средневековьем и Новым временем. Образцом для европейских дворов являлось государство-двор Людовика XIV (1643—1715). Монополизация власти здесь достигла небывалых высот, и поэтому чаще с монархическим образом правления связывалось самое привлекательное для любого правителя состояние — статус монарха, способного мобилизовать ресурсы, усилить государство и хотя бы отдаленно достичь напоминающего французский престижа. В Версале воплощалась великолепная политическая культура сильной административной монархии. Двор Короля-Солнце — своеобразная модель «метрополии», обязательная для подражания «местными артистами» — представлял собой как окружение и местопребывание короля, так и эффективный государственный аппарат. Французский король не только заставил, но и привлек дворян ко двору, при котором превыше всего ценились искусства, высший церемониал и остроумная беседа. По сравнению с высоким качеством достижений Людовика XIV многие иностранные дворы казались провинциальными. Всепроникающее влияние Версаля выразилось в повсеместной моде на все французское и в роли французского языка как международного средства общения, дипломатии и культуры. Имперский рейхстаг даже сделал попытку бороться с этим подражанием, запретив в 1689 г. французским агентам въезжать в пределы Империи, а князьям — держать слуг-французов. Впрочем, эти меры были временными и во многом обусловленными вторжением французской армии в Пфальц в 1688 году20.
      Молодой энергичный курфюрст моментально сориентировался в реалиях своего времени. Для него было высшим комплиментом, когда однажды его любовница, французская балерина Дюран, сказала ему: «Vous etes tout français!» (Вы настоящий француз!)
      В начале своего правления Фридрих Август занялся собственным возвышением в мире государей Европы. Для этого были два взаимосвязанных пути — война и обретение короны, а окрылял саксонского курфюрста захватывающий воображение пример возвышения Оранской династии в лице статхаудера Нидерландов Вильгельма III, ставшего в результате Славной революции 1688 г. английским королем. Феномен «монархизации» особенно проявится в первые десятилетия XVIII века. Тогда в королевский пурпур оделись многие: Гогенцоллерны в Пруссии, Ганноверы в Англии и Савойский дом в Италии. Энергия и целеустремленность молодого Веттина сделала его королем в Польше еще в конце столетия Барокко, вслед за Вильгельмом Оранским в Британии, которым он восхищался, пожалуй, не меньше, чем французским королем. Едва став курфюрстом, он с готовностью предоставил Вильгельму III саксонские войска для войны с Францией, а в 1695—1696 гг. участвовал в войне против Турции, командуя объединенными имперско-саксонскими силами в Венгрии. Его отца называли саксонским Марсом, самого Фридриха Августа стали именовать саксонским Гераклом и Самсоном, а турки окрестили его «Железной рукой» — почти так же, как и его будущего противника и кузена Карла XII Шведского («Железная голова»). Август мечтал стать великим завоевателем. Тем не менее, вся слава успехов турецкой кампании досталась принцу Евгению Савойскому, разгромившему в 1697 г. противника при Зенте, ибо Августа в тот момент отвлекло более важное дело21. Параллельно он включился в борьбу за польский трон, тем более, обстоятельства благоприятствовали и даже подталкивали к действиям.
      В построенном по французским образцам Вилянувском дворце около Варшавы 17 июня 1696 г. скончался польский король Ян III Собеский, знаменитый победитель турок при снятии осады Вены в сентябре 1683 года. Битва под Веной, как видно, оказалась последним триумфом королевской Польши. Вернувшись на родину, победитель в 1686 г. заключил «Вечный мир» с Россией, не ликвидировавший, однако, территориальные противоречия между соседними государствами. Продолжение войны с Турцией вылилось в ряд пограничных столкновений в Подолии. Польские войска с трудом удерживали украинские территории. А стремление Яна Собеского ввести в Речи Посполитой наследственную монархию и создать централизованное государство натолкнулось на сильную оппозицию магнатов. К тому же последние пять лет жизни короля были омрачены беспрестанными недугами и династическим раздором. Его старший сын не ладил с матерью — Марысенькой Замойской — и младшими братьями. Предчувствуя скорую смерть Яна III, каждый из сыновей надеялся занять престол благодаря поддержке иностранной державы.
      М. Замойская от имени супруга почти открыто торговала должностями. После его смерти сыновья стали судиться с матерью из-за наследства. И это отталкивало большинство шляхты от кандидатуры Собеских22.
      После смерти Яна Собеского в Польше начался бурный период межкоролевья. Кандидатов на престол было много: сын покойного короля Якуб Собеский, герцог Лотарингский Леопольд, маркграф Людвиг Баденский и даже гетман Яблоновский, дядя будущего «второго короля» Польши Станислава Лещинского. Но главными претендентами были Франсуа-Луи, 3-й принц де Конти, известный как Великий Конти, и саксонский курфюрст. Параллельно польским событиям проходил мирный конгресс в Рисвике, где больше всех «мутил воду» император Леопольд, требовавший, чтобы Франция возвратила Империи Страсбург и Нижний Эльзас. Столь жесткая позиция обуславливалась не только выбором между тезисом о немецком Рейне и теорией о французском Эльзасе. Существовал еще один casus belli (повод к войне): если французский кандидат займет польский трон, это существенно нарушит равновесие сил в Европе. Поэтому Леопольд I поддерживал Фридриха Августа в его стремлении стать королем. В этом с ним были солидарны папа римский и курфюрст Бранденбурга-Пруссии Фридрих III, который в 1701 г. станет королем Пруссии Фридрихом I. Кроме того, одним из важнейших результатов Девятилетней войны, зафиксированных в Рисвике, было расширение на севере Италии владений герцога Савойи Виктора-Эммануила, получившего стратегически и экономически значимые крепости Пинероло и Казале с прилегающими территориями. Согласно «Мемуару короля Франции...» «герцог — один из достойнейших государей Европы... оправданно ведет войну в Пьемонте..., и завоевание Венгрии может компенсировать интересы императора в наследственных землях в Ломбардии...»23 В Италии складывался новый баланс сил, отразившийся на международно-правовом уровне и приведший к формированию будущего центра ее объединения. Успех Виктора-Эммануила, союзника Версаля, тоже повлиял на позиции императора на выборах и заставил Фридриха Августа активнее бороться за корону.
      Но главную роль в обретении Веттином польской короны сыграла Россия. Пётр I противился только одному кандидату — принцу Конти, потому что Версаль находился в дружественных отношениях с Османской империей и враждебных с Австрийским домом. К тому же французский посол Мельхиор де Полиньяк проинформировал польских вельмож об обещании Стамбула заключить с Польшей мир и возвратить ей Каменец-Подольский, если королем будет избран французский принц. Поэтому Пётр в посланном в Варшаву письме заявил, что, если магнаты будут поддерживать Конти, то это сильно скажется на взаимоотношениях России с Речью Посполитой. 17 (27) июня 1697 г. прошли двойные выборы: одна партия провозгласила королем Конти, другая — курфюрста Саксонского под именем Августа II. Первые оказались в большинстве, ибо Конти был католиком, а Август — лютеранином.
      Пётр I, тогда находившийся в составе «Великого посольства» в Кенигсберге, отправил в Польшу грамоту, где утверждал, что до сих пор не вмешивался в выборы, но теперь вынужден заявить, что если французская фракция возьмет верх, то не только союз против общего неприятеля, но и вечный мир «зело крепко будет поврежден». Чтобы поддержать Августа, Пётр послал к литовской границе войско князя Ромодановского, а курфюрст, дважды просивший царя о помощи при посредничестве русского резидента в Польше А. В. Никитина, обещал поддержать Россию во внешнеполитических делах. Хотя Конти был избран королем Речи Посполитой большинством голосов, он отказался от короны, убедившись, что ему не справиться с силами его соперника: литовский гетман Сапега не выполнил обещание оказать ему помощь, к тому же на Польшу шло саксонское войско.
      Август II использовал пассивность француза, отправившись на Вавель, по дороге привлекая к себе знать, и без счета тратя саксонские деньги. Поговаривали, что трон Речи Посполитой обошелся Августу Сильному в 10 млн гульденов. Это возымело должный эффект. В Краков его не пускал сторонник Конти староста Белопольский, и курфюрст без труда склонил последнего на свою сторону ценными подарками. Кроме того, чтобы лучше конкурировать, он нуждался в репрезентации своей особы новым подданным достойным королем, а не просто случайным средним немецким князем, навязанным иностранной державой, и написал свою политическую программу, как превратить Польшу в процветающее свободное государство, пользующееся уважением соседей24.
      По закону, установленному Сеймом, коронацию можно было провести только с использованием символов, находившихся в Вавельском хранилище. Дверь в сокровищницу была закрыта на восемь замков, ключи от которых хранились у восьми сенаторов Речи Посполитой. Шестеро из них были сторонниками Конти. Дверь нельзя было открыть, а ее взлом считался святотатством. Август не растерялся — коронационные символы вынесли через сделанное в стене отверстие, оставив дверь в нетронутом состоянии. 27-летний избранник принял католичество и 15 сентября 1697 г. был коронован в Вавельском кафедральном соборе. Август хорошо помнил фразу великого французского короля Генриха IV Бурбона: «Париж стоит мессы»25.
      Триумф длился недолго, реальная жизнь оказалась полна проблем. 1697 год стал переломным не только в жизни саксонского курфюрста, но, пожалуй, и всей Европы. Возможно, занятие польского трона явилось главной политической ошибкой Фридриха Августа.
      Варшава не была Парижем. Уния породила проблемы власти и в Саксонии, и в Речи Посполитой. Август и его сын не могли вследствие перехода в католичество использовать протестантскую церковь как опору своего правления. Курфюрст Фридрих Август II (польский король Август III) мог только продолжать политику отца при канцлере Генрихе фон Брюле (1700—1763), но она была односторонней и ограниченной. Курфюршество Саксонское в изменившихся условиях унии не имело больше возможностей стать великой державой, подобно Пруссии. А ведь шанс был, вступи Саксония в войну за Испанское наследство на стороне императора на тех же условиях, что и Бранденбург-Пруссия. Корону можно было получить не в Польше, а в своих владениях, что позволило бы Августу реально монополизировать власть в своих руках. Он шел в русле тенденций своего времени, но поспешил, не став абсолютным государем ни в Польше, ни в Саксонии, где ему мешал ландтаг.
      Уже в 1698 г. ведущие саксонские фамилии составили фракцию, которая имела твердые отношения с рыцарством, сословные привилегии и влиятельных представителей при дворе, к примеру, в лице маршала фон Лезера. Фракция установила связь со штатгальтером Эгоном фон Фюрстенбергом, который передал курфюрсту их главное желание — созыв ландтага. Ландтаг потребовал от Августа II вернуть кронпринца в евангелическую веру, уменьшить милицию, продлить ревизию казны и администрации, а также установить свободное распоряжение земельной собственностью без его одобрения. Неудивительно, что новоизбранный король был сильно разочарован. К тому же его супруга осталась верна протестантскому вероисповеданию и не захотела присутствовать на коронации мужа и последовать за ним в Польшу. Предпочитая жить во дворцах в Прече и Торгау и редко появляясь при дрезденском дворе, она все более отдалялась от неверного Августа. Кристиана Эбергардина умерла в одиночестве в возрасте 55 лет и нашла успокоение в городской церкви Байрейта. На похоронах не присутствовали ни ее супруг, ни ее сын26.
      Спустя несколько лет после выборов в Польше Якоб Генрих Флеминг заметил, что Речь Посполита напоминает ему женщину, которая имеет много недостатков, но в целом выглядит привлекательно. Август II, ориентируясь на Короля-Солнце, пытался проводить там централизаторскую политику, но традиции шляхетской вольницы оказались сильнее. Кроме короля и Речи Посполитой (так называемой Республики), действовавших, чаще всего, в противоположных направлениях, в стране существовали многочисленные фракции шляхты, возглавлявшиеся крупнейшими магнатами. Эти фракции проявляли самостоятельность и во внешнеполитических вопросах и нередко вступали в вооруженные конфликты друг с другом. Так, Великое княжество Литовское переживало гражданскую войну, и одна из сторон, возглавляемая магнатами Бенедиктом и Казимиром Сапегами, не раз взывала к шведской помощи, так как сторонники Августа во главе с Григорием Огинским и Михаилом Вишневецким одерживали в этой войне верх. До конца жизни Августу так и не удалось создать в Польше влиятельную фракцию сторонников сильной власти. В 1626 г. Сейм вынес решение о нерушимости права liberum veto, а в 1632 г. назло Чарторыским, к которым благоволил король, просил послов Петербурга и Вены о помощи против него27.
      Тем временем в Европе назревали две войны — Северная (1700— 1721) и война за Испанское наследство (1701 — 1714). Как король Польши Август II Сильный устраивал Империю и Россию, но никак не Швецию или Францию. Дипломатическая и военная «возня» вокруг Речи Посполитой крепко связала интересы всех коалиций в испанском и северном конфликтах. А сама она стала идеальной территорией для свободных прогулок любого иностранного войска и для его содержания за счет разобщенного населения. Постоянная междоусобица была благодатной почвой для вмешательства иностранных дипломатов. Польские магнаты часто ставили личные амбиции выше государственных интересов, и во время внешней опасности страна была не в состоянии организовать свою оборону, что и произошло при вступлении в Польшу армии «Северного Александра» Карла XII28.
      Честолюбивый Август II решил вернуть Речи Посполитой захваченную шведами Лифляндию, а при удачном стечении обстоятельств — и Эстляндию. Это позволило бы королю ввести в Польшу саксонскую армию и монополизировать власть. При этом сама шляхта воевать не собиралась — по миру, заключенному в Оливе в 1660 г., Речь Посполита официально отказалась от претензий на Лифляндию29. Август задумал вступить в войну со своими саксонцами и «подарить» полякам желанные земли, укрепив свой авторитет.
      Как и король Дании Кристиан V, для открытия военных действий он воспользовался смертью шведского короля Карла XI 15 апреля 1697 года. Дания претендовала на союзный Швеции Гольштейн-Готторп и с целью поддержки ее военных операций искала союзников в Москве и Дрездене. В ослаблении Швеции был заинтересован и курфюрст Бранденбурга-Пруссии Фридрих III. В Стокгольме в то время серьезно и небезосновательно опасались подписания русско-датско-прусского союза с вероятным вступлением в него польского короля30.
      Уже в марте 1698 г. Август II заключил предварительное соглашение с Кристианом V, а в августе провел тайное (от сейма) совещание с Петром I в Раве Русской недалеко от Львова о плане совместной наступательной войны против Швеции. Активность короля подстегнуло прибытие в том же году в Саксонию лидера оппозиционного шведам лифляндского дворянства, авантюриста удивительной судьбы и способного дипломата Иоганна Рейнгольда фон Паткуля (1660—1707), который предложил проект создания союза против Швеции. «Легче и выгодней склонить к тому два кабинета — московский и датский, равно готовые исторгнуть у Швеции силой оружия то, что она отняла у них при прежних благоприятных обстоятельствах и чем до сих пор незаконно владеет». При этом планы Паткуля и Августа несколько расходились. Лифляндец считал, что его родина не должна попасть под полное господство Веттина, а стать автономной частью Речи Посполитой на условиях, которые выдвинет он сам31. Тем не менее, Август счел его полезным, взял на службу и даже посвятил в тайные советники.
      Летом 1699 г. авторитет Августа II вырос в связи с умиротворением литовского конфликта, которое закрепил Миролюбивый сейм 6—21 июля. Одновременно Сейм «похоронил» сомнения в легальности избрания Веттина королем Речи Посполитой. Короткое внутреннее согласие позволило Августу в конце июля 1699 г. вынести на рассмотрение созданного им Тайного совета предложения Паткуля и выработать стратегию их реализации. Совет постановил отправить в Москву генерал-майора Карловича и Паткуля для переговоров о наступательном союзе против Швеции32.
      Наконец, 21 ноября 1699 г. Карлович и Паткуль от имени саксонского курфюрста подписали в Москве Преображенский союзный договор с русским царем. Речь Посполита присоединилась к Северному союзу только в 1704 году. Договор провозглашал «верную и постоянную дружбу и соседство» и взаимные обязательства в войне против шведов, предусматривал ликвидацию шведского господства над восточной Прибалтикой и передачу Лифляндии и Эстляндии Августу II, а Ингрии и Карелии — России, для которой выход к Балтийскому морю был важнейшей задачей. Пётр I не спешил, ожидая заключения мира с Турцией. 8 августа 1700 г. в Москве получили известие о том, что русский посол Е. И. Украинцев подписал в Константинополе перемирие сроком на 30 лет. 9 августа Россия объявила войну Швеции. Первыми же Северную войну начали Август II и новый датский король Фредрик IV, вступивший на трон в августе 1699 года. В феврале 1700 г. 7-тысячная саксонская армия вошла в Лифляндию и без труда овладела крепостью Динамюнде. Тогда же датчане вторглись в Гольштейн-Готгорп. Однако Ригу быстро взять саксонцам не удалось, город пришлось осаждать. Вопреки ожиданиям Августа местная знать его не поддержала. Будучи генерал-майором, участвовал в осаде Риги и Паткуль, быстро оценивший обстановку и сбежавший при приближении небольшого шведского корпуса. В 1702 г. он перешел на службу к Петру I.
      В июле 1700 г. Карл XII, опираясь на поддержку англо-голландского флота, высадил десант на о. Зеландия, подверг пушечному обстрелу Копенгаген и принудил Фредрика IV к капитуляции. В августе между Стокгольмом и Копенгагеном был подписан Травендальский мир, по которому Дания избежала территориальных потерь, но была вынуждена признать суверенитет Гольштейн-Готторпа и выйти из Северного союза. Осенью шведский король высадился в Лифляндии, заставил Августа II снять осаду Риги и отступить в Курляндию. Это позволило Карлу XII перебросить часть своего войска по морю в Пернов (Пярну) и 19 (29) ноября нанести сокрушительное поражение русской армии под Нарвой33.
      Несмотря на дерзкую победу, шведский король решил не продолжать активные военные действия против русской армии, а ударить по войскам Августа II, намереваясь превратить Речь Посполитую в буферную зону между шведами и русскими. В июле 1701 г., оставив в Прибалтике корпус генерала Шлиппенбаха, он с основными силами пересек Двину и, не встретив серьезного сопротивления, занял Ливонию. В Варшаве спешно собрался сейм, на котором Август при содействии Паткуля и русского посла В. Долгорукого пытался уговорить шляхту вступить в войну со Швецией. Но победила прошведская партия Сапегов. Тогда король стал искать пути примирения с Карлом XII. В отечественной историографии он будет назван предателем союза с Россией, и не раз. Но здесь надо учитывать, что Август, не будучи абсолютным государем, зависевший и от своего ландтага, и от сейма, в целом ряде ситуаций был вынужден идти им навстречу.
      24 мая 1702 г. Карл XII вошел в Варшаву. 19 июля он одержал победу над армией Августа у Клишова. Августу не помогли ни благоприятный рельеф местности, ни более чем двукратное численное превосходство, ни почти девятикратный перевес в артиллерии. Он потерял обоз, артиллерию, 2 тыс. убитых и раненых, 1 тыс. пленных. Сам он спасся в последний момент, отойдя лесными дорогами. Существуют малоизвестные данные о том, что Август именно после Клишова зондировал почву в Вене о посредничестве в переговорах с Карлом. В шведском лагере под Краковом даже появился имперский дипломат фон Цинцендорф, вступивший с графом Пипером в переговоры. Предложения были выгодны шведам, но Карл устоял, по-прежнему лелея планы захвата Польши.
      В эти годы Август составил для наследника свое «Политическое завещание», в котором рекомендовал держать управление Унией в узде, но не уничтожая достоинство дворянства, а поощряя его к государственной службе. В этом документе отразился опыт общения короля как с саксонским ландтагом, так и со шляхтой, часть которой уже поддерживала, по крайней мере, его внешнюю политику34. В сложившихся обстоятельствах он не опускал руки: саксонская кавалерия периодически нападала на небольшие отряды шведов и мешала им выполнять задачи снабжения. Саксонцам помогали поляки, и шведы стали нести чувствительные потери.
      В конце 1703 г. в письме к Республике шведский король назвал угодную ему кандидатуру на трон — сына Яна Собеского. Тогда Август немедленно арестовал Якуба и его брата Константина, охотившихся в Силезии. На них внезапно напали тридцать саксонских драгун, заключили под стражу и отвезли в крепость Кенигштайн. Карл, впрочем, не особенно огорчился, бросив знаменитую фразу: «Ничего, мы состряпаем полякам другого короля»35.
      В январе 1704 г. примас Радзиевский созвал сейм в Варшаве под предлогом заключения мира с Карлом XII, объявившим, что хочет договориться только с Республикой, а не с Августом. Этот предлог был нужен для того, чтобы сейм проходил в отсутствие короля. Уполномоченным от Карла на сейме был генерал Арвид Хорн, поддерживаемый шведским отрядом, разместившимся около здания, где происходил сейм. 2 февраля Хорн передал сейму письменное заявление о том, что его король не может вести переговоры с Республикой, пока она не будет свободна. Это означало, что Августа II надо свергнуть с престола, и тогда переговоры и решения сейма не будут ни от кого зависеть. Шведы представили сейму несколько перехваченных писем Августа с упоминанием о скандальности, вероломстве и пьянстве поляков. В итоге Варшавский сейм объявил, что «Август, саксонский курфюрст, не способен носить польскую корону». Польский престол был единогласно признан свободным.
      Шведский король предложил трон Александру Собескому, который принес в Варшаву новость о заключении своих братьев и просьбу о помощи. Но Александр отказался от сомнительной чести перебежать дорогу брату. Выход был найден в лице молодого познаньского воеводы Станислава Лещинского. Образованный человек из знатной семьи, с безупречным прошлым, но еще не обладавший влиянием и не проявивший характер, он показался Карлу подходящей фигурой на должность марионеточного правителя Польши. При этом сам Лещинский первоначально полагал, что королем он будет временно, до освобождения Якуба Собеского из заключения.
      Второй король Речи Посполитой не получил ни денег, ни хорошей армии — этим шведский король оттолкнул от себя немало видных поляков. Собравшийся в Сандомире сейм образовал Сандомирскую конфедерацию, объединившую сторонников Августа II и объявившую о непризнании Станислава Лещинского королем. Все это происходило в условиях небывалого междоусобия и под воздействием угроз, подкупа и лестных обещаний соседних держав — России, Швеции и Пруссии, которые, преследуя свои государственные интересы, вступали в переговоры сразу со всеми польскими группировками. Из них только Швеция и Россия являлись непримиримыми противниками, Пруссия же оставалась нейтральной, связанная обязательствами с участниками войны за Испанское наследство — Священной Римской империей и Морскими державами.
      19 (30) августа 1704 г. между Петром I и Августом II был заключен Нарвский договор о союзе против Швеции, согласно которому Речь Посполита официально вступала в войну на стороне Северного союза. Договор подписали русский посол граф Фёдор Головин и польский посол Томаш Дзялынский. Обе стороны обязались согласовывать военные действия против шведов и не заключать сепаратного мира. Россия должна была предоставить Речи Посполитой 12 тыс. солдат, снабженных артиллерией и снаряжением. Со своей стороны, Речь Посполита выставляла 26 200 пехотинцев и 21 800 кавалеристов, за что Россия обязалась выплачивать 200 тыс. руб. ежегодно до изгнания шведов с польской территории. Одним из пунктов соглашения была договоренность о разделе земель, захваченных у Швеции — Россия получала восточное побережье Финского залива (Ингрию) и Эстонию, а союзнице доставалась Лифляндия (Инфлянты)36. Речь Посполита должна была продолжать войну вплоть до заключения мира.
      Вдохновленный заключением договора и поддержкой, Август не желал больше быть беглецом и преследуемым. На пути из Лемберга (Львова) в Литву он со своими и русскими солдатами, а также украинскими казаками полковника Апостола внезапно повернул на запад и в сентябре 1704 г. взял Варшаву. Он пленил весь немногочисленный столичный гарнизон вместе с Хорном. Лещинскому со 150 всадниками охраны удалось бежать.
      18 октября Карл XII уже стоял под польской столицей на другом берегу Вислы. Здесь оба короля, выехавшие прогуляться по противоположным берегам реки, впервые увидели друг друга37.
      Август не столько оборонял Варшаву, сколько прикрывал осаду Познани русско-польским войском Паткуля. Как только шведы начали переправу через Вислу, он отошел из столицы под Краков. Низложенный король был хитер и полностью полагался на союзника, с которым вел оживленную переписку. Август любил жизнь, и, несмотря на поражения и другие трудности, она продолжалась. Будучи оптимистом, он всегда надеялся на лучшее, а провозглашение польским королем Лещинского казалось ему несерьезным и даже забавным. И все же он изрядно устал, как от поляков, так и от постоянных походов, и в конце 1704 г. тайно уехал в Саксонию. Он ловил каждое мгновение своей жизни. Этим «мгновением» стала его новая любовь — графиня Козель.
      Анна Констанция, баронесса фон Хойм и графиня фон Козель, происходила из старинного голштинского рода. С высокопоставленным саксонским чиновником фон Хоймом она обвенчалась в 1704 г., но скоро встретила Августа II. Она не только добилась «отставки» прежней фаворитки, княгини Любомирской, но и получила от Августа письменное обязательство вступить с ней в брак после смерти королевы. Когда Анна развелась с мужем, она получила титул графини Козель. Август засыпал фаворитку подарками, построил для нее дворец в Дрездене. Анна родила Августу трех детей и провела с ним восемь лет. Желая упрочить свое положение, она депонировала в банк Гамбурга 31 большой ящик с различными ценностями. С годами Анна все чаще проявляла интерес к политическим вопросам, чем вызывала растущее раздражение у придворных, особенно в Польше, поскольку не одобряла перехода Августа в католичество. Накануне возвращения Августа с новой фавориткой в Дрезден Анне дали понять, что ее не должно быть там к приезду короля. Она уехала в Пильниц недалеко от Дрездена и подписала обязательство не появляться в Польше и в Саксонии в тех местах, где собирался остановиться король. В 1715 г. графиня попыталась приехать в Шпандау к своему кузену Рантцау, которому передала на сохранение матримониальную расписку Августа II. Ее действия расценили как государственную измену: король опасался, что неосторожно данное обещание жениться будет использовано против него. Беглянка была задержана прусскими властями и в 1716 г. обменена на нескольких военнопленных. В последних числах того же года Август распорядился доставить бывшую возлюбленную в неприступную крепость Штольпен, где она провела в заключении 49 лет до самой своей смерти в 1765 году. Она не пыталась покинуть замок даже во время Силезских войн (1740—1748), когда саксонский гарнизон был вынужден ретироваться из Штольпена38.
      В конце октября 1705 г. под чужим именем, в сопровождении всего трех человек, Август появился в Гродно, где расположилась на зимние квартиры армия Петра I. Он привез с собой только учрежденный им орден Белого орла, который раздал многим русским генералам. Пётр поручил ему войско, а сам в декабре уехал в Москву. Август, увидев, что шведский король не стал штурмовать город, внезапно отбыл из Гродно с четырьмя русскими полками. Он обещал вернуться с саксонской армией через три недели, но вышло иначе.
      Политический раскол в Польше не позволил Карлу XII достичь там полного господства. Коронация Станислава Лещинского 24 сентября и договор с ним от 28 ноября 1705 г. не решили проблемы — надо было заставить Августа официально отречься от престола. 3 февраля 1706 г. 12-тысячная армия шведского фельдмаршала Реншельда нанесла поражение у Фрауштадта двигавшейся к Гродно 30-тысячной саксонской армии, включая 1 500 русских. В июле того же года шведские силы вторглись в Саксонию.
      Произошедшие события обеспокоили западноевропейские государства, и Карл XII дал понять их послам, что не намеревается выступать против Великого союза (Британия, Нидерланды, Империя), воевавшего против Франции. Еще не отрекшийся от своей короны Август — вот его главная цель! Фридрих I Прусский даже спешно покинул Голландию и послал к Карлу своего уполномоченного с целью уговорить его уйти из Саксонии. А Лондон, Гаага и Вена настоятельно советовали Августу отдать польскую корону, чтобы шведские войска покинули владения Империи. Эти дипломатические акции были тщетными. Министры шведского короля почти единогласно считали, что оккупация Саксонии — единственное средство заставить Августа прекратить военные действия в союзе с русскими против Швеции39.
      24 сентября 1706 г. был опубликован манифест Карла XII, расположившегося в Альтранштёдте (несколько км от Лейпцига), согласно которому война приостанавливалась на 10 недель. Параллельно Карл требовал от Августа отречения от польской короны в пользу Станислава Лещинского, выхода из всех союзов против шведов, разрыва отношений с Россией, освобождения из заключения членов «шведской партии», расположения шведской армии на зимние квартиры в Саксонии и выдачи содержавшегося с декабря 1705 г. в саксонском замке под арестом Паткуля. 13 октября договор, означавший полную капитуляцию Августа, был подписан уполномоченными курфюрста, с одной стороны, и представителями Карла, с другой.
      Целый ряд моментов, связанных с этим договором, указывают, что Август вел, как ему казалось, ловкую интригу, а сам документ был дипломатической уловкой, средством «успокоения» Карла.
      Август вернулся в Саксонию и на время обрел относительное спокойствие. Он несколько раз встречался с Карлом в Альтранштедте, а перед уходом шведов из Саксонии — и в Дрездене. Кузены были вежливы и галантны в обращении друг с другом, Карл даже написал своей сестре Хедвиге Софии: «Король Август живет в Лейпциге... Я несколько раз встретился с ним. Он веселый и интересный человек, не очень высок, но плотен и несколько полноват. У него свои волосы, совсем темные». Тем не менее, во время одного из торжественных обедов Карл намеренно столкнул обоих польских королей, заставив саксонского курфюрста подойти к «сопернику» и пожать ему руку. Станислав Лещинский не мог вынести неловкого положения и, сделав приветственный жест издали, удалился. В апреле 1707 г. Август формально поздравил его с принятием польской короны. Флемминг и графиня Козель советовали курфюрсту арестовать Карла XII, когда тот заехал в Дрезден, но Август мирно прогулялся с королем Швеции по городу и даже проводил его до дрезденского предместья Нойдорф. Позже Карл XII признавался, что совершил опрометчивый поступок, прискакав в логово противника с несколькими офицерами: «Я пережил не совсем хорошую минуту. Флемминг ни за что не хотел, чтобы я так легко уехал из Дрездена»40.
      Тем временем престиж Августа в Европе резко упала. В первую очередь, от Дрездена отрекся Берлин, начав активные переговоры со шведами. Россия, послав А. А. Матвеева в Лондон, активизировала дипломатию на Западе с целью заключить приемлемый союз со Швецией. По видимости, Карл XII шел к военному конфликту с Империей, заявив, что марша на Москву не будет. Не случайно в апреле 1707 г. в Альтранштедт прибыли имперский посол князь Вратислав и главнокомандующий силами Великого союза герцог Мальборо. Последний способствовал превращению истинных намерений Карла идти на восток в реальность, а Великобритания одной из первых признала королем Польши Станислава Лещинского41.
      В июне 1709 г., изучив сложившуюся ситуацию, Август II заключил с датским королем соглашение о защите неприкосновенности германских владений обеих сторон и о возможности антишведского выступления. А в начале июля Дания, Саксония и Пруссия подписали договор, по которому Пруссия обязалась препятствовать прохождению шведских войск через бранденбургскую территорию. 27 июня (8 июля) 1709 г. шведы потерпели сокрушительное поражение от Петра I под Полтавой. Лишь после этого события Август счел выгодным возобновить войну с Карлом, объявил недействительным Альтранштедский договор и двинул из Саксонии в Польшу 14-тысячное войско. 26 сентября 1709 г. в Торуни он встретился с Петром I. 9 октября они подписали договор, провозгласивший восстановление русско-саксонского оборонительного и наступательного союза. Станислав Лещинский отрекся от трона и бежал в Померанию вместе со шведским генералом Эрнстом фон Крассовым, а Сандомирская конфедерация отменила все постановления его правления42. Королем Польши вновь был провозглашен Август II.
      Эйфория от достигнутого длилась недолго. Присутствие саксонских войск на территории Речи Посполитой с 1713 г. вызвало волну протестов польско-литовской шляхты. Летом 1716 г. с согласия Августа Сильного Пётр I ввел в Польшу свои войска. В 1719 г. Вена, Ганновер и Дрезден подписали договор, согласно которому русские войска вынуждены были покинуть территорию Польши43.
      Во время внутренних неурядиц Август не терял надежды, что ему удастся получить Инфлянты для Веттинов. Это ошибочное убеждение охотно поддержал в нем русский царь на встрече в Ярославле в 1711 году. Пётр, в свою очередь, отнюдь не забыл его «нечаянный» Альтранштедский мир со Швецией. С 1712 по 1718 г. почти ежегодно в Россию отправлялись польские посольства с требованием Лифляндии. Август продолжал участвовать в войне, посылая саксонцев сначала в датскую, а затем и русскую армию во время борьбы за шведское Поморье. Но эти действия принесли пользу не Саксонии или Речи Посполитой, а Пруссии, которая, согласно договору с Петром, приняла в секвестр Щецин и устье Одера44.
      Обиженный Август ответил прекращением войны со шведами и заключением договора с императором Священной Римской империи Карлом VI и королем Великобритании Георгом I, который 5 января 1719 г. был преобразован в союзный трактат с антирусской направленностью. Россия пошла на уступки и вывела свои силы с территории Империи и Речи Посполитой. Тем не менее, в отношении территорий юго-восточного побережья Балтики русская политика осталась неизменной. Еще в мае 1718 г. на Аланских островах между Швецией и Россией начались мирные переговоры. Это уже не могло ни спасти Карла XII, закончившего свой жизненный путь в Норвегии у крепости Фредриксхаль в 1718 г., ни предотвратить распада Шведской империи. Пётр I не допустил дипломатов Августа II к финальным переговорам. По Ништадскому миру 1721 г. России целиком достались Карелия, Ингрия, Эстляндия и Лифляндия. Речь Посполита не получила никаких земельных приращений. Для нее были окончательно потеряны и Инфлянты, и власть над Курляндией и Земгалией45.
      С 1719 г. Август Сильный постоянно жил в Дрездене, наведываясь в Варшаву лишь на время сеймов. Король по-прежнему старался вести активную внешнюю политику и усилить свои позиции в европейском «концерте» держав. Уже в 1725 г. он задумался об отречении от короны и проведении выборов в короли своего сына в связи с браком дочери Станислава Лещинского Марии и французского короля Людовика XV, встревожившим политический небосклон Европы. Болезнь короля в 1726 г. также сделала вопрос о польском наследстве важным для континента. Дипломатия Августа была двойственной. В 1726—1727 гг. состоялись миссии в Лондон и Вену, при этом субсидии имели второстепенное значение: перспектива союза с императором или английским королем зависела от гарантии польского наследства. Саксония-Польша стремилась в великие державы и лелеяла мечты быть посредником на переговорах. Параллельно король и его министры сознавали, что Саксония слаба, боялись вступить в любую войну на стороне великих держав и потерять статус-кво в Польше.
      В июне 1730 г. Август II демонстративно сблизился с Пруссией, проведя вместе с королем Фридрихом Вильгельмом I парад войск под Мюльбергом. Будучи формально союзником России, Август заключал против нее тайные союзы. Он приблизил к себе шляхтича Вацлава Будько, который фактически являлся главой тайной службы при короле. После смерти Петра Великого в 1725 г. у короля вновь вспыхнули надежды получить Курляндию. Пользуясь ростом антироссийских настроений среди местного дворянства, он летом 1726 г. навязал ей в герцоги своего незаконнорожденного сына графа Морица Саксонского и пытался устроить его брак с царевной Елизаветой Петровной. Против этого выступили и знать Речи Посполитой, и Россия. На сейме в Гродно осенью 1726 г. польские магнаты оспорили легальность избрания и потребовали от Морица вернуть диплом элекции, а от короля — предпринять шаги для инкорпорации Курляндии. В марте 1727 г. началась подготовка преобразования Курляндии из вассального герцогства в провинцию Речи Посполитой, а в августе в Митаву прибыла польская комиссия с эскортом в 600 солдат.
      Реакция России тоже не заставила себя ждать. В июле 1727 г. герцогство посетил Александр Меньшиков, чтобы заставить местное дворянство избрать герцогом князя Петра фон Гольштейн-Бека. Получив отпор, он по возвращении в Санкт-Петербург убедил Екатерину I предпринять вооруженную интервенцию. Из-за смерти императрицы войска двинулись в Курляндию только в августе 1727 года. С 5 тыс. солдат генерал Петр Ласси не встретил никаких проблем с изгнанием Морица Саксонского, которого охраняли всего 200 чел., — сначала из Митавы, а потом и из Курляндии. Затем Ласси принудил польско-литовских комиссаров отослать своих солдат и опротестовал изменение статуса герцогства. Это означало сохранение status quo в Курляндии, что было успехом России, закрепленным декларацией, по которой Петербург и Вена не соглашались на инкорпорацию Курляндии Речью Посполитой. При Анне Иоанновне и так называемой «германской фракции» при русском дворе международные позиции польского короля заметно ослабли, и были созданы благоприятные условия для политики союза «Трех Черных Орлов» в лице России, монархии Габсбургов и Пруссии, устроившего три раздела Польши46.
      В пылу интриг большой политики, в огне войны король Август никогда не забывал о том, что жизнь неумолимо течет, и ею надо наслаждаться сегодня и сейчас. Уже в июне 1695 г. его пребывание в Вене, откуда он собирался отправиться на войну с турками, было так описано разочарованным Дж. Степни в послании своему венскому коллеге Лексингтону: «Я очень хотел бы, чтобы он прекратил праздную жизнь и вернулся к делам, если он хочет быть принятым подобающим образом у императора. Но я начинаю думать, что он возьмет с собой в лагерь биллиардный стол и бальный зал»47. Даже войну Август был не прочь превратить в военный праздник. Кроме того, важно подчеркнуть, что его разнообразные развлечения и удовольствия играли как компенсаторную функцию на фоне сложностей реальной жизни, так и были одним из вариантов репрезентации монархов его эпохи, подражавших Королю-Солнце.
      В отличие от распространенного мнения, что главным развлечением для него являлась «наука страсти нежной», стоит отметить, что для Августа II все удовольствия были практически равноценны. Одним из них была игра министрами и придворными на «шахматной доске» своего окружения. С 1688 по 1746 гг. саксонский двор вырос в 7 раз. Тот, кто хотел понравиться королю и показаться полезным, довольно легко добивался своей цели. Август предпочитал не вмешиваться в ссоры своих придворных. Король мог воздержаться при принятии важного решения и вернуться к нему с противоположным мнением. Ревниво относившийся к своему авторитету и к своей популярности, правду от собеседника он желал слышать только с глазу на глаз и без малейшей фамильярности. Август нелегко забывал обиды, но прощал их. Он пристально, подобно Людовику XIV, следил за своими придворными, от него ничего не ускользало даже во время застолий. Он развлекался и вел придворную интригу одновременно, настраивая друг против друга министров и слуг так, что каждый считал, что он его любимец. При этом те, кто обращался к нему с подчеркнутым почтением к его титулу, ни в чем не знали отказа48.
      Бесчисленные увлечения женщинами являлись неотъемлемой чертой натуры Августа, хотя бытует точка зрения, что антураж любовных побед был ему нужен, чтобы поддерживать реноме первого мужчины в своем королевстве, а на самом деле король не слишком нуждался в любви. Он, мол, больше играл, чем переживал, разыгрывая сцены ревности, изображая рыцаря и бросая к ногам женщин огромные деньги, но не любя их на самом деле. Вряд ли дело обстояло именно так. Да, Август, прежде всего, любил самого себя, но без женщин он тоже существовать не мог.
      Его донжуанский список включал высокородных аристократок, дам с сомнительной репутацией, куртизанок и даже пленниц. Сам король делил женщин на три категории — «девушки», «шляхтяночки» и метрессы. Первыми были женщины из народа, актрисы и танцовщицы, ненадолго привлекшие его внимание. Вторыми — красивые панночки преимущественно из провинции, бывшие при дворе проез­дом и нередко не знавшие, как себя вести. Высшей категорией королевских наложниц были метрессы, чары и ум которых задерживали около них Августа на долгие годы. Наиболее известными фаворитками короля были Аврора Кенигсмарк (1694—1696), Ульрика фон Тешен (1700—1705), Анна Козель (1705—1713) и Мария Магдалена фон Денхоф (1713—1719). Среди его возлюбленных числились турчанка Фатима, обладавшая не только восточной красотой, но и интеллектом, и известная французская танцовщица Анжелика Дюпарк. Официально Август признал 11 внебрачных детей, наиболее известными из которых являлись Мориц Саксонский от Авроры Кенигсмарк, впоследствии блестящий французский полководец, саксонский фельдмаршал Иоганн Георг де Сакс от княгини Любомирской и политическая авантюристка Анна Каролина Ожельская от француженки Генриетты Ренар-Дюваль. От Морица Саксонского ведет происхождение знаменитая писательница Жорж Санд. Придворному живописцу Луи де Сильвестру король настоятельно рекомендовал изображать на картинах его метресс как королев, а незаконных детей — как законных49.
      Августу Сильному не удалось подчинить себе поляков силою оружия, но зато он привлек их к себе блеском и пышностью своего двора, вся тяжесть содержания которого ложилась на Саксонию. Обладая немалыми наследственными богатствами, король мог удовлетворять свою страсть к пышности, забавам и празднествам. Блестящие турниры и многолюдные карусели привлекали постоянно толпу гостей и в Варшаву, и в Дрезден.
      Во время правления Августа в Польше-Саксонии сложно было найти абсолютно трезвого человека. Выражение «In vino Veritas» (истина в вине) стало аксиомой жизни. На фундаменте пьянства решались важнейшие проблемы — общественные и личные, между светскими и духовными лицами. Пьянство с королем было удобным поводом для просьбы о повышении в должности. Август нередко пил без меры, предпочитая венгерское вино, но не гнушаясь и водки. Он любил устраивать банкеты и пьяные оргии со своими министрами и шляхтой, на которых подчас самых заядлых пьяниц, победивших в этом «рыцарском» состязании, мог одарить орденом Белого Орла50.
      Еще одна страсть Августа Сильного — архитектура Барокко — позволила ему стать знаковой фигурой в немецкой истории. Его личность символизирует саксонский «золотой век», блеск дрезденского двора и расцвет самого Дрездена, пополнившегося множеством изумительных строений и ставшего при нем одной из культурных столиц Европы. Не случайно Дрезден называли «Флоренцией на Эльбе». За короткое время город превратился в центр искусства эпохи позднего Барокко: все здания, построенные во время правления Августа здесь и в Варшаве, были выполнены в барочном стиле. Был заново отстроен Старый Дрезден на правом берегу, уничтоженный пожаром 1685 года. Сам король нередко принимал участие в создании проектов.
      Так, он собственноручно разработал проект дворцового комплекса Цвингер и поручил его воплощение в жизнь придворному архитектору Пеппельману. Строительство Цвингера, на которое были потрачены значительные средства, началось в 1709 году. Первоначально комплекс планировался как оранжерея, но в процессе работ проект менялся. Цвингер строился между двумя крепостными валами Дрездена, сходившимися под углом. Отсюда и название дворца, означавшее площадь между валами. Подражая Королю-Солнце, Август хотел, чтобы во время торжественных приемов в оранжерее между экзотических деревьев прогуливались придворные. Сначала появились две Закругленные галереи, соединявшие Физико-математический павильон с юга и Французский павильон с севера. В 1712 г. с южной стороны комплекса были построены Прямые галереи и Коронные ворота, увенчанные польской короной. Август Сильный неоднократно посылал Пеппельмана в Рим, Вену и Париж для знакомства с новинками архитектуры. К свадьбе его сына в 1719 г. спешно, с использованием дерева, возвели западную часть дворца с Немецким павильоном и Музеем фарфора. Почетными гостями на свадьбе наследника с дочерью императора Иосифа I Марией Жозефой Австрийской были монархи семи государств, немецкие и итальянские правители, многочисленные аристократы. Свадебное торжество продолжалось несколько дней и стоило казне 4 млн талеров. Цвингер поражал современников своим великолепием, но из-за недостатка средств его строительство было заморожено до 1722 г., когда западные галереи перестроили из камня, и между ними появился Колокольный павильон. Архитектурный ансамбль дополняли многочисленные статуи, в том числе и самого Августа Сильного. Во дворе Цвингера расположили четыре бассейна с фонтанами, а через Французский павильон можно было пройти к красивейшей скульптурной группе — Купальня нимф с фонтаном. К 1730 г. из Цвингера убрали деревья и торжеств больше не проводили — вместо этого уже тяжелобольной король создал в нем естественнонаучные и художественные музеи. Картинная Галерея и сегодня славится огромным количеством работ великих мастеров.
      При Августе II Дрезден стал первым немецким городом, в котором появились общедоступные музеи. Тогда по количеству музеев и сокровищниц в германских землях этот город превосходили только Вена и Мюнхен. В 1724 г. на основе придворной кунсткамеры, основанной еще в 1560 г., был создан музей-сокровищница «Зеленые своды» с самой богатой коллекцией китайского фарфора и редчайших драгоценностей в Европе. В 1705 г. по распоряжению курфюрста-короля была основана Дрезденская художественная школа, затем превратившаяся в Академию художеств. Со всей Европы в Саксонию, где были созданы благодатные условия для творчества и работы, ехали художники, музыканты, певцы, архитекторы и мастера — ювелиры, стеклодувы, портные, ткачи, оружейники. На службе Августа состояли известные творцы: ювелир Иоганн Мельхиор Динглингер и два его младших брата — эмальер Георг Фридрих и золотых дел мастер Георг Кристоф Динлгингеры; ювелиры Готфрид Деринг и Иоганн Генрих Келер, резчики по слоновой кости и скульпторы Маттхаус Даниэль Пеппельман и Бальтазар Пермозер. В Дрездене работал органный мастер, изобретатель фортепиано Готфрид Зильберман, Саксо­нию посещали композитор Иоганн Себастьян Бах и философ Готфрид Вильгельм Лейбниц51.
      Разорительная Северная война, страсти, увлечения и творческие идеи Августа II требовали огромных средств, и казна нуждалась в постоянном пополнении. Как и многие современники, Веттин верил в теорию алхимиков получать золото из разных реагентов, и не скупился на содержание сонма авантюристов, пытавшихся реализовать эту призрачную мечту. Клад нашелся не там, где его искали: одному из алхимиков — Иоганну Фридриху Бёттгеру — посчастливилось изготовить фарфор52.
      С 1719 г. окружение короля стало замечать ухудшение его здоровья: Август стал чаще засыпать днем, с трудом поднимался с постели, нередко отказывался от алкоголя. Все эти признаки указывали на развитие диабета, распознать и лечить который доктора тогда не умели. В 1726 г. левая нога короля воспалилась, развилась гангрена, один из пальцев превратился в незаживающую рану. Благодаря сильному организму и усилиям докторов значительная часть нагноения исчезла, но палец пришлось ампутировать. В последующие годы Веттин хромал при ходьбе, и поэтому предпочитал двигаться медленно и плавно, в сопровождении гофмейстеров. У себя в Дрездене для передвижения по комнатам дворца он использовал специально изготовленное для него инвалидное кресло на колесах. О танцах пришлось забыть, а во время конной езды ногу покрывали жестким чехлом, защищавшим пальцы. Фатальным для Августа оказался 1733 г., когда он решил поехать из Дрездена на сейм в Варшаве. По дороге король встретился с прусским министром Грумбковым. Поприветствовав его и усаживаясь в свою карету, Август задел больной ногой дверную раму. Рана открылась, кровь долго не могли остановить. В столицу Август прибыл вечером 16 января. Он был так болен, что, согласно реляции, «его вынесли из кареты и занесли в постель», где он пролежал ближайшие дни. К 31 января гангрена распространилась на всю ногу. По свидетельствам очевидцев, король был не в состоянии принять причастие — встав на колени, он тут же опрокинулся набок. В ночь с 1 на 2 февраля Август Сильный потерял сознание, затем пришел в себя лишь на полчаса и около 5 час. утра скончался в Королевском дворце в Варшаве. Последними его словами считаются: «Вся моя жизнь была непрерывным грехом»53.
      Король Август оставил сыну превосходный культурный центр Европы, гору долгов и проблемы с престолонаследием в Речи Посполитой. Он увеличил армию до 30 тыс. чел., но не смог обеспечить Саксонии-Польше статуса Великой державы.
      Август II был похоронен в Вавельском соборе, внутренности короля хранятся в костеле Капуцинов в Варшаве, а его сердце погребено в Кафедральном соборе в Дрездене. Говорят, если мимо проходит красивая женщина, оно начинает биться...
      Без сомнения, Август Сильный был неординарным человеком — отпечаток его личности хранит Дрезден, столица его Саксонии. В отличие от своего «короля-двойника» Станислава Лещинского, известного просветителя, он являлся типичным человеком эпохи Барокко. Это созидательная сторона его натуры. Но политика короля — двойственная, хитрая и одновременно поспешная, необдуманная — несла в себе разрушительное зерно. Мечта о наследственной монархии, которую лелеял Веттин в духе своего времени, оказалась призрачной иллюзией: ни польской шляхте, ни России, ни Пруссии, ни монархии Габсбургов не была выгодна монополизация власти в Речи Посполитой. Смерть Августа II положила начало обратному отсчету в истории некогда могущественной Унии Королевства Польского и Великого княжества Литовского.
      И по сей день символом Дрездена является Золотой всадник, изображающий Августа Сильного, скачущего в направлении Польши. На золотом коне, в золотых римских доспехах и сандалиях он встречает гостей при входе в исторический центр города. Изготовление памятника началось еще при жизни курфюрста-короля в 1732 году. Он был вылит из меди Людвигом Видеманом по эскизам французского скульптора Жозефа Винаше. В 1735 г. его покрыли амальгамным золотом, а спустя год памятник был торжественно открыт. Во время второй мировой войны Золотого всадника демонтировали и спрятали, а в 1956 г. в связи с 750-летием Дрездена после реставрации и покрытия новым слоем золота установили на прежнем месте.
      Примечания
      1. SHARP Т. Pleasure and ambition: the life, loves and wars of Augustus the Strong. London, New York. 2001, p. XI.
      2. КАРНОВИЧ Е.П. Очерки и рассказы из старинного быта Польши. СПб. 1873; КРАШЕВСКИЙ Ю.И. Брюль. М. 1980; ЕГО ЖЕ. Фаворитки короля Августа II (перевод «Графини Козель»). М. 1876; ЕГО ЖЕ. Интриги министров короля Августа II. М. 1876; Кабинет драгоценностей Августа Сильного. Из собрания Зеленых Сво­дов, Дрезден. М. 2006; HOFFMANN G. Constantia von Cosel und August der Starke. Die Geschichte einer Mätresse. Lübbe. 1988; DELAU R. August der Starke und seine Maetressen. Dresden. 2005; KIENZLER I. Mocarz Bellove. Alkowy August II Mocny i kobiety. Warszawa. 2012.
      3. Вильгельмина Байрейтская. Мемуары маркграфини Байретской. — Голос минувшего. 1913, № 7, с. 163—194; КЛЕЙНЕР С. Заглохшая княжеская резиденция XVIII века. (Маркграфиня Вильгельмина и ея Байрейт) — Там же. 1913, № 6, с. 77.
      4. POELLNITZ K.L. von. Mémoires de Charles-Louis Baron de Poellnitz, contenant les observations qu’il a fait dans ses voyages et caractère des personnes qui composent les principales cours de l’Europe. Liege. 1734, vol 1, p. 154; ПЕЛЬНИЦ К.Л. фон (1692—1775). Похождение барона де Польниц: С примечаниями историческими и географическими, описанное им самим. М. 1767; сокращенный перевод книги см.: Lettres et mémoires du baron de Pollnitz... T. 1—3. Amsterdam. 1737.
      5. Lettres de Madame Duchesse d’Orléans née Princesse Palatine. Paris. 1718, p. 218, 282—284.
      6. VOLTAIRE. Leben und Thaten Friedrich Augusti II Des Grossen, Königs von Pohlen — Und Churfürstens zu Sachsen. Frankfurt-Leipzig. 1733, S. 10—16.
      7. PILTZ G. August der Starke. Träume und Taten eines deutschen Fürsten. Berlin. 1994.
      8. CZOK К. Der saeksische kurfuerst Friedrich August II. Die Herrscher in der Doppelpflicht und ihre beiden Throne. Mainz. 1997, S. 197; EJUSD. August der Starke und seine Zeit. Kurfürst von Sachsen und König von Polen. München. 2006.
      9. STASZEWSKI J. August II Mocny. Wroclaw. 1998.
      10. BURDOWICZ-NOWICKI J. Piotr I, August IL I Rzechpospolita 1697-1706. Krakow. 2013; KOSIŃSKA U. August II w poszukiwaniu sojusznika miedzy allianzem Wiedeńskim I Hanoverskim (1725—1730. Warszawa. 2012.
      11. SHARP T. Op. cit., p. XIV.
      12. BLANNING T.C.W. Personal Union and cultural contact: the role of courts in the unions Hanover/England and Saxony/Poland. Perspectivia net. Quellen und Stidien. Bd. 18. 2005, p. 468.
      13. ТАРЛЕ E.B. Северная война и шведское нашествие на Россию. Соч. T. X. М. 1959; МОЛЧАНОВ Н.Н. Дипломатия Петра Великого. М. 1991. ГРИГОРЬЕВ Б. Карл XII. М. 2006.
      14. SHARP Т. Ор. cit., р. 4.
      15. KIENZLER I. Op. cit., S. 14-17.
      16. VOLTAIRE. Op. cit., S. 10; BLANNING T.C.W. Op. cit., p. 468.
      17. VOLTAIRE. Op. cit., S. 15; KIENZLER I. Op. cit., S. 124-125.
      18. CZOK K. Op. cit., S. 189.
      19. SHARP T. Op. cit., p. 79.
      20. LA BRIYERE. Caractères de la Cour. Firmin-Didot. 1890, p. 178; BELY L. Les relations internationales en Europe — XVIIe—XVIIIe siècles. Paris. 1992, p. 80—81; DUCHHARDT H. Krieg und Frieden im Zeitalter Ludwigs XIV. Düsseldorf. 1987, S. 101; HABERMAS J. Strukturwandel der Öffentlichkeit. Neuwied am Rhein. 1962; BLANNING T. The Culture of Power and the Power of Culture. Old Regime Europe 1660-1789. Oxford. 2002, p. 5, 76-77.
      21. SHARP T. Op. cit., p. 81; CZOK К. Op. cit., S. 190.
      22 ROSTWOROWSKI E. Historia powszechna. Wiek XVIII. Warszawa. 1977, S. 24-25.
      23. Actes et Mémoires des Négotiations de la Paix de Ryswick. T.. L-Graz. 1974, p. 26—27; t. IV, p. 5-94, 119-124.
      24. BLANNING T.C.W. Op. cit., p. 467; KIENZLER I. Op. cit., S. 48-49; BURDOWICZ- NOWICKI J. Op. cit., S. 97.
      25. CZOK K. Op. cit., S. 165.
      26. Ibid., S. 194-195.
      27. SUCHODOLSKI SL., OSTAPOWICZ D. Olabanie mitów I stereotipow: od Jana III Sobieskego do Tadeusza Kościuszki. Warszawa. 2008, S. 65—66.
      28. МОЛЧАНОВ H.H. Ук. соч., с. 186; ГРИГОРЬЕВ Б. Ук. соч., с. 130.
      29. BURDOVICZ-NOWICKI J. Op. cit., S. ИЗ, 192-193.
      30. Ibid., S. 172-173.
      31. PATKUL J.R. von. Berichte an das zaarische Cabinet in Moscau. T. 2. Berlin. 1795, S. 263-264.
      32. BURDOVICZ-NOWICKI J. Op. cit., S. 192-195.
      33. МОЛЧАНОВ H.H. Ук. соч., с. 187; ГРИГОРЬЕВ Б. Ук. соч., с. 131.
      34. См.: Ein politische Testament König Augusts des Starken. Historische Zeitschrift, Vol. 87, Issue JG, p. 1-21; CZOK К. Op. cit., S. 197.
      35. Die eigenhändigen Briefe König Karls XII. Berlin. 1894, S. 22.
      36. Volumina Legum. Prawa, konstytucje i przywileje Królestwa Polskiego, Wielkiego Księstwa Litewskiego i wszystkich prowincji należących na walnych sejmach uchwalonych. Wyd. J. Ohryzko. T. VI. St. Petersburg. 1859, S/82-84; BURDOWICZ-NOWICKIJ. Op. cit., S. 312-338, 385-390,435-489.
      37. ГРИГОРЬЕВ Б. Ук. соч., с. 177, 183-184.
      38. HOFFMANN G. Constantia von Cosel und August der Starke. Die Geschichte einer Mätresse. Bergisch Gladbach. 2007.
      39. ВОЗГРИН B.E. Россия и европейские страны в годы Северной войны. История дипломатических отношений в 1697—1710 гг. Л. 1986, с. 159—160.
      40. ТАРЛЕ Е.В. Ук. соч., с. 452; ГРИГОРЬЕВ Б. Ук. соч., с. 217.
      41. Die eigenhändigen Briefe König Karls XII, S. 29; Посланец Петра Великого А.А. Матвеев в Париже. — Исторический архив. 1996, Nq 1; ВОЗГРИН В.Е. Ук. соч., с. 162.
      42. KAMINSKI A. Konfederacja sandomierska wobec Rosji w okresie poaltransztadzkim 1706-1709. Wroclaw. 1969, S. 142.
      43. SUCHODOLSKI SI., OSTAPOWICZ D. Op. cit., S. 66; ZERNACK K. Preussen- Deutschland-Polen Aufzatze zur Geschichte der deutch-polnicshen Beziehungen. Berlin. 1991, S. 266.
      44. GIEROWSKI J. Traktat przyjaźni Polski z Francja w 1714 r. Studium z dziejów dyplomacji. Warszawa. 1965, S. 101—106; Preussens Staatsvertrage aus der Regierungszeit König Friedrich Wilhelms I. Leipzig. 1913, S. 33—38.
      45. STASZEWSKI J. Op. cit., S. 206-207; KOSIŃSKA U. Sejm 1719-1720 a sprawa ratyfikacji traktatu wiedeńskiego. Warszawa. 2003, S. 24—58.
      46. ЩЕБАЛЬСКИЙ П.К. Князь Меншиков и граф Мориц Саксонский в Курландии в 1726-1727. М. 1860, с. 63-65; KOSIŃSKA U. Op. cit., S. 541-542.
      47. SHARP T. Op. cit., p. 80.
      48. BLANNING T.C.W. Op. cit., p. 469.
      49. Ibid., p. 471; KIENZLER I. Op. cit., S. 8-9, 166.
      50. BYSTON J.S. Dzieje obyczajów w dawnej Polsce. Wiek XVI—XVIII. T. 2. Warszawa. 1976, S. 184; STASZEWSKI J. Op. cit., S. 213; KUCHOWICZ Z. Obyczaje i postacie Polski szlacheckiej XVI—XVIII wieku. Warszawa. 1993, S. 87.
      51. STASZEWSKI J. Op. cit., S. 180—188; HOYER S. Buergerkultur einer Residenzstadt — Dresden im 18. Jahrhundert. Staadlische Kultur in der Barockzeit. Linz-Donau. 1982, S. 105-117.
      52. HOFFMANN К. Johann Friedrich Böttger. Vom Alchimistengold zum weissen Porzellan. Berlin. 1985; СЛАВИН А. Хрупкая драгоценность. — The New Times. 2010, N9 20.
      53. DROSDOWSKI M. Historia Warszawy. Warszawa. 1972, S. 76.
    • Виталь В. А. Иван Яковлевич Лайдонер
      By Saygo
      Виталь В. А. Иван Яковлевич Лайдонер // Вопросы истории. - 2017. - № 12. - С. 25-35.
      Йохан Лайдонер является одной из ключевых фигур эстонской истории. Он известен как участник первой мировой войны, храбрый офицер, отец эстонских вооруженных сил, военный, приведшей Эстонию к независимости, дипломат и соучастник государственного переворота 1934 года.
      13 марта 1953 г. во Владимирском централе скончался мало кому известный в СССР генерал. Его имя ни о чем не говорило большинству советских граждан, а его изображение можно было встретить лишь на страницах газет, где на него, как на одного из угнетателей трудящихся Эстонии, неоднократно печатались карикатуры. Звали этого генерала Йохан Лайдонер или «на русский манер» — Иван Яковлевич.
      Фамилия генерала происходила от названия хутора Лайду, Феллинского уезда. Таких хуторов было два, поэтому к фамилии прибавили окончание noor (эст. молодой) и получилось Лайдуноор (эст. Laidunoor), а позднее — Лайдонер.
      Иван Яковлевич родился 31 января 1884 г. в Вирацкой волости Феллинского уезда (ныне Вильяндиский уезд) Лифляндской губернии (ныне южная часть Эстонии). Он был старшим из четырех сыновей в семье эстонцев-хуторян Яака Лайдонера и Мари Саарсен.
      В возрасте семи лет Йохан пошел в сельскую лютеранскую приходскую школу. В те годы территория современной Эстонии была поделена на Эстляндскую и Лифляндскую губернии, в жизни которых главенствующую роль на протяжении нескольких веков играли немецкая аристократия и лютеранская церковь. В XIX в. дети эстонских крестьян могли получить образование в городской или сельской приходской школе при кирхе. Когда семья Лайдонер переехала в уездный центр — г. Феллин, мальчик продолжил учебу там.
      В начале 2000-х гг. студент Тартуского университета Янис Тобрелутс, разбирая архив Вильяндиской кирхи св. Павла, обнаружил табель успеваемости, выданный ученику второго класса Феллинского городского училища Югану (немецкий вариант имени Йоханес) Лайдонеру, в котором были пятерки, две четверки (русский язык и гимнастика) и тройка по пению. Среди документов удалось найти также хадатайство на имя Церковной коллегии об оплате обучения Югана Лайдонера в следующем учебном году1.
      В семнадцать лет Йохан поступил вольноопределяющимся на службу в 1 10-й Камский пехотный полк, расположенный в г. Ковно2. Окончив в 1905 г. Виленское пехотное юнкерское училище в чине фельдфебеля, молодой унтер-офицер отправился служить в 13-й Лейб-гренадерский Эриванский полк, находившейся недалеко от Тифлиса, в местечке Манглиси3. Этот полк, овеянный славой, добытой в сражениях в русско-турецких войнах, войнах с персами и на Кавказе, был одним из лучших в Императорскй армии.
      В 1908 г. Йохан Лайдонер — поручик. В те годы лишь несколько эстонцев смогли дослужиться до офицерских званий. В 1909 г. Лайдонер отправился в столицу и поступил в Императорскую Николаевскую академию4. В свободное время он посещал различные культурные и светские рауты, на одном из которых встретил свою знакомую по Вильно Марию Кружевскую, в которую когда-то был влюблен. Былые чувства вспыхнули вновь. В том же году молодые поженились. Йохану было 27 лет, а Марии, учащейся Санкт-Петербургской консерватории, — 22.
      В 1912 г. Йохан окончил Императорскую Николаевскую военную академию в чине штабс-капитана и возвратился в свой полк.
      Первую мировую войну Лайдонер встретил на посту командира роты 1-го Кавказского полка. Он сражался на Юго-Западном фронте против австрийцев и в декабре 1914 г. был произведен в капитаны. В 1915 г. Лайдонера назначили на должность адъютанта при штабе 21-й пехотной дивизии, а в конце года — в разведотдел Штаба Западного фронта. 28 августа 1916 г. он получил звание подполковник. За заслуги перед Отечеством Иван Яковлевич Лайдонер был награжден Георгиевским оружием, орденом Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом, орденом Св. Анны 2-й степени с мечами, 3-й и 4-й степеней с надписью «За храбрость», орденом Св. Станислава 2-й степени с мечами и 3-й степени.
      Неумолимо надвигались революционные события. Март был отмечен большой манифестацией воинов-эстонцев в Петрограде5. Февральская революция, образование Временного правительства позволили сформировать 1-ю Эстонскую национальную дивизию. С одобрения Петроградского военного округа и лично Лавра Корнилова весной 1917 г. был создан Центральный организационный комитет из эстонских политических деятелей, которых собирали по всем частям воюющей армии. Командовать дивизией был назначен заслуженный офицер-орденоносец, подполковник Йохан Лайдонер6. Однако события октября 1917 г. вмешались в его планы, и он отправился в Эстонию.
      1 января 1918 г. полковник Лайдонер прибыл в Ревель7, а 5 января принял под свое командование 1-ю Эстонскую национальную дивизию. Позднее были сформированы кавалерийский полк, инженерная рота и тыловые части8.
      24 февраля Комитет спасения во главе с Константином Пятсом9, воспользовавшись тем, что немецкие части 8-й армии еще не заняли Ревель, провозгласил государственный суверенитет Эстонии. В планах немцев вопрос о независимости балтийских земель не стоял. Они выступали за создание Балтийского герцогства. События в самой Германии, отречение Вильгельма от власти поставили крест на этой идее. Немецкая оккупация продлилась до ноября 1918 года. Страны Антанты и, в частности, Англия и Франция, выступали за то, чтобы Балтийские земли оставались буфером между большевиками и Европой10.
      Однако на смену отступившим регулярным немецким войскам в Эстонию вошли большевики, провозгласившие Эстляндскую трудовую коммуну. Попытки эстонского Временного правительства сформировать национальную армию на добровольных началах провалились, и пришлось прибегнуть к методам «тотальной мобилизации». Крестьяне и рабочие, симпатизировавшие большевикам и не особенно верившие в возможность существования Эстонии как независимого государства, стремились покинуть армию. Из числа наиболее патриотичных эстонцев удалось сформировать Калевскую дружину, Тартуский партизанский батальон, Скаутский батальон и батальон морской пехоты.
      В декабре 1918 г. Лайдонер стал командующим эстонской армией11, которая к 1919 г. насчитывала около 23 тыс. человек. В январе 1919 г., когда большевики рвались к Ревелю, на помощь эстонцам пришла британская эскадра ВМФ, датские и финские добровольцы, а также различные части русских антибольшевистских сил. Финский маршал К. Г. Маннергейм в своих мемуарах вспоминал: «Участие наших добровольцев в борьбе полностью соответствовало исторической миссии Финляндии — защите западной цивилизации на севере»12.
      Эстонской армии под командованием 35-летнего генерала Йохана Лайдонера удалось остановить большевиков в 35—40 км от Ревеля, а затем вытеснить из Северной Эстонии, освободив к весне всю страну.
      На территории Эстонии формировался Северо-Западный корпус (СЗК) Белой армии. Лайдонер активно помогал обеспечить его обмундированием и вооружением. Корпус возглавил прибывший из Гельсинкфорса генерал от инфантерии Николай Николаевич Юденич, назначенный на эту должность Колчаком, после чего корпус фактически превратился в армию (СЗА). Главком СЗА Юденич сообщал главкому эстонской армии Лайдонеру, что в эстонской Нарве продовольствие облагается пошлинами, и поставки всячески саботируются эстонскими пограничными и военными чинами13. Причиной такого поведения, очевидно, было нежелание местных эстонских властей поддерживать Белое движение, выступавшее под лозунгом «За Единую и Неделимую Россию».
      После неудачной попытки СЗА взять Петроград и отступления к Нарве эстонское правительство пошло на переговоры с большевиками. 1 декабря 1919 г. в Тарту было заключено перемирие, после подписания которого генерал Лайдонер обратился к военным и гражданским лицам Эстонии. В своей речи он поблагодарил всех участников сражений, а также союзников — финских и датских добровольцев, Англию, Францию и Америку — за материальную и военную помощь14. 2 февраля 1920 г. был заключен Тартуский мирный договор, по которому обе стороны признавали друг друга в качестве независимых государств. Одним из условий договора было расформирование эстонских красных частей и неучастие Эстонии в действиях, направленных против РСФСР15. СЗА была обезоружена, личный состав распущен, частично отправлен на лесозаготовки и другие тяжелые работы. Огромное количество бывших военнослужащих и гражданских лиц погибло от эпидемии тифа, холода, голода. В тифозных бараках Нарвы некому было ухаживать за больными, поскольку персонал также погибал от инфекций или попросту сбегал. Правительство Эстонии не принимало никаких мер для изменения положения дел.
      Генерал Лайдонер попытался навести порядок, понимая, что эпидемия могла распространиться на всю территорию молодого государства. Принятые им жесткие меры позволили остановить смертность среди бывших воинов СЗА. Уже позднее пришла помощь от различных благотворительных организаций. Накануне православной Пасхи 1920 г., по распоряжению Лайдонера, каждому больному, а также персоналу лазаретов были переданы подарки в виде пасхальных яиц и продуктов.
      Но в целом, участь бывших воинов СЗА мало беспокоила правительство Эстонии. Большая часть офицерского состава с трудом сводила концы с концами, и чтобы хоть как-то прокормить себя и семьи, вынуждена была работать на самых неквалифицированных работах. Они чувствовали себя преданными новым государством, заключившим мир с большевиками. Лишь немногие смогли поступить на службу в национальную армию Эстонии16.
      После окончания войны на территории Эстонии Лайдонер стал главкомом армии уже независимого государства. На этом посту, однако, он пробыл недолгое время, и в том же 1920 г. вышел в отставку. Как депутат Госсовета Эстонской республики он был делегирован Лигой Наций на должность главы комиссии по решению турецко-иракского территориального спора.
      1 декабря 1924 г. эстонские коммунисты при поддержке Зиновьева совершили в Эстонии неудачную попытку государственного переворота. Генерал-лейтенант Лайдонер был направлен на подавление этого выступления и в кратчайшие сроки ликвидировал мятеж. После этих событий Лайдонер утвердил устав добровольческой военизированной организации Кайтселийт (пер. с эст. — Союз обороны), в которую входили также женская и молодежная структуры. Кайтселийт стал иррегулярной армией, состоявшей из людей различных профессий и социальных слоев, преданных правящему режиму. Проводя постоянные учения, имея на вооружении стрелковое оружие, придерживаясь собственной иерархии и системы званий, а также системы территориальных боевых и вспомогательных дружин, Кайтселийт мог мобилизовать в кратчайшие сроки более 40 тыс. штыков. Но в 1940 г., в отличии от финского Шюцкора17, Кайтселийт, так же как и армия, не был приведен в боевую готовность перед угрозой советизации, так как его создатель Лайдонер предпочел не конфликтовать с советской стороной. Летом 1940 г., с приходом к власти правительства Й. Вареса-Барбарусса, «детище Лайдонера» и все его вспомогательные структуры и общества были ликвидированы по настоянию советских властей как «профашистские и враждебные трудовому народу». Члены организации в большинстве своем оказались вне закона и попали под репрессии18.
      Но биография генерала Лайдонера — это не только военная служба. В мирное время генерал проявил себя как предприимчивый человек, не избегавший «нечистых» коммерческих сделок. В послевоенное время, совместно со своим соратником, членом Парламента Эстонии Константином Пятсом, он был отмечен в скандальном банкротстве крупного эстонского банка, связанного с перепродажей большевистского золота на Запад. Лайдонер и Пяте избежали скамьи подсудимых. По версии современного эстонского историка Магнуса Ильмярва, банк был связан с политическими кругами Эстонии и с американским коммерсантом Хаммером, действия которого курировало ОГПУ19.
      К середине 1930-х гг. в Эстонии сложилась непростая внутриполитическая ситуация, подогреваемая экономическими трудностями и политической нестабильностью в Европе. К власти стремились профашистские силы Лиги ветеранов Освободительной войны — вапсы, симпатизировавшие нацистской Германии и фашистской Италии. Советский Союз опасался усиления их позиций, поэтому стремился к сотрудничеству с Пятсом и Лайдонером.
      В начале 1934 г. был дан старт предвыборной кампании президента Эстонии, в которой участвовали четыре кандидата: Пяте, Лайдонер, Ларка, Рей. По данным опроса, наибольшей поддержкой пользовался Ларку. Пяте и Лайдонер опасались остаться в стороне от высоких постов20.
      12 марта 1934 г. вместе с Пятсом Лайдонер совершил государственный переворот, в результате которого в Эстонии был установлен авторитарный режим Пятса-Лайдонера, просуществовавший до лета 1940 года21. Две кадетские роты и политическая полиция окружили штаб-квартиру вапсов и арестовали руководителей этой организации, было введено чрезвычайное положение, запрещены демонстрации и митинги.
      Правительство президента Пятса использовало режим чрезвычайного положения для укрепления своих политических позиций и уничтожения оппозиции22. Все эти годы генерал Лайдонер занимал пост Главкома вооруженных сил Эстонии.
      Период правления тандема Пяте-Лайдонер в эстонской историографии еще называют «эпохой безмолвия», поскольку в прессе была введена цензура, оппозиционные партии фактически запрещены, компартия Эстонии находилась в подполье, а многие ее активисты — в тюрьмах. Многие современные эстонские историки отзываются об этом времени весьма критически23.
      Был ли Лайдонер настроен прогермански или просоветски? Как он выстраивал свои отношения с представителями рейха сразу после прихода к власти Гитлера, в период Мюнхенского пакта и вплоть до подписания Советско-германского соглашения 1939 года? Ответы на эти вопросы можно дать, опираясь на документы и стенограммы, выдержки из которых приведены в монографии эстонского историка М. Ильмярва.
      После переворота Пятса-Лайдонера Германия начала зондировать почву для усиления своего влияния в Балтийском регионе. Ей было крайне невыгодно английское, французское, а уж тем более советское влияние на страны Балтии. 21 июля 1934 г. в Таллин с неофициальным визитом прибыл военный министр Германии генерал-лейтенант Вернер фон Бломберг, которого лично встречал главком Лайдонер. Затем состоялся визит командира крейсера «Кёнигсберг» Отто фон Шрадера. Он также встречался с Лайдонером. Однако руководство Эстонии проявляло определенную сдержанность, не стремясь слишком явно переориентировать свою политику в сторону Германии, предпочитая занимать выжидательную позицию. Попытка немцев навязать эстонцам контракт на постройку подводных лодок для эстонских ВМС на голландских судоверфях при участии немецкого капитала не встретила отклика, а заказ был размещен в Англии24.
      24 февраля 1936 г., в День независимости Эстонии, в своем праздничном обращении к народу Лайдонер упомянул о многовековом недоверии эстонцев к немцам. Но эта речь была скорее попыткой завуалировать начинавшийся крен внешней политики страны в сторону Германии25.
      Ильмярв в своей монографии «Безмолвная капитуляция» приводит красноречивый пример двойной игры Лайдонера. После оккупации Германией демилитаризованной Рейнской зоны германский посланник в Эстонии Фровейн в беседе с Лайдонером стремился выяснить отношение эстонского военного руководства к своей стране в сложившейся ситуации. Лайдонер оправдывался за речь, произнесенную в День независимости, сетуя на то, что эстонская пресса слишком ретиво вмешивается во внешнеполитические вопросы. У Фровейна сложилось мнение, что сам Лайдонер настроен позитивно в вопросе германо-эстонского сотрудничества26.
      В сентябре 1935 г., в Штабе ВС Эстонии было принято решение о налаживании связей с абвером и ведении разведывательной работы против СССР. Шеф абвера адмирал Вильгельм Канарис неоднократно посещал Эстонию, и эти поездки были напрямую связанны с работой германской разведки против СССР27. Очень сомнительно, что подобные визиты высокопоставленных чинов германских ВС и разведки проходили без личного ведома и одобрения главкома Лайдонера, но, в то же время, вряд ли его мнение было решающим в этом вопросе. Более того, в июне 1941 г. Лайдонер на допросе в НКВД признался, что Эстония получила от немцев пеленгующие станции, и на местах велось наблюдение за движением советских кораблей. Германская разведка высоко ценила качество информации, поступавшей от разведки Генштаба Эстонских ВС.
      А вот представитель Военного министерства Германии Ганс Кребс, побывавший в Эстонии в начале 1937 г., оценивая возможность эстонско-германского военного сотрудничества, в своем меморандуме указал на слабую вероятность межгосударственного сотрудничества, заметив, что Лайдонер не играет никакой решающей роли в политике Эстонии, поскольку он всего лишь уважаемый военный и «правая рука» президента Пятса28.
      В июне 1938 г. в Таллине с визитом побывал шеф абвера адмирал Вильгельм Канарис. Можно предположить, что это было связанно с попыткой укрепить позиции Германии на случай военного вмешательства СССР в планы Рейха по захвату Чехословакии. Главком Лайдонер еще в начале 1938 г. заверил германского посланника в Таллине в готовности при необходимости сдерживать натиск советских сил, упомянув при этом о немногочисленности эстонской армии и необходимости ее материального снабжения со стороны Германии. Таким образом, Лайдонер предлагал Германии подстраховку на случай вмешательства СССР в захват Чехословакии29.
      После Мюнхена Лайдонер в беседах с прессой и в прочих выступлениях оптимистично заявлял, что Мюнхенский договор не позволил развязаться большой войне, так как угрозу с Востока считал большим злом, нежели гипотетическую, по его мнению, угрозу со стороны Германии. В речи перед офицерами-резервистами он указывал на то, что в случае войны не будет существовать лишь советско-эстонский конфликт, а будет и третья сторона, прозрачно намекая на Германию.
      К годовщине независимости, в феврале 1939 г., Лайдонер был произведен в полные генералы30.
      Эстония пыталась сохранить нейтралитет, который был возможен только при поддержке его другими странами и, в первую очередь, Германией. В 1938—1939 гг. в Таллин с визитами зачастили военные чины Рейха, что давало СССР обоснованный повод для подозрений в симпатиях эстонского руководства к Германии. Частота взаимных визитов, совершаемых по различным поводам, была достаточно высокой. На пятидесятилетний юбилей А. Гитлера, 20 апреля 1939 г., в Берлин прибыл начштаба Николай Реэк, причем скорее всего поездка носила также и консультационный характер.
      26 июня 1939 г. в Таллин прибыл начальник германского генштаба Франц Гальдер вместе с офицерами — полковником Кребсом и капитаном Гаузером. Их принимали президент Пяте и командующий армией Лайдонер. Гальдер прямо заявил Лайдонеру о том, что Эстония должна оставаться нейтральной, но с ориентацией на Германию. На следование этому тезису указывает тот факт, что за 1939 г. Эстонию с визитами посещал начальник абвера адмирал Канарис, а 19 июля в таллинский порт прибыл новейший тяжелый крейсер ВМФ Германии «Admiral Hipper», командир которого был очень тепло принят Пятсом и Лайдонером. Затем Лайдонер встречал и знакомил с оборонительными сооружениями в Печорах и под Нарвой советника Военного министерства Керна Курта фон Типельскирха, а также военного атташе Японии в Берлине Торасиро Кавабе31. 7 июня 1939 г. в Берлине представителями Эстонии (К. Сельтер) и Латвии (Мунтерс) были подписаны эстонско-германский и латышско-германский договоры о ненападении.
      23 августа 1939 г. СССР и Германия подписали договор, вошедший в историю как Пакт Молотова-Риббентропа. Руководство Эстонии, в связи с этим, заявило об отсутствии угрозы независимости страны. Но скорее всего это была лишь попытка успокоить общество, нежели твердое убеждение.
      1 сентября Германия напала на Польшу. В Финляндии и Латвии прошла мобилизация, а в Эстонии не было принято никаких мер по обеспечению безопасности. Лишь чрезвычайное положение 8 сентября 1939 г. было продлено еще на год. Ни части регулярной армии, ни Кайтселийт не были приведены в боевую готовность. 24 сентября 1939 г. в Москве начались советско-эстонские переговоры. Концентрация сил РККА на границе со странами Балтии использовалась как инструмент давления, но даже в этой ситуации Лайдонер не предпринял никаких решительных действий, и это стало началом конца эпохи правления тандема Пяте-Лайдонер. Договор о взаимопомощи между СССР и Эстонией был подписан 28 сентября 1939 года. Согласно этому договору, Эстония и СССР увеличили товарообмен на выгодных для Эстонии условиях, на ее территории размещались военно-морские базы, аэродромы, инженерные и стрелковые части, общей численностью до 25 тыс. человек32.
      Именно с аэродромов в Эстонии советская авиация осуществляла бомбардировку городов Финляндии. По личному распоряжению главкома Лайдонера, финская сторона регулярно информировалась о советских самолетах, взлетающих с эстонских аэродромов. Но сам Лайдонер предпочитал не предпринимать никаких шагов, которые могли бы вызвать раздражение у Москвы, и с пессимизмом смотрел на будущее Эстонии. Местная пресса заявляла лишь о положительном эффекте от пакта с Москвой и всячески успокаивала общественное мнение33.
      3 декабря 1939 г. Лайдонер был приглашен в СССР. 7 декабря он прибыл на Ленинградский вокзал в Москву, где в честь него был устроен пышный прием. В Кремле Лайдонера принимали И. В. Сталин, В. М. Молотов, К. Е. Ворошилов, С. М. Будённый. На встрече Лайдонер заверял Сталина, что несмотря войну с Финляндией, эстонская сторона намерена твердо исполнять все пункты договора с СССР. Он также упомянул о своем желании выступить посредником в мирных переговорах между Финляндией и Советским Союзом. Сталин уклонился от ответа. Затем Лайдонер сообщил о намерении закупить для эстонской армии пушки, пулеметы, самолеты и средства ПВО, но также не получил внятного ответа.
      Изначально советское руководство не предполагало изменение политического строя в странах Балтии после подписания с ними соглашений в 1939 году. Но 1940 г. принес новые события на европейском театре военных действий. Ситуация весны-лета 1940 г. развивалась стремительно: захват Норвегии, Дании, стран Бенилюкса, предстоящие события во Франции. В советской прессе началась активная кампания по компрометации эстонского руководства, которое обвинялось в нежелании соблюдать условия договоренностей.
      28 мая советская газета «Правда» опубликовала статью «Политические настроения в Эстонии», в которой автор скептически отзывался о политических взглядах интеллигенции и руководства Эстонии на советско-эстонские отношения34.
      2 июня в торжественной обстановке генерал Лайдонер вручил флаг Летной школе ВВС Эстонии. Казалось бы, независимость государства незыблема. 16 июня Москва предъявила ультиматум Эстонии в связи с якобы заключенным с Латвией военно-политическим союзом против СССР, а также попытками включить в него и Литву. Москва потребовала смены правительства, увеличения советского контингента в Эстонии. Ответ должен был быть предоставлен до 00.00 час. 16 июня. Официальный Таллин дал добро. 17 июня в приграничном г. Нарва (согласно документу о размещении советских войск) состоялась встреча главкома Лайдонера и генерала армии К. Мерецкова для согласования пунктов размещения советских войск35. В 06.00 того же дня части РККА пересекли границу Эстонии и двинулись в направлении Таллина. Это была «точка невозврата» в карьере генерала. Правительство Эстонии призывало население сохранять спокойствие и продолжать свою работу, но в этом заявлении между строк читалась тревога36.
      По требованию Москвы Лайдонер подписал указ о разоружении Кайтселийта, по сути потеряв тем самым свою гвардию. Затем гражданское население также получило предписание сдать оружие. Кроме того, запрещалось проведение массовых мероприятий. 27 июня 1940 г. Кайтселийт был ликвидирован, его организации, включая молодежные и женские, — распущены.
      19 июня в Таллин с визитом прибыл А. А. Жданов, который предложил президенту Пятсу сформировать новое правительство из угодных Москве людей. Кабинет министров возглавил Варес-Барбарус. Военным министром был назначен генерал-майор Тынис Ротберг, а главкомом армии — генерал-майор Густав Йонсон. Лайдонеру в новом руководстве республики места не нашлось. Главкома армии, как и начтштаба Н. Рэека вынудили уйти в отставку. Указом президента от 22 июня 1940 г., генерал Йохан Лайдонер был освобожден от должности главнокомандующего Эстонской армии37. А уже 19 июля 1940 г. вместе с супругой он был арестован советскими органами госбезопасности и выслан в Пензу. Началось следствие, которое затем приостанавливалось, начиналось заново и лишь 16 апреля 1952 г. Йохану Лайдонеру, бывшему главнокомандующему Эстонской буржуазной армией, был вынесен приговор — за контрреволюционную и антисоветскую деятельность он получил 25 лет лишения свободы.
      30 апреля того же года его доставили во Владимирскую тюрьму. 13 марта 1953 г. вследствие повторного кровоизлияния в мозг он скончался и был похоронен сотрудниками МГБ у кладбищенской ограды в безымянной могиле, точное местонахождения которой не известно до сих пор38.
      Так, без почетного караула и траурных речей, оркестра и других военных почестей окончил свой жизненный путь бывший офицер Русской императорской армии, главком Эстонской армии Иван Яковлевич Лайдонер. Человек, проявивший храбрость в окопах первой мировой войны, усердный и трудолюбивый, сумевший создать «с нуля» армию Эстонской республики, не решился использовать ее в критический момент для сохранения независимости Эстонии. Лайдонер сдал все свои позиции, не позволив армии и Кайтселийту оборонять страну.
      Супруга генерала Мария Лайдонер разделила все выпавшие на его долю взлеты и падения вплоть до ссылки. После смерти Сталина она смогла вернуться в Эстонскую ССР, где скончалась в доме престарелых в 1978 году.
      До сих пор в эстонской историографии идут споры — мог ли Лайдонер последовать примеру Маннергейма и противостоять советскому давлению, или выбора у него не было. Еще при жизни генерала в Эстонии на русском языке вышла биографическая книга-брошюра «Наш главнокомандующий Иван Яковлевич Лайдонер», в которой восхвалялся гений Лайдонера, его прозорливость и ум, и где его изобразили неким «отцом нации»39. В современной Эстонии имя Лайдонера пользуется большой популярностью и авторитетом — его именем назван главный военный музей в местечке Виймси, который расположен в усадьбе, принадлежавшей некогда самому главкому. В этом музее находится его мемориальный кабинет. На родине генерала в г. Вильянди, на Замковой горе установлен памятник, отлитый из бронзы, изображающий Лайдонера верхом на коне. В честь 125-летия генерала почта Эстонии выпустила марку с его изображением. А на стене Владимирского централа, где Йохан Лайдонер провел свои последние годы, 12 февраля 1999 г. в память о нем силами эстонской стороны была установлена мемориальная доска. Ежегодно, 12 февраля, в день рождения генерала Лайдонера представители посольства Эстонии в Москве приезжают во Владимир на Князь-Владимирское кладбище, чтобы отдать дань памяти известному земляку40. Генералу посвящены биографические книги, о нем написаны статьи и монографии.
      Примечания
      1. URL: vesti.ee/ru/estonia/news/3076.html.
      2. Ныне г. Каунас, Литва.
      3. Eesti Rahvusarhiiv (ERA). 2553.1.96, 1912—1920.
      4. Ibid., 1.24.
      5. Ibid., R-1702.1.3; 23.03.1917,1. 2.
      6. Ibid. R-1702.1.1,1. 39, 46, 59-59p.
      7. Ныне г. Таллинн.
      8. URL: hot.ee/vabadussoda/laidoner.htm.
      9. Константин Пяте (1874—1956) занимал должности государственного старейшины, а затем первого президента Эстонской республики. Пришел к власти в результате государственного переворота в 1934 году.
      10. URL: estonica.org/en/Laidoner,_Johan.
      11. ERA. 509.1.53,1. 2.
      12. МАННЕРГЕЙМ К.Г. Воспоминания. Минск. 2012, с. 144.
      13 ЗИРИН С.Г. Голгофа Северо-Западной Армии. 1919—1920 гг.: венок памяти соотечественникам. СПб. 2011, с. 33.
      14. Там же, с. 62.
      15. URL: ru.wikipedia.org/wiki/Тартуский_мирный_договор_между_РСФСР_и_Эстонией.
      16. ЗИРИН С.Г. Ук. соч., с. 101-111.
      17. Щюцкор (производное от швед. Skyddsker, финн. Suojeluskunta — «гражданская гвардия») — иррегулярные добровольческие вооруженные формирования Финляндии, ополчение 1918—1944 гг.
      18. URL: estonica.org/et/Riik/Riigikaitse/Kaitsevägi_ja_Kaitseliit/.
      19. ИЛЬМЯРВ М. «Безмолвная капитуляция». Внешняя политика Эстонии, Латвии и Литвы между войнами и утрата независимости (с середины 1920-х годов до аннексии в 1940). М. 2012, с. 31.
      20. Там же, с. 89.
      21. Подобные перевороты прошли в 1926 г. в Литве (Антанатас Сметона) и в 1934 г. в Латвии ( Карлис Улмание), и в этих странах установились президентские режимы, просуществовавшие фактически до лета 1940 года.
      22. Прибалтийские исследования в России. 2015 г. Сб. статей. М. 2015, с. 189.
      23. ЗУБКОВА Е.Ю. Прибалтика и Кремль. 1940-1953. М. 2008, с. 31-34.
      24. ИЛЬМЯРВ М. Ук. соч., с. 213-214.
      25. Там же, с. 216.
      26. Там же, с. 216—217.
      27. Там же, с. 217—218.
      28. Там же, с. 227.
      29. Там же, с. 323
      30. Русский вестник. 1.III. 1939, № 17, с. 1.
      31. ИЛЬМЯРВ М. Ук. соч., с. 382-385.
      32. МЕЛЬТЮХОВ М.И. Прибалтийский плацдарм (1939—1940 гг.). Возвращение Советского Союза на берега Балтийского моря. М. 2014, с. 52—53.
      33. ИЛЬМЯРВ М. Ук. соч., с. 550-551.
      34. Правда. 28.V.1940.
      35. МЕЛЬТЮХОВ М.И. Ук. соч., с. 387.
      36. Paevaleht. 18.VI.1940, № 161, с. 1.
      37. Ibid. 22.06.1940, № 166, с. 1.
      38. PILLAK Р. Kindral Laidoneri haua otsingutest. Tuna. 1999, № 1, c. 50.
      39. ГУЩИК B.E. Наш главнокомандующий Иван Яковлевич Лайдонер. Таллин. 1940.
      40. Электронный список захороненных репрессированных на Князь-Владимирском кладбище см.: gulagmuseum.org/getFile.do?object=714897995&language=1.