Sign in to follow this  
Followers 0

Новосельцев А. П. Христианство, ислам и иудаизм в странах Восточной Европы и Кавказа в Средние века

   (0 reviews)

Saygo

Новосельцев А. П. Христианство, ислам и иудаизм в странах Восточной Европы и Кавказа в Средние века // Вопросы истории. - 1989. - № 9. - С. 20-35.

В наши дни верующее население Восточной Европы (европейской части СССР), Кавказа и Закавказья исповедует три монотеистические религии (христианство, ислам и иудаизм) в их различных вариантах (например, есть христиане православные, католики, протестанты, монофизиты, имеются мусульмане шииты и сунниты и т. д.). Распространение этих религий приходится в основном на период средневековья, когда они сменяли у разных местных народов многочисленные языческие культы. Последние бесследно не исчезли,.. их более или менее явственные реликты сохранялись веками после официальной христианизации или исламизации той или иной страны, а отдельные элементы в разных видах вошли в конкретику новой религии. Случалось, что принятие, например, христианства не оказывалось устойчивым, и люди возвращались к старым языческим верованиям или же склонялись к иной (например, мусульманской) религии.

Все эти моменты весьма важны для изучения истории народов европейской части нашей страны и смежного ей Кавказа. Учет последнего в данном случае важен и потому, что и христианство и иудаизм, а в значительной мере и ислам попадали в Европу через посредство Кавказа, и это обстоятельство трудно игнорировать. Для ислама не меньшую, а вероятно, и большую роль играла также Средняя Азия.

В советских трудах четко вырисовывается схема, согласно которой главной и основной причиной принятия христианства или ислама были коренные изменения в общественно-экономическом строе того или иного общества. Это чаще всего связывается с процессом феодализации и перехода от древних или первобытнообщинных порядков к феодальным. Вряд ли такой подход правилен и исторически обусловлен. Ведь христианство проявилось задолго до возникновения феодальных отношений в недрах рабовладельческой Римской империи, отражая противоречия социального, этнического и культурного порядка в этом сложном конгломерате племен и народов древности. Да и ислам вырос практически в условиях бедуинского общества, хотя и возник первоначально в городских (торговых) центрах Аравии. Вопрос об общественном строе арабского общества VII в. до сих пор остается спорным; одни полагают, что оно было феодализирующимся, другие с этим не согласны.

Уже одно это говорит в пользу того, что механически сводить возникновение таких религий, как христианство и ислам, к смене общественно-экономических формаций невозможно. Если сюда прибавить роль этих религий в наше время, в странах, стоящих на самых различных ступенях социально-экономического развития, довольно бурное расширение сферы ислама в наши дни на разных континентах, то высказанное выше сомнение получит дополнительную опору. Что касается иудаизма, то он возник и сложился в древности, задолго до появления каких-либо ростков феодализма, и его относительное оживление и распространение или упадок в те или иные эпохи социально-экономическими факторами объяснить невозможно.

Поэтому, рассуждая о причинах христианизации или исламизации той или иной страны, приходится рассматривать это явление через призму многих причин не столько социально-экономических, сколько этнических, политических и культурных. Только при этом условии, а также при четко конкретном подходе можно объяснить, почему то или иное общество стало христианским или мусульманским или, наоборот, отказалось соответственно от ислама или христианства в пользу иной религии. В задачу моей статьи входит фиксация основных моментов, связанных с утверждением и распространением трех указанных религий у народов европейской части нашей страны и Кавказа.

В советской науке господствует периодизация, согласно которой средние века начинаются где-то в V в. и уступают место новому времени в XVII в. приблизительно с Английской буржуазной революции. В западной историографии сохранилась иная периодизация, ранее признаваемая и русскими историками. Согласно ей средние века сменились новым временем в XVI в., т. е. после Великих географических открытий и начала Реформации. Ныне и среди наших ученых появились сторонники отодвижения начала нового времени к XVI веку.

Как сказано выше, возникновение и распространение религий в прокрустово ложе (в данном случае этот эпитет вполне уместен) формационного деления не укладывается. Поэтому на начальном этапе изложения придется заглянуть в позднюю античность, а завершить его лучше всего временем присоединения тех или иных народов к России, что означало начало действительно нового этапа в истории трех религий, по крайней мере в плане их взаимоотношения с государством, которое покровительствовало одной из них (православному христианству).

Христианство возникло в I - II вв. в Палестине и прилегающих областях первоначально как секта в иудаизме, а потом как религия угнетенных и обездоленных разного этнического происхождения. Качественный скачок от христианства как малоизвестной иудейской секты, каких много было в ту пору, к религии, которую исповедовали представители разных этносов, связывается легендами с деятельностью апостола Павла. Согласно христианской традиции ученики Христа (апостолы) после смерти и воскресения своего учителя рассеялись по всей земле, пронося его слово по различным странам. Так, апостол Фаддей отправился на Восток и, согласно кавказским легендам, проповедовал христианское учение в Армении, Албании и других восточных странах1. В Грузии, а также на Руси, по местным легендам, ту же роль играл апостол Андрей2 и т. д.

Это, конечно, легенды, хотя в наши дни, как ни странно, они порой принимаются почти за истину3. Внимательное научное их рассмотрение, однако, такой подход опровергает. Для примера возьмем рассказ Повести временных лет о путешествии апостола Андрея. Маршрут его (из Малой Азии в Крым, далее по Днепру в Верхнюю Русь и затем через Балтику на запад) - это направление движения варяжских дружин IX - X вв. по знаменитому "пути из варяг в греки", и связать апостола Андрея, жившего по традиции в первой половине I в., с Восточной и Северной Европой мог только книжник XI в., во времена которого этот путь функционировал.

Иное дело время появления первых очагов христианства в Закавказье или на юге Восточной Европы, прежде всего в Крыму. Оба эти района либо входили в состав Римской империи, либо были теснейшим образом связаны с ее восточной периферией, где и возникло христианство. Источники об этом имеются - письменные и археологические. Тем не менее вокруг хронологии христианизации закавказских стран ведутся споры, сущность которых сводится к существованию определенных, канонизированных местными церквами датировок. Наглядный пример тому - дата христианизации Армении.

Еще в дореволюционной клерикальной историографии Армении утвердилась дата 301 - 303 гг, как время принятия христианства царем Трдатом III. Она основана преимущественно на показаниях двух источников: так называемого Агатангела и Мовсеса Хоренаци. Агатангел (псевдоним неизвестного автора V в.) написал полулегендарную историю христианизации Армении. В ней немало ценных сведений, но столь же много преданий и сказов. Например, Агатангел совершенно серьезно повествует о превращении Трдата в свинью и обратно в человека4. Мовсес Хоренаци, согласно традиции, жил и писал в V в. (ныне эта дата принимается большинством ученых). Однако еще недавно бытовали и другие точки зрения. Например, Я. А. Манандян утверждал, что Хоренаци жил в IX в.5, обосновывая это рядом фактов из его труда, которые действительно не могли быть записаны в V веке. Возможно, такие сведения в первоначальный текст труда этого историка добавили позднее переписчики.

Анализ источников и реалий начала IV в. позволяет отвергнуть дату 301 - 303 гг., что и делает ряд видных армянских ученых6. Дело в том, что принятие христианства Трдатом III произошло по чисто политическим соображениям. Армянские Аршакиды после свержения своих родичей в Иране Сасанидами в 20 годы III в. волей-неволей склонялись к Риму и стали его союзниками в борьбе с Ираном. Трдат III, по-видимому, после оккупации Армении персами в 80 - 90-х годах III в. бежал к императору Диоклетиану, а после поражения шаханшаха Нерсе и Нисибийского мира 298 г. вернулся с помощью римлян на армянский престол. Однако известно, что Диоклетиан был гонителем христианства, и при его жизни вассал Рима не мог принять эту религию. Только Миланский эдикт 313 г. разрешил христианам свободно исповедовать свой культ в пределах Римской империи. После этого эдикта армянский царь мог официально принять христианство. Произошло это, как устанавливают ряд армянских ученых, где-то в 314 - 316 годах. Такая дата находит подтверждение в так называемом Анониме, вошедшем в исторический труд VII в. Себеоса7. "Аноним" написан до Хоренаци, который им пользовался наряду с Агатангелом, Фавстом, Корюном и другими ранними авторами.

Разумеется, принятие христианства в качестве официальной религии Великой Армении было подготовлено предшествующим периодом, так как эта религия стала распространяться среди армян (особенно Малой Армении) очень рано. Уже в III в. в Малой Армении имелся христианский епископ, а следовательно, и определенная его паства. В связи с этим встает вопрос о роли Армении в распространении христианства в других странах Закавказья, а затем и горного Кавказа. Она логически вытекает из географического положения этой страны, ближе всего расположенной к древнейшим очагам христианства - Месопотамии, Сирии, Каппадокии.

Известно, что христианство даже среди господствующих классов Армении внедрялось медленно и туго, что еще в VII - VIII вв. реликты языческих культов были здесь вполне обыденным явлением, особенно во внутренних, глубинных районах страны.

Традиция, сохраненная армянской и албанской8 историографиями, также указывает на роль Армении в распространении христианства в Кавказской Албании. Эта страна, расположенная на востоке Закавказья и исторически связанная и с Ираном, и с горным северо-восточным Кавказом, оказалась менее готовой к христианизации, нежели Армения. Первоначальные центры Албании находились на северо-востоке современной Азербайджанской ССР и в Южном Дагестане. Еще ал-Масуди (X в.) указывал, что в Кавказской Албании (Аране) было много зороастрийских храмов9. Раньше всего христианство, по-видимому, стало утверждаться в областях по правую сторону Куры (Арцах, Утик и др.), которые до 387 г. (дата традиционная, ныне некоторыми исследователями оспариваемая) входили в состав Армянского государства и где уже, очевидно, за несколько столетий до этого шел процесс арменизации местного кавказоязычного населения. Именно эти районы в V в. стали центром Албании, и сюда, в основанный в 80-х годах V в. Партав была перенесена столица.

Согласно традиции христианином стал в первой половине IV в. албанский царь Урнайр10. Точная дата этого события неизвестна, так как Каланкатваци, основной источник об Албании, ее историю IV в., не говоря уже о более ранних временах, знал плохо.

Очевидно, из-за обострения армяно-албанских отношений во второй половине IV в., когда Армения ориентировалась на Рим - Византию, а Албания - на Иран, христианство в Албании не закрепилось, и во второй половине V в. его внедрял в этой стране царь Вачаган III11. Связано это было опять-таки преимущественно с внешнеполитической ситуацией той поры, когда Албания вместе с Грузией и Арменией включилась в антииранское восстание 80-х годов V века. На этот раз христианство стало надолго государственной религией Албании, но глубоко в албанское общество оно, очевидно, так и не проникло. Точнее можно полагать, что христианство достигло больших успехов на правобережье Куры и гораздо меньше преуспело в областях старой Албании. На правобережье его главной опорой было армянское население Арцаха и других областей, что привело к постепенной деэтнизации значительной части местного кавказского населения и к утрате албанским языком своих наметившихся было в V - VI вв. позиций в литературе, к замене его армянским языком.

Вместе с тем именно Кавказская Албания в V - VI вв. сыграла большую роль в распространении христианства на север, в пределы современного Дагестана. Еще в V в. один из местных правителей стал христианином12 а для VI в. сирийский историк Псевдозахария (Ритор) отмечает наличие у "гуннов" Дагестана не только христианства, но и письменности13. Позже (когда - неясно), возможно, уже после начала утверждения в Восточном Закавказье ислама, христианство проникает в области горного восточного и центрального Кавказа, в частности во владения сахиб ас-сарира (предположительно области расселения аварцев и, возможно, лакцев).

Конфессиональная ситуация в областях горного восточного Кавказа в раннем средневековье была крайне сложной. Здесь доминировали местные языческие культы, которые смешивались с верованиями (по преимуществу в прибрежной полосе Дагестана) иранских племен (сарматов, алан-маскутов), а также тюрок и финно-угров. Например, так называемые гунны Дагестана в VII в. почитали иранское божество Аспандиата, которого именовали также и Тангрихан (тюркское божество)14. Наконец, в районе Дербента довольно рано возникли иудейские общины. Когда они появились, мы достоверно не знаем, хотя, несомненно, их возникновение связано с иудейскими общинами Сасанидской державы. Их было много в центре государства - Ираке (там находилась и столица Сасанидов Ктесифон)15, а также в некоторых городах собственно Ирана (Хамадане, Исфагане, Ширазе и других)16. Позже иудейские общины прибрежного Дагестана сыграли важную роль (наряду с общинами Крыма) в распространении иудаизма среди хазар.

В Грузию (Восточную) христианство проникло из двух стран: Армении и Каппадокии, причем роль последней в раннее время была, по-видимому, более значительной. Каппадокия (древняя страна хеттов) в раннем средневековье имела еще свои особые этнос и язык, позже исчезнувший. Ее главный город Мазака (Кесария) в III - IV вв. был одним из центров христианства, и первоначально даже армянский хайрапет рукополагался каппадокийским епископом17. Согласно древнегрузинским и древнеармянским источникам, просветительницей Грузии была каппадокийка Нино18. Что касается даты принятия христианства восточногрузинским царем, существуют несколько точек зрения, из которых наиболее аргументирована датировка И. А. Джавахишвили (337 г.)19. Конкретный ход христианизации Грузии еще более затемнен легендами, нежели история принятия христианства Трдатом III в Армении20. Армянский епископ получил титул католикоса и стал независимым от каппадокийского иерарха в 60 - 70-х годах IV века. Епископ Восточной Грузии стал каталикосом во второй половине V в. (при царе Вахтанге Горгосале).

Но если первоначально истоки христианства были неодинаковыми для Армении, Албании и Грузии, то в дальнейшем произошло сближение трех церквей. Реальный ход его известен плохо. После Халкидонского собора 451 г. несколько церквей отделились от константинопольского центра, но есть основания полагать, что это случилось не сразу и, например, армянская церковь стала монофизитской позже. В V - VI вв., наоборот, наблюдается сближение закавказских церквей с константинопольским православием, что было связано с ирано-византийской борьбой за Закавказье. Иран, особенно в V в., пытался внедрить в этом регионе зороастризм, что, очевидно, в известной мере удалось сделать в Албании. Но и там в результате известного общекавказского восстания 80-х годов V в. восторжествовало христианство. В Армении же и в Грузии зороастризм не получил распространения.

В V - VI вв. в Закавказье возобладало религиозное и культурное влияние Византии. Оно оказало, в частности, влияние на появление так называемой грекофильской школы в Армении и в меньшей степени на другие части Закавказья. Грекофилы отвергали все другие воздействия, прежде всего традиционное для Закавказья сирийское, столь сильное в Армении и Албании IV века. В результате деятельности грекофилов была потеряна масса сведений о сирийско-закавказских культурных связях. Например, известно, что Библия на древнеармянский язык сначала переводилась с сирийского языка, но затем Месроп Маштоц перевел ее текст с Септуагинты. Этот перевод был канонизирован, а от более старого сирийского сохранились только фрагменты. Неизвестно, с какого языка переводился Новый завет на албанский язык (такой перевод существовал21), но древнегрузинская Библия тоже была переложена с Септуагинты.

Вместе с тем между закавказскими церквами существовали противоречия, они являлись отражением разногласий между местными правителями, а также подстрекались соседями - Ираном и Византией. В результате в начале VII в. произошел раскол закавказских церквей. Грузинская (восточно-грузинская) отделилась от армянский и албанской и укрепила связи с Константинополем, Армянская и Албанская обособились, и, очевидно, с этой поры в них возобладали монофизитские тенденции. Одновременно усилились контакты между армянской и албанской церквами. Формально они оставались пока самостоятельными, но на деле перевес все больше склонялся на сторону Валаршапата. Одной из причин утверждавшейся гегемонии армянской церкви стало то, что в правобережной Албании той эпохи главенствующую роль все больше играло армянское население Арцаха, Утика и других районов. Это привело и к вытеснению из литературы албанского языка армянским. Дальнейшие судьбы Албании, ее религии и языков были связаны с начавшейся в VIII в. исламизацией страны.

Западная Грузия (Лазика) в IV - начале VI вв. была самостоятельным государством, за которое вели борьбу Иран и Византия. Преобладало здесь византийское влияние. Согласно древнегрузинской традиции Лазика стала христианской в VI в., в правление Юстиниана I (527- 565 гг.)22. Однако некоторые современные грузинские историки (Н. Ломоури и другие) доказывают, что христианизация Западной Грузии имела место еще в IV в. через посредство Восточной. Вопрос сложный, но мне кажется традиционная точка зрения более аргументирована. В пользу ее говорит как раз самостоятельная роль Лазики, которая от Восточной Грузии не зависела, а в таких случаях по аналогии с другими примерами из истории логичнее предположить, что правители Западной Грузии действовали и здесь вполне самостоятельно. Через Западную Грузию Византия стала постепенно распространять христианство и на Западном Кавказе, в местах обитания многочисленных, но политически разъединенных адыгских племен, а также у алан, доминировавших в Центральном Кавказе.

Таким образом, до начала мусульманских завоеваний и распространения ислама христианство в пределах Закавказья и Кавказа неуклонно расширяло и укрепляло свои позиции. Правда, о глубинных процессах здесь вести речь оснований нет; скорее всего для IV - VII вв. можно говорить (даже для Армении и Грузии) лишь о частичной христианизации основной массы населения (крестьянства). В то же время вместе с успехами общей христианизации шел процесс размежевания местных церквей, достигший своего апогея как раз накануне начала распространения ислама в Передней Азии.

История распространения ислама в покоренных Халифатом странах изучена неравномерно. Установлено, что даже в Иране X в. в ряде областей (например, Фарса) ислам далеко не полностью вытеснил зороастризм, и, например, известный иранист Р. Фрай считает на этом основании правомерным доводить древнюю историю Ирана до X века23. Что касается Средней Азии и Закавказья, то известно, что еще в VIII - IX вв. Средняя Азия и Азербайджан (южный) с частью Арана были средоточием разного рода ересей, генетически связанных с доисламскими верованиями (манихейством, зороастризмом, буддизмом и т. д.). Речь идет о хуррамитах, так называемых людях в белых одеждах, и т. д. Давно подмечено, что именно восточноиранские земли и Мавераннахр стали областями, откуда пошло так называемое возрождение иранской культуры. Связывают это и с отдаленностью от центра Халифата, и с какими-то особенностями восточноиранского населения и т. п. Между тем одной из причин было то, что в восточных областях лучше сохранилась доисламская культура во всех ее видах, и именно ее синтез с античными традициями и способствовал расцвету мусульманской цивилизации в IX - X веках.

Арабские историки и географы отмечают существование в Мавераннахре VIII - IX вв. значительных реликтов домусульманских культов. По-видимому, только при Саманидах в X в. шло интенсивное закрепление ислама в областях за Амударьей. Известно, что Саманиды, будучи вполне самостоятельными правителями, формально признавали власть багдадского халифа, произносили хутбу в его честь, чеканили монету с его именем. Саманиды были ревностными мусульманами-суннитами и настойчиво насаждали эту религию в подвластных им областях. Из их владений в X в. ислам продвигается на север, в области тюрок и далее - на Волгу. Знаменитое посольство ибн-Фадлана в Булгар было снаряжено по инициативе халифа, но реально его удалось направить только благодаря поддержке Саманидов24.

Сложнее обстояло дело с распространением ислама в Закавказье. Несомненно, поражение Бабека и хуррамитов усилило мусульманскую реакцию и в восточном Закавказье. Здесь, а также в Армении поселялись уже с VIII в. арабские племена25 , которые становились проповедниками ислама в этих странах. О степени распространения этой религии среди местного населения Закавказья до XI в. можно судить лишь поверхностно. Несомненно, число мусульман в крупных городах увеличивалось (даже в Тбилиси). Но как затронул ислам сельское население, плохо известно.

С X в. распространителем ислама в Закавказье становится южнокаспийская область Гилян, где, кстати, ислам утвердился совсем недавно. Тем не менее проповедники из Гиляна были самыми ревностными распространителями ислама. Именно такую роль они играли на севере Арана и в Ширване, а особенно в южном Дагестане в X - XI веках. Основным центром ислама здесь стал Дербент, куда халифы усиленно переселяли арабов (военные отряды) и прочих мусульман уже с VII - VIII веков. Но вокруг этой цитадели простиралось море "неверных", в число которых входили Сарир, хазары и особенно Шандан. Местоположение последнего до сих пор окончательно не выяснено, но это был "злейший" (ашад-ду) враг мусульман.

В событиях X в. выделяются в Дербенте проповедники из Гиляна, известнейшим из которых был Муса ат-тази. Положение эмиров Дербента, мусульман, было сложным, по-видимому, потому, что даже население города не было полностью исламизировано. Поэтому эмиры Дербента лавировали между городскими группировками, принимали на службу язычников-русов26.

Можно полагать, что основное население горного и даже приморского Дагестана в IX - X вв. исповедовало языческие культы. Известно, что правитель Сарира и жители его резиденции были в IX в. христианами, но все остальные обитатели этой страны - язычниками. "Христианином в сердце" в IX в. являлся царь алан, тогда как его подданные оставались приверженцами языческих культов27. Для Алании огромное значение имела ситуация в Хазарии, от которой аланы зависели в VII - IX веках. Очевидно, по этой причине аланский царь в IX в. был "христианином в сердце", не решаясь открыто принять эту веру. Согласно Кембриджскому документу, аланский царь восстал против хазарского царя Аарона. Время правления Аарона точно не установлено, но приблизительно падает на первую треть X века. Аарон победил алан, взял в плен их царя и заставил последнего отдать дочь в жены сыну своему Иосифу28.

В. А. Кузнецов, анализируя известные источники об этих событиях, полагает, что аланский царь принял христианство где-то в I - II десятилетиях X века29. Ал-Масуди отмечает, что аланы приняли христианство при Аббасидах, то есть скорее всего в IX в. (в X в. Аббасиды уже не имели никакой реальной власти), а после 932 г. отреклись от христианства30. Сравнивая эти данные, можно считать, что при Аббасидах началось распространение христианства в Алании, тогда как официально аланский царь стал христианином где-то в начале X в., и тогда же была основана с помощью Византии Аланская митрополия. А 932 г. скорее всего и был годом поражения аланского царя в войне с Аароном, после чего вынужден был отречься от христианства.

Хазарская проблема и интерес к ней в наши дни определяются, во-первых, ролью Хазарского каганата в истории Восточной Европы VII - X вв., и, во-вторых, принятием иудаизма правителем хазар. Этим вопросам посвящена большая литература31. Наиболее реальный ее вывод состоит в том, что в ситуации, когда в 30-е годы VIII в. Хазарскому каганату был нанесен тяжелый удар арабами, в нем произошли серьезные изменения. Главными из них стала узурпация реальной власти прежним вторым лицом государства (шадом) и постепенным оттеснением хакана на второй план. Именно шад, принявший титул царя (мелех-малик), враждуя и с мусульманским халифатом, и с христианской Византией, вместе с ближайшим окружением принял в качестве государственной религии иудаизм.

Этот исторический казус отнюдь не способствовал восстановлению могущества Хазарии, большая часть населения которой иудаизм не приняла и исповедовала языческие культы, христианство или ислам. Такая религиозная чересполосица, в свою очередь, ослабляла эту державу, еще недавно самую сильную в Восточной Европе. Центр Хазарии был перенесен с Северо-Восточного Кавказа, где находилось первоначальное место обитания хазар, в устье Волги, что позволяло лучше контролировать торговые пути с Востока в Европу, которые уже в IX в. находились в руках еврейских купцов32. Но одновременно это же вело к дальнейшему ослаблению Хазарии, правители которой оторвались от своего исторического центра. В правление (очевидно, последнего) царя Иосифа власть некогда могущественного хакана стала минимальной, и Иосиф в своей переписке с Хасдаем ибн Шафрутом даже не упоминает о еще недавно почитаемом верховном правителе хазар.

В то же время эта переписка свидетельствует не только о любознательности Хасдая ибн Шафрута, желавшего получить подробную информацию о еврейском государстве в Восточной Европе. Иосифа, несомненно, привлекало и установление связей с могущественным в то время Кордовским государством, чей правитель Абд ар-Рахман III, министром которого был Хасдай ибн Шафрут, принял титул халифа, формально поставивший его на один уровень с владыкой Багдада. Весь X в. существовала и возрастала угроза Хазарии со стороны верного вассала Багдада Саманидов, которые поддержали сепаратизм Булгара и, опираясь на мусульман Атиля, все больше ограничивали власть хазарского царя. Разумеется, надежды Иосифа на помощь Кордовы, если таковые и были, не могли быть реализованы, но дипломатические отношения со старым врагом Аббасидов-Омейадами Испании для правителей западной Евразии все же кое-что значили.

Последние цари Хазарии боролись за ее сохранение. Свидетельство тому - война с аланами, которые некогда были союзниками хазар на Кавказе. Пытались эти цари лавировать и между другими политическими силами. Например, хазары то пропускали русские дружины на Каспийское море, то предавали их. Между тем дни Хазарии были сочтены, и главную роль здесь сыграло возникшее в конце IX в. Древнерусское государство с центром в Киеве.

Восточные славяне, а затем их первые государственные образования (сначала "племенные княжения", а потом раннее Древнерусское государство), занимая обширные пространства Восточной Европы, находились в тесных контактах и с Хазарией, и с Византией, и с западными соседями. На раннем этапе (приблизительно до X в.) превалировали хазаро-русские связи, которые продолжали существовать и после освобождения Киева от хазарской зависимости (точная дата неизвестна, так как в летописи есть несколько вариантов рассказа об освобождении полян из-под власти хазар). В Киеве существовала хазарская колония (община - кагал), члены которой исповедовали иудаизм, хотя не все они были этнически евреями33. Очевидно, с этой общиной связано и участие еврейских священнослужителей в известном "испытании вер" при Владимире. Серьезного влияния они в русской столице последней четверти X в. не имели, и иудейская вера как вариант государственной религии на Руси почти сразу отпала.

В Киеве имелась и мусульманская колония, которая, очевидно, была сильна своими связями с Волжской Булгарией и другими восточными странами. Но и ислам не мог стать религией Древнерусского государства. Гораздо сильнее были притязания на это римской церкви, однако в конечном счете Владимир принял христианство из Византии. Христианизация Руси вызвала к жизни большую литературу в связи с 1000-летием этого события. В ней имеются разные оценки общеисторического значения христианизации Руси и отдельных конкретных ее аспектов34.

Моя позиция по этому вопросу35 в основе совпадает с мнением акад. Б. В. Раушенбаха36. Одним из лейтмотивов моей статьи является положение о сложности конкретного процесса принятия киевским князем новой веры в качестве государственной религии, а также о длительности реального хода христианизации древнерусского населения, который занял несколько веков. Здесь я расхожусь с акад. Б. А. Рыбаковым, который усматривает во второй половине XII в. оживление язычества на Руси, тогда как речь должна идти просто о сохранении не только в гуще народной, но даже среди господствующего класса значительных реликтов старых культов. По-видимому, об окончательном утверждении христианства на Руси как государственной религии, можно говорить лишь после монголо-татарского нашествия в XIII - XIV вв., когда господство чужеземного ига, идеологически подкрепленного чужой религией (исламом), способствовало и унификации религии на Руси.

Если на востоке Древняя Русь соприкасалась с этносами и странами, где утвердился или утверждался ислам, то на западе она соседствовала с государствами, принявшими христианство из Рима. И хотя официальный раскол между константинопольской и римской церквями произошел только в 1054 г., противоречия и борьба между двумя крупнейшими христианскими центрами мира существовали и до этого. Обусловливались и подкреплялись они в основном чисто политическими мотивами. Например, для Руси и Польши это были споры из-за пограничных земель, население которых в ту пору было этнически близким и древнерусскому и польскому. Позже, в XII - XIII вв. и особенно после того, как русские княжества стали вассалами Золотой Орды и, естественно, стремились такое положение ликвидировать, влияние католических государств на юго-западные русские княжества усилилось. Именно этим можно объяснить политику Даниила Романовича Галицко-Волынского, который под угрозой нашествия ордынцев шел на сближение с Польшей, Венгрией и Римом37.

XI - XII в. были для ислама и христианства в Восточной Европе в целом малоуспешными. Правда, ислам понемногу закреплялся в Волжской Булгарии, которая в XII в. подчинила своей власти и Нижнее Поволжье38, а христианство затронуло и некоторые половецкие племена. Но эти успехи на фоне предшествующих и последующих событий не были значительными. С падением Хазарии (окончательно это, по-видимому, случилось где-то в середине XI в.) иудаизм сохранялся лишь в небольших локальных колониях в Крыму и на Северном Кавказе. На Руси в 1113 г. имели место первые гонения на евреев39, вызванные, очевидно, возмущением населения деятельностью еврейских ростовщиков40, а также, возможно, и стремлением киевского князя на манер его собратьев в Западной Европе обогатиться за счет евреев.

В период первых крестовых походов (конец XI - начало XIII в.) усилилась конфронтация между миром ислама и христианством. Эти походы не достигли своей цели. Европейские монархи, участвовавшие в них, как правило, не могли объединиться, а IV крестовый поход 1204 г. привел к результатам, просто конфузным для христианского мира: крестоносцами была взята и разорена столица христианской Византии - Константинополь. В конце XII - начале XIII в. начались крестовые походы в Прибалтику и другие страны Восточной Европы. В этих мероприятиях активное участие приняли рыцарские ордена, первоначально созданные для борьбы с мусульманами (Тевтонский и др.). Это способствовало тому, что новгородский князь Александр Невский, нанесший два поражения крестоносцам и их союзникам, пошел на вынужденный союз с Золотой Ордой.

Одновременно западные католические государства, терпя поражения на Востоке, лихорадочно искали себе, реальных или вымышленных союзников. В этом плане показательна история с так называемым "пресвитером Иоанном", возникшая в XII в. во время неудач крестоносцев в Палестине и Сирии. Через их посредство в Европу стали проникать слухи о существовании где-то на Востоке могущественного христианского государства. Папа Александр III в 1177 г. даже отправил его таинственному государю специальное послание, в котором именовал его "царем Армении и Индии". Предполагают, что поводом для такого рода слухов послужило государство кереитов в Восточном Туркестане, правитель которого был христианином несторианского толка. Кереиты действительно боролись против мусульман, и их правитель Елюташи в 1141 г. разгромил сельджукского султана Санджара. В 1203 г. государство кереитов было уничтожено Чингисханом, и, как это ни парадоксально, именно монгольский завоеватель в глазах далеких и плохо осведомленных в восточных делах европейцев превратился в очередного "пресвитера Иоанна", грозу мусульман и возможного союзника западнохристианского мира.

В сложных условиях XII - начале XIII в. случались совершенно неожиданные повороты в политике. Так, грузинские цари начали переписку с католическими государями Запада на предмет совместной борьбы с мусульманами. Результатом этого явилось расширение миссионерской деятельности католиков в Закавказье, где в XIII - XIV вв. часть армянского и грузинского населения принимала католичество (особенно в Нахичеванском крае)41.

Вопреки чаяниям правителей западноевропейских стран, монголы в период создания империи Чингисхана не были христианами, а поклонялись своим языческим богам. Правда, в семье основателя Монгольского государства имелись жены-христианки его сыновей и внуков; к христианству склонялись или скорее оказывали ему покровительство некоторые Чингизиды второго и третьего поколений. Во всяком случае, первоначально христианство пользовалось большим весом при монгольском дворе, чем ислам. Это и понятно, так как Чингисхан, а затем его наследники завоевывали страны ислама. Лишь при Угедее (1229 - 1241 гг.) были разрешены браки между монголами и мусульманами42.

Однако еще долго монгольские правители, будь то Джучиды Золотой Орды, Хулагуиды Ирана или Чагатаиды Средней Азии, оставались язычниками. Первым, кажется, отклонился от старой веры сын Бату-Хана, Сартак, но он правил "совсем недолго, а его дядя Берке стал мусульманином. Сартак преследовал мусульман, и источники, исходящие из их среды, объясняли его внезапную смерть наказанием за это свыше43. Обращение Берке в ислам было вызвано его борьбой с Хулагуидами и союзом против последних с египетским султаном. Берке выступал здесь в качестве защитника последователей пророка от их гонителей - своих ближайших родственников в Иране. Однако окончательно ислам восторжествовал в улусе Джучиевом лишь в первой половине XIV в. при хане Узбеке (1312 - 1340 гг.). В XIII в. в Золотой Орде христианство не было гонимой религией. Более того, ордынские правители основали специальное Сарайское епископство, которое имело немалое влияние и на Руси.

Хулагуиды, борясь с Джучидами и мусульманским Египтом, сельджуками Малой Азии и т. д., долго воздерживались от принятия ислама, который исповедовало большинство их подданных, и только Газан-хан (1295 - 1304 гг.) стал мусульманином. К христианам Хулагуиды в XIII в. относились терпимо, тем более, что правитель Киликийской Армении был их союзником, да и с государствами крестоносцев иранские правители пытались наладить отношения. Дольше всех оставались язычниками Чагатаиды Мавераннахра. Первым принял ислам Тармаширин (1326 - 1334 гг.) - предпоследний правитель объединенного Чагатайского улуса. Местная монгольская знать, подвергаясь тюркизации, упорно сопротивлялась исламизации. Даже Тимур, официально мусульманин-суннит, не стал истинным последователем Мухаммеда.

Русские земли под властью Золотой Орды остались христианскими. Более того, есть все основания утверждать, что именно в период монголо-татарского ига христианство стало по-настоящему религией русского народа. Само понятие "христианин" в форме "крестьянин" и стало с той поры обозначением основной массы русского населения, в то время как князья и прочая знать охотно роднились с татарской знатью, почитая за честь брать в жены, если не родственниц ханов, то по крайней мере знатных девиц из Орды. С той поры пошла на Руси традиция у бояр и дворян возводить свои родословные к знатным ордынцам. В некоторых случаях такие родословные были правильными, но немало примеров и подложных генеалогий такого рода. Мученичество Михаила Черниговского, ставшего святым православной церкви, было скорее исключением, нежели правилом. Московские князья первой половины XIV в. роднились с ханами и в полном согласии с ними подвергали опустошению земли своих соперников на Руси.

Положение стало меняться во второй половине XIV в., когда Москва, став сильнейшим княжеством Северо-Восточной Руси, подняла знамя борьбы за освобождение от ордынского ига. В этой борьбе активное участие приняла и православная церковь. Ее роль и значение непрерывно росли, как возрастали и ее материальные богатства. Основывались, прежде всего на севере, многочисленные монастыри, посредством которых шла колонизация новых земель. К тому же и утверждение ислама в качестве государственной религии в Орде толкало русскую церковь на борьбу с ханами. В 70 - 80-е годы XIV в. союз церкви и московского князя на этой основе стал внушительной силой. К тому времени именно Москва стала центром православной церкви, хотя еще в 1328 г. митрополия была официально перенесена из Владимира в Москву (митрополит Петр переехал во Владимир из разоренного Киева в 1309 г.).

Победа на Куликовом поле над войсками Мамая была знаменательным событием в истории Руси, хотя первое поражение ордынцам нанес литовский князь Ольгерд на Синих Водах еще в 1362 году. Но Мамай был правителем лишь части Золотой Орды, и вскоре хан Тохтамыш, ставленник Тимура в Орде, объединил заволжскую и правобережную части улуса Джучиева, в 1382 г. взял Москву и восстановил власть ордынцев над Русью. Едигей в 1408 г. пытался овладеть Москвой, но это ему не удалось. Незадолго до этого, в 1399 г., литовский князь Витовт был разбит татарами на Ворскле. Эти успехи, однако, не означали возвращения былой власти кочевников над русскими землями. Последние в XIV в. оказались под властью Москвы, ставшей объединителем Руси, Литовского великого княжества и Польши. После брака Ягайло с Ядвигой в результате Кревской унии были заложены основы объединения Польского и Литовского государств. Этот процесс был завершен в 1569 г. (Люблинская уния).

Вхождение западных и южных русских земель в состав Литовского и Польского государств первоначально носило оттенок если не добровольности, то, во всяком случае, подпадало под известную формулу "наименьшего зла", поскольку эти части Руси тем самым выпадали из-под ига Орды, вассалом которой литовские князья в отличие от московских не были. Московские князья, особенно после того, как их столица стала резиденцией митрополита, претендовали на власть над всей Русью, ссылаясь и на свое наследственное право как потомков Владимира Мономаха, Юрия Долгорукого и других киевских князей. Со своей стороны, литовские правители, борясь с притязаниями Орды на Востоке и с напором немецких орденов на Западе, оспаривали право московских князей на верховное владычество на Руси44.

В Литовском княжестве XIV в. русский элемент был весьма влиятелен, а русский язык был на правах государственного. В то же время на протяжении XIV в. литовские князья постепенно устранили всех потомков Рюрика со столов южных и западных русских земель, посадив в Киеве, на Волыни и в других местах своих родичей (Гедиминовичей). Часть собственно литовской знати приняла православие, хотя великие литовские князья оставались язычниками, пока Ягайло после унии с Польшей не стал католиком. Дядя его Кейстут, а затем сын последнего Витовт отказались признать государственное единство с Польшей, и известное время Великое княжество Литовское было автономным. В XIV в. литовские князья, нередко роднясь с московскими, были, как правило, противниками Москвы и часто поддерживали против них Орду. Известно, что Ягайло был союзником Мамая, но выступить открыто на стороне последнего не решился из-за позиции большинства своих подданных. Более того на Куликовом поле сражались Гедиминовичи, приведшие свои дружины под знамена Дмитрия Донского.

Двоюродный брат Ягайлы Витовт боролся за самостоятельное существование Литовского государства, но отгораживался от Москвы, в том числе и в религиозном плане. Он предпринял в 1415 г. первую попытку освободить православную церковь подвластных Литве русских областей от подчинения московскому митрополиту. Избранный на Новогрудском соборе митрополитом Киевским и русским Григорий Цамблак оставался самостоятельным иерархом до своей кончины (1419 г.), когда юрисдикция московского митрополита в Литве была вновь восстановлена45. Политическое разделение русских земель в XIII - XV вв. было главной причиной оформления великорусской, украинской и белорусской народностей. Процесс этот до сих пор плохо изучен, и необходимо заполнить это "белое пятно" в нашей истории, обратив особое внимание на проблему появления и развития самосознания русской, белорусской и украинской народностей. В XV в. о нем, как мне кажется, говорить еще рано.

Угроза со стороны Османской империи, а также политика польских королей- католиков, движение гуситов в Чехии и другие причины привели к созыву Флорентийского собора 1439 г., где впервые после разрыва 1054 г. был поставлен вопрос об унии восточной и западной церквей. Накануне митрополит Фотий объездил почти все западнорусские и южнорусские земли и был благожелательно принят Витовтом. После смерти Фотия в Москве был избран митрополитом Иона, тогда как константинопольский патриарх провозгласил русским митрополитом грека Исидора, что вынужден был признать и великий князь Василий II, который вел борьбу с феодальной оппозицией. Исидор, несмотря на уговоры Василия, отправился во Флоренцию и санкционировал решения проходившего там собора. Но русская православная церковь не подчинилась его решениям: Исидор в 1441 г. был осужден собором иерархов и бежал из Москвы, а митрополитом вновь стал Иона46.

Тесный союз церкви с великокняжеской властью вызвал появление различного рода ересей, которые были своеобразной формой социального протеста в русском обществе той поры47.

В Последующее время союз церкви с государством укреплялся, но одновременно правительство старалось ограничить политическую и экономическую самостоятельность церкви. Такая политика стала проводиться уже начиная с XVII в., хотя отдельные ее элементы можно уловить и ранее (в правление Ивана IV). В общем же в XV - XVI вв. союз государства и церкви укреплялся, что ярче всего проявилось в церковной реформе Ивана IV и в утверждении русского патриаршества в 1589 году.

При Алексее Михайловиче в результате конфликта царя и патриарха Никона, который пытался отделить церковную власть от светской, произошел раскол церкви. Выделившиеся старообрядцы надолго стали мощной оппозиционной силой, проявившей себя в период реформ Петра I и в участии в антифеодальных движениях XVII - XVIII веков. Петр I после смерти патриарха Адриана (1700 г.) оставил патриарший престол вакантным, а в 1721 г. упразднил патриаршество, поставив во главе русской церкви Синод, полностью подотчетный императору. Тем самым процесс политического подчинения церкви светской власти был завершен. В результате реформ Екатерины II была произведена секуляризация церковных земель, с чем было связано и сокращение (с 881 до 385) численности монастырей. Тем самым была подорвана и экономическая самостоятельность церкви, которая отныне стала полностью зависеть от самодержавия.

Раскол русской православной церкви произошел не только из-за отмежевания разных ересей и, наконец, старообрядчества, но также и внешнеполитических событий. После Люблинской унии 1569 г. позиция католичества на территории Речи Посполитой значительно укрепились. Часть шляхетства литовского и русского происхождения переходила в католическую веру и становилась ее ярым поборником. Пример тому знаменитый Еремия Вишневецкий, один из крупнейших магнатов Речи Посполитой. Потомок православных, он, воспитанный иезуитами, стал едва ли не самым ярым гонителем своих православных соотечественников. Правительству Речи Посполитой удавалось склонить и часть православных иерархов Белоруссии и Украины к принятию унии с Римом. Это была Брестская уния 1596 года. Ее заключению предшествовало поражение Русского государства в Ливонской войне, обострившееся внутреннее положение в стране после смерти Иван IV. Уния большинством белорусского и украинского народа не была принята, и в восстаниях XVII в. борьба за сохранение православия против униатов занимала видное место.

В России XVI - XVII вв. православие являлось государственной религией, и власти церковные и светские способствовали его распространению среди присоединенных "иноверцев". Но эта политика не была последовательной. С одной стороны, после присоединения Казани в 1554 р. была учреждена Казанская епархия, а в самой Казани поседение мусульман-татар било ограничено, С другой стороны, даже переселявшиеся в Россию кабардинские феодалы не всегда крестилась, по крайней мере сразу. Известно, что еще во время похода Александра Бековича - Черкасского в Хиву в 1717 г. плененный глава экспедиции (христианин) был убит, тогда как его братья, оставшиеся мусульманами, были оставлены в живых.

Вместе с тем после присоединения украинских и белорусских земель в XVII - XVIII вв. униатская церковь была там запрещена.

Ислам в качестве господствующей религии утвердился в Восточном Закавказье (Ширване и Аране) после сельджукских завоеваний. На протяжении последующих столетий он довольно успешно вытеснял в этих областях христианство, в результате чего носителями его здесь остались почти исключительно армяне Арана и Щирвана. Труднее обстоит дело с распространением ислама в Дагестане, где Дербент много столетий был островком среди моря "кяфиров" разного рода. Лишь после походов Тимура, который впервые проник в самые глубинные районы гор, ислам стал внедряться в областях аварцев, лакцев, даргинцев, вытесняя христианство и старые языческие культы.

Усилиями золотоордынских ханов, а затем их наследников, крымских Гиреев, ислам укрепил свои позиции в равнинных и предгорных районах центрального Кавказа. Однако массовая исламизация адыгов, чеченцев, ингушей, балкарцев, карачаевцев, а также части осетин наблюдается лишь с конца XVIII в., когда принятие ислама стало формой борьбы горских народов против самодержавия. В этих условиях ислам, который в XVI - XVII вв. рассматривался как религия враждебных горцам Крыма и Османской империи, постепенно стали идеологическим знаменем в борьбе против захватнической политики царизма.

Ислам, как и христианство, с самого своего возникновения начал распадаться на различные направления и секты. Наиболее влиятельной из них был шиизм, возникший еще во второй половине VII в. в сложной борьбе между крупным арабским купечеством, возглавляемым Омейадами, и сторонниками первоначального "демократического" ислама во главе с ближайшими родственниками пророка Алидами, В средние века шиизм нигде в мусульманских странах не сумел надолго прочно укрепить свои позиции.

Положение изменилось в XVI в,, когда иранские Сефевиды, борясь с Османской империей за гегемонию в Передней Азии, сделали шиизм своим религиозным знаменем. При Сефевидах шиизм насаждался насильственными мерами. В свою очередь, турецкие султаны столь же ревностно истребляли шиитов в пределах Османской империи. Так, по приказу Селима I "кызылбаши", то есть шииты в Малой Азии, были вырезаны, а уцелевшие бежали в Иран48. Соперничество османских султанов и иранских шиитов выражалось порою просто в анекдотической форме. Например, Байазид II (отец Селима I) содержал кабана, которому дали имя шиитского шаха Исмаила, а в хлеву у последнего содержался хряк, носивший соответственно имя турецкого султана49.

В результате политики сефевидских владык в Закавказье, когда за исповедание суннизма жители Азербайджана выселялись во внутренний Иран, шиизм стал религией большинства мусульман Закавказья. Сунниты сохранились лишь в районах, прилегающих к суннитскому Дагестану.

Армянская церковь в послемонгольский период и особенно с XV в. переживала тяжелые времена и даже упадок. Связано это было с ликвидацией армянской государственности и процессом деэтнизации на территории исторической Армении, когда здесь в XVII - XVIII вв. практически не осталось районов со сплошным армянским населением. Нередко у армян появлялось несколько верховных иерархов (католикосов)50; например, в XVII в. наряду с Эчмиадзинским существовал католикос Ахтамарский. Армянское население, несомненно, сокращалось и за счет исламизации, сопровождавшейся утратой и этнического самосознания.

В юго-западных частях Грузии (Самцхе-Саатабаго) стараниями османских властей часть грузинского населения была тоже исламизирована51, но сохранила язык и другие атрибуты национальной культуры. На востоке Грузии (в Кахети) после репрессий Аббаса I, выселившего значительную часть кахетинцев в Иран, некоторое число грузин также стало мусульманами. Их потомки (ингилойцы) и ныне проживают в северо-западных районах Азербайджанской ССР.

В период позднего средневековья число последователей иудаизма в странах Восточной Европы сократилось. Иудейские общины сохранилась в Крыму и в Дагестане. Однако с запада, из Германии и Чехии, в пределы Речи Посполитой шел мощный поток переселенцев - европейских евреев. Польские короли оказывали им определенное покровительство, поскольку среди эмигрантов было много купцов и опытных ремесленников. Именно они составили костяк еврейского населения Украины и Белоруссии52. Верхушка еврейских общин сосредоточила в своих руках денежные операции, а также получала у правительства и крупных панов право на сбор податей с населения, Именно алчность этой части еврейской "предбуржуазии" привела к тому, что в ходе восстаний на Украине в XVI - XVII вв. такие арендаторы подвергались преследованиям со стороны повстанцев, причем имелись случаи, когда гнев казаков обрушивался и на более широкие слои еврейского населения, на деле совершенно не причастные к деяниям ростовщиков и арендаторов.

В пределах Русского государства до XVIII в. еврейского населения было немного. Правительство Алексея Михайловича вообще препятствовало поселению в нем евреев, Лишь после присоединения украинских и белорусских земель начался приток еврейского населения и Великороссию, преимущественно в столичные города - Москву и Петербург, Введение "черты оседлости" (со времен Екатерины II) надолго ограничило продвижение еврейского населения на восток от границ прежней Речи Посполитой и Прибалтики.

Таким образом, в Российской империи господствующей религией осталось православное христианство. Оппозиционные ему верования (неправославные течения в христианстве, исключая армянскую церковь) оказались либо официально запрещенными, либо терпимыми. Некоторые из них (старообрядчество, ислам) стали идеологией социальных слоев или целых народов, сопротивлявшихся укреплению власти царизма в пределах империи и в ее пограничье.

Примечания

1. Мовсес Каланкатваци. История страны алуанк. Ереван. 1984, с. 26, 35; Мовсес Хоренаци. История Армении. Тифлис. 1913, с. 151 - 152, 242 (па древнеарм. яз.).

2. Картлис цховреба. Т. I. Тбилиси. 1955, с. 38 - 42 (на груз, яз.); Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. І. М. 1962, с. 7 - 9 (обе легенды близки и, возможно, имеют общее происхождение).

3. Геюшев Р. Б. Христианство в Кавказской Албании. Баку. 1984.

4. Агатангел. История Армении. Тифлис. 1914, с. 115 (на древнеарм. яз.).

5. Манандян Я. А. Разрешение проблемы Хоренаци. Ереван. 1934 (на арм. яз.).

6. Манандян Я. А. Критический обзор истории армянского народа. Т. II, ч. 1, - Труды. Т. И. Ереван. 1978, с. 120, 131 (на арм. яз.); История армянского народа. Ереван. 1980, с. 88.

7. Себеос. История. Ереван. 1939, с. 15 (па древнеарм. яз.).

8. Речь идет о Каланкатваци, который, как мне представляется, принадлежит и албанской и армянской историографиям.

9. Ал-Масуди. Промывальни золота. Т. 4. Париж. 1865, с. 86 (на араб. яз.).

10. Мовсес Каланкатваци. Ук. соч., с, 28.

11. Там же, с. 42.

12. Там же, с. 131 - 133.

13. См. Иноязычные источники об Армении и армянах. Вып. 8. Ереван, 1976. Сирийские источники, с. 315 (на арм. яз.).

14. Мовсес Каланкатваци. Ук. соч., с. 124, 126, 130.

15. Об иудаизме в Иране: Леви Х. История евреев Ирана. Иран. Тт. I - III. Тегеран. 1960 (на перс. яз.).

16. Мец А. Мусульманский ренессанс. М. 1966, с. 42.

17. Фавст Бузанд. История Армении. СПб. 1883, с. 26, 61 (на древнеарм яз.)

18. Картлис цховреба. Т. I, с. 72 - 76.

19. Джавахишвили И. А. История грузинского народа. Т. I. Тбилиси. 1960, с. 233 (на груз, яз.); Очерки истории Грузии. Т. П. Тбилиси. 1988, с. 49.

20. Древнейший вариант изложен в "Мокцевай Картлисай" (Обращение Грузии), памятнике, в окончательном виде сложившемся в X в. (см. Памятники древнегрузинской агиографической литературы. Вып. I. Тбилиси, 1964, с 83 - 89) (на древнегруз. яз.).

21. Левонд. История. СПб. 1887, с. 62 - 63 (на древнеарм. яз.).

22. Картлис цховреба. Т. I, с. 215.

23. Фрай Р. Наследие Ирана. М. 1972.

24. Путешествие Ибн-Фадлана на Волгу. М. - Л. 1939.

25. Тер-Гевондян А. Н. Армения и арабский халифат. Ереван. 1977; Буниятов З. М. Азербайджан в VII - IX вв. Баку. 1965.

26. Минорский В. Ф. История Ширвана и Дербенда. М. 1963, с. 68 - 69.

27. Ибн Русте. Дорогие ценности. Лейден. 1892, с 147 - 148 (на араб. яз.).

28. Коковцов П. К. Еврейско-хазарская переписка X в. Л. 1930, с 117; GoIb. N., Pritsak O. Khazarian Hebrew Documents of the Tenth Century. Ithaca - Lnd. 1982, pp. 114 - 115.

29. Кузнецов В. А. Очерки истории алан. Орджоникидзе. 1984, с. 204 - 206.

30. Минорский В. Ф. Ук. соч., с. 204.

31. Dunlop D. M. The History of the Jewish Khazars. Princeton. 1954; Поляк А. Казария. Исследование еврейского государства в Европе. Тель-Авив. 1944 (на иврите); Артамонов М. И. История хазар. Л. 1962; Golden P. B. Khazar Studies, vol. I - II. Budapest. 1980; Ludwig D. Struktur und Gesellschafit des Chazaren - Reiches im Licht der schriftlichen Quellen. Minister. 1982.

32. Ибн Хордадбех. Книга путей и стран. Лейден. 1889, с. 153 - 155 (на араб. яз.).

33. См. Golb N., Pritsak O. Op. cit., pp. 35 - 43.

34. Введение христианства на Руси. М. 1987; Курбатов Г. Л., Фролов Э. Д., И. Я. Фроянов. Христианство. Античность. Византия. Древняя Русь. Л. 1988; Принятие христианства народами Центральной и Юго-Восточной Европы и крещение Руси. М. 1988; Рапов О. М. Русская церковь в IX - первой трети XII в. М. 1988, и др.

35. Новосельцев А. П. Принятие христианства Древнерусским государством, как закономерное явление эпохи. - История СССР, 1988, N 4.

36. Раушенбах Б. Сквозь глубь веков. - Коммунист. 1987, N 12.

37. Грушевский М. С. Історія Украині - Руси. Т. 3. Львів. 1905, с. 66 - 67; Соловьев СМ. Сочинения. Кн. II. М. 1988, с. 170 - 183.

38. Путешествие Абу Хамида ал-Гарнати. М. 1971, с. 27.

39. Об этом упоминают летописи (см. ПСРЛ. Т. II. СПб. 1908. с. 275); Более подробно о том же пишет В. Н. Татищев. (Татищев В. Н. История российская Т. IV. М. - Л. 1964, с. 180).

40. См. Берлин Н. Исторические судьбы еврейского народа на территории Русского государства. Пг. 1919, с. 162.

41. Тамарашвили М. История католичества среди грузин. Тбилиси. 1902 (на груз. яз.); История армянского народа. Т. IV. Ереван. 1972 (на арм. яз.).

42. Бартольд В. В. Соч. Т. I. М. 1963, с. 533.

43. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Вып. II. М. - Л. 1941, с. 19.

44. Политическая борьба отразилась и на историографии. Именно поэтому Длугош (XV в.), являвшийся не только историком, но и государственным деятелем, включил в свой труд легенду об Аскольде и Дире, потомках легендарного Кия. Ее нет в текстах ПВЛ, и она явно позднего происхождения. Очевидно, этот рассказ возник именно в XIV - XV вв, как противовес политическим притязаниям московских Рюриковичей на Южную Русь.

45. Соловьев С. М. Сочинения. Кн. II, с. 560 - 562.

46. Православный церковный календарь. 1985, с. 3.

47. Зимин А. А. Россия на рубеже XV - XVI столетий. М. 1982; см. также труды А. И. Клибанова.

48. Новичев А. Д. История Турции. Т. I, с 82.

49. Лео. История Армении. Т. III. Ереван. 1946, с. 174 - 175 (на арм. яз.).

50. Аракел Даврижеци. Книга историй. М, 1973, с. 339 - 343.

51. Очерки истории Грузии. Т. IV. Тбилиси. 1973 (на груз. яз ).

52. Берлин Н. Ук. соч., с. 175 - 200.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Темы на форуме

  • Similar Content

    • Удальцова З. В. О внутренних причинах падения Византии в XV веке
      By Saygo
      Удальцова З. В. О внутренних причинах падения Византии в XV веке // Вопросы истории. - 1953. - № 7. - С. 102-120.
      Пятьсот лет назад у берегов Босфора разыгрались знаменательные и драматические события. 29 мая 1453 г. полчища турецкого султана Мехмеда II ворвались в столицу Византии - Константинополь. Вслед за столицей ими были завоёваны остальные, ещё уцелевшие земли Византийской империи. Это имело большие последствия. Захват Константинополя облегчил туркам их наступление на Балканский полуостров: обеспечив себя с тыла, турецкие феодалы получили возможность бросить все свои силы против народов Балкан. В конце XV - начале XVI в. многие страны Юго-Восточной Европы подпали под иго турецких феодалов, продолжавшееся несколько столетий. Угроза вторжения турецких полчищ реально нависла и над другими странами Европы. "Турецкое нашествие XV и XVI столетий, - писал Маркс, - представляло второе издание арабского нашествия VIII века... Как тогда при Пуатье, как впоследствии во время монгольского нашествия при Вальштатте, так и здесь опасность опять угрожала всему европейскому развитию"1.
      Известие о падении Константинополя встретило самый широкий отклик в странах Восточной Европы. Это нашло своё отражение в современной событию литературе. На Руси широкую известность приобрела "Повесть о взятии Царьграда", принадлежащая перу Нестора Искандера2, русского человека, захваченного в плен турками и находившегося в турецком лагере. Большую популярность получил близкий по времени к падению Константинополя русский перевод "Плача" о Константинополе греческого писателя Иоанна Евгеника - перевод, дополненный многими интересными деталями. О падении Константинополя рассказывает и русский фольклор. Сохранилась, например, былина о том, как Илья Муромец отправился выручать Константина Боголюба от Идолища Поганого3.
      С большим возмущением и тревогой рассказывают о падении Византии грузинские и армянские хронисты. Они рисуют это событие как общее бедствие, которое создаёт реальную угрозу для Грузии и Армении. Об этом, в частности, пишет грузинский летописец4. Описанию гибели Константинополя посвящены две обширные армянские стихотворные хроники XV в. - Абраама Анкирского и Аракела Багешского. В них с большой жизненной правдой передаются непосредственные впечатления современников о действиях турецких войск5.
      Сочувствие к судьбе Византии в Грузии и Армении было обусловлено не только вероисповедными мотивами, как обычно рисуется в буржуазной историографии, но и важными политическими причинами. Турецкая агрессия угрожала этим странам и потому не могла не вызывать в среде грузинского и армянского народов чувство протеста против действий захватчиков и сочувствия к жертвам этой агрессии.
      Героическая борьба народов юго-востока Европы против турецких захватчиков с большим сочувствием освещена у венгерского хрониста Туроца6 и в летописи польского историка XV в. Длугоша7.
      Иным было отношение к падению Византии в странах Западной Европы. Известие о падении Константинополя не вызвало там того сочувствия к народам, подпавшим под турецкое иго, в частности к славянам и грекам, какое было в странах Восточной и Центральной Европы. Это объясняется, прежде всего, враждебной политикой по отношению к Византии, которую вели западноевропейские феодалы, особенно католическая церковь, в последние века существования Византийской империи. В XV в. папство стремилось воспользоваться тяжёлым внутренним и внешнеполитическим положением Византии, чтобы подчинить себе восточную церковь, используя с этой целью заключённую в 1439 г. флорентийскую унию. В этой политике папство опиралось на кучку предателей в самой Византийской империи, возглавлявших так называемое латинофильское течение.
      Католическое духовенство всячески разжигало враждебное отношение к "схизматикам"-грекам. Маркс указывал, что в период турецкого завоевания в Европе была в ходу пословица: "Христиане будут только тогда действительно счастливы, когда будут уничтожены проклятые греческие еретики и турки разрушат Константинополь"8. Подобные настроения усиленно насаждались и подогревались агентами папского престола. Вместо активной борьбы против турецких завоевателей западноевропейские феодалы и папство стремились ослабить и захватить Византию и южнославянские страны, не желая сознавать, что турецкая агрессия угрожала всей Европе. Значительную роль при этом сыграли экономические интересы итальянских городов и папства.
      Организации отпора турецким завоевателям мешали также распри среди западноевропейских феодалов. Византийский историк XV в. Франдзи писал о причинах того, что Запад не оказал реальной помощи Византии против турок: "...многовластие итальянских и других западных владетелей - причина того, что они не имеют единого начальника и среди них нет единомыслия... Они много совещаются, рассуждают и говорят, но мало делают..."9. Нестор Искандер также разоблачает предательскую позицию правящих кругов западных держав по отношению к Византии. Искандер писал по этому поводу: "А фрягове не восхотеша помощи дати, но глаголаху в себе: "не дейте, да возмут и Турки, а у них мы возмем Царь-град"10.
      Вражда к "схизматикам"-грекам и влияние католической церкви наложили отпечаток на большинство "латинских" источников об осаде и взятии Византии турками11. Эти источники отличаются крайней тенденциозностью и ярко выраженной католической, "западнической" ориентацией. Исключение составляет лишь рассказ непосредственного участника обороны Константинополя венецианского хирурга Николо Барбаро, который находился в течение всей осады в Константинополе и записал в своём дневнике важнейшие события того времени12. Однако "западнические" тенденции чувствуются и в этом интересном памятнике XV века.
      Византийские источники XV в. содержат обширный материал о внутренней и внешнеполитической истории Византии накануне и во время турецкого завоевания. Подавляющее большинство этих произведений принадлежит перу представителей византийской феодальной знати, и классовая направленность источников проявляется весьма ярко. На авансцену истории эти авторы выдвигают византийских императоров и турецких султанов, борьбу феодальных клик за престол, религиозные распри и догматические споры. Жизнь и борьба народных масс в большинстве случаев остаются в тени или рисуются в искажённом виде. В трудах византийских историков, посвященных последним годам существования Византийской империи, усиленно прославляются греческая культура, язык, обычаи и ярко выражено враждебное отношение к турецким завоевателям (см. Франдзи13, Халкокондил14 и др.).
      Вместе с тем произведения некоторых византийских историков проникнуты латинофильским духом, их авторы придают чрезвычайно большое значение вопросу о церковной унии, возлагают надежды на помощь Запада в борьбе против турок и сочувственно относятся к проникновению в Византийскую империю итальянцев. Наиболее видным представителем этого направления является историк Дука15.
      В отдельных исторических сочинениях того времени проявляется и явная туркофильская тенденция. Особенно открыто она выступает в произведении ренегата Михаила Гермодора Критовула с острова Имброс16, перешедшего на сторону турок. Турецкие источники о падении Константинополя, написанные много позднее этого события, по своей достоверности значительно уступают свидетельствам непосредственных очевидцев взятия Константинополя турецкими войсками. Так, например, широко используемая в современной турецкой историографии хроника Саадэддина (Хаджи-эфенди) "Венец летописей" (Тай-ут-теверих), освещающая правление Мехмеда II, была написана спустя почти целое столетие после взятия Константинополя турецкими захватчиками. К более позднему времени относятся также и рассказ о падении Константинополя турецкого историка Евлия Челеби и ряд других турецких источников. Отличительной чертой турецких источников является их крайняя тенденциозность, ярко выраженная националистическая окраска, проявляющаяся в восхвалении подвигов турецких султанов, в особенности султана "Завоевателя" - Мехмеда II.
      ***
      Буржуазная историография всячески искажала и фальсифицировала историю турецкого завоевания Византии и стран Балканского полуострова. Для буржуазного византиноведения эта проблема в основном сводилась к внешнему завоеванию; внутренние причины гибели Византийского государства оставались вне поля зрения буржуазных исследователей. В трудах, где этот вопрос ставился, он получал крайне тенденциозное освещение, связанное с определёнными политическими и религиозными направлениями в буржуазной историографии.
      Западноевропейские реакционные католические учёные считали, что причиной исторической трагедии Византии была, прежде всего, недальновидная политика византийского правительства - политика "враждебности" и "недоверия" к Западу: религиозная нетерпимость "схизматиков"-греков, якобы отвергнувших бескорыстную помощь "единоверного" Запада. Требуя для Византии обвинительного приговора истории, этот лагерь выступал ревностным защитником хищного и вероломного папства, стремился оправдать его предательскую политику по отношению к Византии, не останавливаясь перед прямым извращением исторических фактов17.
      Против этой точки зрения выступали буржуазные учёные, примыкавшие в силу своих политических и религиозных взглядов к "православному" лагерю "защитников" Византии. Они поднимали на щит последних представителей гибнущей "великой" империи, всячески идеализировали Византию и в угоду своим весьма реакционным монархическим взглядам тенденциозно восхваляли мнимые подвиги императора Константина XI18.
      Не смогли дать правильного ответа на вопрос об основных причинах падения Византии даже крупнейшие представители русского буржуазного византиноведения, хотя они неизмеримо более византинистов других стран занимались внутренней историей Византии. В соответствии со своими политическими взглядами и идеалистической методологией В. Г. Васильевский, Ф. И. Успенский, Н. А. Скабаланович и другие русские византинисты прошлого века были убеждены, что сила, и прочность Византийского государства определяются в первую очередь взаимоотношениями монарха как некоей надклассовой силы и широкими слоями общинного крестьянства, являвшегося якобы опорой византийской монархии. Поэтому основную причину постепенного ослабления, а затем и гибели Византийской империи эти учёные искали в изменении аграрной политики византийских императоров. Византийское правительство, по их мнению, могло ещё спасти свободное общинное крестьянство от наступления феодалов-динатов, но не сделало этого19.
      Открытая фальсификация истории турецкого завоевания получила широкое распространение в современной буржуазной историографии20. Пантюркистские лжеучёные прославляют разбойничье турецкое завоевание, открывшее якобы новую эру в истории Европы и Азии, восхваляют кровавые подвиги турецких феодалов. Подобные измышления ничего общего с исторической действительностью, с фактами не имеют.
      Только марксистская историческая наука может правильно разрешить вопрос о причинах гибели Византийской империи. Не отрицая значения внешнего завоевания в истории, она не сводит причины гибели того или иного государства исключительно к внешнему завоеванию. Весьма важным для историков-марксистов, является выяснение внутренних причин, облегчавших, а часто и обусловливавших завоевание. Поэтому одной из насущных задач советского византиноведения является изучение внутренних причин падения Византийской империи.
      Успешное разрешение этой задачи требует исследования социально-экономических и политических отношений поздней Византии. Несмотря на большие трудности из-за крайне недостаточного количества уцелевших источников, советские византинисты создали ряд важных работ, посвященных разным сторонам жизни византийского общества в XIII - XV веках. К таким работам относятся "История Византии" М. В. Левченко, ряд статей Б. Т. Горянова об аграрном строе поздней Византии, работа А. П. Каждана "Аграрные отношения в Византии в XIII - XIV вв.", статьи по истории проникновения итальянцев в Византию Е. Ч. Скржинской и некоторые другие исследования советских византинистов21. При всей спорности выдвинутых в некоторых из этих работ отдельных положений эти исследования, основанные на марксистско-ленинской методологии, дают возможность поставить вопрос об основных внутренних причинах падения Византии.
      Одним из важнейших экономических законов, действие, которого распространяется на все общественные формации, является закон обязательного соответствия производственных отношений характеру производительных сил. С точки зрения действия этого закона на определённой стадии развития феодального общества и необходимо рассматривать вопрос о внутренних причинах упадка Византийского государства, облегчивших его завоевание турецкими войсками. В XIV - XV вв. феодальные производственные отношения перестали быть двигателем развития производительных сил, какими они были в период возникновения и победы феодального строя, и начали играть тормозящую роль в общественном развитии. Именно в этом назревавшем, хотя ещё полностью и не назревшем противоречии между производительными силами и мешавшими их поступательному движению вперёд феодальными производственными отношениями следует искать главную внутреннюю причину упадка Византийского государства.
      Глубоко ошибочна "теория", согласно которой Византийское государство накануне турецкого завоевания рассматривается как агонизирующий полутруп, лишённый жизненных сил и неминуемо обречённый на гибель. Эта "теория" с XVIII в., со времён Гиббона, имеет широкое распространение в буржуазной историографии. На самом деле византийский народ и в самый тяжёлый период своей истории жил и трудился, созидая материальные ценности, двигая вперёд производительные силы, творя прекрасные произведения искусства. В XIV - XV вв. на основе дальнейшего, хотя и замедленного развития производительных сил в экономике византийских городов всё более значительную роль начинают играть товарно-денежные отношения. Товарное производство проникало и в византийскую деревню.
      Однако развитие товарного производства в Византии XIV - XV вв. лишь создавало некоторые условия для возникновения капиталистического способа производства, но ещё не вело непосредственно к капитализму22. Классики марксизма-ленинизма с исчерпывающей полнотой указали на условия, при которых происходит возникновение капиталистического производства. Это - наличие частной собственности на средства производства, превращение рабочей силы в товар, который может купить капиталист и эксплуатировать в процессе производства, система эксплуатации наёмных рабочих капиталистами.
      В Византии XIV - XV вв. сочетания этих важнейших условий ещё не существовало. Лишь в отдельных крупных экономических центрах Византийского государства, преимущественно в городах-эмпориях, спорадически появлялись первые ростки новых, капиталистических отношений. Маркс указывал на существование отдельных мануфактур в Константинополе в XV в., как и в других городах-эмпориях средневекового общества. Он писал: "Мануфактура возникает там, где происходит массовое производство на вывоз для внешнего рынка, следовательно, на базе крупной морской и сухопутной торговли, в эмпориях (коммерческих центрах), каковы итальянские города, Константинополь, фландрские, голландские города, некоторые испанские, как Барселона и т. д."23.
      Характерной особенностью ремесленного производства в Константинополе в XV в. являлось развитие именно тех отраслей производства, которые были связаны с внешней торговлей, в первую очередь производящих предметы роскоши. В этих отраслях византийские ремесленники достигли в XV в. высокой степени совершенства и превосходили итальянских ремесленников, о чём свидетельствует перенесение этих отраслей ремесла из Константинополя в Италию в XV веке. Вплоть до открытия морского пути в Индию Константинополь продолжал играть роль важнейшего торгового центра. Маркс подчёркивал, что в XIV - XV вв. Константинополь не утерял значения важнейшего посредника между Европой и Восточной Азией, когда ещё не было колоний, когда Америка для Европы ещё не существовала, а с Восточной Азией сносились через Константинополь24. Впрочем, был путь и минуя Константинополь: Египет - Сирия - Месопотамия - Иран.
      Византийские и другие источники, несмотря на крайнюю скудость данных, всё же содержат некоторые сведения, опровергающие установившийся в буржуазной литературе взгляд о якобы полном упадке городской жизни в Византии в XIV - XV веках. Интересные сведения о довольно оживлённой торговле и ремесленном производстве в Константинополе в XIV в. сообщает флорентийский купец Франческо Бальдуччи Пеголотти25. О торговле греческих купцов в Константинополе есть данные и в некоторых документальных материалах26. Византийский историк Дука рассказывает о торговых операциях в Константинополе непосредственно перед осадой города турками27. Он сообщает, что и в это время через проливы в Чёрное море плавали корабли многих государств, в том числе генуэзские, венецианские, константинопольские торговые суда из Кафы, Трапезунда, Амисы, Синопа и др. Большинство этих кораблей заходило с торговыми целями в Константинопольский порт. Историк Франдзи рассказывает, что во время осады в Константинополь прорвалось греческое судно, которое везло из Сицилии хлеб для столицы империи28. Эти данные вносят существенные коррективы в господствующее до последнего времени представление о полном упадке Константинополя в XIV - XV вв., представление, основанное на данных некоторых источников, например, Никифора Григоры, французского путешественника XV в. Бертрандона де ла Брокиер и других.
      Весьма ценны также сообщения историка XV в. Лаоника Халкокондила. Он часто упоминает о богатстве византийских городов в период турецкого завоевания. По данным этого автора, в XV в. такие города, как родина Халкокондила Афины, как Коринф, Фивы и ряд других, оставались крупными экономическими центрами. Византийский учёный и политический деятель XV в. Георгий Гемист Плифон в своём проекте социально-экономических реформ подчёркивал необходимость проведения протекционистской политики, которая оградила бы местное производство от конкуренции итальянцев и способствовала бы дальнейшему развитию византийского ремесла, особенно изготовлению различных тканей. Плифон писал: "Нуждаться в чужеземных платьях - также большая глупость. Немалым вредом для государства является, если мы в стране, которая имеет в достаточном количестве шерсть и где нет недостатка в льнем хлопке, не будем выделывать из них, как сами умеем, платья, а будем поступать так, как будто мы не можем обойтись без привезенной из-за Атлантического моря и даже обработанной там ткани. Для нас будет значительно более достойным, если мы обойдемся местными тканями, чем, если мы будем чужеземные ткани считать лучшими, чем отечественные"29.
      Историк Дука подробно описывает богатства Новой Фокеи и её квасцовые рудники30. Он указывает на обширные торговые связи Фокеи с различными странами. По его словам, франки, германцы, англичане, итальянцы, испанцы, арабы, египтяне и сирийцы покупали в Фокее квасцы, необходимые для окраски тканей. Богатым городом в XV в., по данным византийских историков, оставалась и Фессалоника31.
      Другой византийский историк XV в., Критовул, в своём историческом произведении рисует картину довольно оживлённой экономической жизни в таких крупных торговых центрах, как города Энос, Синоп, столица Трапезунтской империи - Трапезунт и др. В изображении Критовула Энос в XV в. предстаёт перед нами как один из богатых и цветущих городов фракийского побережья32. Он был лакомым куском, из-за которого шла ожесточённая борьба между турками и итальянцами. Экономической основой богатства Эноса в XIV - XV вв. являлись квасцовые разработки, обладание которыми приносило значительные доходы, а также развитая торговля с островами Эгейского моря и прибрежными областями Фракии и Македонии. Крупными центрами в XV в. оставались города Патры, Митилена на острове Лесбос, Коринф и другие33. Византийская сатира Мазариса, описывающая события начала XV в., содержит интересные данные о соляных варницах в Византии и о торговых сделках между греками и латинянами в Пелопоннесе34. Подобные примеры можно было бы умножить.
      Однако зарождение некоторых элементов новых, капиталистических производственных отношений происходило в Византии лишь спорадически, в отдельных торговых центрах, в условиях продолжавшегося повсеместного господства феодальных производственных отношений. Аналогичные явления наблюдались, как известно, в экономической жизни и других средневековых государств. Местами мануфактура спорадически развивалась в окружении, целиком, относящемся ещё к другим отношениям (в итальянских городах - рядом с цехами). Но подобные явления ещё не вели к капитализму, ибо были развиты только в местных рамках, а не в широком масштабе. Развитие внешней торговли и ростовщичества в Византии XIII - XV вв. создавало лишь некоторые условия для возникновения капиталистического производства. Торговый и ростовщический капитал всегда исторически предшествует образованию промышленного капитала, но не составляет ещё достаточного условия для возникновения капиталистического производства.
      Новейшие работы советских исследователей не оставляют сомнений в том, что и в сельском хозяйстве поздней Византии наблюдался некоторый прогресс в развитии производительных сил, выражавшийся в более широком применении трёхполья, распространении мельниц, расчистке лесов, заметно возросшем применении удобрения почвы и искусственного орошения35. Вместе с тем аграрный строй империи характеризовался господством феодальных производственных отношений. Крупное феодальное землевладение почти совсем вытеснило свободную крестьянскую общину. Владения феодалов из временных и условных держаний превратились в наследственные вотчины. Кроме сбора налогов, феодалы приобретали широкие административные и судебные права в отношении зависимого населения. Основная масса крестьянства была уже полностью закрепощена. Именно к этому времени относится ряд законодательных актов, запрещавших феодалам принимать беглых крепостных и предписывавших возврат пойманных крестьян их владельцам. Крестьянская община, столь распространённая в Византии в предшествующее время, становилась теперь крепостной, подчинённой феодалу.
      Формы зависимости крестьян в поздней Византии были весьма многообразны36. Основной категорией зависимого крестьянства по-прежнему оставались парики. Но наряду с париками были и крестьяне-прекаристы. Некоторая часть зависимого крестьянства находилась на положении дворовых, живущих в имении феодала. Часть домениальных земель феодалы сдавали в аренду крестьянам-издольщикам. Рабский труд почти не встречается в поздней Византии.
      В византийской деревне XIV - XV вв. появляются первые симптомы разложения феодальных отношений. По данным источников, в этот период начинается процесс обезземеливания крестьянства. Категорией крестьянства, часто упоминаемой в документах того времени, являлись так называемые актимоны (неимущие). Это было обезземеленное крестьянство, уже лишённое средств производства. Актимоны не имели ни своих земельных наделов, ни рабочего скота, ни инвентаря. Лишь в редких случаях актимон мог получить от феодала небольшой надел и превратиться в парика: большей же частью из среды обезземеленного крестьянства выходили наёмные работники (мистии), обрабатывавшие домениальные земли феодалов. Положение обезземеленного крестьянства было крайне тяжёлым.
      На основе хотя и медленного, но всё же продолжающегося развития производительных сил в сельском хозяйстве Византии происходит проникновение в деревню товарно-денежных отношений. Имения крупных феодалов теснее связываются с рынком; развивается производство хлеба на продажу. Такие города, как Фессалоника, Родесто, Монемвазия и др., становятся в XIV в. довольно крупными центрами хлебной торговли. Важным следствием развития товарно-денежных отношений явилась коммутация повинностей крестьян, в свою очередь, ускорявшая расслоение крестьянства. Росту имущественной дифференциации крестьянства способствовало также и ростовщичество, о развитии которого в XIV - XV вв. сообщают многие современники. Они называют ростовщиков "дикими зверями", которые "обращают соплеменников в рабство"37.
      Таким образом, византийская деревня XIV - XV вв. всё же в основном оставалась феодальной, хотя в ней уже начался процесс разложения феодальных отношений. Развитие производительных сил в Византии продолжалось, но более медленно, чем в некоторых других странах Юго-Восточной Европы и бассейна Средиземного моря. В частности, оно значительно отставало от экономического роста славянских стран Балканского полуострова и итальянских городов-республик. Это объяснялось многими причинами.
      Одной из этих причин являлось неограниченное господство класса феодалов, уже превратившегося в этот период в реакционную силу, препятствовавшее дальнейшему прогрессу страны. В руках феодалов находилась не только власть на местах, но и центральный аппарат государственного управления. Усиление эксплуатации феодалами зависимого крестьянства, его разорение и обезземеливание подрывали экономические основы Византийского государства, мешали дальнейшему развитию производительных сил, тормозили рост внутренней торговли и складывание внутреннего рынка. При наличии достаточно оживлённой внешней торговли внутренний рынок в Византии оставался ещё весьма слабым, что отрицательно сказывалось на развитии ремесленного производства и товарного обмена между городом и деревней. Византийские императоры вели пагубную для экономики страны политику покровительства иностранным, в первую очередь итальянским, купцам и предпринимателям, раздавали иностранцам торговые привилегии и предоставляли им ряд других преимуществ, нанося этим непоправимый вред византийскому ремеслу и торговле.
      Крестовые походы и латинское завоевание Византии сыграли роковую роль в судьбах Византийского государства. Они во многом способствовали последующему территориальному расчленению империи, упадку центральной власти, разорению населения и потере Византией её былой торговой гегемонии на Средиземном море. С этого времени византийские купцы во многом вынуждены были уступить свои позиции венецианцам, а позднее - генуэзцам. Одна из главных виновниц захвата Константинополя латинскими баронами - Адриатическая республика - получила значительные выгоды при дележе византийских владений. В её руки в XIII в. фактически попали важнейшие торговые пути в Эгейском и Средиземном морях.
      Венецианцы прочно обосновались в крупных торговых центрах империи - Фессалонике, Адрианополе, - городах Пелопоннеса и на островах Архипелага, захватили фактории на Черноморском побережье. Однако у Венеции была опасная" соперница - Лигурийская республика. Византия стала ареной ожесточённой борьбы венецианцев и генуэзцев. В восстановленной в 1261 г. Византийской империи преобладание явно перешло к генуэзцам. Византийское правительство пыталось использовать торговое, соперничество между итальянскими республиками, противопоставляя, их друг другу. В то время как Михаил Палеолог усиленно покровительствовал торговле пизанцев и генуэзцев, папа и венецианцы покровительствовали Карлу I Анжуйскому.
      Особенно тяжёлые последствия для экономической жизни империи имело предоставление привилегий генуэзским купцам по Нимфейскому договору 1261 г., положившее начало их интенсивному проникновению в Византийское государство. Основав на побережье Чёрного моря свои колонии, генуэзцы стремились в XIV - XV вв. монополизировать в своих руках торговлю с богатыми областями Причерноморья. Византийский политический деятель и писатель XIV в. Иоанн Кантакузин ярко характеризует вероломную политику генуэзских купцов, обвиняя их в "коварстве и враждебности к ромеям" и "чрезвычайной склонности к ложным клятвам"38.
      Генуэзская колония Галата, возникшая у самых стен Константинополя, приобрела в XIV - XV вв. большое экономическое и политическое значение и стала как бы "государством в государстве".
      По описаниям современников, в XIV в. Галата была богатым и цветущим городом. Населяли её почти исключительно итальянцы. Во главе управления городом стоял подеста, назначаемый из Генуи. В Галате действовало генуэзское законодательство. Здесь била ключом торговая деятельность, и генуэзские купцы с каждым годом всё больше богатели, особенно наживаясь на черноморской торговле. По словам историка XIV в. Никифора Григоры, генуэзцы, оттеснив византийцев, захватили львиную долю доходов от торговых пошлин. Ежегодный доход генуэзцев достигал примерно 200 тыс. золотых, в то время как у византийцев он с трудом доходил до 30 тыс. золотых39. Тот же Григора вынужден признать, что генуэзцы Галаты достигли "большой славы и силы" и насмехались над слабостью византийцев. Итальянская монета начинает мало-помалу вытеснять греческую из торгового обращения. Современники признают, что у генуэзцев Галаты были большие запасы хлеба, оружия, денег и сильный морской флот.
      Генуэзцы вмешивались во внутренние усобицы в Византии, стремясь разжечь раздоры в государстве. Во время начавшейся борьбы Византии с турками генуэзцы активно помогали туркам. Так, знатный генуэзец Иоанн Адурно помог войскам султана Мурата переправиться из Азии в Европу, предоставив ему свои корабли. За этот поступок, предательский по отношению к византийцам, Адурно был щедро награждён султаном40. Преследуя в первую очередь свои корыстные интересы, и венецианцы, и генуэзцы заключали торговые договоры с турками.
      Венеция и Генуя в XIV - XV вв. начали вытеснять византийский флот в Чёрном и Эгейском морях. По словам Иоанна Кантакузина, генуэзцы "желали властвовать на море и не допускать византийцев плавать на кораблях..."41.
      Венецианские, генуэзские и другие купцы, и предприниматели проникали во все поры экономической жизни Византийского государства. Подобно червю, они подтачивали изнутри Византийское государство, высасывали из него жизненные соки, выкачивали богатства и не способствовали росту новых производственных отношений, как утверждают некоторые буржуазные историки42, а тормозили их развитие.
      Таким образом, положение усугублялось и осложнялось ещё одним весьма важным обстоятельством: проникновением иностранных (главным образом итальянских) купцов во все сферы экономической жизни Византии. Как показывают данные многочисленных источников, это явилось одной из причин, тормозивших дальнейшее развитие производительных сил в стране.
      Политика покровительства иностранцам, в первую очередь итальянцам, проводимая правительством империи и подрывавшая экономические основы Византийского государства, послужила также одной из важных причин упадка, а затем и гибели Византийской империи.
      Хищническая политика итальянских купцов и предпринимателей порождала ненависть к ним большинства населения империи, особенно городского населения: купцов, ремесленников и т. п. В основе этой ненависти лежали глубокие экономические и политические причины. Но немалую роль сыграла в этом отношении и вероисповедная рознь, разжигаемая византийским монашеством. Вражда к латинянам, проходящая красной нитью через многие произведения византийской историографии последних веков существования Византийского государства (Георгий Пахимер43, Никифор Григора, Георгий Франдзи, Лаоник Халкокондил, Критовул и др.), пережила Византийскую империю. Характеризуя положение в османской Турции, К. Маркс отмечал, что религиозное возмущение против латинян "образует, можно сказать, единственную общую связь между различными народами, населяющими Турцию и исповедующими православие"44.
      Упадку Византии способствовали кровопролитные смуты и феодальные усобицы. Они приводили к ослаблению, расчленению и раздроблению государства, разоряли казну, подрывали финансы и военные силы империи. Последний период византийской истории наполнен кровопролитными столкновениями и междоусобными войнами между претендентами на императорский престол. Особенно ожесточённым и бедственным для народных масс было междоусобие 1321 - 1325 годов. Оно известно в византийской литературе того времени под названием "войны двух Андроников" - Андроника II старшего, сына и преемника Михаила Палеолога, и его внука, Андроника III младшего. Весьма тягостной для населения была также война 1341 - 1347 гг. между сторонниками Иоанна V Палеолога и феодальной кликой, поддерживавшей своего ставленника Иоанна Кантакузина. Эта междоусобная война послужила толчком к началу широкого народного движения во Фракии и Македонии в 40-х годах XIV века.
      Историк Дука сообщает многочисленные сведения о кровавых феодальных междоусобицах в Византии XIV - XV вв. и правдиво показывает пагубное влияние этих усобиц на положение Византийского государства, главным образом на положение народных масс Византии. Описывая захват власти Иоанном Кантакузином, Дука подчёркивает, что с этого момента начались особенно ожесточённые раздоры в Византийском государстве, облегчившие проникновение турок в Византию. Сокрушаясь о судьбе своего государства, Дука пишет: "Неудачи ромеев и ежедневные их распри друг с другом и междоусобные войны дали перевес в военных делах варварам и кочевникам..."45. Несмотря на явное сочувствие к Кантакузину, Дука признаёт, что Кантакузин, подняв междоусобную войну, "начал опустошать, грабить, разорять все города Фракии до самой Селимврии"46.
      Обе борющиеся стороны призывали на помощь турок, что обрекало на страшные бедствия население. Турецкие феодалы грабили народ и обращали захваченное в плен население в рабов: "Связав людей веревками всех вместе, мужчин и женщин с грудными младенцами и молодых юношей, священников и монахов, как гурты овец на большой дороге... бесчисленными вереницами гнали в Константинополь на продажу"47. Дука в несколько риторических выражениях описывает эту междоусобную войну: "Кто берет в плен? Ромеи. Кого берут в плен? Ромеев. Кто поражает мечом? Ромеи. Кто поражается мечом? Ромеи. Чьи мертвые тела? Ромеев. Кто убившие? Ромеи"48. По словам Дуки, области, прилегавшие к столице, во время этой междоусобицы были превращены в пустыню.
      Письма византийского учёного XIV в. Димитрия Кидониса также рисуют яркую картину борьбы за императорский престол: "Продолжает свирепствовать старое зло, которое причинило общее разорение. Я имею в виду раздоры между императорами из-за призрака власти. Ради этого они вынуждены служить варвару (турецкому султану. - З. У.)... Всякий понимает, что кому из двоих варвар окажет поддержку, тот и возобладает"49.
      В гущу феодальных усобиц в Пелопоннесе в начале XV в. вводит нас интересное литературное произведение того времени - сатира Мазариса "Разговор мёртвых", - написанное на близком к народному греческом языке. Ядом гневной сатиры, глубоким презрением к феодальной знати проникнуто описание Мазарисом распущенного образа жизни и постоянных усобиц пелопоннесских феодалов. Мазарис упоминает о мятеже топархов (начальников областей Пелопоннеса) 1415 г. и говорит о своём страстном желании, "чтобы замки этих мерзких, лживых, коварных, подлых, никчемных топархов были уничтожены", а "сами они, чтобы расплавились, как воск от огня, как иней под лучами солнца"50. Сатира Мазариса беспощадно бичует язвы феодального общества Византии XV века.
      С обличениями Мазариса перекликается характеристика византийской феодальной знати в речах философа Георгия Гемиста Плифона. Феодалы Пелопоннеса, говорил Плифон, "считают тенью и пустыми словами справедливость, правду и всеобщее благо, стремятся лишь к золоту и другим богатствам, оценивают благополучие одеждами, серебром и золотом, ежедневной ленью и обжорством и ни во что ставят как свою, так и своих детей и всего государства безопасность и свободу"51. О феодальных междоусобицах в империи в XV в. рассказывают также Критовул, Халкокондил и другие историки того времени.
      Феодальные усобицы тяжелее всего отражались на положении народных масс Византии. Они приводили к разорению и дальнейшему закабалению крестьян. Источники сообщают о многочисленных вымогательствах и злоупотреблениях феодалов по отношению к крестьянству, о бесчинствах византийских чиновников. Мазарис в своей сатире бичует пороки византийской администрации, особенно суда. Он пишет: "Там судят в силу расположения, и особенно поддаваясь лести, они получают подарки с обеих тяжущихся сторон; невинный погибает, а желательный приговор получают наиболее состоятельные, заплатившие больше других, а особенно люди сильные и обладающие властью и огромным богатством"52.
      Пагубным последствием близорукой и своекорыстной политики византийских феодалов явилось дальнейшее территориальное расчленение империи, упадок её военных сил и политического влияния. В последний период существования Византийской империи её территория постепенно сокращалась. Теснимая внешними врагами и лишённая союзников, империя теряла одну территорию за другой. В конце XIII в. она потеряла последние остатки своих владений в Малой Азии, завоёванной турками, а в 1357 г. турки, утвердившись в Галлиполи, начали завоевание европейских областей империи. Византия не смогла найти союзников на Балканах. Здесь сказалась её многовековая крайне агрессивная и хищническая политика по отношению к славянским странам Балканского полуострова. В 1359 - 1360 гг. Византия потеряла Фракию, причём фракийские феодалы оказали поддержку туркам. В 1361 г. столицей Османской империи сделался Адрианополь. К XV в. территория Византийской империи сводилась к Константинополю с окрестными восточнофракийскими городами, островам Эгейского моря, Фессалонике и Пелопоннесу. Византийские владения были разобщены между собой, что вело к дальнейшему экономическому и политическому ослаблению государства.
      Усиление феодального гнёта вызывало активное сопротивление трудящихся и обострение классовой борьбы в Византии.
      В крупных городах Византийской империи, например, в Константинополе, Фессалонике, Эносе, Коринфе, Монемвазии и других, уже складывалось сословие горожан. На одном полюсе городского населения всё больше обособлялся патрициат, на другом - плебейство. Вследствие того, что в византийских городах зарождались некоторые элементы нового строя и формировались новые общественные силы, классовая борьба в Византии в XIV в. вступила в высшую фазу. Широкое антифеодальное крестьянское движение, развернувшееся во Фракии и Македонии в 40-х годах XIV в., слилось с восстанием плебейских масс и примкнувшей к ним торгово-ремесленной верхушки городов Фессалоники и Адрианополя. На этой новой основе вспыхнуло в 1342 г. одно из крупнейших народных восстаний в Византии - восстание зилотов54.
      Одной из наиболее ранних провозвестниц будущих классовых боёв нарождавшегося бюргерства в союзе с крестьянством и плебейскими массами города против феодального строя была Фессалоникийская коммуна. Несмотря на ожесточённые удары врагов, она просуществовала семь лет. Сила Фессалоникийской коммуны была в союзе народных масс города с зависимым крестьянством; её слабость, обусловившая гибель зилотов, таилась в неразвитости самих городских классов, в отсутствии экономических условий для созревания класса буржуазии и класса пролетариата.
      Однако самая попытка городских масс Византии в союзе с крестьянством свергнуть господство феодалов и произвести коренные социально-экономические реформы свидетельствует о поступательном движении византийского общества в XIV веке. Вместе с тем разгром зилотов имел трагические последствия для судеб Византийского государства. Победа феодалов привела к торжеству самой разнузданной реакции, неуклонно ведущей страну к гибели.
      Деградирующий и разлагающийся феодальный класс Византии перед лицом надвигавшихся на Византию турецких завоевателей не только не сплотил свои ряды для отпора внешнему врагу, но, наоборот, с необычайным ожесточением бросился в пучину феодальных усобиц, острой борьбы политических партий и течений.
      ***
      При анализе внутренних причин гибели Византийского государства весьма важно выяснить отношение к турецкому завоеванию различных социальных слоев византийского общества и, прежде всего народных масс. Этот вопрос теснейшим образом связан с изучением социальных корней так называемого туркофильского течения в Византии в XIV - XV веках. Буржуазные историки фальсифицировали вопрос о туркофильском течении в Византии. Апологеты турецких захватчиков стремились показать широкие масштабы распространения туркофильского течения в Византийской империи и доказать, что сочувствие к туркам якобы проникло в самые широкие слои византийского общества. Буржуазные историки взяли на себя неблагодарную задачу реабилитации ренегатов-туркофилов в глазах потомков55.
      В своих выводах буржуазные историки пытались, в частности, опереться на "труд" ренегата Критовула "История Мехмеда II". Однако внимательный анализ этого произведения показывает, что социальной опорой туркофилов на островах Эгейского моря, в Пелопоннесе и в других областях Византийской империи являлась местная феодальная знать - динаты. Никакой опоры в широких народных массах туркофильское течение не имело. Из труда Критовула ясно видно, что изменническую политику в пользу турок вела кучка ренегатов из знати, стремившаяся ценою предательства спасти свои богатства и власть и использовавшая в своих интересах недовольство населения засильем итальянцев.
      Данные Критовула о предательстве знати подтверждаются известиями Димитрия Кидониса, ярко запечатлевшего в своих письмах картину глубокого морального упадка и разложения правящих кругов византийского общества. Кидонис писал, что в самом Константинополе граждане, "слывущие за самых влиятельных в императорском дворце, - восстают, ссорятся друг с другом и дерутся за высшие должности. Каждый стремится пожрать все сам, и если это ему не удается, он грозит переходом к врагу и нападением на свою страну и друзей"56. Некоторые динаты от угроз переходили к делу, становясь открыто ренегатами, предателями своей родины.
      Надо сказать, что турецкие султаны учитывали эти настроения знати. Повсюду - ив Анатолии, и во Фракии, а затем и в Константинополе - они проводили совершенно различную политику в отношении различных классов населения завоёванных земель. Они всячески заигрывали со знатью: выкупали византийских феодалов из плена у своих собственных солдат, иногда давали им поместья, а особо "отличившихся" в предательстве родины награждали выгодными должностями. Так, например, упомянутый выше историк Критовул, представитель знатнейшей фамилии о. Имброса, за ренегатство был назначен султаном правителем этого острова. Этими изменниками и была создана лживая легенда о мнимом туркофильстве населения Византии и якобы "милостивом" отношении турок к покорённому населению, подхваченная и возрождённая затем буржуазными апологетами турецкого завоевания.
      В действительности же по отношению к широким слоям трудящегося населения турецкие захватчики были совершенно беспощадны. Не удивительно, что именно народные массы оказывали наиболее упорное сопротивление завоевателям. Византийские историки XV в., в том числе и Критовул, приводят многочисленные данные о борьбе широких народных масс против вторжения турецких завоевателей. В этом отношении значительный интерес представляют данные историка Дуки. По его словам, жители Константинополя оказали мужественное сопротивление врагу ещё во время осады города войсками Мусы57. "Выходя из города, - пишет Дука, - граждане вступали с турками в рукопашный бой, и на одного убитого ромея падало три убитых турка"58. Дука упоминает о героической обороне византийской крепости Зитуния во время нападения на неё войск султана Мурада, об активных военных действиях византийцев против турецких войск на Пелопоннесе в начале XV в., о героической попытке жителей Константинополя помешать врагу, построить крепость на Босфоре, близ самой столицы. Мужественно оборонялась от турок и крепость Силимврия59.
      Византийские историки Халкокондил, Франдзи и даже туркофил Критовул единодушно свидетельствуют о героической борьбе народных масс Пелопоннеса против турецких завоевателей60. Во время первого похода султана Мехмеда II на Пелопоннесский полуостров в 1458 г. особенно мужественно оборонялся город Коринф. Критовул признаёт, что султан потерпел под стенами Коринфа серьёзную неудачу. Во время штурма города жители героически защищались и отбили турецкие войска. Турки принуждены были начать осаду города, которая затянулась на длительное время. Критовул, отдавая должное мужеству осаждённых, писал: "Коринфяне, осаждаемые уже четыре месяца, терпели нужду в хлебе и во всем необходимом и, страдая от голода, однако еще стойко держались, и никто не помышлял о перемирии". Город был сдан лишь из-за предательства знати, перешедшей на сторону турок61. Упорное сопротивление туркам оказали жители других городов и крепостей Пелопоннеса (Кастриона, Гардикиона, Тегеи и др.). Героически боролись против турок жившие в Пелопоннесе албанцы. Турки беспощадно расправлялись с населением Пелопоннеса62.
      В то время как народные массы оказывали решительное сопротивление турецким завоевателям, часть пелопоннесских феодалов во главе с деспотом Деметрием Палеологом вела себя крайне трусливо и предательски, помогая иноземным завоевателям. Такая же картина наблюдалась при захвате в 1461 г. Синопа и Трапезунта. Жители этих городов пытались оказать врагу сопротивление, а знать, правители заняли предательскую позицию и фактически сдали города туркам. Критовул сообщает, что Синоп сдал Мехмеду II правитель города Исмаил, получив при этом высокое вознаграждение за своё предательство. Рассказ Критовула о сдаче Синопа подтверждается данными других византийских историков, Халкокондила и Дуки63. Критовул не может также скрыть мужественного сопротивления турецким захватчикам со стороны населения города Трапезунта, длившегося целых 28 дней. Иначе вели себя знать Трапезунта и последний царь из династии Великих Комнинов - Давид. Несмотря на то, что Трапезунт был хорошо укреплён и имел достаточные запасы продовольствия, чтобы выдержать длительную осаду, Давид и его вельможи трусливо сдали город султану.
      После захвата Трапезунта султан разрешил знати выселиться из города со всем своим имуществом. С населением же турки расправились очень жестоко. Жители города должны были отдать в гвардию султана 1500 мальчиков64. Почти всех жителей Трапезунта выселили в Константинополь. Однако трапезунтская знать и Давид Комнин просчитались, поверив обещаниям султана. Мехмед II выделил вначале Давиду и его приближённым в управление область около реки Стримона, но вскоре под предлогом "измены" со стороны Давида беспощадно расправился с последним Великим Комнином, приказав задушить его вместе с восьмью сыновьями65.
      Предательская политика, а часто и открытая измена влиятельных группировок византийской знати облегчили завоевание империи турками. Это особенно отчётливо проявилось в период последних ожесточённых боёв за Константинополь в апреле - мае 1453 г., когда, как писал русский очевидец событий Нестор Искандер, султан Мехмед II, собрав "воя многа землею и морем, и пришед внезаапу град обьступи со многою силою... и град повеле бита пушками и пищальми, а ины стенобиеные хитрости наряжати и приступы градцкие уготовити"66.
      Непосредственный участник обороны города, историк и видный политический деятель Георгий Франдзи отмечает, что, несмотря на постоянный обстрел и разрушение части укреплений, осаждённые успешно отбивали атаки турок. "Было удивительно, - пишет Франдзи, - что, не имея военного опыта, они одерживали победы, ибо, встречаясь с неприятелем, они мужественно и благородно делали то, что было свыше сил человеческих"67. Турки неоднократно пытались засыпать ров, защищавший город, но жители по ночам быстро снова его очищали; осаждённые умело предотвратили попытку турок проникнуть в город через подкоп. Жители города взорвали этот подкоп вместе с находившимися в нём турецкими солдатами; жители сожгли большую осадную машину, которую турки с огромным трудом и большими потерями придвинули, было к городским стенам68. Дука указывает, что защитники Константинополя часто делали вылазки из города и, "выходя за ров, вступали ромеи в рукопашный бой с турками"69.
      Франдзи сообщает о героизме византийских и генуэзских моряков, которые находились на четырёх кораблях, прибывших к Константинополю во время осады. Они не только приняли неравный бой с превосходящими силами противника, но, нанеся турецкому флоту значительное поражение, прорвались в гавань Константинополя. По словам Франдзи, турки даже хотели снять осаду, ибо "видели, как столь страшное и столь многочисленное войско, в продолжение стольких дней, осаждая город с суши и с моря, не добилось никакого успеха"70. Особенно интересны сведения Нестора Искандера о том, что во время турецких приступов на стены выходили не только "градцкые люди... от мала и до велика, но и жены мнози противляхуся им и бьяхуся крепце"71.
      Однако среди жителей осаждённой столицы Византии не было единства. Источники указывают на ожесточённую борьбу политических и религиозных течений в Константинополе во время осады, в частности на борьбу сторонников и противников унии с папством72. Так, в ноябре 1452 г. в Константинополь приехал для осуществления унии в качестве легата папы Николая V ренегат-грек, перешедший в католичество, кардинал Исидор (бывший лжемитрополит Руси). Его присутствие в городе, который как раз в то время турки ежедневно штурмовали, усиливало религиозные распри.
      Византийское правительство вело близорукую и своекорыстную политику: боясь своего народа, оно возлагало главные надежды на иноземцев-наёмников и жителей иностранных кварталов столицы. Именно наёмникам (итальянцам, испанцам, французам и немцам) была поручена защита наиболее важных укреплений. Франдзи сообщает о недовольстве среди народных масс политикой императора Константина XI, о волнениях в городе во время осады73. Возможно, что недовольство было вызвано именно политикой правительства, ориентировавшегося на иностранцев. По данным Франдзи, в городе нашлись изменники, и среди них архонты - представители высшей византийской аристократии74. Тень измены пала и на первого министра империи, великого дуку - Луку Нотару, который будто бы сказал, что предпочёл бы видеть в столице торжество турецкого тюрбана, чем латинской тиары75. Об изменнических настроениях среди придворной знати неоднократно говорит и Нестор Искандер. Он прямо утверждает, что некоторые приближённые Константина и патриарх (то есть, видимо, Исидор) вместе с командиром генуэзского наёмного отряда настойчиво советовали императору сдать город76. Высшие чиновники государства Мануил Иагарис и Неофит Родосский утаили деньги, отпущенные правительством на укрепление стен города, а Лука Нотара спрятал большие сокровища и передал их потом султану, желая спасти свою жизнь и жизнь своих родственников77. Весьма мало патриотизма проявили византийское монашество и высшее духовенство78, крайне недовольное конфискацией церковного имущества на нужды обороны.
      Одновременно начались смуты и столкновения среди итальянцев, находившихся в Константинополе, чуть было не приведшие к вооружённой борьбе между исконными соперниками - венецианцами и генуэзцами79. Это также ослабляло защитников города. Даже сочувствующий итальянцам византийский историк Дука вынужден был признать, что в течение всей осады Константинополя генуэзцы Галаты вели вероломную политику по отношению к византийцам. По сообщению Дуки, генуэзцы Галаты во время осады одновременно помогали и туркам и грекам. "Выходя из-за стен Галаты, они безбоязненно отправлялись в лагерь турок и в изобилии снабжали тирана (султана Мехмеда II. - З. У.) всем необходимым: и маслом для орудий, и всем иным, что требовали турки. Тайно же помогали ромеям"80.
      Франдзи пишет о предательстве генуэзцев Галаты: "Завел он (султан. - З. У.) дружбу с жителями Галаты, а те радовались этому - не знают они, несчастные, басни о крестьянском мальчике, который варил улиток и сказал: "О! глупые твари! Съем вас всех по очереди"81. Как известно, слова Франдзи оправдались: Мехмед II после падения Константинополя расправился и с Галатой.
      Свидетельства очевидцев (Нестора Искандера, Франдзи и др.) показывают, что, несмотря на почти двухмесячную осаду и неоднократные приступы турецких войск, основная масса боеспособного населения Константинополя проявляла удивительное мужество в роковые дни последнего штурма. Уже 26 мая турки, "прикативши пушки и пищали и туры и лестницы и грады древяные, и ины козни стенобитные... тако же и морю придвигнувше корабли и катарги многая, и начаху бить град отовсюду"82. Три дня - 26, 27, 28 мая - турки, продолжает Нестор Искандер, "нуждахуся силой взяти на стену и не даша им Греки, но сечахуся с ними крепко"83.
      Ранним утром 29 мая 1453 г., рассказывает Франдзи, когда начали тускнеть звёзды, и забрезжил рассвет, а на востоке появилась утренняя заря, вся масса неприятелей вновь двинулась на город. Два часа продолжалась страшная схватка, и перевес был на стороне осаждённых - турецкие триремы с лестницами были отбиты от стен города со стороны моря. "Великое множество агарян было перебито из города камнеметными машинами, и на сухопутном участке наши приняли врага так же смело. И можно было видеть страшное зрелище - темное облако скрывало солнце и небо. Это наши сжигали неприятелей, бросая на них со стен греческий огонь"84. Турецкие войска понесли большие потери, и солдаты хотели повернуть назад, "но чауши и дворцовые равдухи (полицейские чины в турецкой армии. - З. У.) стали бить их железными палками и плетьми, чтобы те не показывали спины врагу. Кто опишет крики, вопли и горестные стоны избитых!"85 - восклицает историк.
      Источники сообщают противоречивые данные о том, как именно турки ворвались в Константинополь. Франдзи возлагает значительную долю вины за это на генуэзца Джиованни Джустиниани. Тот после ранения покинул важнейший участок обороны близ ворот св. Романа, куда был направлен главный удар турецких янычар. По словам Франдзи, уход командира вызвал замешательство, а затем и бегство войск на этом основном участке обороны, и турки ворвались в город86. Рассказ Франдзи совпадает с данными Халкокондила, расходясь с ним лишь в незначительных подробностях87. Несколько иначе описывает события латинофильски настроенный историк Дука. Всячески стремясь оправдать Джустиниани, он говорит о том, что атака турок у ворот св. Романа была отбита уже после ухода Джустиниани. Турки же проникли в город якобы через случайно обнаруженные ими потайные ворота (так называемые Керкопорта), захватили городские стены и с тыла напали на защитников города88.
      Но и после того как турецкие войска ворвались в город, сопротивление византийцев не прекратилось. По словам Дуки, наиболее упорным было сопротивление в кварталах, прилежащих к гавани. Интересные сведения сообщает об этом Нестор Искандер. "Народы же, - пишет он, - по улицам и по дворам не покоряхуся Туркам, но бьахуся с ними...; а иные людие и жены и дети метаху на них сверху полат кремниды (черепицу. - З. У.) и платы и паки зажигаху кровли палатные древяные и метаху на них со огни и пакость им деяху вельми"89.
      Несмотря на упорное сопротивление защитников города, Константинополь был взят штурмом благодаря численному превосходству турок, и подвергнут трёхдневному грабежу. Ворвавшись в город, турки стали безжалостно убивать, захватывать в плен и грабить жителей.
      Источники сохранили описание чудовищных зверств турок в завоёванном городе. "В некоторых местах, - пишет Франдзи, - вследствие множества трупов совершенно не было видно земли"90. По его словам, по городу неслись стенания и крики множества убиваемых и обращаемых в рабство людей: "В жилищах плач и сетования, на перекрестках вопли, в храмах слезы, везде стоны мужчин и стенания женщин: турки хватают, тащат, обращают в рабство, разлучают и насильничают"91. По словам Дуки, турки "стариков, находившихся в доме и не могущих выйти из жилища вследствие болезни или старости, безжалостно убивали. Младенцев, недавно рожденных, бросали на улицы..."92.
      С рассказом Дуки перекликается повествование армянского хрониста Абраама Анкирского о зверствах турок в Константинополе93.
      Великолепные храмы и дворцы были разграблены и сожжены, многие прекрасные памятники искусства уничтожены.
      ***
      Итак, мы можем придти к заключению, что гибель Византийского государства была обусловлена не только внешним завоеванием, как обычно утверждают буржуазные учёные. Решающую роль в ослаблении, а затем и гибели Византийской империи сыграли внутренние причины. Главными из них были экономический упадок Византии вследствие назревавшего несоответствия между производительными силами и феодальными производственными отношениями; разорение и обнищание крестьянства и плебейских масс города; проникновение иностранцев в империю, мешавшее её экономическому развитию; обострение классовых противоречий в византийском обществе; засилье феодалов и ожесточённые феодальные усобицы; наконец, обострение борьбы внутри господствующего класса и предательская политика части феодальной знати. К этому следует добавить тяжёлое внешнеполитическое положение Византийского государства, предательское поведение папства и западноевропейских феодалов. Все эти внутренние и внешние причины, а не прославляемая турецкими шовинистическими историками сила турок и привели к гибели Византийского государства.
      Вместе с тем турецкое завоевание отнюдь не расчистило путь для развития производительных сил, как это пытаются утверждать некоторые буржуазные историки, особенно пантюркистского направления. Турецкое завоевание принесло греческому народу, как и другим народам Балканского полуострова, жесточайшие муки, гибель тысяч людей, рабство и разорение. Источники рисуют страшные и правдивые картины чудовищных зверств турок.
      Великий революционер-демократ Н. Г. Чернышевский писал: "Турки только и жили завоеваниями, расширение границ было единственною мыслью их... постепенно, отнимая одну область за другою у православных (греков и сербов) на Балканском полуострове, турки думали просто о завоевании этих областей, о грабеже, дани и владычестве..."94. В противоположность западноевропейским буржуазным историкам, идеализировавшим образ султана Мехмеда II, Н. Г. Чернышевский дал необычайно яркую и верную оценку этого правителя. "Мы не хотим выставлять Мухаммеда извергом, - писал Чернышевский, - но он был истинный турок XV века; вспыльчив, славолюбив, коварен и не щадил никого и ничего для удовлетворения своим страстям, из которых первая была страсть к завоеваниям"95.
      К. Маркс неоднократно подчёркивал опустошительность походов турок, их зверства и жестокость. При этом Маркс всегда имел в виду только господствующий класс - турецких феодалов. Напротив, к трудящимся Турции Маркс всегда относился с большим уважением, подчёркивая трудолюбие и высокие нравственные качества турецких крестьян96.
      Турецкое завоевание оказало глубоко отрицательное влияние на дальнейшие судьбы народов Балканского полуострова и всей Юго-Восточной Европы. Оно нанесло тяжёлый удар транзитной торговле Европы с Востоком и привело к её упадку. Установление турецкого террористического режима, разнузданное господство турецких феодалов, возрождение самых отсталых и жестоких форм эксплуатации трудящихся, порабощение покорённых народов, грубое попирание их самобытной культуры и человеческого достоинства - вот что принесло с собой турецкое иго.
      Турецкое завоевание Византии и других стран Балканского полуострова на целые столетия задержало дальнейшее экономическое развитие этих стран, привело к упадку и разрушению их производительных Сил, задушило те ростки новых отношений, которые уже начали там пробиваться, возродило самые отсталые формы феодального строя.
      Однако турецким завоевателям так и не удалось сломить мужественного сопротивления балканских народов, уничтожить их культуру, убить любовь к свободе и независимости.
      Примечания
      1. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. VII, стр. 276.
      2. "Повесть о Царьграде (его основании и взятии турками в 1453 г.)". Нестора Искандера. По рукописи Троице-Сергиевской лавры начала XVI в. N 773. См. "Памятники древней письменности". Вып. 62. СПБ. 1886.
      3. "История русской литературы". Т. II. Изд. АН СССР. М.-Л. 1945, стр. 280.
      4. См. Zebeau. Histoire du Bas-empire. T. XXI. Paris. 1836, p. 308 - 327.
      5. Там же. Т. XVII, ч. II, стр. 225 - 247.
      6. St. Katona. Historia critica regum Hungariae. T. XIII, стр. 1096 и сл.
      7. I. Dlugosz. Opera omnia. T. 13. Cracoviae. 1886.
      8. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. IX, стр. 669.
      9. G. Phrantzes. Chronicon. Изд. Migne. Patrologia Graeca. T. 156, col. 860.
      10. Нестор Искандер. Указ. соч., стр. 11.
      11. Основные из этих источников: письмо к папе Николаю V архиепископа Митиленского Леонарда Хиосского. См. изд. Migne. Patrologia Graeca. T. 159, col. 923 - 944. Убертин Пускул. Поэма о падении Константинополя. Напечатано G. Ellisen. Anaiecten der mittel - und neugriechischen Literatur. T. III. Leipzig. 1857, S. 1 - 83. Хроника Дольфино. Assedio e pressa di Constantinopoli nell'anno 1453, ed. Ph. Dethier. Manumenta Hungariae Historica. Buda-Pest, sine anno. T. XXII, p. 969 - 1046. Письмо двух флорентийцев к архиепископу Авиньонскому о взятии Константинополя турецким султаном. Изд. Martine et Durand. Thesauarus novus anecdotorum. T. I. Paris. 1729.
      12. Nicolo Barbaro. Giornale dell'assedio di Constantinopoli. Изд. E. Cornet. Vienna. 1856.
      13. G. Phrantzes. Указ. соч.
      14. Laonici Chalcocondylae. Historiarum demonstrationes. Изд. Migne. Patrologia Graeca. T. 159.
      15. Ducas. Historia Byzantina. Bonn. 1834; Patrologia Graeca. T. 157.
      16. Critobulus. De rebus gestis Mechmetis II. Изд. C. Muller. Fragmenta Historicorum Graecorum. T. V. Paris. 1883.
      17. G. Schlumberger. Le siege, la prise et le sac de Constantinople par les turcs en 1453. Paris. 1914, 1935. E. Pears. The destruction of the Greek empire and the story of the capture of Constantinople by the Turks. London. 1903. M. Mordtmann. Die Belagerung und Eroberung Constantinopels durch die Turken in Jahre 1453. Stuttgart. 1858. M. Mordtmann. Die letzten Tage von Bysanz. "Mitteilungen des Deutschen Exkursions-Klubs". Konstantinopel. 1893. J. H. Krause. Die Eroberungs von Constantinopel in XIII - XV Jahrhunderts. Halle. 1870. E. H. Vlasto. Les derniers jours de Constantinople. Paris. 1883. E. Driault. Le basileus Constantin XII, heres et martyr. Liege. 1936. C. Marinescu. Le pape Nicolas V (1447 - 1455) et son attitude envers l'Empire Bysantin. "Известия на Бьелгарския археологически институт". Т. XI. 1933 и др.
      18. М. Стасюлевич. Осада и взятие Византии турками в 1453 г. "Учёные записки" II отделения императорской Академии наук. СПБ. 1854. Р. Е. Шелеговский. Падение Константинополя. СПБ. 1898.
      19. В. Г. Васильевский. Материалы для внутренней истории Византийского государства. Журнал Министерства народного просвещения. 1879. N 4; 1880. N 7 - 8. Ф. И. Успенский. Материалы для истории землевладения в XIV в. в записках Новороссийского университета. Т. XXXVIII. 1883. Его же. Следы писцовых книг в Византии. Журнал Министерства народного просвещения. 1885. N 7. Н. А. Скабаланович. Византийское государство и церковь в XI в. СПБ. 1884.
      20. N. Jorga. Geschichte des Osmanischen Reichs. Bd. 1 - 11 Gotha. 1908 - 1909. N. Jorga. Histoire de la vie buzantin. Bucarest. 1934.
      21. М. В. Левченко. История Византии. М. - Л. 1940. Б. Т. Горянов. Византийское крестьянство при Палеологах. "Византийский временник". 1950. Т. III. А. П. Каждан. Аграрные отношения в Византии в XIII - XIV вв. М. - Л. 1952. Е. Ч. Скржинская. Генуэзцы в Константинополе в XIV в. "Византийский временник". 1947. Т. I и др.
      22. Некоторое преувеличение степени развития элементов капиталистического строя в Византии в XIV в. имеется в рецензии А. К. Бергера "Демократическая революция в Византии в XIV в." на статью Ш. Диля "Революционные события в Византии" ("La Revue de Paris", 1 ноября 1928 г.) и книгу Г. К. Кордату "Фессалоникская коммуна 1342 - 1349". Афины. 1928.
      23. К. Маркс. Фермы, предшествующие капиталистическому производству. Огиз. Госполитиздат. 1940, стр. 48.
      24. См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Избранные письма. Госполитиздат. 1947, стр. 25.
      25. Fr. Bald. Pegolotti. La pratica della mercatura. Cambridge, Mass. 1936.
      26. K. E. Zachariae von Lingenthal. Jus Greco-Romanum. T. III. Leipzig. 1857. S. 636, 33.
      27. Ducas. Указ. соч., гл. 34, стр. 246.
      28. G. Phrantzes. Указ. соч., стб. 844.
      29. См. A. Ellissen. Analecten der mittel - und neugriechischen Literatur. 4. IV, разд. 11, § 22. Скорее всего, автор подразумевает под тканями, привезёнными из-за Атлантического океана, фландрские ткани.
      30. Ducas. Указ. соч., гл. 25, стр. 160 и сл.
      31. Там же, гл. 29, стр. 197 и сл.
      32. Critobulus. Указ. соч., кн. II, гл. XII, §§ 2 - 8.
      33. Там же, кн. III, гл. V, §§ 1 - 6; кн. IV, гл. XIII, §§ 1 - 3; кн. III, гл. III, §§ 8 - 10; гл. IV, §§ 1 - 2.
      34. A. Ellissen. Указ. соч., ч. IV, разд. I, § 15.
      35. См. А. П. Каждан. Указ. соч., стр. 53.
      36. См. А. П. Каждан. Указ. соч. Б. Т. Горянов. Византийское крестьянство при Палеологах. "Византийский временник". Т. III. М. 1950 и др.
      37. Изд. Migne. Patrologia Graeca. T. 150, col. 748.
      38. Johannis Cantacuzeni eximperatoris. Historiarum Libri IV. Bonn. 1828 - 1832. T. III, p. 68. Ромеями византийские авторы называли жителей Византийской, или Ромейской, империи.
      39. Nicephori Gregorae. Historia Byzantina. T. 11. Bonn. 1830, p. 842.
      40. Ducas. Указ. соч., гл. 27, стр. 177 - 180.
      41. Johannis Cantacuzeni. Указ. соч. Т. III, стр. 69.
      42. O. Tafrali. Thessalonique au XIV-e siecle. Paris. 1913.
      43. Georgii Pachymeris. De Michaele et Andronico Paleologis. Libri 13. Bonn. 1835, t. 1 - 2.
      44. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. IX, стр. 669.
      45. Ducas. Указ. соч., гл. VI, стр. 25 - 26.
      46. Там же, гл. VIII, стр. 30.
      47. Там же, стр. 32 - 33.
      48. Там же, гл. IX, стр. 35.
      49. Demetrius Cydones. Correspondance. Paris. 1930.
      50. См. A. Ellissen. Указ. соч. Ч. IV, I разд., § 24.
      51. Там же, разд. II, § 61.
      52. A. Ellissen. Указ. соч. Ч. IV, I разд., § 5.
      54. См. работы советских исследователей по этому вопросу: А. К. Бергер. Указ. соч. Б. Т. Горянов. Восстание зилотов в Византии (1342 - 1349), "Известия АН СССР", серия истории и философии, вып. III. 1946. А. П. Каждая. Указ. соч., гл. 8.
      55. N. Jorga. Histoire de. la vie byzantine. T. III.
      56. Demetrius Cydones. Correspondance.
      57. Муса, сын султана Баязида I, захватил власть в турецком государстве (1410 - 1413) и начал наступление на владения Византии в Фессалии, Беотии и др., напал на Константинополь, но был отбит греками.
      58. Ducas. Указ. соч., гл. 19, стр. 93.
      59. Там же, гл. 28, стр. 190; гл. 32, стр. 222 - 223; гл. 34, стр. 242 - 243; гл. 37, стр. 258.
      60. L. Chalcocond. Указ. соч., стр. 443 - 448 и сл. G. Phrantzes. Указ. соч., стр. 387 и сл. Critobulus. Указ. соч., кн. III, гл. III.
      61. Critobulus. Указ. соч., кн. III, гл. VII, § 3.
      62. Там же, кн. III, гл. XXII, § 4. Chalcocond. Указ. соч., стр. 474 и сл. G. Phrantzes. Указ. соч., стр. 405 и сл.
      63. L. Chalcocond. Указ. соч., стр. 488 - 492. Ducas. Указ. соч., стр. 342.
      64. Critobulus. Указ. соч., кн. IV, гл. VIII, § 2. Chalcocond. Указ. соч., стр. 497.
      65. L. Chalcocond. Указ. соч., стр. 497.
      66. Нестор Искандер. Указ. соч., стр. 6.
      67. G. Phrantzes. Указ. соч., стр. 840 - 841.
      68. Там же, стр. 843.
      69. Ducas. Указ. соч., гл. 38, стр. 266.
      70. G. Phrantzes. Указ. соч., стр. 844 - 845, 858.
      71. Нестор Искандер. Указ. соч., стр. 13.
      72. Ducas. Указ. соч., гл. 39, стр. 290 - 291.
      73. G. Phrantzes. Указ. соч., стр. 856.
      74. Там же, стр. 855.
      75. Ducas. Указ. соч., гл. 38, стр. 264.
      76. Нестор Искандер. Указ. соч., стр. 15 - 16. 21 - 22.
      77. G. Phrantzes. Указ. соч., стр. 896.
      78. Ducas. Указ. соч., 254 - 255, 261 - 262, 290 - 291.
      79. G. Phrantzes. Указ. соч., стр. 853.
      80. Ducas. Указ. соч., гл. 38, стр. 275.
      81. G. Phrantzes. Указ. соч., стр. 854.
      82. Нестор Искандер. Указ. соч., стр. 27 - 28.
      83. Там же, стр. 28.
      84. G. Phrantzes. Указ. соч., стр. 873.
      85. Там же, стр. 874. О том, что турецкие командиры насильно гнали солдат на штурм города, угрожая им смертью, говорят и другие источники. Так, Дука пишет: "...тиран, стоя позади войска с железной палкой, гнал своих воинов к стенам, где льстя милостивыми словами, где - угрожая". (Ducas. Указ. соч., гл. 39, стр. 284). Халкокондил писал, что в турецком лагере не вышедшему в бой воину наказанием была смерть (L. Chalcocond. Указ. соч., стр. 394). Нестор Искандер сообщает о том, что турецкие командиры били солдат, принуждая их идти на приступ.
      86. G. Phrantzes. Указ, соч., стр. 875 - 876.
      87. L. Chalcocond. Указ. соч., стр. 345.
      88. Ducas. Указ. соч., гл. 39, стр. 284 - 286.
      89. Нестор Искандер. Указ. соч., стр. 38.
      90. G. Phrantzes. Указ. соч., стр. 879.
      91. Там же, стр. § 80. Сам Франдзи также был захвачен в плен, продан в рабство и лишь позже был выкуплен и уехал на о. Керкиру, где и написал свой исторический труд. От рук турок погибла почти вся его семья.
      92. Ducas. Указ. соч., гл. 39, стр. 295.
      93. Абраам Анкирский. Плач на взятие Константинополя. Русский перевод А. С. Анасяна и С. С. Аревшатяна, строфы 129 - 144.
      94. Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений. Т. II. М. 1949, стр. 641.
      95. Там же, стр. 604.
      96. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. XV, стр. 379.
    • Огнищане, гридь, купьце вячьшее
      By Сергий
      Сергий @ Сегодня, 12:56) Русин (гридин) князя Святослава не был опытнее словенина (огнищанина)?
      Собственно нетрудно догадаться - налицо три сословия составлявшие русскую элиту того времени:
      1. купцы вятшие - сословие торговое
      2. гридь - военно-дружинное сословие
      Что остается неохваченным?
      3. огнищане - знатные землевладельцы - соль земли
      (этакий аналог скандинавских "могучих бондов")
      По собственному наблюдению - неоднократно натыкался где-нибудь в глухомани на невероятных размеров курган. Чей он? Князя? Едва ли... Купца? Нет. Очень далеко от пригодной для торговых путей реки... Подходящий ответ один - это могила хозяина этой земли - огнищанина.
    • Каргалов В. В. Освободительная борьба Руси против монголо-татарского ига
      By Saygo
      Каргалов В. В. Освободительная борьба Руси против монголо-татарского ига // Вопросы истории. - 1969. - №№ 2, 3, 4.
      О завоевательных походах монголо-татарских ханов, о тяжелой и кровопролитной борьбе народов нашей Родины, истощившей силы захватчиков, рассказывается в этом очерке. Два с половиной столетия продолжалась борьба Руси с золотоордынским игом. Русь знавала и тяжелые поражения, и яркие вспышки народных восстаний против угнетателей, и славные победы на ратном поле. Эти страницы героической истории вошли составной частью в прошлое и многих других народов Восточной Европы. Так, волжские болгары, тоже ставшие жертвой Батыева нашествия, яростно сопротивлялись завоевателям. XIII - XV столетия, о которых повествуется ниже, - это не только, как известно, важнейший этап в становлении новых политических формирований на территории Восточной Европы, но в то же время одна из самых колоритных эпох в истории героических веков освободительной борьбы народов Руси и соседних земель.
      1. "Пришла неслыханная рать..."
      "Пришла неслыханная рать... Их же никто хорошо не знает, кто они и откуда пришли, и какой язык их, и какого они племени, и какая вера их"1, - так записал в 1223 г. русский летописец о появлении у границ Руси нового опасного врага - монголо-татар. Русский летописец не ведал, что гораздо раньше далеко на востоке произошли события, которые позже тяжело отразились на судьбах многих народов и стран. Из бескрайних степей, раскинувшихся на просторах Центральной Азии, прибыли в 1206 г. на курултай (съезд) к берегам реки Онон монгольские князья ("нойоны") с отрядами дружинников ("нукеров"). Они провозгласили великим ханом, то есть верховным правителем монголов, Темучина. Будучи вождем одного из монгольских племен, он сумел в междоусобных распрях победить своих соперников, приняв новое имя - Чингис-хан. Его род был объявлен старшим из "всех поколений, живущих в войлочных кибитках". Многочисленные кочевые племена, обитавшие в монгольских степях и постоянно враждовавшие между собой, были объединены в рамках единого Монгольского государства. Скотоводческая знать захватывала пастбища, скот, закабаляла рядовых кочевников. В Монголии разлагался родоплеменной строй и складывались феодальные отношения. Образование Монгольского государства было прогрессивным явлением: закончились кровопролитные междоусобные войны, создавались предпосылки для экономического и культурного развития страны, для возникновения монгольской народности. Однако кочевая феодальная знать жаждала захватнических войн, завоеваний и ограбления соседних народов. Причины такой неудержимой агрессивности монгольских феодалов коренились в особенностях хозяйства страны. Эксплуатация собственных подданных не могла удовлетворить их жажду к обогащению: кочевое скотоводство - основное занятие монгольского народа - было сравнительно малопродуктивным. Любое расширение производства на этой базе требовало новых и новых земель под пастбища, а приобрести их можно было только путем завоевательных войн. Быстрого и легкого обогащения монгольские феодалы могли достичь лишь ограбив другие страны, накопившие за свою многовековую историю большие богатства и создавшие трудом своих народов более высокую по тому времени материальную и духовную культуру. Завоевательным походам благоприятствовала и историческая обстановка, сложившаяся в первой половине XIII столетия в ряде стран. И Китай, и Средняя Азия, и Иран, и Русь переживали период феодальной раздробленности и поэтому не всегда могли объединить свои военные силы для отпора завоевателям. Как правило, успех больших кочевнических вторжений и раньше обеспечивался не столько их собственной мощью, сколько относительной слабостью противников. Так было с гуннами и аварами, не имевшими против себя объединенных сил народов, на которые они нападали. Так произошло и с монголами2.
      Монгольские ханы в своих притязаниях опирались на многочисленное и хорошо вооруженное, сплоченное благодаря еще не исчезнувшим родовым связям войско, воспринявшее многовековой опыт кочевых племен и военные знания покоренных народов. Подробно описал организацию монгольского войска, его вооружение и тактику современник монголо-татарских завоеваний итальянец Плано Карпини, который по поручению римского папы Иннокентия IV в середине 40-х годов XIII в. ездил в ставку великого хана. Вот что сообщал Плано Карпини о монгольском войске: "О разделении войск. О разделении войск скажем таким образом: Чингис-хан приказал, чтобы во главе десяти человек был поставлен один (и он по-нашему называется десятником), а во главе десяти десятников был поставлен один, который называется сотником, а во главе десяти сотников поставлен один, который называется тысячником, а во главе десяти тысячников был поставлен один, и это число называется у них тьма. Во главе же всего войска ставят двух вождей или трех, но так, что они имеют подчинение одному. Когда же войска находятся на войне, то если из десяти человек бежит один, или двое, или трое, или даже больше, то все они умерщвляются, а если бегут все десять, а не бегут другие сто, то все умерщвляются; и, говоря кратко, если они не отступают сообща, то все бегущие умерщвляются; точно так же, если один или двое, или больше смело вступают в бой, а десять других не следуют, то их также умерщвляют, а если из десяти попадает в плен один или больше, другие же товарищи не освобождают их, то они также умерщвляются. Об оружии. Оружие же все по меньшей мере должны иметь такое: два или три лука, или по меньшей мере один хороший, и три больших колчана, полных стрелами, один топор и веревки, чтобы тянуть орудия. Богатые же имеют мечи, острые в конце, режущие с одной стороны и несколько кривые (то есть сабли. - В. К.); у них есть также вооруженная лошадь, прикрытия для голеней, шлемы и латы. Некоторые имеют латы, а также прикрытия для лошадей из кожи, сделанные следующим образом: они берут ремни от быка или другого животного шириною в руку, заливают их смолою вместе по три или по четыре и связывают ремешками или веревочками; на верхнем ремне они помещают веревочки на конце, а на нижнем - в середине, и так поступают до конца; отсюда, когда нижние ремни наклоняются, верхние встают, и таким образом удваиваются или утраиваются на теле... Шлем же сверху железный или медный, а то, что прикрывает кругом шею и горло, - из кожи. У некоторых же все то, что мы выше назвали, составлено из железа... Они делают это как для вооружения коней, так и людей. И они заставляют это так блестеть, что человек может видеть в них свое лицо. У некоторых из них есть копья, и на шейке железа копья они имеют крюк, которым, если могут, стаскивают человека с седла. Длина их стрел составляет два фута, одну ладонь и два пальца. Железные наконечники стрел весьма остры и режут с обеих сторон наподобие обоюдоострого меча; и они всегда носят при колчане напильники для изощрения стрел. Щит у них сделан из ивовых или других прутьев, но мы не думаем, чтобы они носили его иначе, как в лагере и для охраны императора и князей, да и то только ночью.
      О хитростях при столкновении. Когда они желают пойти на войну, они отправляют вперед передовых застрельщиков, у которых нет с собой ничего, кроме войлоков, лошадей и оружия. Они ничего не грабят, не жгут домов, не убивают зверей, и только ранят и умерщвляют людей, а если не могут иного, обращают их в бегство; все же они гораздо охотнее убивают, чем обращают в бегство. За ними следует войско, которое, наоборот, забирает все, что находит; также и людей, если их могут найти, забирают в плен или убивают. Тем не менее, все же стоящие во главе войска посылают после этого глашатаев, которые должны находить людей и укрепления, и они очень искусны в розысках. Когда же они добираются до рек, то переправляются через них, даже если они и велики, следующим образом: более знатные имеют круглую и гладкую кожу, на поверхности которой они делают кругом частые ручки, в которые вставляются веревки и завязывают так, что образуется в общем некий круглый мешок, который наполняют платьями и иным имуществом, и очень крепко связывают; после этого в середине кладут седла и другие более жесткие предметы; люди также садятся в середине. И этот корабль, таким образом приготовленный, они привязывают к хвосту лошади и заставляют плыть вперед, наравне с лошадью, человека, который управлял бы лошадью. Или иногда берут два весла, ими гребут по воде и таким образом переправляются через реку, лошадей же гонят в воду, и один человек плывет рядом с лошадью, которой управляет, все же другие лошади следуют за той и таким образом переправляются через воды и большие реки. Другие же, более бедные, имеют кошель из кожи, крепко сшитый; всякий обязан иметь его. В этот кошель, или в этот мешок, они кладут платье и все свое имущество, крепко связывают этот мешок вверху, вешают на хвост коня и переправляются, как сказано выше.
      Надо знать, что всякий раз, когда они завидят врагов, они идут на них, и каждый бросает в своих противников три или четыре стрелы; и если они видят, что не могут их победить, то отступают вспять к своим; и это они делают ради обмана, чтобы враги преследовали их до тех мест, где они устроили засаду; и если их враги преследуют до вышеупомянутой засады, они окружают их и таким образом ранят и убивают. Точно так же, если они видят, что против них имеется большое войско, они иногда отходят от него на один или два дня пути и тайно нападают на другую часть земли и разграбляют ее; при этом они убивают людей и разрушают и опустошают землю. А если они видят, что не могут сделать и этого, то отступают назад на десять или на двенадцать или на двадцать дней пути. Иногда также они пребывают в безопасном месте, пока войско их врагов не разделится, и тогда они приходят украдкой и опустошают всю землю. Ибо в войнах они весьма хитры, так как сражались с другими народами уже сорок лет и даже более. Когда же они желают приступить к сражению, то располагают все войска так, как они должны сражаться. Вожди или начальники войска не вступают в бой, но стоят вдали против войска врагов и имеют рядом с собой на конях юношей, а также женщин и лошадей. Иногда они делают изображения людей и помещают их на лошадях, это они делают для того, чтобы заставить думать о большом количестве воюющих. Перед лицом врагов они посылают отряд пленных из других народов, которые находятся между ними; может быть, с ними идут и какие-нибудь татары. Другие отряды более храбрых людей они посылают далеко справа: и слева, чтобы их не видели противники, и таким образом окружают противников и замыкают их в середину; таким путем они начинают сражаться со всех сторон. И, хотя их иногда мало, противники их, которые окружены, воображают, что их много. А в особенности это бывает тогда, когда они видят тех, которые находятся при вожде или начальнике войска, отроков, женщин, лошадей и изображения людей, как сказано выше, которых они считают за воителей, и вследствие этого приходят в страх и замешательство. А если случайно противники удачно сражаются, то татары устраивают им дорогу для бегства, и как только те начнут бежать и отделяться друг от друга, они их преследуют и тогда, во время бегства, убивают больше, чем могут умертвить на войне. Однако надо знать, что если можно обойтись иначе, они неохотно вступают в бой, но ранят и убивают людей и лошадей стрелами, а когда люди и лошади ослаблены стрелами, тогда они вступают с ними в бой.
      Об осаде укреплений. Укрепления они завоевывают следующим образом. Если встретится такая крепость, они окружают ее; мало того, иногда они так ограждают ее, что никто не может войти или выйти; при этом они весьма храбро сражаются орудиями и стрелами и ни на один день или ночь не прекращают сражения, так что находящиеся на укреплениях не имеют отдыха; сами же татары отдыхают, так как они разделяют войска, и одно сменяет в бою другое, так что они не очень утомляются. И если они не могут овладеть укреплением таким способом, то бросают на него греческий огонь (речь идет о нефтяном составе в смеси с песком. - В. К.); мало того, они обычно берут иногда жир людей, которых убивают, и выливают его в растопленном виде на дома; и везде, где огонь попадает на этот жир, он горит, так сказать, неугасимо. А если они не одолевают таким способом, и этот город или крепость имеет реку, то они преграждают ее или делают другое русло и, если можно, потопляют это укрепление. Если же этого сделать нельзя, то они делают подкоп под укрепление и под землею входят в него с оружием. А когда они уже вошли, то одна часть бросает огонь, чтобы сжечь его, а другая часть борется с людьми того укрепления. Если же и так они не могут победить его, то ставят против него свой лагерь или укрепление, чтобы не видеть тягости от вражеских копий, и стоят против него долгое время, если войско, которое с ними борется, случайно не получит подмоги и не удалит их силой.
      О вероломстве татар и о жестокости против пленных. Но когда они уже стоят против укрепления, то ласково говорят с его жителями и много обещают им с той целью, чтобы те предались в их руки; а если те сдадутся им, то говорят: "Выйдите, чтобы сосчитать вас согласно нашему обычаю". А когда те выйдут к ним, то татары спрашивают, кто из них ремесленники, и их оставляют, а других, исключая тех, кого захотят иметь рабами, убивают топором; и если, как сказано, они щадят кого-нибудь иных, то людей благородных и почтенных не щадят никогда, и если случайно, в силу какого-нибудь обстоятельства, они сохраняют каких-нибудь знатных лиц, то те не могут более выйти из плена ни мольбами, ни за выкуп. Во время же войн они убивают всех, кого берут в плен, разве только пожелают сохранить кого-нибудь, чтобы иметь их в качестве рабов. Назначенных на убиение они разделяют между сотниками, чтобы они умерщвляли их обоюдоострою секирою"3. По свидетельствам современников, даже крупные отряды монгольского войска, с обозами и осадными машинами, могли в случае необходимости делать за сутки 80-километровые переходы. Такие отряды Ф. Энгельс называл "подвижной, легкой конницей Востока"4.
      Вторжению монголо-татарских полчищ обычно предшествовала тщательная разведка и дипломатическая подготовка, направленные на изоляцию противника от союзников и на раздувание внутренних усобиц. Монгольские ханы старались любыми средствами привлечь на свою сторону недовольных, чтобы разъединить силы противника. В составе монгольского войска имелись специальные лица - "юртджи", которые занимались военной разведкой. В их обязанности входило: определять зимние и летние кочевья для войска, выбирать в походах места стоянок, собирать сведения о путях движения войск, состоянии дорог, запасах продовольствия и воды. Вести о противнике поступали от монгольских посольств, направлявшихся в соседние страны под предлогом переговоров о торговле или союзе, а также от купцов, посещавших с торговыми караванами интересовавшие завоевателей земли. Известно, например, что в Средней Азии и в Закавказье монгольские ханы пытались привлечь на свою службу богатых купцов, которые вели торговлю с другими странами. В завоевательных походах монгольское войско использовало также технические достижения других стран и пускало в ход разнообразную осадную технику: тараны для разрушения стен, метательные машины, штурмовые лестницы. Массовое применение осадных орудий помогало одерживать победы при осаде хорошо укрепленных городов. Так, при осаде Нишабура в Средней Азии монгольское войско пустило в дело 3 тыс. баллист, 300 катапульт5, 700 машин для метания горшков с горящей нефтью, 4 тыс. штурмовых лестниц. К стенам города подвезли и при помощи метательных машин обрушили на осажденных 2500 возов камней. Но основная сила монголо-татарских завоевателей была все-таки в коннице, которая буквально втаптывала в землю все встречавшееся на пути. Бесчисленные табуны монгольских коней, крепких, привычных и к длительным переходам, и к зною, и к лютому холоду, не только перемещали монгольских воинов во время походов, но и помогали им в битвах, разрывая зубами и круша крепкими копытами коней и воинов противника. Монгольская лошадь неприхотлива. Даже зимой, из-под снега, она добывала себе пропитание и, не требуя почти никакого ухода, сама кормила своих хозяев молоком, конской кровью, мясом.
      Завоевательные походы были для монголов как бы привычным делом: походная жизнь мало отличалась от их обычных передвижений по бескрайним степям. Суровые условия жизни кочевника-скотовода, кровавые войны и грабительские набеги определили своеобразный душевный мир кочевника. Жестокость, вероломство, свирепость в битве, железная дисциплина, цементировавшаяся еще родовой сплоченностью, постоянная готовность к походу и сражению - все эти черты монгольского воина были следствием его образа жизни. Монголо-татарские завоеватели, считавшие только войну необходимым и почетным делом и презиравшие созидательный труд и самих людей труда, были уверены в превосходстве воина-кочевника над тружеником-землепашцем. Жажда добычи вела ханов в тысячекилометровые походы, через пустыни и лесные чащи. Жажда обогащения гнала рядовых воинов на ощетинившиеся копьями и мечами укрепленные города, заставляла рисковать жизнью в кровопролитных битвах. Беспрестанные завоевательные войны в конечном счете губительно сказались на судьбе самого монгольского народа. Они в итоге стали главной причиной длительного политического, экономического и культурного упадка Монголии. Сотни тысяч монгольских воинов, оказавшихся в Китае и в Индии, в Иране и на Волге, в половецких степях и в Крыму, теряли связь с родиной, растворялись в массе покоренных народов, утрачивали даже родной язык. Многие из этих воинов погибли в трудных походах и кровопролитных сражениях. Огромные богатства, накопленные ценой крови, быстро растрачивались паразитической феодальной верхушкой и не использовались для благосостояния народных масс и развития хозяйства. В результате Монголия на несколько веков отстала в развитии даже от стран, ставших жертвами монголо-татарских опустошительных погромов. Монголо-татарское нашествие принесло человечеству, в том числе жителям земли Русской, неисчислимые жертвы, разрушения, гибель материальных и культурных ценностей. Европа пришла в трепет, когда монголо-татарская лавина сотен тысяч всадников пересекла Волгу и грозила растоптать под копытами коней европейскую цивилизацию. Героическое сопротивление русского народа и других народов нашей страны остановило это нашествие. Истекавшая кровью Русь в подлинном смысле слова спасла Европу.
      2. Все ближе к Руси
      Завоевательные походы монгольских ханов, продолжавшиеся с небольшими перерывами больше столетия, начались сразу же после образования Монгольского государства. В 1207 г. монголы приступили к завоеванию племен, обитавших к северу от реки Селенги и в верховьях Енисея. В результате этих походов ханы захватили районы, богатые железоделательными промыслами, что имело большое значение для вооружения войска. В том же году Чингис-хан завоевал тангутское государство Си-Ся в Центральной Азии, сделав его правителя своим данником, а тангутской конницей пополнив ряды монгольского войска. В 1209 г. монголо-татары вторглись в страну уйгуров (Восточный Туркестан) и подчинили ее себе. Под власть Чингиса попали многие народы Южной и Центральной Сибири: киргизы, буряты, ойроты и другие. Ими пополнялось монгольское войско. В 1211 г. Чингис предпринял широкое наступление на Китай и на третий год войны овладел Пекином. Следующий удар был направлен на государства Средней Азии, куда Чингис отрядил 200-тысячное войско. Отряды хорезм-шаха Мухаммеда, не принимая генерального сражения, рассредоточились по укрепленным городам, и монголо-татары разбивали их по частям. В Самарканде, имевшем большой гарнизон и запасы продовольствия, против монголо-татар выступило только пешее городское ополчение, городская же знать предпочла сдаться на милость врага. Местные властители сдали без боя и Бухару, где находился 20-тысячный гарнизон и многочисленное ремесленное население, взявшееся за оружие в момент опасности. Без боя завоеватели захватили и сильную крепость Мерв. Упорное сопротивление монголо-татарам оказали народные массы Средней Азии. Несмотря на предательство правящей феодальной верхушки, крестьяне и горожане храбро сражались с коварным врагом. Много сложено сказаний о Тимур-Малике, который с отрядами храбрецов, неожиданно нападая на монголо-татар, неоднократно наголову разбивал их полки и уходил от преследования, чтобы снова неожиданно обрушиться на врагов. Народы Средней Азии много раз поднимались против завоевателей, но их восстания жестоко подавлялись монгольскими ханами. За три года войны (1219 - 1221) здесь погибли сотни тысяч людей, в огне пожаров сгорели города и кишлаки, были разрушены сложные ирригационные системы, уничтожены многие выдающиеся памятники архитектуры и искусства. Из городов Средней Азии завоеватели массами уводили в свои степи искусных ремесленников. Цветущая страна превратилась в пустыню, покрытую пеплом бесчисленных пожаров.
      Покорив Среднюю Азию, монголо-татары вплотную придвинулись к границам Восточной Европы, которую они также хотели прибрать к своим рукам. Завоевательные планы монгольских феодалов были поистине безграничны. Они замышляли "разорить или обратить в рабство всю землю". Своему старшему сыну, Джучи, Чингис, как свидетельствует персидский историк Рашид-ад-Дин, повелел "отправиться с войском завоевать все области Севера, то есть (земли) Ибир-Сибир, Булар, Дешт-и-Кипчак, Башкирд, Рус и Черкес до хазарского Дербента, и подчинить их своей власти"6. Однако при жизни Чингиса эта широкая завоевательная программа не была осуществлена. Основные военные силы монгольских ханов вели войну в Китае, Центральной и Средней Азии.
      В Восточную Европу в 1222 г. был предпринят разведывательный поход тридцатитысячного войска, возглавленного Джебэ и Субудаем. Это войско двинулось через Северный Иран в Азербайджан, "совершая по прежнему обыкновению избиение и грабеж во всяком месте, которое попадалось на пути". Затем наступила очередь Грузии, народ которой оказал сопротивление завоевателям: грузины, "снарядив войско, приготовились к бою". Военная хитрость помогла монголам одержать победу. "Когда они сошлись друг с другом, Джебэ с 5000 человек скрылся в засаде, а Субудай с войском выступил вперед. При первом натиске монголы показали тыл, а грузины пустились в погоню. Тогда Джебэ вышел из засады, монголы окружили их и в один миг убили 30000 грузин". Однако грузинский народ продолжал борьбу, укрепившись в горных районах. Монгольское войско, не вступая в тяжелую и сулившую мало успехов войну в Грузии, пошло дальше на север, к Дербенту. Так как беспрепятственный проход через Дербент был невозможен, то дербентскому Ширван-шаху монголы послали такой текст: "Пришли несколько человек, чтобы нам заключить мирный договор". Шах выделил для этой миссии десять старейшин. Одного монголо-татары убили, а другим сказали: "Если вы укажете дорогу через это ущелье, то мы пощадим вам жизнь, если же нет, то вас также убьем". Те из страха за свою жизнь указали путь захватчикам. Аланские племена, занимавшие земли Северного Кавказа, призвали к себе на помощь половцев и "сообща сразились с войском монголов; никто из них не остался победителем". Предстояла новая битва. Тогда монголы предложили половцам: "Мы и вы - один народ и из одного племени, аланы же нам чужие. Мы заключим с вами договор, что не будем нападать друг на друга, и дадим вам столько золота и платья, сколько душа ваша пожелает, (только) предоставьте их нам". Действительно, монголы "прислали много добра", и половцы ушли обратно, а "монголы одержали победу над аланами, совершив все, что было в их силах по части убийства и грабежа". Однако половцы не успели воспользоваться монгольским золотом, полученным за предательство. Когда они, "полагаясь на мирный договор, спокойно разошлись по своим областям, монголы внезапно нагрянули на них, убивая всякого, кого находили, и отобрали вдвое больше того, что перед тем дали"7. В 1222 г. монгольское войско Джебэ и Субудая появилось в причерноморских степях, вблизи границ Руси. Когда монголы пришли на землю Половецкую, рассказывается в русской летописи, "половцы не могли противиться им"; одни бежали к Дону и в Крым, другие - в Русскую землю. Половецкий хан Котян, тесть галицкого князя Мстислава, "пришел с поклоном с князьями половецкими в Галич к князю Мстиславу, к зятю (своему), и ко всем князьям русским, и дары принес многие - кони, верблюды и девки, и одарил князей русских, а сказал так: "Нашу землю отняли сегодня, а вашу завтра возьмут, обороните нас, если не поможете нам, мы ныне иссечены будем, а вы завтра иссечены будете!" Далее летописец поучительно замечает: "Много те половцы зла сотворили Русской земле, того ради всемилостивый бог хотел погубить сыновей безбожных Измайловых половцев, чтобы отомстить за кровь христианскую". Но теперь было не время вспоминать о старых обидах: монголы угрожали и русским и половцам. Князья решили выступить на помощь половцам. Мотивы этого решения яснее всего выразил Мстислав в речи к князьям: "Если мы, братья, им не поможем, то половцы передадутся татарам, и их сила будет больше!"
      И вот в Киеве собрались на совет "старейшины в Русской земле" - Мстислав Романович Киевский, Мстислав Мстиславович Галицкий, Мстислав Святославич Черниговский и Козельский и другие князья; не приехал сюда лишь владимиро-суздальский князь Юрий Всеволодович. На совете было решено выступить с войском в половецкие степи. На Днепре, у Олешья, собрались в мае 1223 г. русские дружины: "Из Киева князь Мстислав со своею силою, а из Галича князь Мстислав со всею силою, Владимир Рюрикович с черниговцами и все князья русские и все князья черниговские, а из Смоленска 400 воинов". К русскому войску присоединились отряды половцев. Были в войске также дружины из Курска, Трубчевска, Путивля и других городов. Такой большой рати давно не собиралось на Русской земле. Казалось бы, междоусобные распри забыты, и все "единым сердцем" выступают против опасного врага. Однако на деле так не было: отдельные феодальные дружины не представляли собой единого войска, они соединялись только механически, вступали в бой по частям и подчинялись лишь своим собственным князьям. Это, несмотря на значительную численность собранного войска, и предопределило в конечном счете поражение.
      Первым перешел на левый берег Днепра князь Мстислав Галицкий с тысячей воинов, неожиданно напал на "сторожи татарские" и обратил их в бегство. Татары пытались спасти "воеводу своего Семеябека", спрятали его в яму и замаскировали ветками, надеясь, что русские воины, увлеченные преследованием, не найдут его. Но русские нашли воеводу и сумели получить от него необходимые сведения о противнике. Тогда "перешли все люди и князья все и Мстислав Черниговский реку Днепр и пошли на конях в поле Половецкое, и встретили татары полки русские, и стрельцы русские победили их и гнали далеко в поле, и взяли стада их". Началось преследование, продолжавшееся восемь дней. Однако русские полки растянулись по степи, потеряли связь друг с другом. Поэтому, когда 31 мая на реке Калке их неожиданно встретил сомкнутый строй монгольской конницы, дружины князей вступали в бой поодиночке и терпели поражение. Князь Мстислав Мстиславович Галицкий, по прозвищу "Удалой", разбил передовой отряд монголов и вместе с половцами и русскими дружинами некоторых князей ударил по главным силам противника, не поставив в известность великого князя киевского Мстислава Романовича, с которым был в ссоре. В кровопролитной битве половецкие отряды не выдержали и начали отступать, приведя в расстройство русское войско ("потоптали, убегая, станы князей русских"). Тогда огромная монгольская конница перешла в наступление. "И смешались все полки русские, и была сеча злая и лютая". Князь же Мстислав Киевский стоял со своим многочисленным полком на холме над рекой Калкой, защищенный кольцом деревянных укреплений, и фактически не участвовал в битве. Монголо-татары смяли русские полки и преследовали их до Днепра. Три дня затем войско киевского князя отбивало приступы монголо-татар, окруживших холм со всех сторон. Наконец, поддавшись уговорам татар сдаться и поверив их обещаниям сохранить жизнь за выкуп, Мстислав Романович и двое бывших с ним князей прекратили сопротивление. Страшен был их конец. Татары "укрепление взяли и людей посекли, а князей задавили, положив под доски, а сами наверх сели обедать". Потери русского войска в битве на реке Калке оказались очень тяжелыми. Шесть русских князей были убиты, а из рядовых воинов только один из десяти вернулся домой. Опустошив земли по левому берегу Днепра, монгольское войско ушло на восток8. Поражение на Калке оставило глубокий след в памяти народа. "И был вопль и печаль по всем городам и волостям", - сообщал летописец. Именно с этой битвой связана народная былина о гибели богатырей, до того победоносно стоявших на "заставах богатырских", у рубежей земли Русской.
      Рашид-ад-Дин так описал битву на реке Калке: русские и половцы "приготовились и собрали большое войско. Видя их превосходство, монголы отступили. Кипчаки (половцы) и русские, сообразив, что они отступают со страху, двадцать дней гнались за ними. Вдруг войско монголов опять повернуло назад, ударило на них и, прежде чем они успели соединиться, перебило часть их. Бились целую неделю, наконец, кипчаки и русские обратились в бегство. Монголы шли по пятам за ними и разрушали их города до того, что обезлюдили большую часть их земель". Затем Субудай и Джебэ направились на завоевание волжских болгар, но потерпели от них серьезное поражение. Арабский историк Ибн-аль-Асир писал, что когда болгары услышали о приближении монголо-татар, то "они в нескольких местах устроили им засады, выступили против них, встретились с ними и, заманив до тех пор, пока они зашли за место засад, напали на них с тыла, так что они остались в середине. Поял их меч со всех сторон, перебито их множество и уцелели из них только немногие. Говорят, что их было до 4000 человек. Отправились они оттуда в Саксин, возвращаясь к своему царю Чингис-хану, и освободилась от них земля кипчаков; кто из них спасся, тот вернулся в свою землю"9.
      Поход Субудая и Джебэ показал монгольским ханам достаточную сложность завоевания народов Восточной Европы. Прошло несколько лет, прежде чем монголо-татары снова появились на русских рубежах. После смерти Чингиса (1227 г.) новым великим ханом стал Угедей, который "заставил смолкнуть всех претендентов, а затем во все пограничные места и окраины своих владений назначил войска для охраны границ и областей". Другим сыновьям Чингис-хана были выделены особые улусы. По сообщению Рашид-ад-Дина, Угедей в начале 1230 г. "отправил Кукдая и Субудая с 30 тысячами всадников в сторону Кипчак, Саксин и Булгар", то есть в прикаспийские степи10, где они близ реки Яика (Урала) разбили болгарские сторожевые отряды11 и приступили к постепенному захвату башкирских земель. Этим ограничилось их продвижение в Восточную Европу на данном этапе.
      3. "Докуда дойдут копыта монгольских коней..."
      Вопрос о монголо-татарском наступлении на запад обсуждался на курултае монгольских феодалов в 1229 году. Угедей направил в помощь отряду Субудая войска западного улуса Монгольской империи - улуса Джучи. Эти войска возглавил хан Бату (русские летописцы называли его Батыем), второй сын Джучи, любимый внук Чингиса. По словам Рашид-ад-Дина, Батый "был в большом почете и очень могуществен, вместо Джучи-хана стал ведать улусом и войском и прожил очень долго". Намеченный курултаем поход на запад не был еще общемонгольским и, как показали дальнейшие события, не принес завоевателям заметных успехов. В степях Прикаспия "вспыхнуло пламя войны между татарами и кипчаками", которая продолжалась несколько лет. Башкирский народ тоже не желал покоряться. Волжская Болгария успешно оборонялась, воздвигнув на южной границе мощные укрепленные линии. Исследования советского археолога А. П. Смирнова выявили целую систему оборонительных рубежей - валов, прикрывавших болгарские земли со стороны степей. На этих укрепленных линиях болгарские рати задержали наступление монгольского войска, не дав пробиться к своим богатым городам. В 1232 г. монголо-татары "зимовали, не дойдя до великого города Болгарского" (Булгар)12. Крайней точкой продвижения монголо-татарских войск улуса Джучи после нескольких лет войны были низовья Волги: отдельные отряды завоевателей изредка появлялись недалеко от земель аланов. И снова вопрос о походе на запад обсуждался на курултае. В 1235 г., когда великий хан Угедей "во второй раз устроил большой курултай и назначил совещание относительно уничтожения и истребления остальных непокорных (народов)... состоялось решение завладеть странами Булгар, Асов и Руси, которые находились по соседству становища Бату, не были еще покорены и гордились своей многочисленностью. Поэтому в помощь и подкрепление Бату он назначил царевичей: Менгу-хана и брата его Бучека, из своих сыновей Гуюк-хана и Кадагана и других царевичей; Кулькана, Бури, Байдара, братьев Бату - Хорду и Тангута и несколько других царевичей"13, а из знатных эмиров был причислен к войску Субудай-багатур, рассказывает персидский историк Джувейни, находившийся на службе у монгольских ханов.
      Новый поход был общемонгольским: в нем участвовало 14 "царевичей" - монгольских ханов, потомков Чингиса. Численность монголо-татарского войска, выступившего под знаменами хана Батыя, достигала не менее 150 тыс. воинов. Это была огромная по тем временам армия. "Царевичи для устройства своих войск и ратей отправились каждый в свое становище и местопребывание, - отмечал Джувейни, - а весной (1236 г.) выступили из своих местопребываний и поспешили опередить друг друга". Все лето двигавшиеся из разных улусов орды провели в пути, а осенью "в пределах Булгарии царевичи соединились. От множества войск земля стонала и гудела, а от многочисленности и шума полчищ столбенели дикие звери и хищные животные...". Нашествие на Восточную Европу началось. Первый удар монголо-татарского войска был направлен на Волжскую Болгарию. Поздней осенью 1236 г. укрепления на границе Болгарии были прорваны, бесчисленные орды завоевателей, уничтожая все на своем пути, обрушились на болгарские земли. Монголо-татары "силой и штурмом взяли город Булгар, который известен был в мире недоступностью местности и большой населенностью. Для примера подобным им, жителей его (частью) убили, а (частью) пленили"14. Картины страшного опустошения Волжской Болгарии и гибели людей рисовали русские летописцы: "Той же осенью (1236 г.) пришли из Восточных стран в Болгарскую землю татары, и взяли славный великий город Болгарский, и избили оружием от старца до юного и до младенца, сосущего молоко, и взяли товара множество, а город их пожгли огнем, и всю землю их пленили"15. Разрушены были многие болгарские города - Булгар, Булар, Кернек, Сувар и другие, подверглись массовому опустошению и сельские местности. В бассейне рек Бездны и Актая археологами обнаружены многочисленные поселения (13 городищ и 60 селищ), погибшие во время монголо-татарского погрома. "Один из четырех свирепых псов Чингис-хана", Субудай, не щадил никого. Весной 1237 г. возглавляемое им войско двинулось в прикаспийские степи, где продолжало войну с половцами. Завоеватели перешли Волгу и широким фронтом мелких отрядов, небезызвестной монгольской "облавой", прочесали степи (тактика "облавы" заключалась в том, что какая-либо территория замыкалась кольцом монгольских отрядов, которые, двигаясь широким фронтом к центру, уничтожали все живое, попавшее в "облаву"). Левый фланг "облавы" следовал вдоль берега Каспийского моря и далее по степям Северного Кавказа к низовьям Дона, правый двигался севернее, по половецким степям. Здесь воевали отряды Гуюк-хана, Монкэ-хана и Менгу-хана. Война с половцами продолжалась все лето.
      В то же время другое многочисленное монгольское войско ханов Батыя, Орды, Берке, Бури, Кулькана завоевывало земли на правобережье Средней Волги. Здесь жили племена буртасов, аржанов и мокши. Народы Юго-Восточной Европы - болгары, половцы, аланы, мелкие племена Поволжья - внесли свой вклад в ее оборону, отразив первый натиск монголо-татарских завоевателей. И даже тогда, когда, по словам Джувейни, "все, что уцелело от меча, преклонило голову перед начертаниями высшего повеления" монгольских ханов, борьба продолжалась. Завоеванные народы восставали. Так, нескольким кипчакским удальцам во главе с Бачманом удалось спастись; к этим смельчакам присоединились и другие. Мало-помалу сопротивление этого отряда, утверждал Джувейни, "усиливалось, смута и беспорядки умножались. Где бы войска (монгольские) ни искали следов (его), нигде не находили его, потому что он уходил в другое место и оставался невредимым. Так как убежищем ему большей частью служили берега Итиля (Волги), он укрывался и прятался в лесах их... Менгу-хан велел изготовить 200 судов и на каждое судно посадил сотню вполне вооруженных монголов. Он и брат его Бучек пошли облавой по обеим сторонам реки". В конце концов им удалось схватить Бачмана, которого Менгу-хан приказал разрубить на две части16. В действиях Бачмана и его удальцов можно увидеть достаточно сильное и массовое народное движение против завоевателей. Чтобы справиться с ним, монголам пришлось не только построить флот, но и выставить значительное число вооруженных воинов; в походе против Бачмана участвовали два высокородных хана, сыновья самого Чингиса - Менгу и Бучек. Выступление против завоевателей произошло и в Волжской Болгарии. Как сообщил Рашид-ад-Дин, во время монголо-татарского нашествия на эту страну в 1236 г. "тамошние вожди Баян и Джику" (видимо, правители отдельных областей) "изъявили покорность, были щедро одарены и вернулись обратно, но потом опять возмутились"17. Сюда вторично был послан Субудай для их усмирения. Героическое сопротивление народов Нижнего и Среднего Поволжья задержало завоевателей. Только глубокой осенью 1237 г. монголо-татарские ханы смогли сосредоточить свои полчища у границ Северо-Восточной Руси.
      О тревожной обстановке в Восточной Европе накануне монголо-татарского нашествия, о первых походах завоевателей и о борьбе местных народов против них много интересных сведений сообщил венгерский монах Юлиан, который в 1235 - 1236 гг. и в 1237 - 1238 гг. совершил путешествия в Восточную Европу. Официальной целью его путешествий были поиски "венгров-язычников", проживавших в Приуралье, для проповеди среди них христианства. Но, вероятнее всего, это была глубокая разведка, предпринятая для сбора сведений о монголо-татарах и о положении дел в Восточной Европе с благословения папы римского, не на шутку обеспокоенного монголо-татарским продвижением. Юлиан побывал в землях аланов, в Нижнем Поволжье, в Приуралье (на реке Белой), во Владимиро-Суздальской и Южной Руси. Алания, недавно пережившая монгольское нашествие, свидетельствовал Юлиан, снова находилась в тревожном ожидании, ибо монголы были на Волге. Волжская Болгария, по его словам, - "великое и могущественное царство с богатыми городами". Произвела впечатление на монаха также Мордовия - "страна язычников"18. Сведения, собранные Юлианом у "крайних пределов Руси" о монголо-татарах, довольно ценны. Он сообщал, что монгольский хан, "считая себя сильнее всех на свете, стал выступать против царств, намереваясь подчинить себе весь мир". Юлиан писал о том, как вели себя завоеватели на захваченных землях: "Во всех завоеванных царствах они без промедления убивают князей и вельмож, которые внушают опасения, что когда-нибудь могут оказать какое-либо сопротивление. Годных для битвы воинов и поселян они, вооруживши, посылают впереди себя. Других же поселян, менее способных к бою, оставляют для обработки земли, а жен, дочерей и родственниц тех людей, которых погнали в бой и кого убили, делят между оставленными для обработки земли, назначая каждому по двенадцати и более, и обязывают тех людей впредь именоваться татарами. Воинам же, которых гонят в бой, если даже они хорошо сражаются и побеждают, благодарность невелика: если погибают в бою, о них нет никакой заботы, но если в бою отступают, то безжалостно умерщвляются татарами. Поэтому, сражаясь, они предпочитают умереть в бою, чем под мечами татар, и сражаются храбрее, чтобы дольше не жить и умереть скорее...
      Далее говорят, что женщины их воинственны, как они сами: пускают стрелы, ездят на конях и верхом, как мужчины; они будто бы отважнее мужчин в боевой схватке, так как иной раз, когда мужчины обращаются вспять, женщины ни за что не бегут, а идут на крайнюю опасность... На укрепленные замки они не нападают, а сначала опустошают страну и грабят народ и, собрав народ той страны, гонят на битву осаждать его же замок". Говоря о численности монголо-татарского войска, Юлиан утверждает, что "его можно разделить на 40 частей, причем не найдется мощи на земле, какая была бы в состоянии противостоять одной их части. Далее говорят, что в войске у них с собою 240 тысяч рабов не их закона и 135 тысяч отборнейших воинов их закона в строю"19. Сведения Юлиана дополняют рассказы русских летописцев о сосредоточении войск хана Батыя у границ Руси: "Ныне же, находясь на границах Руси, мы близко узнали действительную правду о том, что (монголо-татарское) войско, идущее в страны запада... остановилось против реки Дона, близ замка Воронеж, также княжества русских. Они, как передавали нам сами русские, венгры и болгары, бежавшие перед ними, ждут того, чтобы земля, реки и болота с наступлением ближайшей зимы замерзли, после чего всему множеству татар легко будет разграбить всю Русь, всю страну русских".
      Чрезвычайно интересные сведения сообщал Юлиан о дипломатической подготовке монголо-татарскими ханами нашествия на запад: "Князь суздальский передал словесно через меня королю венгерскому, что татары днем и ночью совещаются, как бы прийти и захватить королевство венгров-христиан. Ибо у них, как говорят, есть намерение идти на завоевание Рима и дальнейшего. Поэтому монгольский хан отправил послов к королю венгерскому. Проезжая через землю Суздальскую, они были захвачены князем суздальским, а письмо, посланное королю венгерскому, он у них взял. Самих послов даже я видел со спутниками, мне данными. Вышеуказанное письмо, данное мне князем суздальским, я привез королю венгерскому. Письмо же писано языческими буквами на татарском языке. Поэтому король нашел многих, кто мог прочитать его, но понимающих не нашел никого. Мы же, проезжая через Куманию (половецкие степи), нашли некоего язычника, который нам его перевел. Этот перевод таков: "Я - хан, посол царя небесного, которому он дал власть над землей возвышать покоряющихся мне и подавлять противящихся, дивлюсь тебе, король венгерский: хотя я в тридцатый раз отправил к тебе послов, почему ты ни одного из них не отсылаешь ко мне обратно, да и своих ни послов, ни писем мне не шлешь. Знаю, что ты король богатый и могущественный, и много под тобою воинов, и один ты правишь великим королевством. От того-то тебе трудно по доброй воле мне покориться. А это было бы лучше и полезнее для тебя, если бы ты мне покорился добровольно. Узнал я сверх того, что рабов моих куманов20 ты держишь под своим покровительством; посему приказываю тебе впредь не держать их у себя, чтобы из-за них я не стал против тебя. Куманам ведь легче бежать, чем тебе, так как они, кочуя без домов в шатрах, может быть, и в состоянии убежать; ты же, живя в домах, имеешь замки и города: как же тебе избежать руки моей?"
      При слухах о приближении грозных монголо-татарских завоевателей Западную Европу охватила паника. "Франция и все другие земли были напуганы известиями о татарах. Много бежало людей из Венгрии и областей Алеманнии. Из-за боязни татар много осталось во Франции нераспроданных товаров"21. Английские рыбаки побоялись выйти в море на лов сельди. Но пока в Западной Европе гадали, откуда пришли эти полчища кочевников, кто они и до какого предела намерены дойти в своем опустошительном нашествии, Русь уже встретила их первый, самый страшный удар. Как это неоднократно бывало и раньше, Русь грудью заслонила путь кочевникам в страны Западной Европы.
      4. Перед ударом
      "О светло светлая и прекрасно украшенная земля Русская и многими красотами преисполненная: озерами многими, реками и источниками, месточестными горами, крутыми холмами, высокими дубравами, чистыми полями, дивными зверями различными, птицами бесчисленными, городами великими, селами дивными, садами обильными, домами церковными и князьями грозными, боярами честными, вельможами многими. Всем ты наполнена, земля Русская... Отсюда до венгров и до поляков, и до чехов, от чехов до ятвягов и от ятвягов (литовское племя) до литвы, от немцев до корел, от корел до Устюга, где были тоймичи язычники, и за дышущее море (Ледовитый океан), от моря до болгар (камских), от болгар до буртас, от буртас до черемис, от черемис до мордвы, - то все покорено было христианскому языку, языческие страны, великому князю Всеволоду, отцу его Юрью, князю Киевскому, деду его Владимиру Мономаху, которым половцы детей своих пугали в колыбели. А литва из болота на свет не вылезала, а венгры укрепляли каменные города железными воротами, чтобы на них великий Владимир не наехал, а немцы радовались, будучи далече за синим морем...", - с гордостью писал неизвестный автор "Слова о погибели Русской земли" о Руси накануне монголо-татарского нашествия.
      Но неспокойно было на Руси. Приключилась "в эти дни болезнь христианам"22. Этой "болезнью", беспокоившей автора "Слова о погибели Русской земли", была феодальная раздробленность. Могучее древнерусское государство - Киевская Русь, в течение нескольких столетий отражавшая наступление кочевых орд, окончательно распалась в 30-х годах XII в. на отдельные феодальные княжества. По образному выражению акад. Б. А. Рыбакова, "для молодого русского феодализма IX - XI вв. единая Киевская Русь была как бы нянькой, воспитавшей и охранившей от всяких бед и напастей целую семью русских княжеств. Они пережили и двухвековой натиск печенегов, и вторжение варяжских отрядов, и неурядицу княжеских распрей, и несколько войн с половецкими ханами и к XII в. выросли настолько, что смогли начать самостоятельную жизнь"23. Но феодальная раздробленность не стала периодом лишь упадка страны и каким-то абсолютным шагом назад в историческом развитии Руси. Напротив, она явилась закономерным этапом в истории феодальной формации, обеспечила дальнейшее политическое, экономическое и культурное развитие русских земель. Утверждение в местных феодальных центрах своих княжеских династий, приведшее к прекращению бесконечных перемещений князей с их дружинами из города в город, из княжества в княжество, было положительным явлением. Ведь даже простые "отъезды" князей, не говоря уже о феодальных войнах, создавали в стране обстановку общей неустойчивости, нарушали нормальную жизнь, вызывали обострение классовых противоречий. В период феодальной раздробленности князья, прочно осевшие в "отчинах", старались регулировать поборы, чтобы оставить наследникам свои владения в приличном состоянии. Успешнее развивалось и боярское хозяйство, избавленное от разорительных "наездов" представителей великокняжеской администрации - тиунов, данщиков и вирников. Внутри больших земель-княжений во второй половине XII - начале XIII в. уже наблюдалась тенденция к усилению княжеской власти, постепенная политическая консолидация, подготавливавшая объединение страны на новой, более прочной основе. Эту тенденцию нелегко проследить в неразберихе княжеских междоусобных войн, боярских заговоров и кровавых столкновений князей с собственным боярством (из которых первые далеко не всегда выходили победителями!), периодических "отпочкований" мелких и мельчайших "уделов", в которых сидела строптивая "меньшая братия" владимирских, черниговских, смоленских, полоцких, галицко-волынских князей, - но условия, способствовавшие политическому объединению страны, уже складывались. Постепенно создавались крупные экономические области (примерно соответствовавшие по своей территории отдельным землям-княжениям), нарушалась замкнутость натурального хозяйства и устанавливались экономические связи города с деревней, усиливались социальные элементы, поддерживавшие великокняжескую власть (служилые феодалы и торгово- ремесленная верхушка городов).
      Успешно развивалось сельское хозяйство, составлявшее основу экономики феодальной Руси. Повсеместное распространение получало пашенное земледелие, вытеснявшее подсечное даже в отдаленных северо-восточных районах. Осваивались новые земли в Поволжье и на Русском Севере. С введением трехполья и удобрения почвы навозом повысилась урожайность. В сельском хозяйстве стало массовым применение железных орудий, которые в большом количестве производили городские ремесленники: по археологическим материалам известно более 40 видов железного сельскохозяйственного инвентаря того времени. С применением более совершенных орудий наблюдается рост производительности труда в земледелии. Этому способствовало и распространение натуральной ренты, которая давала крестьянскому хозяйству большую самостоятельность и повышала заинтересованность крестьян в результатах своего труда. Период экономического подъема переживали города. В XIII в. их насчитывалось около 300. Археологические раскопки древнерусских городов свидетельствуют о высоком искусстве русских ремесленников, о наличии многочисленных ремесленных специальностей (их было около 60), о масштабах ремесленного производства. Изделия русских ремесленников - кузнецов, оружейников, ювелиров - славились далеко за пределами Руси и вывозились в страны Центральной и Западной Европы. В городах появлялись корпоративные организации купцов и ремесленников, характерные для средневековья. Они выступали за свои сословные права, отстаивали городские "вольности" от притязаний феодалов. Могучие в экономическом и политическом отношении крупнейшие города Древней Руси (Новгород, Полоцк, Смоленск и некоторые иные) уже стояли на пути превращения в свободные "города-коммуны", сыгравшие такую большую роль в истории западноевропейского средневековья. Развивалась и древнерусская культура. Кроме Киева, возникли новые культурные центры в различных областях страны, которые тоже внесли свой вклад в общую сокровищницу древнерусской культуры. Во Владимире, Галиче, Чернигове, Новгороде и многих других городах Руси развивалась культура, отличавшаяся местными особенностями и своеобразием. В условиях феодальной раздробленности древнерусская цивилизация в основе оставалась единой: культура различных феодальных княжеств выросла из богатейшего наследия Киевской Руси, была объединена общностью исторических судеб и социально-экономической структуры русских княжеств, единством материальной основы феодального общества. Широко развернулось каменное строительство: местные князья, обособившись от Киева, старались украсить свои столицы роскошными постройками. Многие шедевры древнерусской архитектуры, до наших дней вызывающие восхищение, созданы в то время: строгие церкви Великого Новгорода, белокаменные соборы Владимиро-Суздальского княжества, украшенные искусной резьбой, роскошные дворцы Галицко-Волынской земли... Распространялась грамотность. Можно без преувеличения сказать, что для городского населения Древней Руси грамотный человек не был редкостью. О том свидетельствуют найденные археологами многочисленные знаменитые берестяные грамоты, а также надписи на ремесленных изделиях и "граффити" (резные надписи) на стенах храмов. Автор "Слова о погибели Русской земли" имел все основания писать: "Всем ты наполнена, земля Русская!"
      Тем не менее феодальная раздробленность несла в себе и отрицательные черты. Что касается ее связи с будущим поражением Руси от монголо-татар, то трагедия Руси заключалась в том, что прогрессивные процессы, проходившие во второй половине XII - первой половине XIII в., еще не завершились ко времени монголо-татарского нашествия. Перед лицом внешнего врага решающую роль сыграла военная слабость страны: полчища Батыя встретило не объединенное русское войско, а дружины и ополчения отдельных городов и княжеств. Такова своеобразная логика истории: решающее военное преимущество монголо-татарам дала как раз их отсталость по сравнению с Русью. Монгольское раннефеодальное государство еще не дошло до этапа феодальной раздробленности. В этом, между прочим, состояла в конечном счете историческая обреченность монголо-татарских завоеваний, ибо к тому времени, когда Золотая Орда - государство завоевателей - переходила к уделам и мелким улусам, на Руси уже складывалось вокруг Москвы централизованное государство, которое потом сбросило чужеземное иго.
      Русский народ и другие народы оказали героическое сопротивление завоевателям. Ремесленники производили для русского войска много разнообразного и совершенного по тому времени оружия. Как и в годы войны с печенегами, основным оружием русского дружинника XIII столетия был прямой обоюдоострый меч. Но форма его несколько изменилась: меч стал короче, легче, удобнее в бою, а заостренный конец давал возможность не только рубить, но и колоть врага. Известна на Руси и изогнутая сабля, однако широкого распространения в русском войске она не получила. В летописях сабля как орудие русского воина упоминается с IX в. и до начала XIII в. только три раза, а меч - более 50 раз. Саблями были в основном вооружены отряды вспомогательной конницы из кочевников, служивших русским князьям, - торков, берендеев, печенегов. Как и в предыдущие столетия, важнейшим оружием русского дружинника оставалось копье с железным наконечником на длинном прочном древке. Удар конницы, вооруженной такими копьями и на полном скаку врезавшейся во вражеский строй, был сокрушительным. Русские воины использовали в бою и метательные копья - короткие и легкие "сулицы", которые бросали во врагов непосредственно перед рукопашной схваткой. У многих воинов были также луки: бой обычно начинался с перестрелки. По словам летописцев, воины "пускали множество стрел, так что и неба не было видно": стрелы "шли, как дождь". Защитное вооружение русского витязя состояло из высокого, плавно вытянутого кверху шлема и кольчужного доспеха - "брони". Применение тяжелых доспехов - "броней" - было массовым. Даже такой, далеко не перворазрядный князь, как Юрий Владимирович Белозерский, мог выставить "тысячу бронников", то есть дружинников, одетых в кольчуги. Защитное вооружение дополнялось овальными или миндалевидными щитами с металлическими бляхами. Щиты были обычно красного цвета, "червлеными".
      Русские дружинники являлись профессиональными воинами, опытными и умелыми, привычными к нелегкой, полной опасности военной жизни, всегда готовыми к походам и битвам, превосходно вооруженными. Однако русские дружины были немногочисленными. Они состояли из нескольких сот или в редких случаях тысяч воинов. Уже прошло то время, когда великие князья киевские могли выводить в поход на Византию или собирать для обороны степной границы войско в десятки тысяч воинов. Для периода феодальной раздробленности было характерно уменьшение численности войска. Так, судя по летописям, для XI в. известны 2 случая, когда собиралось войско более 10 тыс. человек, от 1 до 10 тыс. - тоже 2 случая, менее 1 тыс. человек - 3 случая.
      Для XII в. более 10 тыс. человек - 4 случая, от 1 до 10 тыс. человек - 5 случаев, менее 1 тыс. человек - 12 случаев. Для XIII в. более 10 тыс. человек - один случай, от 1 до 10 тыс. - 6 случаев, менее 1 тыс. человек - 7 случаев24. Таким образом, примерно в 20 процентах войн войско Древней Руси превышало 10 тыс. человек. Походы, для которых собирались объединенные рати численностью в 40 - 50 тыс. воинов из многих княжеств, были редкостью и удавались лишь в особо благоприятных условиях. Собрать объединенное войско перед нашествием Батыя русские князья не смогли. При оценке военных сил Руси следует помнить, что даже княжеские дружины, отличавшиеся превосходными боевыми качествами, в силу феодального характера войска были мало пригодны к действию большими массами, под единым командованием и по единому плану. Князь считался главой войска своего княжества. Но отдельные полки, состоявшие обычно из боярских и других местных дружин, знали в первую очередь своего предводителя и не всегда считались с распоряжениями князя. Действовал обычный для средневековья принцип: "Вассал моего вассала - не мой вассал!" Еще большие трудности встречало руководство объединенным войском нескольких княжеств, не говоря уже о том, что такое войско было чрезвычайно сложно собрать из-за междоусобных распрей. Даже во время совместных походов между князьями нередко возникали разногласия, полная несогласованность действий, нежелание прийти на помощь соседу, попавшему в трудное положение, и все это несмотря на обычные перед походами клятвы быть "сердцем едиными". В результате феодальный характер войска даже в случае концентрации значительных сил мешал одержать возможную победу. Так было, например, в битве на реке Калке, когда русские дружины не смогли добиться успеха, хотя и имели численное превосходство над противником.
      При недостаточной численности княжеских и боярских дружин только привлечение еще и народного ополчения могло остановить продвижение крупных сил внешнего врага. Но если княжеские дружины по вооружению и боевой выучке превосходили монгольскую конницу, то об основной, наиболее многочисленной части русского войска, городских и сельских ополчениях, этого сказать нельзя. Прежде всего ополченцы уступали кочевникам в качестве вооружения. Самым распространенным оружием смердов-ополченцев были простые хозяйственные топоры, рогатины, реже копья. Случалось, смерды выходили на битву с кольями и палками - "киями". Мечи и доспехи у ополченцев встречались чрезвычайно редко. Спешно набранное из крестьян и горожан ополчение, безусловно, уступало воинам-кочевникам, для которых война была привычным бытом, и в умении владеть оружием.
      Феодальная раздробленность наложила определенный отпечаток и на характер оборонительных мероприятий Руси. В условиях единого древнерусского государства основные усилия были направлены на организацию обороны южной степной границы в масштабах всей страны. По единому плану строились вдоль пограничных рек укрепленные линии, состоявшие из мощных валов и рвов; возводились цепи пограничных крепостей с сильными гарнизонами, созванными с различных земель Руси. В случае опасности к степной границе в стратегически выгодном пункте собирались рати многих городов, чтобы нанести удар кочевникам. Вся эта веками складывавшаяся система обороны страны ко времени нашествия монголо-татар оказалась нарушенной: общегосударственные мероприятия по обороне южной границы были уже не под силу отдельным князьям. В условиях "войны всех против всех", свойственной феодальной раздробленности, на смену единой системе обороны страны пришла оборона каждого княжества в отдельности, причем задачи отпора внешнему врагу были далеко не главными. Соответственно строились и укрепления в княжествах. Это наглядно видно, скажем, в Рязанском княжестве, которое в силу своего пограничного положения на южной окраине, казалось, должно бы было уделить основное внимание обороне со стороны Половецкой земли. Между тем со стороны степей Рязанское княжество прикрывали только укрепления Пронска и выдвинутого далеко на юг Воронежа. А вот с севера, со стороны Владимиро-Суздальского княжества, рязанские земли имели целую цепь сильных крепостей. Выход из Москвы-реки в Оку прикрывала Коломна, несколько выше по Оке стояла рязанская крепость Ростиславль, ниже по течению Оки - Борисов-Глебов, Переяславль-Рязанский, Ожск. Западнее, на реке Осетре, был воздвигнут Зарайск; восточнее и северо-восточнее Рязани - Ижеславец, Исады.
      Укрепления русских городов были в основном предназначены для противодействия соседу во время феодальных войн, которые обычно велись небольшими княжескими дружинами. Городские укрепления состояли из небольшого по площади "детинца", места жительства князя, его бояр и дружинников, и обширного посада, опоясанного линией земляных валов с деревянными стенами и башнями. При сооружении крепостей широко использовались высокие, обрывистые берега рек, склоны холмов, овраги, болота. Феодальному характеру войн соответствовала тактика осады и обороны городов. Если неожиданным налетом город взять не удавалось и внутри него не оказывалось сторонников, которые могли открыть городские ворота, то начиналась осада, рассчитанная чаще всего на измор осажденных. Нападавшие старались отрезать город от внешнего мира, "отнять воду", предупредить возможность "вылазок" защитников города. В русском войске не было осадных машин, с помощью которых можно было разрушить валы и стены, преодолеть укрепления. Поэтому, если в городе было достаточно воды и продовольствия, осада часто оказывалась безуспешной. Иногда удавалось поджечь деревянные стены или вызвать пожар внутри города. Это делалось руками лазутчиков или тайных сторонников среди осажденных. Ко времени монголо-татарского нашествия русские города еще не имели опыта борьбы с активной осадой. Не было у них и специальных систем укреплений, способных противостоять штурмам с массовым применением таранов и метательных машин. Использование большого количества осадных машин - "пороков", неизвестных русским воинам, дало еще одно преимущество монголо-татарским завоевателям. К тому же большинство древнерусских городов имело сравнительно немногочисленное население. По подсчетам акад. М. Н. Тихомирова, только наиболее крупные из них (Новгород, Чернигов, Владимир-на-Клязьме, Владимир- Волынский, Галич, Киев) насчитывали по 20 - 30 тыс. жителей и могли в случае серьезной опасности выставить по 3 - 5 тыс. воинов. Ростов, Суздаль, Рязань, Переяславль-Русский были еще меньше, а численность населения других русских городов редко превышала 1000 человек25. Если вспомнить, как монголы ранее успешно штурмовали крупные азиатские города, обнесенные каменными стенами, имевшие множество метательных машин и насчитывавшие десятки и сотни тысяч жителей, то можно представить, сколь тяжелой оказалась героическая борьба русских городов против полчищ Батыя26.
      Опасность была грозной. Монголо-татарские полчища приближались. Но на Руси даже накануне нашествия не делалось каких-либо попыток объединить военные силы для отпора врагу. Русских феодалов Калка мало чему научила, они немногое сделали для организации обороны, хотя знали о готовившемся вторжении. Сведения о первом после Калки появлении монгольской конницы на рубежах Юго-Восточной Европы дошли до Руси из Волжской Болгарии. Знали на Руси и о военных действиях у болгарских границ в 1232 г., когда монголо-татары зимовали в прикаспийских степях, не пробившись к болгарским городам. В 1236 г. русские летописцы сообщили о разгроме монголо-татарами Волжской Болгарии. Владимирский великий князь Юрий Всеволодович хорошо знал о готовившемся нашествии: именно в его владения направился основной поток беженцев из разгромленного монголами Поволжья. Болгары массами приходили тогда во Владимиро-Суздальскую землю и просили убежища. Владимирский князь "вельми рад сему был и повелел их развести по городам около Волги и в другие". О завоевательных планах монголо-татарских ханов Юрию Всеволодовичу было известно также от татарских послов, неоднократно проезжавших через русские земли на запад. Знали на Руси и о месте сосредоточения монголо-татарских орд для похода на Северо-Восточную Русь: о том, где собирались войска Батыя осенью 1237 г., венгерскому монаху Юлиану "передавали словесно сами русские". Даже если допустить, что наступление монголо-татар именно зимой явилось определенной тактической неожиданностью для русских князей, привыкших к осенним набегам половцев, то о стратегической внезапности не могло быть и речи. После разгрома Волжской Болгарии и появления в русских землях болгарских беженцев многие лица советовали великому князю владимирскому Юрию Всеволодовичу "городы крепить и со всеми князи согласиться к сопротивлению, ежели оные нечестивые татары придут на землю его, но он, надеяся на силу свою, яко и прежде, оное презрил"27. Каждое русское княжество встретилось с несметными полчищами хана Батыя один на один. В этой обстановке можно только восхищаться и гордиться народными массами, сумевшими оказать завоевателям героическое сопротивление и сорвавшими далеко шедшие завоевательные планы монголов. Велик был подвиг народа, свершившего это, и неисчислимы жертвы, понесенные русскими людьми в битвах за родную землю.
      5. Нашествие
      О начале нашествия полчищ Батыя на Северо-Восточную Русь русские летописцы, а также восточные и западные источники сообщают очень кратко. Персидский историк Рашид-ад-Дин записал, что потомки Чингиса - Бату, Орда, Берке, Кадан, Менгу, Гуюк, Бури и Кулькан - в 1237 г. закончили войну с народами Среднего Поволжья и "осенью упомянутого года... пошли войной на русских"28. Венгерский монах Юлиан свидетельствовал, что монголо-татары сосредоточились у границ Руси и "ждут того, чтобы земля, реки и болота с наступлением ближайшей зимы замерзли, после чего всему множеству татар легко будет разграбить всю Русь, страну русских"29. Основные станы завоевателей, по его данным, находились "близ замка Воронеж", у рязанской границы. Русский летописец утверждал, что монголо-татары до вторжения в Северо- Восточную Русь "зимовали под Черным лесом и оттуда пришли безвестно на Рязанскую землю лесом". "Черный лес" находился в пойме реки Воронеж, или в междуречье Воронежа и Дона, где долго стояли монголо-татары перед зимним походом на Русь. Сюда стекались отряды завоевателей, закончившие войну на юге с половцами и аланами. Отсюда "на зиму пришли от восточной стороны на Рязанскую землю лесом безбожные татары с царем Батыем и, прийдя, стали сначала на Онузе (точное местоположение Онузы неизвестно. Видимо, это где-то в среднем течении рек Лесной Воронеж и Польной Воронеж. - В. К.) и послали послов своих женщину-чародеицу (колдунью) и двух мужчин с нею к князьям Рязанским, прося у них десятину (десятую часть) во всем: в князьях и в людях и в конях"30. Видимо, от "замка Воронеж" монголо-татарское войско шло вдоль края лесов, протянувшихся в пойме реки Воронеж. По этому пути, прикрытому лесами от рязанских сторожевых постов на правом берегу Воронежа, завоеватели могли "безвестно" подойти к среднему течению рек Лесной Воронеж и Польной Воронеж, вплоть до широкого прохода в массиве лесов, через который монгольская конница затем вырвалась на просторы Рязанского княжества. О дальнейших событиях рассказывается в "Повести о разорении Рязани Батыем" так:
      "И услышал великий князь Юрий Ингоревич Рязанский о приходе безбожного царя Батыя, и вскоре послал в город Владимир к благоверному к великому князю Георгию (Юрию) Всеволодовичу Владимирскому, прося помощи у него на безбожного царя Батыя, или бы сам пришел. Князь великий Георгий Всеволодович Владимирский сам не пошел и на помощь не послал, хотя сам отдельно биться с Батыем. И услышал великий князь Юрий Ингоревич Рязанский, что нет ему помощи от великого князя Георгия Всеволодовича Владимирского, и послал за братьями своими, за князем Давидом Ингоревичем Муромским, и за князем Глебом Ингоревичем Коломенским, и за князем Олегом Красным, и за Всеволодом Пронским, и за прочими князьями. И начали совещаться, как нечестивого (Батыя) умилостивить дарами. И послал сына своего князя Федора Юрьевича Рязанского к безбожному царю Батыю с дарами и моленьем великим, чтобы не воевал Рязанскую землю. И князь Федор Юрьевич пришел на реку Воронеж к царю Батыю, и принес ему дары, и просил царя, чтобы не воевал Рязанскую землю. Безбожный царь Батый принял дары и лживо обещал не воевать Рязанскую землю". Однако свое обещание он не выполнил и перебил княжеское посольство. Когда весть об этом достигла Рязани, князь Юрий Ингоревич "начал собирать воинство свое" и обратился к остальным князьям: "Лучше нам умереть, чем в поганой воле быть!" Рязанское войско пошло против Батыя и "встретило его близ пределов рязанских. И напали на него, и начали биться крепко и мужественно, и была сеча зла и ужасна. Многие полки сильные пали Батыевы. А Батыева сила была велика, один бился с тысячью, а два - с тьмою (десятью тысячами)... Все полки татарские дивились крепости и мужеству рязанскому. И едва одолели их сильные полки татарские. Тут убит был благоверный князь великий Георгий Ингоревич брат его князь Давид Ингоревич Муромский, брат его князь Глеб Ингоревич Коломенский, брат их Всеволод Пронский31, и многие князья местные, и воеводы крепкие, и воинство: удальцы и резвецы рязанские. Все равно умерли и единую смертную чашу испили. Ни один из них не возвратился вспять: все вместе мертвые лежали... И начали воевать Рязанскую землю, и велел (Батый) бить, и сечь, и жечь без милости. И град Пронск, и град Белгород, и Ижеславец разорил до основания, и всех людей побили без милости. И текла кровь христианская, как река сильная... Царь Батый окаянный начал воевать Рязанскую землю, и пришли к городу Рязани. И обступили град, и начали биться неотступно пять дней. Батыево войско сменялось, а горожане бились непрерывно. И многих горожан побили, а иных ранили, а иные от великих трудов изнемогли. А в шестой день рано (утром) пришли поганые к городу, одни с огнем, а иные с пороками32, а иные с бесчисленными лестницами, и взяли град Рязань месяца декабря в 21 день. И пришли в церковь соборную и великую княгиню Аграпену, мать великого князя, с снохами и с прочими княгинями мечами иссекли, а епископа и священников предали огню, в святой церкви сожгли, а иные многие пали от оружия. А в городе многих людей, и женщин, и детей мечами иссекли. И иных в реке потопили, и весь город сожгли, и все богатство рязанское взяли... И не осталось в городе ни одного живого: все равно умерли и единую чашу смертную испили. Не было тут ни стонущего, ни плачущего - ни отцу и матери о детях, ни брату о брате, ни ближнему о родственниках, но все вместе мертвые лежали". На месте богатого и многолюдного города остались обгорелые развалины, похоронившие под собой множество погибших рязанцев. В земле Рязанской после нашествия остались "только дым и пепел"33.
      Автор "Повести о разорении Рязани Батыем" исторически достоверно нарисовал общую картину страшного народного бедствия. Несмотря на неравенство сил, рязанцы не заперлись в городах, а вышли навстречу врагу ; Однако их одолело монголо-татарское войско, которое затем двинулось в глубь Рязанского княжества. Оно пересекло "Половецкое поле" (безлесное пространство между реками Рановой и Пронью) и пошло вниз по Прони к Рязани, разрушая по пути города и веси. Старая Рязань стояла на высоком правом берегу Оки, ниже устья Прони, недалеко от нынешнего Спасска. С трех сторон город окружали мощные земляные валы и рвы. С четвертой стороны к Оке обрывался крутой речной берег. Валы Старой Рязани достигали высоты 9 - 10 м (при ширине у основания 23 - 24 м), рвы перед ними имели до 8 м глубины. На валах были установлены деревянные стены из плотно приставленных друг к другу бревенчатых срубов, заполненных утрамбованной землей, камнями, глиной. Такие стены отличались большой прочностью. Рязанская крепость неоднократно достраивалась. В насыпи вала, по археологическим данным, имелось пять прослоек плотной земли, которыми отмечены пять строительных периодов. 16 декабря 1237 г. монголо-татарские полчища "обступили город Рязань и острогом оградили"34. Началась осада столицы Рязанского княжества. Войска семи ханов, потомков Чингиса, сошлись под ее стенами. Никогда еще не видела Рязанская земля такого великого множества чужих всадников, многотысячных табунов степных коней, стольких осадных орудий на бревенчатых полозьях. Отряды монголо-татарских лучников, прикрываясь обшитыми бычьей кожей щитами, подбирались под самые стены и поражали защитников города длинными стрелами. Непрерывно действовали камнеметные машины. Тяжелые камни крушили ворота и стены города. Тысячи монголо-татарских воинов остервенело лезли вверх по штурмовым лестницам и падали, пораженные камнями и стрелами. Их сменяли новые толпы. Монгольские военачальники применили тактику, не раз испытанную при осадах китайских и среднеазиатских городов, - штурмовали город беспрерывно, днем и ночью, чтобы измотать осажденных перед решительным приступом. Пять дней рязанцы отбивали врага, неся тяжелые потери.
      На шестой день начался решительный штурм. Батый двинул под стены Рязани все свои силы. Монголо-татары бросились на город с горящими факелами, с топорами, со штурмовыми лестницами и таранами. Уцелевшие защитники Рязани отчаянно отбивались, но натиск свежих войск Батыя сдержать не смогли. Монголо-татары ворвались в город, окутанный дымом пожаров. 21 декабря 1237 г. Рязань пала. Князь Юрий погиб от руки монголо-татар; "смертную чашу" приняли и другие рязанцы. Город враги "пожгли весь"35. Археологические раскопки Старой Рязани свидетельствуют о страшном разорении города. Почти всю территорию рязанского городища покрывал слой пепла. Под обломками сгоревших построек были погребены многочисленные трупы защитников Рязани. В восточной части города археологи обнаружили кладбище жертв монголо-татарского погрома. Многие костяки носили следы насильственной смерти: черепа пробиты стрелами, на костях видны следы от ударов саблями, в позвоночнике одного из скелетов застряла ромбовидная татарская стрела36. В различных местах города были найдены клады, спрятанные жителями перед лицом грозящей опасности. Один из таких кладов - серебряные украшения - был обнаружен в глинобитной печи.
      Десять дней простояли монголо-татары на разоренной Рязанской земле: грабили город и окрестные села, делили между собой добычу. 1 января 1238 г. они двинулись по льду Оки на север, к Коломне, оставив позади себя развалины. Казалось, что на месте Рязанского княжества не осталось ничего живого. Но это было не так: с тыла на завоевателей неожиданно напало русское войско. Это пришел на помощь землякам богатырь Евпатий Коловрат, находившийся во время осады Рязани в Чернигове. Вот что рассказывает о подвиге Евпатия и его удальцов "Повесть о разорении Рязани Батыем": "В то же время некто из вельмож русских, именем Евпатий Коловрат, был в Чернигове с князем Ингорем Ингоревичем, и услушал приход на Русскую землю зловерного царя Батыя, пошел из Чернигова с малой дружиной, и гнал быстро, и приехал в землю Рязанскую, и увидел ее опустевшей, города разорены, церкви и дома сожжены, а люди побиты, а иные сожжены, а иные в воде потоплены. Евпатий же, видя это, распалился сердцем: был он очень храбр. И собрал немного воинов, всего 1700 человек, которые уцелели вне города. И погнался за безбожным царем Батыем, чтобы отомстить за кровь христианскую. И догнали его в земле Суздальской, и внезапно напали на станы на Батыевы. И начали сечь без милости, и смешались полки татарские. Татары же стали как пьяные или безумные. Воины Евпатия били их так нещадно, что и мечи их притупились, и взяв татарские мечи, секли их, татарские полки проезжая. Татары же думали, что мертвые восстали, и сам Батый боялся. И едва поймали от полка Евпатиева пять человек воинов, изнемогших от великих ран. И привели их к Батыю. Он же спросил их: "Какой вы веры и какой земли, что мне зло творите?" Они ответили: "Веры христианской, а воины мы великого князя Юрия Ингоревича Рязанского, а полка Евпатия Коловрата. Посланы мы тебя, царя сильного, почтить и честно проводить". Царь же удивился ответу их и мудрости. И послал на Евпатия шурина своего Хозтоврула, и с ним многие полки татарские. Хозтоврул похвалился царю Батыю Евпатия Коловрата руками живого взять и к нему привести. И сошлись полки. Евпатий наехал на Хозтоврула-богатыря и рассек его мечем надвое до седла, и начал сечь силу татарскую, и многих богатырей и татар побил, одних надвое рассекая, а иных до седла. И известили Батыя, он же, слышав сие, горевал о шурине своем, и повелел навести на Евпатия множество пороков, и начали пороки бить по нему, и едва сумели убить так крепкорукого и дерзкого сердцем и львояростного Евпатия. И принесли его мертвого к царю Батыю. Батый же, увидев его, удивился с князьями своими храбрости его и мужеству. И повелел тело его отдать оставшейся дружине его, которая в том бою была пленена. И повелел их отпустить и ничем не вредить..." А князья татарские сказали Батыю: "Мы со многими царями во многих землях, на многих бранях бывали, а таких удальцов и резвецов не видали, и отцы наши не рассказывали нам. Сии люди крылаты и не имеют смерти, так крепко и мужественно бьются, один с тысячей, а два с тьмою. Ни один из них не может уйти живым с поля боя". А сам Батый говорил: "О, Евпатий Коловрат! Многих сильных богатырей моей орды побил ты, и многие полки пали. Если бы у меня такой служил - держал бы я его против сердца своего!"37 Образ богатыря Евпатия как бы олицетворяет собой весь русский народ, в годину страшного бедствия мужественно и стойко боровшийся за родину и не склонивший головы перед иноземными ханами. Евпатий Коловрат погиб, но тысячи других народных героев были готовы грудью встретить полчища Батыя.
      Когда монголо-татары подошли к границам Владимирского княжества, великий князь Владимирский Юрий Всеволодович, не откликнувшийся на призыв рязанских князей совместно выступить против Батыя, сам оказался перед лицом грозной опасности. Думается, что нельзя объяснить отказ великого князя помочь Рязани только его желанием "биться особо". Быстрое продвижение монголо-татарских полчищ оказалось для него отчасти неожиданностью, и времени для подготовки войска в помощь Рязани оставалось мало. Определенную роль сыграла, видимо, и вероломная политика монголо-татарских ханов: Батый накануне вторжения в Рязанское княжество направил во Владимир посольство с предложением "мира". Безусловно, сказалась и давняя вражда между владимирскими и рязанскими князьями. Однако Юрий Всеволодович, не доверяя хану, постарался использовать переговоры для отсрочки нападения на свое княжество, что было крайне необходимо для сбора войска. Получив первые известия о вторжении монголо-татар, Владимирское княжество стало собирать силы для отпора, и мужественное сопротивление рязанцев помогло выиграть время для сосредоточения ратей на рубежах Владимирской земли. К моменту появления монголо-татарского войска Юрий Всеволодович сумел сосредоточить на возможном пути продвижения завоевателей довольно сильные отряды.
      Местом сбора русских полков стал город Коломна. Это место было выбрано не случайно. Прямого пути от Рязани к Владимиру не было. Глухие, почти безлюдные леса к северу от Оки, по обе стороны реки Пры, являлись непреодолимой преградой для больших масс вражеской конницы, двигавшейся с обозами и тяжелыми осадными орудиями. Единственно удобный зимний путь к столице Владимирского княжества лежал по льду Москвы-реки и дальше по реке Клязьме. Этот путь запирала Коломна, расположенная на пересечении Оки и Москвы-реки. В XIII в. город представлял собой довольно сильную крепость. В случае неудачного исхода сражения "в поле" можно было отсидеться за его крепкими стенами. Видимо, и это принималось в расчет при выборе Коломны местом сбора великокняжеского войска. Военные силы, вставшие под Коломной в январе 1238 г., были весьма значительными: Юрий Всеволодович прислал сюда все, что успел собрать. Пришли владимирские полки во главе со старшим сыном великого князя Всеволодом Юрьевичем. К городу стянулись остатки рязанских дружин, отряды из Пронска, Москвы и других городов Руси. Некоторые летописцы сообщали, что в Коломну прибыли даже "новгородцы"38. По сути дела, это была объединенная рать значительной части Северо-Восточной Руси.
      Русское войско расположилось лагерем под Коломной, за "надолбами". Впереди стоял сторожевой отряд воеводы Еремея Глебовича. Недолгим было ожидание: конница Батыя, быстро преодолев расстояние от Рязани, обрушилась на русский стан. Под Коломну пришли те же орды монгольских ханов, которые осаждали Рязань. Сражение было упорным. Русские полки "бились крепко, и была сеча великая". Одному из "чингисидов", хану Кулькану, по сообщению Рашид-ад-Дина, "была нанесена рана, и он умер"39. При монгольских обычаях ведения боя, когда даже сотники и тысячники руководили войсками, находясь позади боевых линий, гибель высокородного хана стала возможной только в большом сражении, сопровождавшемся нарушением монгольского строя и глубокими прорывами в расположение войск противника (Кулькан был единственным монгольским ханом, погибшим во время монголо-татарского нашествия на Восточную и Центральную Европу.) Однако в конечном счете бой закончился поражением русского войска. Монголо-татары, воспользовавшись численным превосходством, окружили русские полки и погнали их к "надолбам". В сече погиб воевода Еремей Глебович. Князь Всеволод Юрьевич "с малой дружиной" сумел пробиться через кольцо врагов и лесными тропами бежал во Владимир40. Попытка сдержать монголо-татарских завоевателей на границах Владимирского княжества оказалась безуспешной. Путь в глубь Северо-Восточной Руси был открыт.
      По льду Москвы-реки монголо-татарское войско двинулось на север, к Москве. В то время это был небольшой городок, обнесенный деревянными стенами. Его обороняли с небольшим войском сын великого князя Владимир Юрьевич и воевода Нянка. Несмотря на явное неравенство сил, москвичи оказали сопротивление врагу. Монголо-татары захватили Москву штурмом, "воеводу Филиппа Нянка убили, а князя Владимира взяли руками, а людей избили от старца до младенца, а город и церкви предали огню, и монастыри все и села пожгли"41. Затем завоеватели направились к Владимиру, столице Северо-Восточной Руси. Видимо, они прошли по льду Москвы-реки до водораздела между этой рекой и Клязьмой, а преодолев его, держали путь по льду Клязьмы на восток. Движение по льду рек было характерной особенностью этого зимнего похода хана Батыя.
      6. Месяц февраль
      Продвижение монголо-татарского войска от Рязани до Владимира (расстояние между ними равно примерно 300 км) продолжалось больше месяца. Главные силы Батыя, с обозами и осадными машинами, проходили в день немногим больше 10 километров. Такое сравнительно медленное продвижение завоевателей нельзя объяснить только трудностями зимнего похода: монголо-татарам приходилось брать штурмом каждый город и обороняться от внезапных нападений из засад. Героическое сопротивление русских людей - вот что задерживало наступление завоевателей.
      4 февраля 1238 г. монголо-татары подошли к Владимиру. Этот город, окруженный высокими деревянными стенами и укрепленный мощными надвратными каменными башнями, был сильной крепостью. С трех сторон его прикрывали реки: с юга - Клязьма, с севера и востока - Лыбедь, с обрывистыми берегами и оврагами. Чтобы прорваться к центру города, противнику нужно было преодолеть три оборонительные линии: валы и стены "Нового города", затем "Среднего", или "Мономахова города", и, наконец, каменные стены владимирского кремля - "детинца", сложенного из монументальных туфовых плит. Укрепления "детинца" дополнялись каменной надвратной башней с церковью Иоакима и Анны. Самое мощное оборонительное сооружение столицы - "Золотые ворота", перед которыми были бессильны осадные орудия того времени, высились над западной стеной Владимира, где перед городом расстилалось ровное поле и не было естественных препятствий. Оборонительные линии Владимира дополняли многочисленные каменные церкви и монастыри: Успенский и Рождественский монастыри, Успенский и Дмитриевский соборы, Спасская, Георгиевская и Воздвиженская-на-Торгу церкви. Да, сильны были укрепления столицы Северо-Восточной Руси, но войска, чтобы оборонять его многочисленные башни и стены, уже не имелось.
      Князь Всеволод Юрьевич, прибежавший сюда "с малой дружиной", принес известие о поражении великокняжеского войска под Коломной и о гибели многих воинов. Новые дружины еще не собрались, а ожидать их прибытия в столицу не было времени: монголо- татары приближались. На княжеском совете мнения разделились. Показательно, что здесь не было и речи о том, чтобы великий князь остался в городе и возглавил оборону. Войска в столице было мало, и воеводы считали, что Юрий Всеволодович должен прежде всего позаботиться о сборе ратных сил; оставшись в осажденном Владимире, великий князь не смог бы это сделать. Поэтому "многие разумные советовали княгинь и все имение и утвари церковные вывезти в лесные места, а в городе оставить только военных для обороны". Другие возражали, что в этом случае защитники "оборонять город прилежно не будут", и предлагали "оставить в городе с княгинею и молодыми князьями войска довольно, а князю со всеми полками, собравшись, стать недалеко от города в крепком месте, дабы татары, ведая войско вблизи, не смели города добывать"42. Великий князь избрал третий путь: он "уехал на Волгу с племянниками своими с Васильком и с Всеволодом и с Владимиром, и стал на реке Сити станом, ожидая к себе братьев своих Ярослава и Святослава с полками, и начал князь Юрий полки собирать против татар"43. Видимо, этот шаг следует признать правильным, если учитывать общие цели войны с монголо-татарами. Главным было сохранить войско, способное нанести ответный удар завоевателям. Но город Владимир мог надеяться лишь на собственные силы: никакой помощи горожане ни от кого не получили. После отъезда великого князя оборона города была возложена на его сыновей Всеволода и Мстислава; при них остался опытный воевода Петр Ослядакович, который, должно быть, и руководил защитой столицы. Вся тяжесть борьбы против сильного и опытного в осаде городов врага легла на посадское население и крестьян, собиравшихся из окрестных сел и деревень под защиту городских стен.
      Монголо-татарское войско приблизилось к Владимиру с запада, где не было естественных прикрытий. Боя на подступах к городу не произошло: перевес вражеских сил был слишком очевиден, и опытный воевода Петр Ослядакович удержал своих удальцов за городскими стенами. Небольшой отряд монгольской конницы подскакал к "Золотым воротам". Монголы кричали владимирцам, стоявшим на стенах и башнях: "Где князья Рязанские, ваш град и князь ваш великий Юрий? Не рукой ли нашей взят и смерти предан?" На предложение сдаться владимирцы ответили градом стрел с городских стен. Встретив отпор, полки Батыя разбили лагерь на поле перед "Золотыми воротами". Осада столицы Владимирского княжества началась. Пока главные силы монголо-татар готовились к штурму, подтаскивая к стенам метательные орудия и тараны, другой их отряд по льду Клязьмы и Нерли двинулся к древнему городу Суздалю. Здесь монголо- татары не встретили сильного сопротивления. Войска в городе было немного, а морозы сделали бесполезными ограждавшие суздальскую крепость водные преграды - реку Каменку и глубокий ров, заполняемый летом водой. Завоеватели беспрепятственно подошли к стенам города. Суздаль был взят с ходу. Уже через день отряд завоевателей вернулся к Владимиру.
      6 февраля монголо-татарское войско стало готовиться к приступу. "В субботу мясопустную начали татары пороки ставить от утра и до вечера, а на ночь огородили тыном около всего города Владимира". Выйти из города никто не мог. В тот же день начался обстрел из тяжелых метательных машин. Многопудовые камни разрушали стены и башни Владимира. Через городские стены полетели горшки с горючими веществами, вызывая многочисленные пожары. Особенно пострадал "Новый город", на который обрушился главный удар врага. Для устрашения защитников монголо-татары проводили под стенами тысячи пленных, нещадно избивая их плетьми. Но владимирцы держались, отбивая приступы врага. В ночь на воскресенье в самый решительный момент, в канун общего штурма, князья и бояре фактически устранились от руководства обороной: с благословения владимирского епископа Митрофана они постриглись в монахи и ждали "ангельской смерти" вместо того, чтобы с мечами в руках биться на стенах.
      Рано утром 7 февраля начался общий штурм Владимира. И снова главный удар монголо- татары наносили со стороны "Нового города", где стены не были прикрыты естественными рубежами. Каменная твердыня "Золотых ворот" по-прежнему оставалась неприступной для врагов, но стены не выдержали обстрела. Рухнула деревянная стена южнее "Золотых ворот", против церкви Спаса. Почти одновременно были пробиты стены еще в нескольких местах: у "Ирининых ворот", у "Медяных ворот", у "Волжских ворот". Бесчисленные толпы монголо-татар, размахивая саблями, с криком бросились к проломам. Вязанками хвороста, бревнами и досками они быстро завалили рвы перед проломами. Поджечь эти завалы защитники города не смогли, так как дерево предусмотрительно было облито водой.
      По завалам ("приметам") враги преодолели ров и ворвались через разрушенные стены в "Новый город". Монголо-татары наступали с разных сторон: с запада - от "Золотых ворот", с севера - от реки Лыбеди, с юга - от Клязьмы. Бои разгорелись на улицах. Пылали подожженные противником дома. Отрезанные стеной огня, погибали защитники "Нового города". Только немногие сумели бежать к стенам "Среднего", или "Мономахова города". К середине дня "Новый город" пал. Преследуя его защитников, монголо-татарские полчища ворвались и в "Средний город". По-видимому, большого боя на внутренних валах не было: большинство владимирцев погибло, защищая "Новый город". С ходу были прорваны монголо-татарами и каменные стены владимирского "детинца", последнего оплота защитников столицы. Княжеская семья, множество бояр и народа укрылись в Успенском соборе. Окруженные со всех сторон врагами, они отказались сдаться на милость победителей и погибли в огне: монголо-татары подожгли собор. Гибель заперевшихся в нем людей - последний эпизод героической обороны44.
      Упорное сопротивление Владимира нанесло завоевателям большой урон. О кровопролитной и продолжительной борьбе на стенах и улицах этого города стало известно далеко за пределами Руси. Рашид-ад-Дин подчеркивает, что защитники Владимира "ожесточенно сражались"45. После взятия столицы Северо-Восточной Руси Батый разделил свое войско на несколько частей, чтобы пройти по всем речным и торговым путям, ограбить и разрушить города, которые были центрами сопротивления и опорой русской ратной силы. Страна, лишенная войска и крепостей, по мнению Батыя, должна стать беззащитной и сдаться на милость победителей.
      Кроме того, на севере, в заволжских лесах, продолжал собирать войско великий князь Юрий Всеволодович, что не могло не беспокоить Батыя. Предпринимая февральские походы, хан хотел отрезать воинский стан на Сити от северо-западных и западных земель Руси (откуда могло подойти подкрепление), а затем окружить и уничтожить последнее великокняжеское войско. Отряды Батыя двинулись от Владимира в трех направлениях: на север - к Ростову и далее к великокняжескому лагерю на реке Сить (приток Мологи); на восток - к Волге, где жадные взоры завоевателей привлекали богатые торговые города; на северо-запад - к Твери и Торжку.
      Самое многочисленное войско монголо-татар пошло на север: разгром великокняжеских сил Батый считал главной задачей. Захватив по пути Ростов, не оказавший, видимо, вооруженного сопротивления, монгольская рать, возглавляемая Бурундаем, направилась к Угличу, через который лежала кратчайшая дорога к военному лагерю великого князя на Сити. Другой монгольский отряд от Ростова прошел к Ярославлю и Костроме, отрезав великокняжескому войску пути отхода к Волге. Под ударом оказались волжские города. Никаких подробностей разгрома монголо-татарами Ярославля, Костромы и других волжских городов летописцы не сообщили. Однако археологические раскопки показали, что Ярославль был сильно разрушен и долго не мог оправиться: слои послемонгольского времени очень бедны находками. Отражением монголо-татарского погрома является местное историческое сказание о битве с завоевателями на "Туговой горе", в которой погибли все защитники Ярославля.
      Монголо-татарское войско, двигавшееся от Владимира на восток, к Средней Волге, прошло по льду Клязьмы до Стародуба, Здесь завоевателям не удалось захватить ценной добычи: князь Иван Стародубский заблаговременно отправил за Волгу, в леса, свою семью и все имущество. Можно предположить, что примеру князя последовали и другие жители города. От Стародуба монголо-татары напрямик, через леса, вышли к Городцу, стоявшему на левом берегу Волги. Отсюда они двинулись вверх по реке, где, по словам летописца, "все города попленили". Отдельные отряды монгольской конницы заходили далеко на север и северо-восток, появлялись у Галича-Мерьского и даже у Вологды46. На пути третьего монголо-татарского войска, двигавшегося на северо- запад, стоял Переяславль-Залесский, сильная крепость, расположенная на кратчайшей водной дороге из бассейна Клязьмы к Новгороду Великому. Оборонительные валы Переяславля достигали высоты 10 - 16 м и по своей величине уступали только укреплениям стольного Владимира. Деревянные двойные стены с 12 башнями высились на валах. С севера Переяславль-Залесский прикрывала река Трубеж, а с других сторон глубокий ров, заполненный водой. Преодолеть эти укрепления было нелегко, и переяславцы пять дней отбивали приступы татаро-монголов. Только после того, как город был подожжен с разных концов и огонь сделал невозможной дальнейшую оборону, завоеватели ворвались в Переяславль. Защитники города погибли, лишь огромное пожарище осталось на месте этой крепости. Затем отряды завоевателей пошли на север по льду Плещеева озера, чтобы перерезать Волжский путь. Где-то в районе г. Конятина, тоже разоренного во время "Батыева погрома", монголо-татары вышли на Волгу и двинулись вверх по ней, к Твери. Другие отряды повернули к Юрьеву и "города многие попленили: Юрьев, Дмитров, Волок, Тверь". В результате февральских походов 1238 г. монголо-татарами были разрушены русские города на огромной территории - от Средней Волги до Твери. "И не было места, ни волости, ни сел таких редко, где бы не воевали на Суздальской земле, и взяли городов 14, кроме сел и погостов, в один месяц февраль", - отметил летописец. Вот эти "четырнадцать градов", разгромленных там завоевателями: Ростов, Ярославль, Городец, Галич-Мерьский, Переяславль-Залесский, Торжок, Юрьев, Дмитров, Еолок-Ламский, Тверь, Кострома, Углич, Кашин, Ксиятин. К началу марта монголо-татары широким фронтом вышли к Верхней Волге. Великий князь Юрий Всеволодович, собиравший полки в стане на Сити, оказался в непосредственной близости от монголо-татарских авангардов. На него уже шло от Углича большое войско полководца Бурундая.
      7. Облава
      Берега Сити не случайно были выбраны Юрием Всеволодовичем как место для военного лагеря. Дремучие леса прикрывали лагерь от наступления монголо-татарской конницы, которой в зимнее время было трудно двигаться по лесным дорогам. Великий князь надеялся отсидеться здесь, пока к нему на помощь не придут войска из других городов и княжеств, не разгромленных монголо-татарскими завоевателями. Подкрепления ожидались в первую очередь из многолюдного Новгорода. Туда от Сити вела сухопутная дорога, прикрытая лесами от монгольских авангардов. Кроме того, по льду Мологи проходили проторенные санные пути: с юга - от Волги, с севера - от Белоозера. Эти пути были важны в военном отношении, так как по ним могло прибыть подкрепление из богатых приволжских и северных городов, а в случае необходимости они служили бы для отступления в труднодоступные северные области Руси.
      Великий князь разослал гонцов по соседним городам и землям, но князья не торопились на помощь своему "брату старейшему", которого сами признали "в отца место". К тому же дружины отдельных городов и княжеств, вынужденные из-за быстрого продвижения монголо-татарских ратей пробираться к великокняжескому стану окольными путями через леса, не успели к началу битвы. Так случилось, например, с дружиной стародубского князя. Сильные новгородские полки вообще не пришли к Сити. "И ждал Юрий Всеволодович брата своего Ярослава, и не было его", - печально замечал летописец. Правда, на Сить прибыла дружина юрьевского князя Святослава Всеволодовича. Однако большого войска собрать не удалось. Конница Бурундая подошла к великокняжескому лагерю в начале марта 1238 года. Чтобы предупредить неожиданное нападение, навстречу монголо-татарам был послан с трехтысячным сторожевым отрядом воевода Дорож (Дорофей Федорович). Во главе же всего войска стоял старый, опытный владимирский воевода Жирослав Михайлович, который начал спешно готовить полки к бою. Но сторожевая служба в войске на Сити была организована плохо, и она своевременно не известила о приближении монголо-татар. Отряд Дорожа встретил их уже в непосредственной близости от лагеря и был разбит. Сам воевода прискакал к великому князю с тревожным известием: монгольская конница окружала русский стан47. Последствия неожиданного нападения оказались особенно тяжелыми еще и потому, что на Сити, где не было крупных населенных пунктов, войска пришлось разместить по отдельным деревням, и чтобы собрать их для боя, требовалось много времени. А времени- то как раз было в обрез. Как только, по словам летописца, "начал князь полки ставить около себя, и внезапно татары приспели, князь же не успел ничего". Хотя полки и не смогли принять боевой порядок, они мужественно встретили натиск Бурундая. 4 марта началась "сеча злая", в которой пали многие русские ратники. Но немало полегло и монголо-татар, прежде чем великокняжеские полки, задавленные вражеской конной массой, стали отступать. Монгольская конница преследовала их до устья Сити. В битве погиб и великий князь Юрий Всеволодович. Несмотря на поражение русского войска, сражение на Сити занимает важное место в героической борьбе Руси с чужеземными захватчиками. Монголо-татары понесли значительный урон. Батыю пришлось к тому же выделить большие силы для разгрома великокняжеского стана. В результате войско завоевателей, двигавшееся на северо-запад, к Твери и Торжку, было ослаблено. Может быть, именно битва на Сити явилась причиной того, что отряды Батыя, осаждавшие Торжок, надолго задержались у стен этого города. В итоге время для наступления на Северо-Западную Русь было упущено.
      Древний город Торжок, крепость на южных рубежах Новгородской земли, запирал кратчайший путь из "Низовской земли" (так называли новгородцы Владимиро-Суздальскую Русь) к "Господину Великому Новгороду" по реке Тверце. Выдержавший за свою историю множество осад и штурмов, Торжок имел сильные укрепления. Высота земляного вала, окружавшего город, достигала 13 метров. С трех сторон крепость прикрывала река Тверца, а с четвертой - глубокий ров, превращавший город в настоящий остров. Правда, в зимнее время это важное преимущество утрачивалось. Но все-таки Торжок был серьезным препятствием для завоевателей. Под его стенами решалась судьба Новгорода. Приближалась весна, оттепели и распутица должны были вскоре надежно преградить монголо-татарам дорогу на север. И как ни торопился Батый с походом на Новгород, а под Торжком ему пришлось основательно задержаться. Монголо-татарские рати "обступили Торжок" 22 февраля 1238 года. Сюда сошлись отряды Батыя, громившие до этого Переяславль-Залесский, Кснятин, Юрьев, Дмитров, Волок-Ламский, Тверь. Однако взять с ходу этот сравнительно небольшой городок им не удалось. Защитники Торжка отбили первые приступы монголо-татар. Вся тяжесть борьбы легла на плечи городского посадского населения: в городе не оказалось тогда ни князя, ни княжеской дружины. Легописи сохранили до наших дней имена горожан, руководивших героической обороной Торжка: Иванко, "посадник Новоторжский", Яким Влункович, Глеб Борисович, Михайло Моисеевич. Все они погибли в неравной борьбе. Встретив отпор, Батый вынужден был перейти к планомерной осаде. Монголо-татары "отынили тыном" весь город, подвезли метательные машины. К Торжку спешно стягивались другие отряды завоевателей, грабившие села и деревни по Верхней Волге. Две недели отбивался Торжок. Две недели, сменяя друг друга, подступали к его деревянным стенам толпы врагов, и "били пороки две недели". Жители Торжка упорно оборонялись. Пробираясь через плотное кольцо осадивших город врагов, спешили гонцы с просьбой о помощи в Новгород, где имелось многочисленное войско, уже успевшее приготовиться к войне. Однако новгородские бояре предпочитали отсиживаться за лесными чащобами, надеясь на близкую распутицу. Героические защитники Торжка были предоставлены самим себе. После двухнедельной борьбы "изнемогли люди в граде". Некому было защищать стены, пробитые "пороками". 5 марта враг ворвался в город. Страшной была месть завоевателей: они не щадили ни женщин, ни детей, ни стариков, и "иссекли всех"48. Немногие оставшиеся в живых защитники Торжка пробивались на север, по направлению к Новгороду. А за ними, заканчивает летописец описание осады и штурма Торжка, "гнались безбожные татары Селигерским путем до Игнача-креста, и все секли людей, как траву, и только не дошли 100 верст до Новгорода"49. Это был крайний рубеж продвижения завоевателей на север. От "Игнача-креста" монголо-татарский отряд повернул обратно. Это вполне объяснимо: сравнительно небольшому монгольскому конному войску, выделенному Батыем для преследования, было явно не под силу штурмовать многолюдный и хорошо укрепленный Новгород. Эту задачу могли выполнить только объединенные силы завоевателей, а поблизости от новгородских рубежей их тогда не имелось. Приближалась к тому же весна с оттепелями и распутицей. И от похода на Новгород Батыю пришлось отказаться.
      Вскоре после битвы на Сити монголо-татарские ханы и полководцы собрались на военный совет. Предстояло решить вопрос: куда дальше идти их войску? Новгород, надежно прикрытый лесами и болотами, весной непроходимыми, был пока недосягаем. Другие северные города, немногочисленные и расположенные вдали от удобных дорог, не сулили богатой добычи. Монголо-татарское войско устало. Оно ослабло в непрерывных битвах, осадах и стычках. Военный совет принял решение об отступлении на юг. Однако, уходя в степи, завоеватели еще раз подвергли страшному опустошению страну, сопротивление которой было ослаблено разгромом укрепленных городов и гибелью войска. Монголо-татары решили "идти туменами облавой, и всякий город, крепость и область, которые встретятся на пути, брать и разорять"50. В конце марта или в начале апреля 1238 г. монголо-татарская облава двинулась от Волги на юг. Если в феврале завоеватели прошли по Северо-Восточной Руси несколькими большими отрядами по речным и торговым путям, разрушая города, то теперь они двинулись широким фронтом мелких отрядов. Основной удар был направлен в этот раз на сельские местности, на беззащитные села и деревни. Из края в край, от Костромы до Торжка, поднялось дымное зарево, медленно продвигаясь на юг за монголо-татарской облавой. Следом за вражеским войском под конвоем конных воинов шли тысячные толпы пленных, тянулись бесконечные обозы с награбленным добром. Позади завоевателей оставалась залитая кровью и окутанная дымом пожаров пустыня. Такого страшного погрома еще не знала Русская земля!
      При отступлении в степи завоеватели опустошили огромную территорию. Восточный край облавы проходил от Средней Волги вдоль Клязьмы и Средней Оки, западный - от Торжка к Десне. Отряды монголо-татар появились даже в окрестностях Смоленска. Но здесь их постигла неудача. Началась оттепель. Болота вокруг города подтаяли, хрупкий весенний лед ломался под копытами коней, а единственно возможный путь преградило смоленское войско. После жестокой битвы на подступах к городу завоевателям пришлось отступить и повернуть от Смоленска на юго-восток, к Десне51. Археологические материалы свидетельствуют, что и в районе Верхней Десны монголо-татарские полчища громили русские города. Так, во Вщиже, одном из удельных городов на Десне, был обнаружен мощный слой пепла, оставшегося после большого пожара в 30-х годах XIII столетия52.
      С Верхней Десны монголо-татарские завоеватели повернули на восток, к Козельску. Сюда же шли их отряды и из других мест. Видимо, Козельск был конечным пунктом облавы, где собирались рати Батыя перед отходом в степи. Козельск представлял тогда сравнительно небольшой городок, и завоеватели не рассчитывали встретить здесь сильное сопротивление. Но "крепкодушевные" козельцы "совет сотворили не сдаваться Батыю" и стали готовить город к обороне. Первые приступы монголо-татар были отбиты. Батый вынужден был перейти к осаде города, к которому со всех сторон стекались остальные монголо-татарские отряды. Когда, наконец, подоспели с Волги тумены ханов Кадана и Бури и под стены были подведены многочисленные камнеметные машины, начался решительный штурм Козельска. Два дня продолжался обстрел города из метательных орудий. На третий день пополудни были пробиты деревянные стены. Толпы врагов устремились к проломам. На развалинах стен в тесноте проломов козельцы встретили врага с ножами в руках. Монголам не удалось войти в город: козельцы выстояли, и, более того, сделав вылазку, они ворвались в монголо-татарский лагерь, захватив часть осадных орудий и изрезав ремни на "пороках". Множество татар было перебито. Но силы были слишком неравными. После того, как улеглась паника, свежие татарские "тысячи" со всех сторон обрушились на козельцев. Когда враги снова подступили к городским стенам, защищать их было уже некому. Монголо-татары ворвались в город и устроили страшную резню. Все жители города были перебиты, погиб и козельский князь Василий. Летописец сообщал о его смерти следующее: "Иные говорят, что в крови утонул, потому что был млад".
      Победа недешево досталась Батыю. Во время вылазки осажденных было убито 4 тыс. монголо-татарских воинов, в том числе "три сына гемников", которых после битвы "татары искали и не нашли во множестве трупов мертвых". Батый назвал Козельск "град злой"53, столь поразило его мужественное сопротивление жителей этого города. Героическая оборона Козельска, продолжавшаяся, по словам летописца, "семь недель", приобрела широкую известность. О ней знал и Рашид-ад-Дин. Он писал: "Батый пришел к городу Козельску и, осаждая его два месяца, не мог овладеть им. Потом пришли Кадан и Бури и взяли его в три дня"54.
      Нелегким оказался для Батыя зимний поход в Северо-Восточную Русь. А впереди были новые и новые бои. Народы Восточной Европы не склонили головы перед завоевателями. Не покорились и половцы, оттесненные за реку Дон. С юга на монгольские заставы нападали аланы и черкесы, отступавшие в предгорья Северного Кавказа и снова появлявшиеся в степях. Скапливались в волжских протоках вооруженные болгарские отряды, готовясь к восстанию. Еще грозили нерастраченной силой города на северной и западной окраинах Руси: Новгород, Полоцк, Смоленск. На юге, за рекой Днепром, собирала военные отряды и крепила городские стены Южная Русь. Высились на границах половецких степей твердыни Чернигова и Переяславля-Русского. Не отдых, а тяжелые битвы ожидали монголо-татарское войско в половецких степях.
      8. Южная Русь в огне
      К лету 1238 г. монголо-татары отошли в половецкие степи. Основные кочевья Батыя расположились между Северским Донцом и Доном. Вскоре после прихода сюда монголо- татарского войска в половецких степях начались военные действия. Многочисленная рать завоевателей направилась за Кубань, в землю черкесов. "В год Собаки, соответствующий 635 (1238 г.), осенью, - писал Рашид-ад-Дин, - Менгу-каан и Кадан пошли походом на черкесов и зимой убили государя тамошнего по имени Тукара". Почти одновременно началась война и с половцами. "Берке отправился в поход на кыпчаков (половцев), - сообщал Рашид-ад-Дин, - и взял Арджумака, Куранбаса и Канерина, военачальников Беркута"55. Огромная половецкая степь стала ареной битвы. Некогда богатая и многолюдная территория превратилась в пустыню. Плано Карпини, проезжавший несколько лет спустя через половецкие степи, видел многочисленные костяки погибших в боях людей. "В Комании (земле половцев), - писал он, - мы нашли многочисленные головы и кости мертвых людей, лежащие на земле подобно навозу". Другой путешественник XIII в., француз Рубрук, также не видел в опустошенной Половецкой земле ничего, "кроме огромного количества могил команов (половцев)"56. Войны на Северном Кавказе и в половецких степях потребовали от завоевателей, и без того ослабленных зимним походом на Северо-Восточную Русь, большого напряжения сил.
      Для монголо-татарских походов 1239 г. были характерны стремительные удары по городам, стоявшим на краю половецкой степи, а преследовали они цель уничтожения пограничных крепостей, ограждавших юго-западные земли Руси. Весной монголо-татарское войско подступило к Переяславлю-Русскому, являвшемуся сильной крепостью на рубежах Киевской земли. Ни половцам, ни другим кочевникам ни разу не удавалось взять этот город. Высокие валы, крепкие стены, крутые берега рек Трубежа и Альты, с трех сторон окружавших Пгреяслазль делала его почти неприступным. Город подвергся штурму ("взят копьем") и был страшно разорен; монголо-татарские орды "епископа убили и люден избили, а город пожгли огнем и, пленных много взяв, отошли"57. Были сожжены и разорены и другие города и села Переяславского княжества. Разгром, учиненный монголо-татарскими завоевателями, был настолько тяжел, что даже спустя триста лет после монголо-татарского нашествия Переяславль представлял собой "град без людей". Переяславский каменный собор лежал в развалинах до середины XVII века. Уцелевшие переяславцы покинули свой город и переселились в черниговские земли.
      Следующей жертвой монголо-татар стал Чернигов. Близость к степной границе и активное участие в междоусобных войнах создали Чернигову известность на Руси как городу, "богатому воинами", "славному мужеством горожан", "крепкому и многолюдному". Монголо-татарская рать встретила здесь сильное сопротивление: укрепления Чернигова, защищаемые храбрым гарнизоном, преодолеть было нелегко. Три оборонительные линии преграждали дорогу захватчикам: на высоком берегу реки Десны стоял "детинец", прикрытый с востока речкой Стрижень. Вокруг "детинца" располагался "окольный град", или острог, укрепленный малым валом. И, наконец, третий вал опоясывал обширное "предгородье". Осенью монголо-татарское войско подступило к Чернигову "в силе великой" и окружило его со всех сторон. Под стенами города их встретил "со многими воинствами своими" князь Мстислав Глебович, двоюродный брат Михаила Черниговского. "Лютым был бой у Чернигова", - отметил летописец. Черниговцы обстреливали врагов из метательных орудий огромными камнями, которые были такими тяжелыми, что их едва могли "четыре человека сильные поднять". Но отогнать монголо-татар от города не удалось. После упорного боя "побежден был Мстислав, и множество войска его было убито". Началась осада, а затем штурм города. 18 октября "взяли татары Чернигов, и град пожгли, и людей избили, и монастыри пограбили"58. Археологическими раскопками на территории древнего Чернигова обнаружены следы большого пожара, остатки разрушенных и обгоревших жилищ, многочисленные клады, зарытые горожанами в минуты опасности. На многих улицах города после монголо-татарского погрома жизнь не возобновлялась в течение нескольких столетий. В домонгольских границах Чернигов восстановился только в XVIII веке!
      Разгромив Чернигов, монголо-татарское войско повернуло на восток, к Глухову, и опустошило земли по рекам Десна и Сейм. К северу от Чернигова монголо-татарские отряды, по всей вероятности, не заходили. В городе Любече, расположенном в 50 км северо-западнее Чернигова, следов монголо-татарского погрома археологами не обнаружено. Зато многочисленные городки-крепости и села по Десне и Сейму были разрушены до основания (Путивль, Глухов, Вырь, Рыльск и другие). Южные и юго- восточные области Черниговского княжества также были опустошены. Зимой того же года многочисленное войско Гуюк-хана, Менгу-хана, Кадана и Бури двинулось в земли мордвы и на Муром. Мордовские племена, завоеванные монголо-татарами перед нашествием на Северо-Восточную Русь, в 1239 г. восстали. В ответ завоеватели огнем и мечом прошлись по мордовским землям и сожгли города Муром и Гороховец. Должно быть, во время этого похода был разрушен Нижний Новгород. Обширная территория до Волги была опустошена59. Другой монголо-татарский отряд зимой снова нападал на Рязанское княжество: "приходили татары в Рязань, попленили ее всю"60.
      Зимой 1239 г. монголо-татары предприняли поход в Крым, куда бежали разбитые в степях половцы. Никаких подробностей завоевания Крыма источники не сообщают. Известно только, что к концу года отряды завоевателей дошли до Сурожа, торгового города на Черноморском побережье. На полях древней книги одного из сурожских монастырей обнаружена запись, сделанная 26 декабря 1239 г.: "В тот же день пришли татары"61. В результате походов 1239 г. монголо-татары вплотную подошли к главным центрам Южной Руси. В начале следующего года Киев впервые увидел под своими стенами войско монгольского хана Менгу. Неприятельская рать остановилась на другой стороне Днепра. Взглянув на город, украшенный многочисленными соборами и церквами, Менгу-хан "удивился красоте его и величине его, прислал послов своих к горожанам, хотя их прельстить, но не послушали его". Киевский князь Михаил перебил монгольских послов, а сам бежал в Венгрию, опасаясь мести монголо-тагар62. Менгу-хан не решился со своей ордой штурмовать хорошо укрепленный город и отступил. Весной того же года большое войско из туменоз Гуюк-хана было направлено Батыем на юг, к Дербенту. Осенью 1240 г. Батый двинул свои полчища на Южную Русь.
      Монголо-татарское аойско перешло на правый берег Днепра южнее Киева, за рекой Рось. "Царевичи Бату с братьями, Бури и Бучек направились походом в страну русских и черных шапок ("черных клобуков")"63, - сообщал Рашид-ад-Дин. "Черные клобуки" прикрывали Киевскую землю с юга, со стороны степей. Об их укрепленные поселения не раз разбивались ранее волны половецких набегов. И на этот раз отряды "черных клобуков" и русские гарнизоны пограничных крепостей на Роси первыми встретили завоевателей. Безмолвные развалины поросских городов-крепостей, погребенные под слоем пепла, свидетельствуют о разгоревшихся здесь кровопролитных боях. Археологические раскопки на многочисленных городищах Роси дают возможность в какой-то степени воссоздать картину героической борьбы защитников Киевской земли с монголо-татарскими завоевателями, дополняя скупые свидетельства письменных источников. Близ устья Роси, на высокой Княжьей горе, стояла одна из крепостей поросской укрепленной линии. На месте городских улиц и под развалинами жилищ крепости обнаружены на небольшой глубине черепа и скелеты ее убитых защитников. Многочисленные находки оружия - красноречивое свидетельство осады городка: одних наконечников стрел археологами обнаружено около 200! Богатые клады, закопанные жителями при приближении врага, так и остались в земле. Видимо, их владельцы погибли, унеся в могилу свои секреты. Всего на Княжьей горе найдено более десяти кладов, причем лежали они на небольшой глубине (что говорит о поспешности захоронения). Многие вещи носили следы пожара. Один из кладов был обнаружен у основания столба сгоревшего жилища, среди черепков глиняного сосуда, другой - в глинобитной печи. Гибель крепости была настолько неожиданной и быстрой, что жители бросили в жилищах все свое имущество, начиная от лемехов плугов и утвари и кончая драгоценностями. Археологи точно установили время катастрофы, уничтожившей крепость на Княжьей горе: в слое пожарища найдена византийская монета XIII в. и вислая печать митрополита Кирилла Грека, который жил в Киевской земле незадолго до нашествия Батыя64.
      Многочисленные остатки оружия (наконечники копий и стрел, мечи, сабли), костяки павших в битве воинов, обгоревшие деревянные укрепления обнаружены археологами и при раскопках другой пограничной крепости, стоявшей на горе Девице. Показательно, что около половины найденных наконечников стрел были татарскими, ромбовидными, причем большая часть их вонзилась во внутреннюю стенку рва. Под развалинами сохранилось множество ценных вещей, брошенных при поспешном бегстве: украшения из золота и серебра, ремесленные изделия из железа, бронзы и кости. Отряды "черных клобуков" и немногочисленные русские гарнизоны пограничных крепостей не сумели сдержать бешеный натиск завоевателей. Укрепленная линия на Роси была прорвана, и монголо-татары, уничтожая нее на своем пути, двинулись по правому берегу Днепра к Киеву. В бассейнах рек Роси и Росавы были обнаружены остатки 23 домонгольских городищ и селищ; все они уничтожены во время монголо-татарского нашествия и более не восстанавливались65. Один за другим гибли замки-крепости, прикрывавшие столицу: Витечев, Василев, Белгород. В ноябре 1240 г. передовые отряды Батыя подошли к стенам Киева.
      Древняя столица Руси, расположенная на высоких холмах над Днепром, была хорошо укреплена. Мощный оборонительный пояс вокруг города создавался в течение нескольких столетий, достраивался и совершенствовался. С востока, юга и запада Киев прикрывали наружные валы "Ярославова города", достигавшие высоты 12 метров. Общая протяженность валов превышала 3,5 километра. По оценке советского ученого М. К. Каргера, "валы Ярославова города по своей мощи не имели равных в истории древнерусской фортификации"66. Над валами высились деревянные стены, усиленные каменными надвратными башнями. Вторым укрепленным рубежом были валы и стены древнего "города Владимира". Наконец, внутри этого города возвышались укрепления вокруг "Ярославова двора", которые также могли служить прикрытием для оборонявшихся. Узлами обороны были многочисленные каменные соборы и церкви, поднимавшиеся над улицами и перекрестками. Укрепления Киева не раз выдерживали приступы врагов. Киевляне готовились к обороне. Но, как и многие города Северо-Восточной Руси, Киев мог надеяться только на собственные силы. Несмотря на непосредственную опасность со стороны монголо-татарских полчищ, в Южной Руси незаметно было никаких попыток князей объединить силы для отпора врагу. Когда князь Михаил Всеволодович бежал "от татар в Угры" (Венгрию), а новый киевский князь Владимир Рюрикович неожиданно умер, освободившийся киевский "стол" поспешил захватить один из смоленских князей, Ростислав Мстиславович, который, однако, вскоре был изгнан из Киева более сильным соперником, Даниилом Романовичем Галицким. В городе был оставлен данииловский воевода - "тысяцкий Дмитр", который не имел достаточно войска. Вся тяжесть обороны города легла на плечи народных масс: ремесленников и торговых людей посада, крестьян окрестных сел.
      "Пришел Батый к Киеву в силе тяжкой, - свидетельствовал летописец об осаде Киева, - многим множеством силы своей, и окружил город, и обступила его сила татарская, и был город в обдержании великом. И был Батый у города, и отроки (воины) его обседи город, и ничего не было слышно от скрипения телег его, рева множества верблюдов его и ржания коней его, и была наполнена земля Русская ратными. Взяли же от них (в плен) татарина именем Товрул, и тот поведал о всей силе их (татар): "Се были братья его (Батыя) сильные, воеводы Урдю и Байдар, Бирюи, Кадан, Бечак и Меньгу и Кююк, который возвратился, уведав смерть канову (великога хана), и был каном; не от роду же его (Батыя), но были воеводы его первые: Себедяи-богатырь и Бурундаи-богатырь, который взял Болгарскую землю и Суздальскую, и иных без числа воевод... Поставил Батый пороки к городу возле ворот Лядских. Пороки, непрерывно бьющие день и ночь, выбили стены, и взошли горожане на остаток стены, и тут было копья ломались и стрелы омрачили свет, и Дмитрий был ранен. Татары взошли на стены и сидели (там) тот день и ночь. Горожане же построили другой город около (церкви) Богородицы. Утром же пришли на них (татары) и была брань между ними великая..."67. Сражение развернулось кровопролитное и упорное. В первый же день штурма монголо-татары захватили вал "Ярославова города", но были настолько ослаблены сопротивлением киевлян, что не сумели развить успех и ворваться в глубь города. Только на следующий день они продолжили наступление и проникли в Киев. Киевляне обороняли каждый дом, каждую улицу. Археологи за стеной "города Владимира" (в районе нынешней Б. Житомирской улицы) обнаружили в развалинах обгоревших жилищ лежавшие в беспорядке костяки погибших защитников города. Последним оплотом оборонявшихся стала каменная Десятинная церковь. За ее крепкими стенами собрались уцелевшие горожане. Из узких окошек во врагов летели стрелы. Монголо-татары подвезли к церкви свои "пороки". Под их ударами рухнули каменные стены, похоронив под развалинами последних героических защитников древнего города. Киев пал. Это произошло 6 декабря 1240 г., после девятидневной осады. Город был страшно опустошен, большинство построек погибло в огне. Почти все жители были перебиты. "Взяли Киев татары, - писал русский летописец, - и святую Софию разграбили, и монастыри все, и взяли иконы и кресты честные, и узорочье церковное, а людей от мала и до велика всех убили мечом"68. Киев надолго утратил значение крупного городского центра.
      От разрушенного Киева монголо-татарские полчища, возглавляемые непосредственно Батыем, двинулись в направлении к Владимиру-Волынскому. Другие орды тем временем опустошали широкую полосу южнорусских земель: завоеватели применили обычную для них тактику облавы. Монгольские ханы туменами "обходили все города Владимирские и завоевали крепости и области, которые были на пути"69. Маленькие городки по Среднему Тетереву, покинутые жителями и гарнизонами при приближении врага, без труда были взяты и разрушены. Например, один из тетеревских городков - Городск - вообще не переживал осады. Об этом свидетельствует отсутствие оружия и костяков убитых жителей, а также ограниченное количество кладов. Жители покинули городок при приближении врага, увезя с собой имущество70. Должно быть, сдалось без боя большинство болоховских городов (Деревич, Губин, Кудин), Однако на укрепленных линиях по рекам Случь, Горынь и Верхний Тетерев монголо-татары снова встретили сильное сопротивление. Эти укрепленные линии состояли из городков-крепостей, хорошо приспособленных для обороны. К их числу относилось, например, известное "Райковецкое городище" (на Верхнем Тетереве), которое входило в систему укреплений Киевской земли. "Детинец" городища был обнесен мощным валом, основу которого составляли рубленные из толстых бревен дубовые клети - "тарасы". Кроме того, имелась двойная линия глубоких рвов. По гребню вала тянулась деревянная стена с башнями. Это городище было разгромлено, жилища сожжены, население уничтожено. Под обугленными развалинами в беспорядке лежали трупы защитников городка и хозяйственный инвентарь. Сотни скелетов защитников городка и монголо-татарских воинов с оружием в руках найдены там, где их застала смерть в жестокой битве. Во рву лежали большие груды камней, а среди них - обломки жерновов. Происхождение этих каменных завалов не вызывает сомнений: камни были сброшены на головы врагов при штурме стен и ворот "детинца". У ворот завал достигал толщины одного метра. Под камнями лежали трупы монголо-татар, убитых во время приступа. Оборона городка отличалась большим упорством. Мужчины мужественно бились в единственных городских воротах. Здесь спустя семь столетий их останки и были найдены археологами. На стенах стояли женщины и рубили серпами врагов. Монголо-татары, ворвавшись за городскую стену, учинили страшную расправу.
      В домах и на улицах лежали трупы женщин и детей, изрубленных татарскими саблями71.
      Другим городом, вставшим на пути монголо-татарского нашествия, был Колодяжин. Расположенный на крутом берегу Случи, он был хорошо укреплен. Батый "пришел к городу Колодяжину, и поставил 12 пороков, и не мог разбить стены". Но то, что не смогли сделать осадные орудия, совершило вероломство. Завоеватели начали переговоры, обещая сохранить жизнь осажденным в случае добровольной сдачи. А когда те, "послушав злого совета", открыли ворота, монголо-татары ворвались в город и начали кровавую расправу. Обманутые горожане бились с насильниками на узких улицах, во дворах и жилищах. О разгоревшейся внутри города жестокой битве свидетельствуют обнаруженные археологическими раскопками в слое пожарища человеческие костяки и оружие: наконечники стрел и копий, булавы, мечи. Само положение костяков говорило о гибели людей в бою. На многих черепах ясно видны следы ударов мечом или саблей. В позвоночнике одного из скелетов застрял железный наконечник татарской стрелы. Все жители Колодяжина погибли. Некому было даже похоронить трупы павших защитников города. На месте некогда оживленного селения осталось только пожарище. Жизнь здесь больше не возобновлялась.
      О разгроме двух других укрепленных городков в летописи сообщается кратко: Батый "пришел к Каменцу и Изяславлю, взял их". Однако города Кременец и Данилов выстояли: все приступы завоевателей были отбиты, и Батый, "видя град Кременец и Данилов, что невозможно взять ему, и отошел от них"72. Но эта частная неудача не могла, конечно, задержать завоевателей: они рвались к Владимиру-Волынскому. Заложенный еще в конце X - начале XI столетия, Владимир-Волынский был богатым и сильно укрепленным городом с мощными стенами и башнями. Тем не менее монголо-татарам удалось взять его штурмом после короткой осады. "И не было во Владимире никого, кто бы остался жив", - печально отметил летописец. Археологические раскопки обнаружили места массовых казней горожан: близ древних владимирских церквей - Апостольщины, Михайловца, Спащины, Стара-Кафедры и других - в слое угля и пепла в беспорядке лежали человеческие скелеты с разрубленными костями, с черепами, пробитыми большими железными гвоздями. Страшному разгрому подверглись и другие города. Только сильно укрепленный Холм сумел отбить все штурмы завоевателей и уцелел.
      Двигаясь главными силами на Владимир-Волынский, Батый выделил часть войска для опустошения Галицкой земли. Монголо-татарские отряды шли к Днестру и Пруту, к Галичу, к Бужску и Звенигороду-Львовскому. Везде, где они проходили, археологи обнаружили запустевшие города и села, погребенные под слоем пепла. Многие поселения, разрушенные во время нашествия Батыя, больше не восстанавливались. К сожалению, летописцы не сообщили никаких подробностей этого похода. Только об осаде монголо-татарами Звенигорода имеется интересное историческое предание, записанное со слов жителей Звенигорода-Львовского комплексной экспедицией Львовского исторического музея в 1954 году. Согласно этому преданию, Звенигород, окруженный со всех сторон непроходимыми болотами, осадило бесчисленное татарское войско. Первый удар, направленный на южные ворота города, был отбит. Защитники Звенигорода яростно оборонялись. В городе было достаточно воды, а из окрестных лесов звенигородцы получали помощь хлебом и людьми. Только предательство дало возможность врагу проникнуть ночью за городские стены. Весь день на улицах шел бой. К вечеру уцелевшие в сече горожане затворились в "детинце", а следующей ночью попытались прорваться через болота к покрытым лесами Плиховским высотам. Лишь немногим удалось уйти в лес и унести на руках раненного в бою князя. Остальные жители Звенигорода погибли или были уведены в плен. Монголо-татары сожгли город и разрушили укрепления "детинца". Конечным пунктом, где монголо-татарские отряды соединились после опустошения Юго- Западной Руси, был, вероятно, Галич-на-Лукве. По сообщению Рашид-ад-Дина, этот город монгольские ханы осаждали уже "сообща" и взяли после трехдневного штурма. Он был буквально стерт с лица земли. Князь и княжеский двор после погрома покинули Галич и переселились в город Холм, который стал новой столицей княжества. Весной 1241 г. монголо-татарские полчища перешли границу Руси и вторглись в Польшу, Чехию, Венгрию, Хорватию, а потом вернулись в низовья Волги. Нашествие хана Батыя на русские земли закончилось. Предстояло иноземное иго, длившееся более двух столетий.
      9. Русский щит
      "Батыево нашествие", которое сопровождалось опустошением огромных территорий и неисчислимыми человеческими жертвами, оставило глубокий след в памяти народной. Эти события нашли отражение в сложенных народом былинах, песнях, сказаниях, пословицах. То было время страшного народного бедствия и одновременно эпоха героических подвигов в борьбе за независимость родины. Княжеские и церковные летописцы, довольно подробно описывавшие нашествие Батыя, почти ничего не говорили об участии народных масс в борьбе с завоевателями. Сопротивление монголо-татарам тенденциозно представлялось ими исключительно как дело князей, "святых мучеников" и "страдальцев", а также духовенства, которое своими молитвами обеспечивало "божью помощь". Это и понятно: летописные своды составлялись обычно при княжеских дворах и в монастырях, и летописцы попросту выполняли волю своих хозяев. Однако если внимательно проанализировать даже эти летописные тексты, роль правящей феодальной верхушки в обороне страны предстает в несколько ином свете.
      Феодалы, занятые междоусобными распрями, оказались не в состоянии объединить и возглавить народные массы для отпора внешнему врагу. Даже после разгрома Волжской Болгарии, который был прямым предупреждением о готовившемся нападении, князья Северо-Восточной Руси не предприняли никаких попыток объединиться для обороны. Поэтому монголо-татарские завоеватели имели против себя не общерусское войско, а разрозненные дружины и плохо вооруженные ополчения отдельных феодальных княжеств. Ни один из князей, в том числе и великий князь Юрий Всеволодович, не пришел на помощь Рязани. В результате храбрые рязанские дружины погибли в неравном бою "у пределов Рязанских". Открылась дорога завоевателям в глубь русских земель. В свою очередь, когда наскоро собранные великокняжеские полки были разбиты под Коломной, а сам великий князь уехал в глухие заволжские леса собирать новое войско, другие князья явно не торопились к нему на помощь. Даже во время самого нашествия не прекратились усобицы. В 1239 г. между записями о разгроме монголо-татарами Переяславля и Чернигова летописец повествовал о том, что новый великий князь Ярослав, сменивший убитого в битве на Сити Юрия Всеволодовича, "взял град Каменец и княгиню Михайлову со множеством пленных привел в свои волости!"73.
      Истинным "воителем за землю Русскую" был народ - крестьяне и горожане, которые вынесли на своих плечах всю тяжесть неравной борьбы с монголо-татарскими полчищами. Героическая оборона русских городов, которые завоевателям удавалось брать, как правило, только после многодневных кровопролитных штурмов, осуществлялась обычно силами местного городского к сельского населения. Так было при осаде столицы Северо-Восточной Руси Владимира, покинутого великим князем накануне решительного штурма. Так было при обороне небольшого города Торжка, где не оказалось ни князя, ни княжеской дружины и городские стены защищало посадское население во главе с выборными посадниками. Ни от кого не получая помощи, жители Торжка две недели отбивали приступы Батыя - втрое дольше, чем великокняжеский Владимир! Так было при героической обороне Козельска, вписавшей славную страницу в русскую военную историю. Козельский князь "млад был", и инициатива обороны полностью принадлежала горожанам, которые решили "не сдаваться Батыю". Так было и при обороне Киева, в котором тоже не оказалось князя, а обороной руководил "тысяцкий Дмитр". Киевляне упорно защищались и почти все погибли в неравном бою. Храбро, до последнего воина, защищались русские города. Горы трупов захватчиков остались под стенами Рязани, Владимира, Переяславля, Торжка, Козельска, Чернигова, Киева. Не раз русские дружины выходили "в чистое поле" встречать страшных степных завоевателей и в "сече злой" на рубежах рязанских и владимирских земель, и в глубине заволжских лесов, и на укрепленных, линиях Киевской земли, и всюду наносили им тяжелый урон. Дорогой ценой заплатили монголо-татарские ханы за разорение русских земель: их войско оказалось ослабленным, обескровленным непрерывными боями. Героическая борьба русского народа против монголо-татарских завоевателей имеет поэтому всемирно-историческое значение. После походов по бескрайним русским равнинам Батый уже не сумел собрать достаточных сил для победного нашествия на Запад. Именно героическое сопротивление русского народа и других народов Восточной Европы (волжских болгар, половцев, аланов) сорвало планы монгольских ханов расширить границы своих владений до "моря франков" и спасло европейскую цивилизацию от разгрома. Народы Западной и Центральной Европы навсегда запомнили ужасы гуннского нашествия. А если бы русский народ ценой неимоверных жертв не обескровил полчища Батыя, новое нашествие кочевников могло бы быть еще ужаснее и опустошительнее. Западную Европу спасли от погрома не тевтонские рыцари, не римские папы с их призывами к крестовому походу, не смерть великого хана Угедея, а крестьяне и горожане земли Русской, которые заслужили за свой великий подвиг глубокую благодарность потомков.
      Когда мы говорим, что Русь спасла Европу от монголо-татарского погрома, то имеем в виду не только героическую борьбу русского народа против полчищ Батыя во время нашествия 1237 - 1240 годов. Ведь и после "Батыева погрома" народные массы не покорились завоевателям: тем потребовалось почти два десятилетия, чтобы утвердить свое господство на Руси. Это-то и помешало Батыю организовать планировавшееся раньше новое нашествие на Запад.
      10. Последствия нашествия
      Страшен был "Батыев погром". Неисчислимые жертвы и разрушения принес он Руси и навсегда остался в памяти народной как "черная година", как время величайших бедствий. Но зимний поход 1237 - 1238 гг. на Северо-Восточную Русь явился только одним из этапов нашествия: за "Батыевым погромом" последовала серия новых монголо-татарских вторжений в русские земли, приносивших еще большие опустошения и не дававших Руси возможности ликвидировать последствия первого удара. В 1252 г. во Владимиро-Суздальскую землю вторгся ордынский "царевич" Неврюй. Его полки, перейдя вброд Клязьму и разгромив под Переяславлем-Залесским великокняжеское войско, "разошлись по всей земле и людей бесчисленное множество повели да коней и скота (в ордынский плен), и много зла сотворили". Особенно сильно пострадали от "Неврюевой рати" сельские местности. В 1273 г. монголо-татарские орды дважды "воевали Новгородские волости", подвергнув опустошению не затронутые "Батыевым погромом" города (Вологда, Бежецкий Верх и др.). Два года спустя монголо-татарская рать, возвращаясь после похода на Литву, разорила земли "около Курска". Летописец сообщал, что ордынцы "великое зло и великую пакость и досаду сотворили христианам, по волостям, по селам дворы грабя, кони и скот и имущество отнимая, и где кого встречали, то, раздев донага, отпускали". В 1278 г. "приходили татары на Рязань и много зла сотворили". В 1281 - 1282 гг. их рати дважды подвергали опустошительным набегам почти всю территорию Северо-Восточной Руси. Сначала войска ордынских полководцев Кавгадыя и Алчедая разорили северо-восточные русские княжества "и опустошили все около Мурома, около Владимира, около Юрьева, около Суздаля, около Переяславля, около Ростова, около Твери, и до Торжка, и близ Новгорода", а затем "со многим пленом отошли в Орду". Во второй заход пришла на Русь "рать многочисленная Тураитемира и Алына и многих татар", которые "много зла сотворили в Суздальской земле". В 1283 г. монголо-татары разорили земли Воргольского, Рыльского и Липецкого княжеств; двадцать дней пробыла там ордынская рать, "воюя по всему княжению". В 1285 г. "царевич из Орды" снова "приходил на Русскую землю и много зла сотворил христианам". В 1288 г. отряды завоевателей грабили рязанские, муромские и мордовские земли. Особенно опустошительной была так называемая "Дюденева рать" в 1293 году. По разрушительным последствиям летописцы сравнивали ее с "Батыевым погромом". Монголо-татарские отряды прошли от Мурома до Волока-Ламского, "города пожгли", "села и волости и монастыри повоевали", "всю землю пустой сотворили". Ордынский военачальник Дюдень "пленил градов 14", в том числе Муром, Владимир, Суздаль, Юрьев, Переяславль, Коломну, Москву, Можайск, Волок, Дмитров, Углич. Множество людей было уведено в плен. В том же году монголо-татарское войско предприняло поход на Тверь и Ярославль, где началось восстание против местного князя, известного тесными связями с завоевателями, вновь огнем и мечом прошло по владимирским и переяславским землям; людей "одних посекли, а других в плен повели". В 1297 г. снова "была рать татарская, пришел Олекса Неврюй"74. Таким образом, за каких-нибудь 20 - 25 лет монголо-татарские полчища 15 раз опустошали Северо-Восточную Русь, причем по меньшей мере три вторжения (1281, 1282, 1293 гг.) имели характер настоящих нашествий, принесших разорение значительной части Северо-Восточной Руси. Владимиро-суздальские земли опустошались за это время 5 раз, княжества в южной части страны (Курск, Рязань, Муром) - 7 раз, новгородские волости- 4 раза, Тверское княжество - 2 раза. Разрушения, причиненные "Батыевым погромом" и последующими вторжениями завоевателей, были поистине страшными.
      Сильно пострадали города. Так, после нашествия Батыя Переяславль-Залесский монголо-татары громили 4 раза, Муром - 3 раза, Суздаль - 3 раза, Рязань - 3 раза, Владимир - 2 раза, а его окрестности опустошались трижды. Везде, где проходили монголо-татарские орды, на месте цветущих городов оставались развалины, жители их погибали или уводились в плен. "Множество мертвых лежали, и град разорен, земля пуста, церкви пожжены", "людей избили от старца до младенца", "только дым и земля и пепел" - такими словами характеризовали русские летописцы состояние городов после нашествия. Эти известия полностью подтверждаются археологическими данными.
      Монголо-татарские погромы привели к заметному упадку русского города. Серьезный удар был нанесен ремесленному производству - основе городской культуры в связи с гибелью ремесленного населения и уводом ремесленников в ордынский плен; некоторые мастера навсегда уносили с собой свои секреты. К. Маркс и Ф. Энгельс отмечали, что в условиях феодализма, когда сношения между отдельными землями ограничивались простым соседством, каждое изобретение в области производства приходилось делать заново в каждой отдельной местности, и было "достаточно простых случайностей, вроде вторжений варварских народов или даже обыкновенных войн, чтобы довести какую-нибудь страну с развитыми производительными силами и потребностями до необходимости начинать все сначала"75. Не удивительно поэтому, что после монголо-татарского нашествия на Русь там исчезли многие сложные ремесла, а возрождение некоторых из них началось только спустя 150 - 200 лет. Навсегда было утрачено мастерство перегородчатой эмали, искусство черни и зерни, полихромной поливной строительной керамики. Целое столетие после монголо-татарского вторжения не возобновлялось в русских городах каменное строительство. В результате нашествия оказались нарушенными экономические связи городов с сельскохозяйственной округой, прекратилось массовое производство ремесленных изделий для продажи, усилился отрыв русских торговых городов от мировых торговых путей. Акад. Б. А. Рыбаков так писал о последствиях монголо-татарского нашествия для русского города: "Русь была отброшена назад на несколько столетий, и в те века, когда цеховая промышленность Запада переходила к эпохе первоначального накопления, русская ремесленная промышленность должна была вторично проходить часть того исторического пути, который был проделан до Батыя"76. Порожденная монголо-татарским нашествием XIII столетия слабость русских средневековых городов - потенциальных центров борьбы за политическое объединение страны и будущих очагов буржуазного развития - имела крайне тяжелые последствия для исторического развития страны в целом.
      Сильно пострадали от нашествия и сельские местности. Летописи буквально пестрят записями о том, что монголо-татары "села, волости и погосты пограбили", "все пусто сотворили", "по селам скот и кони и жита пограбили, высекая двери у домов", "положили всю землю пусту", "людей без числа в плен повели", "со многим пленом отошли в Орду". Любое передвижение завоевателей по русским землям сопровождалось грабежами и разорением крестьян. В одной из грамот сообщалось, например, что село близ большой дороги запустело оттого, что "послы татарские тою дорогою ходили"77. В результате монголо-татарских погромов забрасывались пашни, деревни превращались в пустоши, оставшееся население уходило на северные и западные окраины. В Черниговском княжестве "села от того нечестивого Батыева пленения запустели и лесом поросли"78. В "Повести о граде Курске" говорится, что после монголо-татарского нашествия Курская земля "разорена была" и "от многих лет запустения великим лесом заросла и многим зверям обиталищем стала"79. Монах Пимен, проезжавший по южным землям Руси в XIV в., записал: "Было то путешествие печально и уныло, потому что была пустыня всюду, нельзя было увидеть там ничего, ни города, ни села. Пусто все было и не населено, нигде не видно было человека, только пустыня"80.
      Запустение многих сел и деревень после монголо-татарского нашествия подтверждается материалами археологических раскопок: жизнь во многих домонгольских поселениях прекратилась. Так, из 371 домонгольского поселения, упомянутого в указателе к сборнику "Очерки по истории русской деревни X-XIII вв.", 105 прекратили свое существование в XIII в., в период нашествия, 6 запустели на два-три столетия, и только в 46 сохранилось население (датировка остальных поселений неизвестна). Если исключить поселения в северных районах, пострадавших в меньшей степени от нашествия, то вырисовывается такая картина: 88 поселений прекратили существование в XIII в. и только 9 поселений сохранили население после нашествия81. В Смоленской земле зарегистрировано археологами 89 поселений XI- XIII вв.; в XIV-XV вв. их число сократилось до 52, причем по количеству дворов они были почти вдвое меньше поселений домонгольского времени82. На Средней Волге, от Углича до реки Мологи, археологами обнаружено 29 домонгольских селищ и только 8 поселений, сохранившихся после нашествия. В районе Углича все 16 древнерусских селищ погибли во время монголо-татарского нашествия. Повсеместное прекращение жизни в старых поселениях прослеживают археологи также в Рязанской земле (в бассейне р. Прони), на Верхней и Средней Оке, на Верхней Десне, по Сейму и Пслу, по Клязьме и в других районах Северо-Восточной Руси. Села и деревни становились меньше по размерам из-за постоянной опасности набегов монголо-татар, они переносились с открытых берегов рек в леса. И без того нелегкое положение русского крестьянина в условиях постоянной монголо-татарской опасности было поистине ужасным: в любой момент могли налететь ордынские всадники, убить, захватить в плен и увести вместе с семьей в Орду, разграбить имущество, расхитить плоды труда.
      Огромные материальные ценности извлекались в виде различных ордынских "даней", что подрывало и без того ослабленную нашествием экономику страны. Завоеватели создали целую систему ограбления покоренных народов, целью которой было увековечение тяжкого иноземного ига. 14 видов ордынских "даней" и различных "тягостей" опутывали русские земли. Центральное место среди них занимала "царева дань", называемая также "дань десятинная", "ордынский выход", или просто "десятина". Дань являлась постоянным налогом, собиравшимся с городского и сельского населения в пользу монголо-татарских ханов (от дани было освобождено только духовенство). Единицей обложения при сборе стало хозяйство (в городах - дом, в сельских местностях - соха или деревня). Кроме "царевой дани", на крестьянское население в качестве постоянных "ордынских тягостей" ложились "поплужное" (с плуга), "ям" и "подводы" (дорожные повинности). Практиковались также сборы с торговой ("мыт") и ремесленной ("тамга") деятельности. Существовали, далее, нерегулярные, чрезвычайные налоги. К их числу относились "запросы", то есть единовременные требования монголо-татарских ханов о выплате крупных сумм сверх установленной дани на военные расходы и другие цели. Эти "запросы" были иногда настолько крупными, что буквально разоряли население. Например, в Волжской Болгарии один из "запросов" привел к тому, что жители вынуждены были продавать в рабство своих детей. Чрезвычайно обременительными были различные "дары" и "почестья" - подарки, которые отсылались в Орду или передавались на месте ханским послам. Один лишь перечень таких "почестий" свидетельствует о том, что подарки монголо-татарами требовались по каждому поводу: "поминки", "поклонное", "выходное", "памятное", "становое", "выездное" и даже "мимоезжее". В пользу хана и его родственников, а также отдельных представителей ордынской администрации собиралась особая пошлина: "царева пошлина, царицына, князей, рядцев, дороги, посла". Тяжелым бременем на крестьянское хозяйство ложился "корм", который получали монголо-татарские послы и их отряды при проезде через русские земли. Так, практиковался ханами "корм послов наших, или цариц наших, или наших детей". Кроме того, завоеванные народы обязаны были по приказу хана "рать собирать, где восхочем воевать", и присылать людей на ханскую охоту - "ловитву". Все эти "ордынские тягости" перечислялись в ханских ярлыках русским митрополитам; сохранилось несколько таких ярлыков83.
      В результате подобной системы ограбления из страны ежегодно выкачивались огромные суммы, попадавшие в руки монголо-татарских феодалов. Только одна "царева дань" составляла в XIV в. с Московского княжества 5 тыс. руб., с Новгородской земли - 1500 руб. серебром. По тем временам это были огромные суммы. Монголо-татарские завоеватели получали в виде дани такое большое количество серебра, что у некоторых восточных авторов сложилось впечатление о Руси как о стране серебряных рудников. Постоянная утечка серебра, основного денежного металла Руси, имела тяжелые последствия для ее хозяйства. Серебра не хватало для организации торговли, и в Северо- Восточной Руси, особенно в княжествах, подвергавшихся разгрому, наблюдался с середины XIII в. серебряный голод. Резко уменьшилось содержание серебра в гривне - денежной единице Руси. Если домонгольская серебряная гривна весила 195 граммов, то после нашествия вес ее уменьшился вдвое.
      Монголо-татарское вторжение тяжело отразилось на культуре Руси: погибли многие драгоценные памятники древнерусской литературы и письменности. Библиотеки рукописных книг, обычные для домонгольской Руси, стали редкостью. Летописцы, рассказывавшие о разгроме монголо-татарами русских городов, не раз горестно отмечали, что завоеватели "книги порвали". Летописи, хронографы, "жития", поэтические повести и другие памятники древнерусской литературы дошли до наших дней только в редких списках, к тому же сильно испорченных малограмотными переписчиками: большинство древних рукописей погибло. Только в одном-единственном списке сохранилось величайшее произведение древнерусской литературы - "Слово о полку Игореве".
      Пришло в упадок и русское летописание, достигшее накануне нашествия Батыя своего наивысшего расцвета. Во многих крупных культурных центрах Руси, разгромленных монголо-татарами, летописание вообще прекратилось на длительный срок: в разоренной Старой Рязани, в сожженном Владимире, в Киеве, Чернигове и других городах. А составление общерусского свода было перенесено из стольного Владимира в Ростов, который меньше пострадал от нашествия. Летописи стали простой сводкой предыдущих записей, не объединенных какой-либо идеей, "политической волей" летописца, на время из них исчезли сквозные, общерусские темы84. Только с нарастанием освободительной борьбы последние возрождаются уже в московском летописании. В многочисленных списках начали расходиться по Руси лучшие произведения древнерусской литературы. Такие произведения, как "Повесть временных лет", напоминали народу о временах независимости, о могучей Киевской Руси, грозной для врагов. Призывы автора "Повести" к объединению Руси, к борьбе с кочевниками по-новому зазвучали в период ига, поднимая русских людей на битвы с завоевателями. Восстановление древних культурных ценностей стало частью общей борьбы против ненавистного ига, способствовало объединению народных сил для отпора врагу.
      Монголо-татарское нашествие осложнило и международное положение страны. Пользуясь ослаблением Руси после "Батыева погрома", активизировали наступление на русские границы немецкие, шведские, датские, венгерские и литовские феодалы85. Об этом так писал Плано Карпини, проезжавший по Южной Руси в середине 40-х годов XIII столетия: "Мы ехали постоянно в смертельной опасности из-за литовцев, которые часто и тайно, насколько могли, делали набеги на землю Руссии и особенно в тех местах, через которые мы должны были проезжать. И так как большая часть людей Руссии была перебита татарами или отведена в плен, то они поэтому отнюдь не могли оказать им сильное сопротивление". В такой обстановке заслуживает особого восхищения подвиг князя Александра Невского, сумевшего остановить агрессию крестоносцев на новгородских рубежах86. Прервались из-за монголо-татарского нашествия древние торговые и культурные связи Руси с некоторыми соседними странами, так как страна была отрезала от Черного моря. Нарушены были связи с Византией, землями Закавказья и Средней Азии. Ухудшились условия торговли со странами Центральной и Западной Европы. Монголо-татарские завоеватели, разрушив города, истощив страну тяжелыми данями, нарушив связи Руси с соседними странами, тем самым затормозили развитие товарно- денежных отношений.
      Монголо-татарское нашествие привело к усилению феодального гнета и феодальной зависимости крестьянства. Города как политическая сила, способная в какой-то степени противостоять притязаниям феодалов, ослабли во время нашествия: "городской воздух" почти нигде на Руси, за некоторыми исключениями, не делал феодально зависимого человека свободным, как это было в Западной Европе. В этих условиях феодальная зависимость крестьянства развивалась в наиболее грубых, неприкрытых формах. Ряды зависимых людей быстро пополнялись за счет разоряемого ордынскими ратями и данями крестьянства. Закабалению способствовали и ордынские переписи: обязанность регулярно выплачивать дань, проходившая через руки феодалов, усиливала зависимость крестьянства и прикрепление его к земле и к личности владельца вотчины. Русские феодалы, вынужденные отдавать монголо-татарским ханам часть феодальной ренты в виде "ордынского выхода", старались возместить ее усиленной эксплуатацией собственного народа. Иноземное иго затрудняло также антифеодальную классовую борьбу, которая ограничивала притязания феодалов. В народных выступлениях того времени тесно переплетались антифеодальные и антиордынские мотивы, и такие выступления порою подавлялись совместными усилиями русских и монголо-татарских феодалов87.
      В политическом плане отрицательные последствия монголо-татарского нашествия проявились прежде всего в нарушении процесса постепенной ликвидации феодальной раздробленности, признаки чего были заметны уже в первой половине XIII столетия. "Батыев погром" расшатал административный аппарат Северо-Восточной Руси, ослабил великокняжеское войско. Опустошение владимирских земель и массовое бегство населения из бассейна р. Клязьмы подорвали экономическую основу власти великих владимирских князей, а разгром городов - потенциальных союзников великокняжеской власти в борьбе за единство страны - сузил ее социальную базу. Наступила временная агония великокняжеской власти, которая была уже не в силах справиться с раздробленностью. Этому способствовала и политика монголо-татарских ханов, направленная на разъединение сил Руси88. Иноземное завоевание законсервировало, таким образом, феодальную раздробленность страны.
      11. Иго тяжкое
      Полчища Батыя, оставив позади разоренную Южную Русь, весной 1241 г. обрушились на страны Центральной Европы. В Польше они разграбили Люблин, Краков и другие города. Взять г. Лигницу завоевателям не удалось. В Венгрии полки Батыя разбили 60-тысячное войско венгерского короля Белы IV и опустошили значительную часть страны. Однако города Словакии Тренчин, Нитра, Крупина устояли, а их осада стоила Батыю больших потерь. Не удалось захватить завоевателям и сильно укрепленные города Чехии (Оломоуц, Брно и другие). Наступление монголо-татарских завоевателей на запад явно ослабевало: их силы были подорваны битвами в русских землях. Зимой 1241 г. монголо-татарское войско повернуло на юг и дошло до побережья Адриатического моря, где у границ Италии наступление монголо-татар окончательно выдохлось. Нашествие на Европу не удалось. Через Хорватию, Боснию, Сербию и Дунайскую Болгарию монголо-татары возвратились в половецкие степи. Хан Батый со своими кочевьями обосновался на Нижней Волге, где образовалось его государство - Золотая Орда. Ее владения занимали широкую полосу степей от Иртыша до Дуная: земли Причерноморья, Поволжья и Приуралья, Западную Сибирь, Крым и Северный Кавказ (до Дербента). Золотая Орда считалась "улусом", входившим в состав Монгольского государства, номинально подчиняясь власти великого монгольского хана, ставка которого находилась в Каракоруме. Но еще при Батые Золотая Орда фактически превратилась в самостоятельное государство, проводившее свою собственную политику по отношению к соседним странам, а при хане Берке (1255 - 1266 гг.), когда столица великого хана была перенесена в Пекин, Золотая Орда окончательно обособилась. Поэтому, за исключением первых лет после нашествия, в течение которых еще отмечались поездки русских князей в ставку великого хана, Русь имела дело исключительно с золотоордынскими ханами.
      Монголо-татарские завоеватели эксплуатировали захваченные страны различными способами. Общий принцип монголо-татарской политики Плано Карпини передает так: "Надо знать, что они (татары) не заключают мира ни с какими людьми, если те им не подчинятся, потому что... они имеют приказ от Чингис-хана, чтобы, если можно, подчинить себе все народы. И вот чего требуют (татары) от них: чтобы они шли с ними в войске против всякого человека, когда им угодно, и чтобы они давали им десятую часть от всего, как от людей, так и от имущества". В тех странах, в которых завоеватели имели "полную власть", они "отсчитывают десять отроков и берут одного, и точно так же поступают и с девушками; они отвозят их в свою страну и держат в качестве рабов. Остальных они считают и распределяют согласно своему обычаю... Они посылают также за государями земель, чтобы те являлись к ним без замедления; а когда они придут туда, то не получают никакого должного почета, а считаются наряду с другими презренными личностями, и им надлежит подносить великие дары как вождям, так и их женам, и чиновникам, тысячникам и сотникам; мало того, все вообще, даже и сами рабы, просят у них даров с великою надоедливостью, и не только у них, но даже и у их послов, когда тех посылают к ним. Для некоторых также они находят случай, чтобы их убить... некоторых они губят также напитками или ядом. Ибо их замысел заключается в том, чтобы одним господствовать на Земле, поэтому они выискивают случаи против знатных лиц, чтобы убить их. У других же, которым они позволяют вернуться, они требуют их сыновей или братьев, которых больше никогда не отпускают... И если отец или брат умирает без наследника, то они никогда не отпускают сына или брата; мало того, они забирают себе всецело его государство".
      Какой была жизнь покоренных народов, попавших непосредственно под власть монголо-татарских ханов, какие порядки они установили в некоторых пограничных со степью русских княжествах, также видно из рассказа Плано Карпини: "В бытность нашу в Руссии был прислан туда (по-видимому, речь шла о черниговских землях, правитель которых князь Михаил был убит в ханской ставке. - В. К.) один сарацин, как говорили, из партии Куйюк-хана и Бату, и этот наместник у всякого человека, имевшего трех сыновей, брал одного, как нам говорили впоследствии; вместе с тем он уводил всех мужчин, не имевших жен, и точно так же поступал с женщинами, не имевшими законных мужей, а равным образом выселял он и бедных, которые снискивали себе пропитание нищенством. Остальных же, согласно своему обычаю, пересчитал, приказывая, чтобы каждый, как малый, так и большой, даже однодневный младенец, или бедный, или богатый, платил такую дань, именно, чтобы он давал одну шкуру белого медведя, одного черного бобра, одного черного соболя, одну черную шкуру некоего животного... дохорь (хорь?), и одну черную лисью шкуру. И всякий, кто не даст этого, должен быть отведен к татарам и обращен в их раба". Взаимоотношения монголо-татар с завоеванными, но не покорившимися им полностью народами итальянский путешественник характеризует так: монголо-татары "берут дань также с тех народов, которые находятся далеко от них и смежны с другими народами, которых до известной степени они боятся и которые им не подчинены, и поступают с ними, так сказать, учтиво, чтобы те не привели на них войска, или также чтобы другие не страшились предаться им". Правителям таких народов монголо-татарские ханы после признания ими зависимости от завоевателей "позволяют вернуться" в свои земли и править там под присмотром особых монгольских чиновников, "башафов", которые были известны на Руси под названием "баскаков". Конечно, жизнь таких народов была в достаточной степени тяжелой, но не так, как на землях, попавших под непосредственное управление завоевателей. "Башафов, или наместников своих, они (татары) ставят в земле тех, кому позволяют вернуться; как вождям, так и другим подобает повиноваться их мановению, и если люди какого-нибудь города или земли не делают того, что они хотят, то башафы возражают им, что они неверны татарам, и таким образом разрушают их город и землю, а людей, которые в ней находятся, убивают при помощи сильного отряда татар, которые приходят без ведома жителей по приказу того правителя, которому повинуется упомянутая земля, и внезапно бросаются на них... И не только государь татар, захвативший землю, или наместник его, но и всякий татарин, проезжающий через эту землю или город, является как бы владыкой над жителями, в особенности тот, кто считается у них более знатным. Сверх того, они требуют и забирают без всякого условия золото и серебро и другое, что угодно и сколько угодно"89.
      Северо-Восточная Русь не попала под непосредственное управление монголо-татарских завоевателей. Решающую роль в этом сыграло героическое сопротивление северо-восточных русских княжеств, оказанное полчищам Батыя, а также непрекращавшаяся борьба русского народа против установления иноземного ига. Определенное значение имело и географическое положение Северо-Восточной Руси, расположенной на северном краю золотоордынских владений, и природные условия лесной зоны, не позволявшие постоянно находиться там кочевьям завоевателей. Батый использовал в своих целях местную княжескую администрацию, не пытаясь организовать непосредственно управление монгольскими чиновниками русских земель. Поэтому, когда в 1243 г. "великий князь Ярослав поехал в татары к Батыю... Батый почтил Ярослава великою честью, и мужей его, и отпустил, сказав ему: "Ярослав! Будешь ты старшим всем князьям в Русском языке". Ярослав же возвратился в свою землю с великой честью"90. Следом за великим князем потянулись в Орду "про свою отчину" и другие князья. В 1244 г. ездили в Орду и вернулись, будучи "пожалованы", князья Владимир Константинович Угличский, Борис Василькович Ростовский, Василий Всеволодович Ярославский. Видимо, они согласились уплачивать дань завоевателям. Однако ни ордынских данщиков, ни переписчиков в Северо-Восточной Руси еще не было. Формальное признание князьями зависимости от Золотой Орды не означало пока установления прямого иноземного ига. На Руси еще были силы, не желавшие подчиниться завоевателям. Против власти золотоордынских ханов выступали города на северо- западных и западных окраинах страны, не подвергавшиеся "Батыеву погрому": Новгород, Псков, Смоленск, Витебск. В Южной Руси продолжал сопротивление завоевателям галицко-волынский князь Даниил Романович, который нанес монголо-татарам несколько чувствительных ударов. В этих условиях, признав формально власть Золотой Орды, великий князь Ярослав Всеволодович постарался использовать все возможности, чтобы сохранить независимость. Известно, например, что он вел даже переговоры с папством о союзе против монголо-татар. Б. Я. Рамм считает, что серия посланий папы была адресована в 1246 г. именно Ярославу Всеволодовичу. Некоторые русские князья решили вступить в соглашение с папством, рассчитывая, что "этим путем можно заручиться поддержкой для военного отражения новых татарских набегов"; переговоры зашли так далеко, что "в декабре 1245 или в самом начале 1246 г." суздальским князем было направлено посольство в Лион91. Может быть, слухи об этих переговорах и о намерении великого князя оказать сопротивление завоевателям и послужили причиной его гибели в ставке великого монгольского хана. Великий князь Андрей Ярославович, правивший с 1249 г. во Владимире, вел себя достаточно независимо по отношению к завоевателям. За время его великого княжения в летописях не встречается упоминаний о поездках северо-восточных русских князей в Золотую Орду, о посылке туда "даров", а "дани и выходы" платились "не сполна". В начале 50-х годов Андрей Ярославович даже сделал попытку открыто выступить с оружием в руках против Золотой Орды, заручившись поддержкой Даниила Романовича Галицко-Волынского. К. Маркс специально отмечал, что "Андрей пытался противиться монголам"92. Летописцы сообщали о враждебном отношении великого князя к завоевателям и о его нежелании признать власть золотоордынских ханов. "Лучше мне бежать в чужую землю, чем дружить с татарами и служить им!"93 - гордо заявлял он.
      Однако вооруженное выступление Андрея Ярославовича против Золотой Орды закончилось неудачей. Его ле поддержала значительная часть русских феодалов, которые, сохранив в своих руках господствующее положение в стране и аппарат власти, сумели переложить на плечи народа основную тяжесть иноземного ига. В 1252 г. на непокорного Андрея Ярославовича двинулось из Орды большое карательное войско "царевича" Неврюя. Монголо-татары "под Владимиром перебродили Клязьму и пошли, таясь, к городу Переяславлю". Здесь и произошла решительная битва. "Собрав воинство свое, встретил их князь великий Андрей со своими полками, и сразились полки, и была сеча великая". После упорного боя русские полки были побеждены. Андрей Ярославович сумел пробраться через кольцо врагов и бежал на север94. Эта первая попытка с оружием в руках освободиться от власти золотоордынских ханов, попытка отважная и почти безнадежная, не была, однако, бесполезной: последовательное сопротивление, нарастая, привело далее к тому, что Русь не стала одним из улусов золотоордынских ханов, на ее территории не было монголо-татарской администрации, и политический строй страны после монголо-татарского завоевания существенно не изменился.
      В 50 - 60-е годы в Юго-Западной и Северо-Восточной Руси появились представители монголо-татарской администрации - баскаки, в обязанности которых входил присмотр за деятельностью князей, контроль за уплатой дани, выполнением повинностей и прочим. С целью обложения завоеванных народов регулярной данью монголо-татары с начала 50-х годов стали проводить общую перепись населения. В Северо-Восточной Руси завоевателям удалось ее осуществить только в 1257 - 1259 гг., хотя еще в 1253 г. сюда был послан из Центральной Монголии некий Бецик-Берке для "счисления" русских земель95. В 1257 г. "приехали численники, изочли всю землю Суздальскую, и Рязанскую, и Муромскую", - сообщает летописец. Проведение переписи вызвало резкий протест в Новгороде. Когда сюда пришла весть, что "хотят татары тамгу и десятину от Новгорода", в городе начались волнения. "Послам татарским", приехавшим туда, пришлось вернуться ни с чем: новгородский народ не пожелал сообщить "число". Это было равносильно отказу от выплаты регулярной дани. Два года спустя ордынские послы "Беркай и Касачик и иных много" вновь приехали в Новгород за данью, и опять "был мятеж великий в Новгороде", "чернь не хотела дать число". От народного гнева стерегли ордынцев по ночам "сын посадника и все Дети боярские", - читаем в летописи. С большим трудом "перемогли бояре чернь" и "явились под число, делали себе бояре легко, а меньшим (людям) зло"96 - так заключает летописец. Новгородцы вынуждены были подчиниться. Однако благодаря восстанию они сумели добиться определенных уступок от завоевателей: в Новгороде не было ни баскаков, ни откупщиков ордынской дани - "бесермен". Впрочем, волна народного гнева смела позднее этих единственных представителей97 монголо-татарской администрации и из других русских земель.
      В начале 60-х годов XIII в. народные восстания против завоевателей прокатились по многим городам Северо-Восточной Руси - Ростову, Ярославлю, Суздалю, Владимиру. В 1262 г. "люди ростовские, не вытерпев насилий поганых, собрали вече и выгнали их из городов из Ростова, из Владимира, из Суздаля, из Ярославля, потому что откупали те бесурмены дани (ордынские) и оттого великую погубу творили людям". В Суздальской летописи даже указывалось, что восставшие "изгнали поганых из всех городов, не терпя насилий"98. Следующая волна восстаний привела к изгнанию ордынских баскаков. В 1289 г. восстали горожане Ростова. По сообщению летописца, "тогда было много татар в Ростове, и изгнали их вечем, и ограбили их". В 1293 г. восстание охватило Тверь, в 1327 г. оно вспыхнуло здесь с новой силой. Ордынский посол Шевкал "пошел на Русь со многими татарами и пришел в Тверь". Горожане не выдержали насилия и грабежей захватчиков я "ударили во все колокола, и стали вечем, и весь народ собрался, и начали избивать татар, где кого застали, и самого Шевкала убили, и всех других". Спаслись только татарские пастухи, которые пасли коней за городом; от них и узнали в Орде о происшедшем в Твери99. Городские восстания конца XIII - первой четверти XIV в. привели к ликвидации баскачества на Руси100. Власти Золотой Орды передали сбор дани самим русским князьям, платившим монголо-татарам так называемый "выход". В стихийных народных восстаниях ясно прослеживается сохранившаяся "в самые страшные десятилетия татарского ига, наступившие после кровавого "Батыева погрома", несгибаемая, "боевая идеология" народа, "основанная на непримиримости к захватчикам, на презрении к смерти, на готовности пожертвовать своей жизнью, лишь бы освободить страну от иноземного ига"101. Народ был воителем за землю Русскую во время нашествия Батыя. Народ первым поднялся и против иноземного ига, сыграв в дальнейшем решающую роль в его свержении.
      12. Русь поднимает голову
      В 1263 г. по дороге из Золотой Орды умер великий князь Александр Ярославович Невский, который благодаря своей дальновидной политике сумел на десятилетие оградить Русь от новых ордынских вторжений и обеспечить ей определенную самостоятельность по отношению к монголо-татарским ханам. Он твердо проводил политику подчинения великокняжеской власти отдельных феодальных центров, направляя все силы Руси на отпор крестоносной агрессии с запада. Снова при нем возродилось былое величие стольного Владимира, столицы Северо-Восточной Руси. После смерти Александра Невского опять начались усобицы князей. Завоеватели же намеренно сеяли рознь между князьями, оказывая поддержку северо-восточному великому князю против черниговского, ростовским князьям против владимирских и натравливая местных феодалов против князей с тем, чтобы легче грабить страну. Одно за другим следовали монголо-татарские вторжения, принося страшные опустошения. Не стало центра, вокруг которого могли объединиться русские земли для отпора монголо-татарским завоевателям. Наступили самые тяжкие десятилетия иноземного ига. Русь, не оправившаяся от "Батыева погрома", раздираемая княжескими усобицами, казалось бы, должна была покорно склониться под ордынским ярмом. Но этого не произошло. Завоеватели и в это время не чувствовали себя в безопасности на Русской земле. Используя усобицы в Орде, начавшиеся после смерти хана Берке, русские дружины наносили завоевателям ощутимые удары, которые наряду со стихийными народными восстаниями расшатывали и ослабляли господство монголо-татар. Так, в Курском княжестве местные князья Олег Рыльский и Святослав Липецкий разгромили "слободы" ордынского баскака Ахмата, откупщика дани. Ахмат бежал к темнику Ногаю, который привел большое войско. "Слободы" были восстановлены, но оставаться в опасном для него Курском княжестве баскак не решился. По словам летописца, он "сам не смел жить на Руси" и возвратился в Орду, оставив вместо себя двух братьев "соблюдать слободы его". Опасения Ахмата оказались обоснованными. Войско князя Святослава Липецкого снова осадило "слободы" и разгромило военный отряд баскака; "слобожане" разбежались. Напрасно Ахмат просил липецкого князя "смириться с ним". Святослав не только отказался заключить мир, но и "посла его убил". Лишь с помощью других местных феодалов ордынскому карательному войску удалось расправиться с непокорным князем102.
      Спустя каких-нибудь четыре десятилетия после "Батыева погрома" русские князья уже осмеливались не подчиняться ордынским ханам. Учитывая, что подобное "ослушание" происходило обычно в условиях обострения внутренней борьбы в Золотой Орде, нельзя не отметить важные для Руси последствия таких действий: они, несомненно, способствовали постепенному ослаблению власти золотоордынских ханов. Впервые такой случай произошел в 1281 г., когда сын Александра Невского великий князь Дмитрий Александрович воспротивился решению золотоордынского хана передать "ярлык" (грамоту) на великое княжение князю Андрею Александровичу. В Орду "пришла весть из Руси, - сообщает летописец, - что князь великий Дмитрий Александрович собирает рать и крепит град, не хочет цареву слову покориться и сойти с великого княжения по цареву слову". Чтобы посадить князя Андрея во Владимире, ордынским военачальникам Кавгадыю и Алчедаю пришлось предпринять большой карательный поход. Однако как только монголо-татарская рать возвратилась в Орду, "князь великий Дмитрий Александрович пришел в город Переяславль, и начал рать собирать, и град крепить, и отовсюду начали к нему собираться люди многие". Снова незадачливому претенденту на великокняжеский "стол" князю Андрею пришлось ехать за ордынской помощью и жаловаться хану, что князь Дмитрий "тебе, царю, повиноваться не хочет, и даней твоих тебе платить не хочет". Хан вновь посылал на непокорного князя "рать многую, Тураитемира и Алына и многих татар"103. А в 1285 г. великий князь вступил в открытый бой с монголо-татарской ратью и победил. После установления иноземного ига это было первое большое сражение, закончившееся изгнанием отряда завоевателей за пределы русских земель.
      Несколько серьезных вооруженных столкновений с ордынскими ратями произошло в первой четверти XIV века. В 1301 г. войско князя Даниила Московского разгромило ордынское войско, поддерживавшее рязанского князя. По сообщению летописца, "осенью князь Данило Московский ходил на Рязань ратью, и бился у города Переяславля (Рязанского), и одолел князь Данило, и много татар избил". В 1310 г. "с ратью татарскою" бился под Брянском местный князь Святослав. Он "ратью великою, в силе многой, за полдень вышел против рати татарской, и сошлись на бой, и помрачили стрелы татарские воздух, и были, как дождь, и была сеча злая". В 1315 г. с "татарами сильными", пришедшими из Орды, бились под Торжком новгородцы. Битва была упорной, и "убили новгородцев более тысячи". Два года спустя большое ордынское войско Кавгадыя пришло в Тверскую землю. Тверской князь Михаил, "собрав своих мужей, тверичей и кашинцев, пошел против татар, и сошлись оба (полка), и была сеча великая". Кавгадый, потерпев поражение, "повелел дружине своей стяги повернуть и неволей сам побежал в станы", причем тверичи "многих татар поймали и привели в Тверь"104. Вооруженный отпор монголо-татарам давали и в других русских землях. Суздальский и нижегородский князь Константин Васильевич, по словам летописца, "княжил 15 лет, честно и грозно оборонял вотчину свою от сильных князей и от татар"105.
      С середины XIV в. распоряжения золотоордынских ханов, не подкрепленные реальной военной силой, как правило, русскими князьями не выполнялись. Князья пользовались любым осложнением в Орде, чтобы проводить самостоятельную политику. Особенно независимо вели себя по отношению к Орде усилившиеся московские князья. В 1358 г. московский князь Иван II Красный не впустил в свои земли ханского посла Момат-Хожа. Нередкими стали случаи, когда другие князья в политическом отношении больше опасались московских правителей, чем золотоордынского хана. Например, в 1360 г. "царь давал великое княжение Владимирское князю Андрею Константиновичу Суздальскому, и он по то не явился"106. Когда же его брат Дмитрий Константинович воспользовался этим ярлыком, то удержаться в стольном Владимире не смог: московский князь Дмитрий Иванович в 1368 г. "собрал силу многую, и пошел ратью на него к Владимиру, и выгнал его из Владимира, он же бежал в Суздаль, просидев на великом княжении во Владимире всего двенадцать дней". Урок, данный Москвой неудачливому претенденту на великое княжение, не прошел даром. Когда спустя два года "царев посол" снова "принес ярлыки на княжение великое Владимирское", князь Дмитрий Константинович "не захотел и уступил великое княжение Владимирское великому князю Дмитрию Ивановичу Московскому"107.
      А в 1371 г., когда тверской князь Михаил Александрович все же решился принять у Мамая ярлык на великое княжение и отправился с "царевым послом" на Русь, московский князь попросту "разослал на все пути заставы, хотя поймать его". Не помогло и вмешательство золотоордынского посла. Дмитрий Иванович заявил ему: "К ярлыку не иду, а князя Михаила в землю на княжение Владимирское не пущу, а тебе, послу, путь чист!" Интересно, что по возвращении в Орду этот посол даже хлопотал о передаче ярлыка на великое княжение московскому князю. В 1375 г. тверской князь опять получил тот же ярлык. Дмитрий Иванович немедленно собрал большое войско и двинулся на Тверь. Показательно, что на этот раз тверской князь вообще не рассчитывал на военную помощь из Орды, а попытался заручиться поддержкой Литвы. Когда это не удалось, он поспешил заключить мир с Москвой, отказавшись от своих притязаний на великое княжение108. Система ордынского властвования над Русью рушилась на глазах.
      Не следует думать, что только московские князья столь независимо вели себя по отношению к Золотой Орде. Другие князья Северо-Восточной Руси тоже не раз били ордынские рати. Например, в 1365 г. рязанский князь наголову разбил войско ордынского "царевича" Тагая, который напал на Переяславль-Рязанский, сжег его, ограбил окрестные села и, захватив пленных, "с многою тягостью пошел в поле". Однако уйти с добычей ему не удалось. Князья Олег Рязанский, Владимир Пронский и Тит Козельский, собрав войско, пошли вслед и настигли неприятельские отряды "под Шишевским лесом, на Войне, и был им бой и брань лютая и сеча злая, и падали мертвые от обоих сторон". Ордынское войско было разбито, а сам "гордый ордынский князь Тагай в страхе и трепете был, видя всех своих татар избиенных, и так, рыдая и плача и лицо одирая от многой скорби, едва с малой дружиной убежал". В 1367 г. хан Булат-Темирь, "собрав силу многую, пошел в землю и уезд Новгорода-Нижнего, волости и села повоевал". Русские полки нижегородского князя и его братьев разгромили войско ордынского хана, который "прибежал в Орду с малой дружиной"109.
      Время безнаказанных монголо-татарских разбоев на русских землях отошло в прошлое. Грабить и разорять Русь было уже небезопасно. Даже большие ордынские рати не могли пробиться в глубь страны: московский князь в 70-х годах XIV столетия сумел организовать надежную систему обороны южных границ от набегов ордынцев. Чтобы преградить путь монголо-татарскому войску, к рубежам Руси выходили дружины многих князей. Это было прямым следствием объединения русских земель вокруг Москвы. В 1373 г. великий князь Дмитрий Московский и Владимир Нижегородский не дали ордынской рати, громившей Рязанское княжество, опустошить свои земли. По сообщению летописца, "князь великий Дмитрий Иванович Московский, собрався со всей силой своей, стоял у реки Оки на берегу, и брат его князь Владимир Андреевич пришел к нему из Нижнего Новгорода на берег к Оке реке, и татар не пустили, и все лето там стояли". Спустя три года "князь великий Дмитрий Иванович Московский ходил ратью за Оку реку, остерегаясь рати татарской". В 1378 г. великокняжеское войско одержало блестящую победу над ордынцами на Воже. Русские полки встретили большую орду под водительством Бегича "у реки Вожи, в Рязанской земле и стали против них крепко". Когда 11 августа неприятельская конница переправилась через Вожу, князь Дмитрий Иванович со своим "большим полком" ударил на наступавших с фронта, а два других русских полка - с флангов. Ордынцы не выдержали натиска и "побежали за реку за Вожу, побросав копья свои, и наши, вслед за ними погнавшись, били, секли, кололи и напополам рассекали, и убили их множество, а иные в реке утонули". В битве погиб и Бегич110. К. Маркс высоко оценил победу русских полков на Воже. "Дмитрий Донской, - писал он, - совершенно разбил монголов на реке Воже (в Рязанской области). Это первое правильное сражение с монголами, выигранное русскими"111. Победоносное сражение на Воже явилось "генеральной репетицией" знаменитой Куликовской битвы. А в целом победа на поле Куликовом была подготовлена более чем столетней борьбой Руси против монголо-татарских завоевателей. Эта предыдущая борьба еще не была общерусской, однако она расшатывала ордынское владычество и постепенно вселяла в русских людей уверенность, что монголо-татарские орды можно победить.
      13. На поле Куликовом
      Русская летопись сохранила до наших дней "повесть полезную" о том, как "князь великий Дмитрий Иванович с братом своим двоюродным, с князем Владимиром Андреевичем и со всеми князьями русскими на Дону посрамил и прогнал... князя Мамая, и всю Орду его со всею силою их нечестивою избил". Это повесть о Куликовской битве, которая произошла в 1380 году. Летописец начинает свой рассказ с событий в Золотой Орде, которые привели к большому походу на Русь. Темник Мамай "многих царей и князей избил, и поставил себе царя по своей воле", став фактически правителем Золотой Орды. Мамаю не давали покоя лавры Батыя. К тому же его весьма беспокоило возраставшее могущество земли Русской. 150-тысячное войско Мамая включало не только монголо-татар, но и отряды черкесов, осетин, армян, некоторых народов Поволжья и даже наемный отряд генуэзцев. Мамай со всеми этими силами перешел Волгу "и пришел к устью Воронежа". Когда весть о возможном вторжении достигла Москвы, то великий князь Дмитрий Иванович стал "собирать воинства много и силу великую, соединяясь с князьями русскими и бывшими под ними князьями местными. Послал же и к брату своему к великому князю Михаилу Александровичу Тверскому, прося помощи; он же вскоре послал силу и отпустил к нему в помощь племянника своего князя Ивана Всеволодовича Холмского. Также послал к брату своему двоюродному князю Владимиру Андреевичу, и тот вскоре пришел на Москву к великому князю". Далее Дмитрий Иванович по всей земле гонцов разослал с грамотами, чтобы готовы были идти против татар и собирались все в Коломне и Москве. Посланные вперед дозорные отряды известили, что Мамая поддерживает великий князь литовский Ягайло и великий князь рязанский Олег Иванович. "К великому князю в Москву, - повествует летопись, - пришли князья Белозерские, крепкие и мужественные на брань, с воинами своими: князь Федор Семенович, князь Семен Михайлович, князь Андрей Кемский, князь Глеб Каргопольский и Цыдонский; пришли и Андомские князья. Также пришли Ярославские князья со всеми своими силами: князь Андрей и князь Роман Прозоровские, князь Лев Курбский, князь Дмитрий Ростовский, и князья Устюжские, и иные многие князья и воеводы со многими силами. Князь великий поехал к Коломне, а брата своего князя Владимира Андреевича послал Брашевскою дорогою, а Белозерские князья Болвановскою дорогою с войском их. И пришел князь великий в Коломну в субботу, месяца августа в 28 день; прежде великого князя сошлись там воеводы многие и встретили великого князя на речке на Северке. Великий князь повелел рано утром в воскресенье всем князьям и боярам и воеводам выехать в поле и установить каждому полку воеводу; и взял к себе князь великий в полк Белозерских князей с воинством их, потому что были они очень удалы и мужественны. А на правую руку поставил брата своего князя Владимира Андреевича, дав ему в полк Ярославских князей с воинством их; а на левую руку поставил князя Глеба Брянского; в передовой же полк поставил Дмитрия и Владимира Всеволодичей. Коломенскому полку был воевода Микула Васильевич, Владимирский же и Юрьевский воевода - Тимофей Волуевич, Костромской же воевода Иван Родионович Квашня, Переяславский же воевода Андрей Сиркизович, а у князя Владимира Андреевича воеводы: Данило Белоус, Константин Кананович, князь Федор Елецкий, князь Юрий Мещерский, князь Андрей Муромский".
      В Коломне войско, которого, по словам летописца, "было больше 200 тысяч", перешло Оку. "И в лето 6689 (1380 г.), месяца сентября, пришел великий князь Дмитрий Иванович на место, называемое Березуй, за двадцать три поприща до Дона, и туда пришли к нему Литовские князья поклониться и служить: князь Андрей Олгердович Полоцкий с псковичами, да брат его Дмитрий Олгердович Брянский с воинством своим. Тогда же князь великий отпустил в поле под Орду Мамаеву избранного своего боярина и крепкого воеводу Семена Мелика и с ним избранных своих: Игнатия Креня, Фому Тынину, Петра Горского, Карпа Александрова, Петра Чирикова, и иных многих нарочитых и мужественных, чтобы встретились со стражей татарской и подали скоро весть. И двинулся с того места великий князь тихо к Дону, вести получая, и внезапно пришли к нему двое от сторожей его, Петр Горский и Карп Александрович, и привели языка знатного от двора царева, от сановитых царевых. Тот язык поведал: "Ныне царь на Кузминегати, не спешит, но ожидает Олега князя Рязанского и Ягайла князя Олгердовича Литовского, а о войске, собранном Московским князем Дмитрием, не знает и встречи с ним не ждет. Через три дня будет на Дону". И спросили его о силе Мамаевой, сколько есть, он же сказал: "Многое множество есть бесчисленно". Тогда великий князь Дмитрий Иванович призвал к себе брата своего, князя Владимира Андреевича, и всех князей, и воевод, и вельмож, и начал советоваться с ними: "Что сотворим? Где битву устроим против безбожных сих татар, на сей стороне Дона или на другой стороне Дона?" И тут пришло много пешего воинства, и жители, и купцы со всех земель и городов, и было страшно видеть, какое множество людей собралось, готовясь в поле против татар. И начали считать, сколько их всех, и изочли больше 400 тысяч воинства конного и пешего112. И, встав, начали говорить Литовские князья Олгердовичи, князь Андрей и князь Дмитрий, братья Ягайлы Олгердовича Литовского: "Если останемся здесь, слабо будет воинство русское, если же на другую сторону Дона перейдем, то крепко и мужественно будет: все отчаются, с часу на час смерти ожидая. Если одолеем татар, будет слава тебе и всем, если избиты будем от них, то общей смертью все вместе умрем!" И пришли вестники многие, поведали татарское нашествие. Тогда князь великий Дмитрий Иванович мужественно сказал всем: "Братья! Лучше честная смерть, чем злая жизнь. Лучше было не выходить против врага, чем прийти и, ничего не сделав, возвратиться вспять. Перейдем сегодня все за Дон и там положим головы свои!" И там повелел каждому полку строить мосты через Дон, а самим в доспехи наряжаться.
      И пошли полки через Дон, перешли все и мосты за собой разрушили. Тогда же всю ночь волки выли страшно, вороны и орлы всю ночь и день граяли и клекотали, ожидая грозного дня кровопролитного, как говорится: "Где будет труп, там соберутся орлы". Той ночью, на рассвете, месяца сентября в 8 день, и после восхода солнца была мгла великая по всей земле, как тьма, и до третьего часа дня, а потом начала убывать. Князь же великий отпустил брата своего из двоюродных князя Владимира Андреевича вверх по Дону в дубраву засадный полк, дав ему достойных из своего двора избранных; еще отпустил с ним известного воеводу Дмитрия Боброка Волынца. И исполчились христианские полки все, и возложили на себя доспехи, и стали на поле Куликовом, на устье Непрядвы-реки; было то поле велико и чисто...
      И выступила сила татарская на холм - и пошла с холма. Также и христианская сила пошла с холма и стала на поле чистом, на месте твердом. Князь великий, утвердив полки, пришел под свое знамя черное, и слез с коня своего, и снял с себя одежду свою царскую, и позвал любимца своего, которого любил больше всех, Михаила Андреевича Бренка, и повелел сесть на своего коня, и одежду царскую возложил на него, и свое великое знамя черное повелел знаменосцу над Михаилом Андреевичем Бренком возить. И повелел полкам своим выступать. И было уже 6 часов дня, когда сошлись с силой татарской, и не было места, где им расступиться, и так стали, копья наклонив, как стена против стены. И было страшно видеть две силы великие, сходящиеся на кровопролитие, на скорую смерть...
      И начали сначала съезжаться сторожевые полки русские с татарскими. Сам князь великий сначала ездил в сторожевых полках, а затем возвратился в большой полк. И уже близко сошлись обе силы, выехал из полка татарского богатырь великий, и широту имел великую, и мужество великое, и был всем страшен, и никто не смел выйти против него. И инок Пересвет пошел против татарского богатыря Темирь-Мурзы, и ударились крепко, так громко и сильно, что земля затряслась, и упали оба на землю мертвые. И уже седьмой час настал, и оступились обе силы великие на бой, и была брань крепкая и сеча злая, и лилась кровь, как вода, и падало мертвых бесчисленное множество от обеих сторон, от татарской и русской. И падало татарское тело на христианское, а христианское тело на татарское, и смешалась кровь татарская с христианскою, всюду множество мертвых лежало, и не могли ко ни ступать по мертвым. Не только оружием убивали, но и под конскими ногами умирали, от тесноты великой задыхались, потому что не могло вместиться на поле Куликовом, между Доном и Мечей, такого множества сошедшихся сил. И тут пешая русская великая рать, как дерево, сломилась и, как сено скошенное, лежала, и начали татары одолевать, и уже многие из сановитых великих князей и воевод, как деревья, склонились на землю. И уже и самого великого князя Дмитрия Ивановича с коня сбили, он сел на другого коня, татары и с него князя сбили и сильно ранили; он же с трудом ушел с побоища в дубраву, и залез под недавно срубленное дерево, и тут, скрыв себя, лежал на земле. Татары же начали одолевать, и великий стяг великого князя подсекли, и наперсника его любимого Михаила Андреевича Бренка убили, и многих князей, и воевод, и бояр его, и слуг бесчисленное множество избили. И уже восьмой час прошел, и девятый час настал, всюду татары одолевали.
      Князь Владимир Андреевич, стоя в дубраве в засадном полку потаенно с избранным воинством и с мудрым и удалым воеводой Дмитрием Боброком Волынщем и видя погибающее христианское воинство, говорил Дмитрию Боброку: "Чем полезно стояние наше? Кому нам помочь? Уже все мертвые лежат христианские полки!" И сказал великий и мудрый воевода и удалый богатырь Дмитрий Боброк Волынец: "Беда, княже, велика! Но не время еще нам выйти на супостатов!" И уже девятый час был на исходе, и внезапно переменился ветер, потянул сзади их. Тогда Дмитрий Боброк сказал князю Владимиру Андреевичу: "Княже, час пришел!" И тогда вышли все с яростью на неверных и противных врагов. И пришли в ужас татары, и устрашились, и воскликнули: "Увы нам, увы нам! Христиане перехитрили нас, лучших и удалых князей и воевод спрятали и на нас неутомленными приготовили. Наши же руки ослабли, колени оцепенели, плечи устали, и кони наши утомлены, и оружие наше иступилось. Кто может против них выстоять? Горе тебе, великий Мамай!" И побежали татарские полки, а христианские полки за ними погнались, били и секли. Увидев, что новые полки неутомленные христианские вышли на татар, побежал Мамай с князьями своими в малой дружине. И многие татары пали от оружия христианского воинства, а другие в реке утонули. И гнали их до реки до Мечи, а княжеские полки гнались до станов их и захватили богатства и имения их много".
      Далее летописец повествует о поиске раненного во время Куликовской битвы великого князя Дмитрия Ивановича: "Двое из простых воинов, одному имя Федор Зов, а другому имя Федор Холопов, нашли великого князя сильно избитого, едва дышащего, под свежесрубленным деревом, лежащего, как мертвый, и сошли с коней своих, и поклонились ему, и один быстро возвратился к князю Владимиру Андреевичу, поведал ему, что великий князь жив. Он тотчас же вскочил на коня и поскакал с оставшимися воинами (к великому князю). Князь же великий Дмитрий Иванович едва проговорил: "Кто говорит и что эти слова означают?" Ответил ему князь Владимир Андреевич: "Я брат твой, князь. Владимир Андреевич!" И едва поставили его; и был доспех его весь избит и изранен, а на теле его нигде не нашли смертельной раны, а он прежде всех стал на бой и впереди с татарами много бился. И много ему говорили князья и воеводы его: "Княже, не становись впереди биться, но встань сзади, или на крыле, или где-нибудь в другом месте". Он же отвечал им: "Да как я скажу кому-нибудь: Братья, встанем крепко на врага! - а сам встану сзади и лицо свое скрою? Не могу я так сделать, чтобы таиться и скрывать себя, но хочу как словом, так и делом прежде всех начать и прежде всех голову положить, чтобы прочие, видя мое дерзновение, так же сотворили с многим усердием". Да как сказал, так и сделал, прежде всех начал биться с татарами, да со всех сторон его обступили татары, как вода, и много по голове и по плечам и по животу его били и кололи и секли, но спасся он от смерти, только утомлен был от великой битвы почти до смерти. Был же сам он очень крепкий и мужественный, и телом велик и широк, и плечист, и тяжел собою, бородой же и волосами черен, взором удивителен. И посадили его на коня, и затрубили на костях с радостью великой. И стоял князь великий за Доном на том месте 8 дней. Тогда приказал великий князь Дмитрий Иванович: "Изочтите, братья, сколько осталось всех нас". И изочли, и сказал Михайло Андреевич, московский боярин: "Княже, осталось всех нас 40.000, а было всех больше четырехсот тысяч конной и пешей рати"...
      Услышал князь Ягайло Олгердович и вся сила его, что у великого князя Дмитрия Ивановича с Мамаем бой был и великий князь одолел, а Мамай побежал, и князь Ягайло со всей силою литовскою побежал назад с великою скоростью. Не видел тогда ни князя великого, ни рати его, ни оружия его, но только имени его боялся и трепетал. Тогда же Мамай с уцелевшими своими князьями убежал с Донского побоища". Он попытался, говорится в летописи, вновь собрать войско и пойти на Русскую землю, но пришла весть, что "идет на него некий царь с востока, именем Тахтамыш, из Синей Орды". Войска Мамая и Тохтамыша встретились на Калке, где Мамай потерпел поражение113. "Царь Тахтамыш взял Орду Мамаеву, и цариц его, и казну его, и улусы его, и богатство его, серебро и золото, и жемчуг, и камней много и разделил дружине своей, а сам сел на царстве Волжском... И была на Руси радость великая, но печаль еще осталась об убитых Мамаем на Дону князей, и бояр, и воевод, и слуг, и многого воинства, оскудела вся земля Русская воеводами и слугами и всеми воинствами"114.
      Победа на Куликовом поле вписала славную страницу в русскую военную историю. Великий князь Дмитрий Иванович Донской проявил себя в, подготовке и проведении этой битвы выдающимся полководцем своего времени. В условиях еще не изжитой феодальной раздробленности он смог собрать большое войско, умело сосредоточить его в стратегически выгодном пункте - городе Коломне - и скрытно, через земли враждебного Москве великого рязанского князя вывести на южные рубежи. Дмитрию Донскому удалось также предупредить объединение монголо-татарских и литовских сил и развязать битву в удобное для себя время. Место битвы было выбрано с учетом особенностей военной тактики кочевников: на Куликовом поле правый фланг русского войска был прикрыт рекой Непрядвой, а левый - рекой Смолкой и "Зеленой дубравой", что сужало мамаевы возможности наносить фланговые удары конницей. Хорошо поставленная разведка позволила Дмитрию Ивановичу задолго до битвы собрать сведения о противнике. Исход боя, как видно из источника, решил засадный полк, заранее выделенный Дмитрием Донским и спрятанный в "Зеленой дубраве", за левым флангом русского войска. Когда татары в жестокой схватке изрубили передовой полк, стоявший перед центром войска, и ударили на большой полк, ратники последнего, несмотря на тяжелые потери, выстояли. Мамай вынужден был двинуть свою конницу на русский левый фланг, где его подстерегал засадный полк. Внезапный удар из засады во фланг и тыл татарской коннице вызвал замешательство врага и принес победу. Сам Дмитрий Донской проявил в этой битве личную храбрость и мужество, в доспехах простого воина он бился в первых рядах русского войска.
      Подвиг русского народа в Куликовской битве прославлен в поэтическом произведении древнерусской литературы - "Задонщине", написанной по свежим следам событий Софонием Рязанцем. "Задонщина" интересна прежде всего тем, что она показывает, как оценивала общественно-политическая мысль Руси того времени победу над Мамаем и какие политические идеи навеяла эта победа. Это произведение пронизано мыслью о единстве Руси, о том, что именно объединение русских сил явилось главной причиной победы. Разгром войска Мамая представлен в "Задонщине" общерусским делом. Вся Русь поднялась на битву со своим давним врагом. "Кони ржут на Москве, звенит слава по всей земле Русской. Трубы трубят на Коломне, бубны бьют в Серпухове, стоят стяги у Дона у великого на берегу. Звонят колокола вечевые в великом Новгороде; стоят мужи новгородцы у святой Софии115, говоря: "Уже нам, братья, на помощь великому князю Дмитрию Ивановичу не поспеть". Съехались все князья русские к великому князю Дмитрию Ивановичу". В "Задонщине" подчеркивается ведущая роль Москвы и московского князя в организации обороны страны: именно Москва подняла знамя борьбы, именно здесь собирается войско перед битвой. О большой победе, о том, что "Русь великая одолела Мамая на поле Куликовом", шла слава по всем соседним странам: "к Железным воротам (Дербенту), к Риму и к Кафе по морю и к Торнову (Тырново - столица Болгарии), и оттуда к Царьграду (Константинополю) на похвалу". На самой же Руси Куликовскую битву восприняли как перелом в отношениях с Ордой, как событие, радостное для всей земли Русской. Это новое настроение хорошо отразил в "Задонщине" Софоний. "И уже застонала земля Татарская, бедами и печалью покрылась. Исчезло у царей их желание и похвала на Русскую землю ходить, поникло их веселье. Уже поганые оружие свое повергли, а головы свои преклонили под мечи русские. Трубы их не трубят, умолкли голоса их!"116.
      14. "Возврата нет и не будет"
      Тяжел был удар, нанесенный Орде на Куликовом поле. Но свергнуть ненавистное иго на этот раз Руси не удалось. Новый ордынский хан Тохтамыш немедленно направил посольство к великому князю Дмитрию Ивановичу. Он, видимо, хотел представить дело так, что Дмитрий разбил не Орду, а темника Мамая, врага самого Тохтамыша, и с приходом к власти "законного" хана должен опять признать зависимость от Золотой Орды. Дмитрий одарил посольство богатыми подарками, но от признания покорности и дани уклонился. Положение на Руси было чрезвычайно сложным. Понесло тяжелые потери войско в кровопролитной Куликовской битве. Подняли голову политические соперники великого московского князя, в первую очередь тверской князь. В этих условиях было особенно нежелательным новое ордынское вторжение. Но предотвратить его не удалось. Тохтамыш в 1382 г. двинулся на Москву. Вначале он "послал слуг своих в город, называемый Болгары", и "повелел гостей (купцов) русских грабить, а суда их с товарами отнимать и приводить к себе на перевоз". Затем, "собрав силы многие", переправился через Волгу. Князь Олег Рязанский снова перешел на сторону Орды: он "встретил царя Тахтамыша на украинах своей земли Рязанской" и "броды ему указал на Оке". Дмитрий Донской, не успев собрать войско, уехал в Кострому, а золотоордынская рать осадила Москву. Оборону столицы взял в свои руки народ. Москвичи "во всех городских воротах с обнаженным оружием стояли, и с ворот городских метали камни, не пуская никого уйти из города". Исключение было сделано для митрополита Киприана и великой княгини. Бояр же народ заставил участвовать в обороне.
      23 августа орда Тохтамыша подошла к Москве. Неприятель не решился сразу подступить к кремлевским стенам, ибо ему негде было укрыться от стрел защитников Москвы: "было около града чисто, потому что горожане сами посады свои пожгли и ни единого тына или дерева не оставили". Оказавшийся в Москве "князь Остей Литовский" возглавил оборону. Со стен на войско Тохтамыша пускали стрелы и метали камни. У москвичей были и "самострелы", издали поражавшие врагов, и даже первые русские пушки - "тюфяки". Ордынские лучники, в свою очередь, осыпали город ливнем стрел; вооруженные саблями и копьями завоеватели, приставив к стенам многочисленные лестницы, пошли на штурм. Однако "горожане, воду в котлах екипятив, лили на них кипяток", "стреляли и камнями сшибали", "и пушки пускали на них". Приступ был отбит. А "некто горожанин москвитин, суконник, именем Адам, с Фроловских ворот пустил стрелу из самострела и убил некоего из князей ордынских сына, знатного и славного, и великую печаль причинил Тахтамышу царю и всем князьям его". Три дня безрезультатно простоял Тохтамыш у стен Москвы. На четвертый день он начал переговоры с осажденными. Ордынцы убеждали москвичей: "Царь вас, своих людей и своего улуса, хочет жаловать, потому что неповинны вы, не на вас пришел царь, а на князя Дмитрия, ничего не требует от вас царь, только встретьте его с честью, с легкими дарами, а вам всем мир и любовь". Москвичи поверили ханским обещаниям и открыли городские ворота. После этого монголо-татарские орды "в город ворвались, и одних иссекли, а других пленили, и церкви разграбили, и книг множество пожгли, снесенных отовсюду в осаду, и богатство, и имение, и казну княжескую взяли. Взят же был город месяца августа в 26 день, в 8 часов дня".
      Разграбив Москву, Тохтамыш повелел рати своей опустошать русекие земли. По словам летописца, одни татары пошли "к Переяславлю, другие Юрьев взяли, а иные Звенигород, и Можайск, и Боровск, и Рузу, и Дмитров, и волости, и села пленили. Переяславль же, взяв, сожгли, а горожане многие на озеро выехали на судах и там спаслись". Князь Михаил Александрович Тверской прислал Тохтамышу богатые дары и получил от него ярлык на княжение. Фактически это было признание зависимости от Орды, Но времена Батыя прошли. Достаточно было Тохтамышу узнать, что князь Владимир Андреевич Серпуховской встал "близ Волока ео многою Силою", как он тотчас начал отступление. По дороге в Орду монголо-татары взяли Коломну, а затем "повоевали Рязанскую землю" и отошли "с бесчисленным богатством и бесчисленным полоном восвояси"117. Дмитрий Иванович вернулся в разоренную Москву. Его положение затруднялось еще и тем, что тверской князь Михаил Александрович "пошел к Тахтамышу царю в Орду с честью и дарами, ища еебе великого княжения Владимирского и Новгородского". За ним последовал в Орду и князь Борис Городецкий. Единство русских правителей перед лицом внешнего врага нарушилось, феодальная разобщенность снова на время взяла верх над общерусскими интересами. В этих условиях и Дмитрию Ивановичу пришлось посылать сына своего Василия в Орду "тягаться о великом княжении Владимирском и Новгородском е великим князем Михаилом Александровичем Тверским"118. Дмитрий Иванович остался великим князем, но ему пришлось признать зависимость от Орды. Снова в Орду потекли "дани" и "выходы", тяжким бременем ложась на плечи народа. Пришлось восстанавливать разоренную завоевателями землю, поднимать из пепелищ города и села.
      Однако Куликовская битва подорвала веру в могущество Орды. Зависимость от золатрордынеких ханов в представлении русских людей теперь была временной. И князья и народ поняли, что ордынцев можно победить, и ждали удобного случая, чтобы свергнуть ненавистное иго. Изменившееся отношение к Золотой Орде видно по духовным и договорным грамотам русских князей. До Куликовской битвы, князья обычно составляли духовные грамоты, опасаясь возможной смерти в Орде. После 1380 г. в грамоты стали включаться пункты, предусматривавшие княжеские взаимоотношения в случае, если "переменит бог Орду", то есть если будет свергнуто монголо-татарское игр, В духовнрй грамоте Дмитрия Донского, составленной в 1389 г., было записано; "А переменит бог Орду, дети мои не будут давать выхода в Орду, и который сын мой возмет дань на своем уделе, то тому и есть". Той же формулой пользовались И удельные князья. В договорной грамоте великого, князя Василия Дмитриевича с князем серпуховским и воровским Владимиром Андреевичем (примерно 1401 - 1402 гг.) говорилось: "А переменит Орду, и мне брать дань со своей вотчины и со своего удела себе, а тебе, великому князю, не давать"119.
      Надежды на то, что "бог переменит Орду", имели под собой реальные основания. После Куликовской битвы Золотая Орда не смогла полностью оправиться от ущерба. А в 1395 г. на нее обрушился новый удар. Могущественный правитель Средней Азии Тимур пошел войной на Тохтамыша. На Тереке войско Тохтамыша было разбито. Тимур страшно опустошил владения Золотой Орды, разрушил ее столицу Сарай (близ Волгограда). Походы ордынцев на русские земли надолго прекратились. Поэтому не удивительно, что новому правителю Золотой Орды Едигею было чрезвычайно трудно добиваться признания своей власти русскими князьями. О том, как сложились в начале XV в. русско-ордынские отношения, видно из грамоты Едигея великому московскому князю Василию Дмитриевичу (1409 г.). Едигей жаловался на невнимание к его послам, на нежелание населения платить дань и уже не требовал, а просил собрать "старые оброки", хотя и грозил разорением. В грамоте упоминались и "тахтамышевы дети", которых великий князь держал у себя (видимо, для давления на золотеордынского хана). Вот текст этого любопытного документа: "От Едигея поклон Василью, да и много поклонов. Как те поклоны придут к тебе, царев ярлык: слышание учинилось таковое, что тахтамышевы дети у тебя, да еще слышание наше, что неправо у тебя чинят в городах, послы царевы (ханские) и купцы из Орды к вам приезжают, а вы послов и купцов на смех поднимаете, великую обиду и истому им чините: это недобро. А прежде вы улусом были царевым, и страх держали, и пошлины платили, и послов царевых чтили, и купцов держали без истомы и без обиды... Как царь Темир-Котлуй сел на царстве, а ты улусу своему государем стал, с того времени у царя (хана) в Орде не бывал, царя в очи не видел и князей его, ни бояр своих, ни иного кого не присылал, ни сына, ни брата, ни е каким словом. И потом Шадибек восемь лет царствовал, и у "его ты также не бывал и никого не присылал, и Шадибеково царство также минуло. А ныне Булат-Салтан сел на царство, и уже третий год царствует. Также ты сам не бывал, ни сына, ни брата своего "е присылал, ни боярина... И мы улуса твоего сами своими очами не видели, только слухом слышали. А что твои грамоты к нам в Орду присылал, то все лгал: что собирал в твоей державе с двух еох по рублю, куда то серебро девал? Было бы добро, если бы дань была отдана по старине и по правде, тогда бы улусу твоему зла ни учинилось, а крестьяне бы не погибли до конца, и ярости бы и брани нашей на тебя не было ни в чем"120. Так писал ордынский правитель великому московскому князю после неожиданного нохода на Русь в 1408 г., во время которого ордынцы опустошили значительную территорию, но своей главной цели - восстановить власть Золодой Орды над Русью - не добились.
      Решающую роль сыграла успешная оборона Москвы, отбившей набег Едигея. Московский князь Василий Дмитриевич не уенел собрать войско для отпора и оставил в Москве "воевод и многое множество народа, а сам с княгинею и с детьми отъехал в Кострому". Москва спешно готовилась к обороне. Были сожжены посады, чтобы враги не могли незаметно подойти к стенам города. Ордынцы, подступив к нему, не осмелились штурмовать каменную твердыню Москвы; по словам летописца, они даже "не смели близ града стоять" из-за сильного обстрела со стен. Окружив Москву, Едигей остановился в Коломенском и "распустил по всей земле воинство". Ордынские отряды разорили Переяелавль, Ростов, Дмитров, Серпухов, Верею, Нижний Новгород, Городец, а "волости и села иопленили и пожгли". В Кострому Едигей послал "царевича Бегибердея, да сына своего Якшибея, да князя Сеньтилибея с тридцатью тысячами и четырьмя тысячами избранной рати татар", но они не достигли цели. Не сдавалась и Москва. Монголо-татарскому войску предстояла длительная ее осада. Простояв месяц под Москвой, Едигей выговорил себе у москвичей выкуп в 3 тыс. руб. и отступил121.
      А в Орде тем временем против Едигея выступали "тохтамышевы дети" (у Тохтамыша было 13 сыновей), начались трения между Едигеем и ордынским официальным ханом Тимуром, от имени которого он правил. В борьбу вмешались и другие феодалы. Во время этой смуты Едигей потерял власть в Золотой Орде. В 1419 г. в одной из междоусобиц он погиб. После его смерти подняли голову вожди мелких ордынских улусов, и Золотая Орда, по существу, перестала быть государством с единой центральной властью и раздалась на несколько частей. Три хана боролись за власть в прежних золотоордынеких землях. По сообщению арабского историка Ал-Айни, "один из них, по имени Даулет-бирди, овладел Крымом и прилегающим к нему краем; другой, Мухаммед-хан, завладел Сараем и принадлежащими к нему землями, а третий, Борак, занял земли, граничащие с землями Тимурленка"122 (юго-восточная часть Золотой Орды). Впоследствии против Мухаммед-хана (или Улу-Мухаммеда) выступил Сайид-Ахмед. Первый откочевал со своей ордой с низовьев Волги на север, к русским землям, и обосновался на Оке, в районе Белева, а затем перешел в область Нижнего Новгорода. Улу-Мухаммед стал основателем династии казанских ханов и первым правителем Казанского ханства, образовавшегося "а территории Волжской Болгарии. Почти одновременно выделился из состава Золотой Орды и Крым, где правил Хаджи-Гирей, основатель династии крымских ханов. Во владениях так называемой "Большой Орды", которая пыталась выступить наследницей золотоордынского государства, оставалась только территория Нижнего Поволжья (примерно от Куйбышева до Астрахани).
      Для распада Золотой Орды было характерно не только обособление наиболее развитых областей, но и появление вассальных татарских княжеств: целые орды переходили на службу к московским князьям. Так, в 1446 г. сыновья Улу-Мухаммеда Касим и Юсуф пришли со своими отрядами к великому князю московскому Василию II Васильевичу. Он дал Касиму во владение Городец, или Мещерский городок, лежавший на Оке в Рязанском княжестве (впоследствии этот городок был переименован в Касимов). Касим верно служил Москве, принимая участие в отражении татарских набегов123. В этих условиях московские князья, возглавившие всенародную борьбу за свержение иноземного ига, проводили активную политику, направленную на полное освобождение страны от зависимости. Они умело использовали противоречия между разными ханами и заключали союзы с отдельными ордами, видя перед собой конечную цель - полное свержение монголо-татарского ига. В 40 - 50-х годах XV в. Казанское ханство, находившееся в непосредственной близости от русских границ, организовывало многочисленные грабительские набеги на Русь. Тому благоприятствовала феодальная война, начавшаяся после смерти великого князя Василия I Дмитриевича (1425 г.) и продолжавшаяся несколько десятилетий. В 1439 г. Улу-Мухаммед ("Махмут-царь" по русским летописям) "со многими силами безвестно" подступил к Москве. Великий князь Василий II Васильевич не успел собрать войско и ушел за Волгу, а в Москве оставил воеводу, князя Юрия Патрикеевича, "с бесчисленным христиан множеством". Десять дней находился "Махмут-царь" под стенами Москвы, но безуспешно: столица выстояла. Однако татары "много зла учинили земле Русской, идучи назад": Махмут "множество людей пленил, а иных иссек"124. Зимой 1445 г. Улу-Мухаммед "приходил ратью к Мурому", но при приближении великокняжеского войска поспешно отступил к Белеву. Однако под Белевом действия великокняжеских полков были неудачными. "Многих наших татары побили", - сообщал летописец. Снова татары подступили под Муром, а затем сыновья Улу-Мухаммеда с большим войском двинулись на Москву. Под Суздалем произошла битва. 7 июля татары вброд перешли Нерль. Русские полки выступили им навстречу. Правда, у великого князя "немного было воинства"- всего полторы тысячи, так как удельные князья не подошли со своими дружинами. Татар же было более трех тысяч. И все же русскому войску удалось опрокинуть татарский строй, который начал поспешно отступать. Но когда русские дружины во время преследования расстроили свои ряды, противник неожиданно повернул назад и разгромил великокняжеское войско. Много воевод и русских воинов погибло в сече, а сам великий князь Василий Васильевич, раненный в голову и руку, попал в плен. Татар погибло более 500 человек.
      Татарское войско простояло в Суздале три дня, а затем, перейдя Клязьму, подступило к Владимиру. Опасность угрожала и Москве, где к тому же был большой пожар. Москвичи готовились к обороне: "чернь, собравшись, начала прежде ворота городские чинить, а людей, которые хотели бежать из города, ловить, и бить, и ковать". И снова, как это неоднократно случалось раньше, народ, взявший в свои руки дело обороны, исправил положение: смятение в городе улеглось; укрепления, пострадавшие от пожара, были восстановлены. Татары не решились напасть на столицу и отошли к Нижнему Новгороду. Великий князь был отпущен за большой выкуп. В 1448 г. снова "царь казанский Мамутек послал всех князей своих со многою силою воевать отчину великого князя, Владимир и Муром и прочие города". Два года спустя к южным рубежам Московского княжества подступали "татары из поля, Маль-бердей, Улан и инке с ними князья со многими татарами". Навстречу им вышли полки "служилого царевича" Касима, а также коломенская рать. Татары были разбиты и бежали125.
      В 50-е годы значительно активизировались набеги на русские земли хана Большой Орды Сайид-Ахмеда. Видимо, татары старались использовать еще не ликвидированные последствия феодальной усобицы, значительно ослабившей Русь (самый опасный и настойчивый противник великого московского князя, возглавлявший оппозицию, Дмитрий Шемяка, умер в 1453 г.). Но последующие события показали, что крепнувшая Москва смогла наносить все более и более сильные удары по ордынцам. В 1451 г. войско "царевича Мозовши из Седи-Ахматовы орды" перешло Оку и двинулось к Москве. Великий князь уехал за Волгу, поручив оборону столицы своим воеводам. 2 июля татарская орда осадила Москву и подожгла посады города. Летописец сообщал, что огонь охватил Москву со всех сторон, в городе загорались церкви, а от дыма нельзя было ничего видеть. Однако татары напрасно приступали "ко всем воротам и там, где не было крепости каменной": ворваться в Москву под прикрытием пожара им не удалось. Когда сгорели посады, москвичи с оружием в руках вышли за стены и бились с татарами до вечера. В сумерках враги отступили от городских стен.
      Москвичи начали готовить к следующему дню "пушки и пищали, самострелы и оружие, и щиты, луки и стрелы". Но когда наступило утро, татар под Москвой не оказалось. Они отступили, не предприняв вторичного штурма. В 1455 и 1459 гг. "татары Седи-Ахматавы" снова предпринимали походы на Русскую землю, и опять безуспешно126. В 1465 г. ордынское войско, замыслившее поход на Русь, не прошло дальше Дона.
      Новый великий князь московский, Иван III Васильевич (1462 - 1505 гг.), смог выделить значительные силы для походов уже в земли казанских татар. Летописцы рассказывали о походах туда "служилого царевича" Касима со своими отрядами и русскими воеводами, о боях в черемисских землях и на Вятке, о "рати судовой на Казань". Русское государство переходило в наступление. Казанский хан с трудом оборонял свои владения и просил мира у Ивана III. С середины 60-х годов власть в Большой Орде захватил хан Ахмат, с именем которого была связана последняя попытка татар добиться подчинения Руси. Но эта попытка восстановить ордынскую власть над Русской землей тоже оказалась тщетной. В 1478 г. Русь совершенно прекратила выплату дани в Орду. К последней четверти XV в. на Руси были в основном ликвидированы уделы, а владетели их стали вассалами московского великого князя, обязанными по его приказу поставлять свои полки. Большинство русских земель объединилось вокруг Москвы. Московская Русь превратилась в богатое и сильное государство. Иван III вел мудрую и дальновидную внешнюю политику, используя сложившуюся в Орде обстановку междоусобной борьбы. Это проявилось при отражении последнего наступления Ахмата на русские земли в 1480 году. С северо-запада Руси угрожал тогда Ливонский орден, с запада - польско-литовский король Казимир IV, заключивший союз с татарами. Но Русь нашла в себе силы, чтобы разрушить планы врагов и окончательно свергнуть монголо-татарское иго.
      Ахмат двигался осторожно, ожидая помощи со стороны Казимира IV. При первых же известиях о готовящемся татарском вторжении Иван III выдвинул свои полки к границам. Вдоль Оки встали многие войска: в Тарусе - брат великого князя Андрей Васильевич, в Серпухове - сын великого князя Иван Иванович "и с ним многие воеводы и бесчисленное воинство". Когда же 8 июля пришло известие, что Ахмат пришел к Дону, это войско двинулось к южным рубежам Московского княжества и стало в Коломне. Мероприятия по обороне южной границы оказались действенными: "слышав же окаянный царь Ахмат, что на тех местах на всех, куда прийти ему, стоят против него с великими князьями многие люди, и царь пошел в Литовскую землю, хотя обойти через Угру". Прямое наступление ордынцев на Москву было сорвано, и тогда Иван III произвел перегруппировку своих войск: к берегам Угры, в Калугу, пошли рати как сына великого князя из Серпухова, так и брата его Андрея из Тарусы. Началось знаменитое "стояние" на р. Угре, когда оба войска, русское и татарское, встали друг против друга. Так продолжалось до октября. Ахмат находился у Воротынска, "ожидая к себе королевскую помощь, а король (Казимир IV) сам к нему не пришел и силы своей не послал, потому что были у него свои усобицы, тогда же Менгли-Гирей, царь крымский, воевал королевскую Подольскую землю, дружа великому князю". Вот когда сказались результаты дальновидной внешней политики Ивана III: Казимир IV был связан по рукам и по ногам нападением крымцев на свои владения. Помощи от него Ахмат так и не дождался.
      На Угре начались стычки между русскими и татарскими войсками: "татары начали стрелять наших, а наши начали их стрелять из луков и из пищалей, и многих татар побили и от берега отбили, и много дней, сходясь, через реку бились". Наступили сильные морозы, река стала замерзать. Русское войско все увеличивалось: на Угру сходились дружины многих удельных князей. Когда русские отошли с берегов Угры к Боровску, Ахмат расценил это как военный маневр и, не осмелившись форсировать реку, начал поспешное отступление. "Отступили сыновья русские от берега, тогда татары, страхом одержимые, побежали, решив, что если берег отдает им Русь, то значит хочет с ними биться"127. Поход Ахмата закончился полной неудачей, хотя заносчивый хан и пробовал представить это событие временным отступлением, отправив великому московскому князю грамоту с требованием дани и угрозами. Но осуществить свои угрозы Ахмат был не в силах. А вскоре на него напал хан Ногайской Орды, и в 1481 г. в битве на берегу Донца Ахмат погиб. Большая Орда окончательно распалась затем на несколько улусов, каждый из которых не мог и думать о новом нашествии на Русь. Сбылись многовековые чаяния народа, не жалевшего ни сил, ни крови для борьбы с завоевателями. Иноземное иго, почти два с половиной столетия давившее на Русь, пало. Таков был закономерный итог борьбы народов Восточной Европы за свободу и независимость родной земли.
      Примечания
      1. "Полное собрание русских летописей" (ПСРЛ). Т. I. М. 1962, стб. 503, 509.
      2. Подробнее см.: И. М. Майский. Чингис-хан. "Вопросы истории", 1962, N 5; Н. Я. Мерперт, В. Т. Пашуто, Л. В. Черепнин. Чингис-хан и его наследие. "История СССР", 1962, N 5.
      3. Плано Карпини. История монгалов. М. 1957, стр. 49 - 54.
      4. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 14, стр. 27.
      5. Баллиста - метательная машина, действовавшая силой упругости скрученных волокон (сухожилий, волос). Она метала тяжелые стрелы, бревна и камни на расстояние 400 - 1000 метров. Катапульта - метательная машина, основанная на принципе противовеса.
      6. В. Г. Тизенгаузен. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. II. Извлечения из персидских сочинений. М. -Л. 1941, стр. 48 (далее - Тизенгаузен, II).
      7. Там же, стр. 31 сл.
      8. ПСРЛ. Т. I, стб. 503 - 509.
      9. В. Г. Тизенгаузен. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. I. Извлечения из сочинений арабских. СПБ. 1884, стр. 28 (далее - Тизенгаузен, I).
      10. Тизенгаузен, II, стр. 34.
      11. ПСРЛ. Т. I, стб. 453.
      12. Там же, стб. 459.
      13. Тизенгаузен, II, стр. 22.
      14. Там же.
      15. ПСРЛ. Т. I, стб. 460.
      16. Тизенгаузен, II, стр. 23 - 24.
      17. Там же, стр. 44.
      18. С. А. Аннинский. Известия венгерских миссионеров XIII века о татарах и Восточной Европе. "Исторический архив". Т. 3. 1940, стр. 77 - 82.
      19. Впрочем, и другие современники-европейцы приводили самые фантастические данные о численности монголо-татарского войска. Так, в сочинении "О деяниях царей венгерских" Симона утверждается, что монголы имели "500000 вооруженных", а в анонимном продолжении "История царства Французского" говорится со слов Понс д'Обена, магистра ордена тамплиеров во Франции, что монгольское войско "занимает 18 миль в длину и 12 в ширину" ("История Татарии в документах и материалах". М. 1937, стр. 46 - 48).
      20. Имеются в виду половцы, часть которых после появления монголо-татар в причерноморских степях откочевала в Венгрию и была принята венгерским королем Белой IV.
      21. "История Татарии в документах и материалах", стр. 46.
      22. "Хрестоматия по истории СССР с древнейших времен до конца XV века". М. 1960, стр. 431 - 432.
      23. Б. А. Рыбаков. Первые века русской истории. М. 1964, стр. 148.
      24. В. Вилинбахов. Источники требуют критического подхода. "Военно-исторический журнал", 1961, N 4, стр. 119.
      25. М. Н. Тихомиров. Древнерусские города. М. 1956, стр. 139 - 140.
      26. Подробнее о вооружении, тактике, стратегии русского войска и укреплениях русских городов см.: "История культуры Древней Руси". Т. I. М. -Л. 1948, стр. 397 - 470.
      27. В. Н. Татищев. История Российская. Т. 3. М. -Л. 1964, стр. 230.
      28. В. Г. Тизенгаузен. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. II. Извлечения из персидских сочинений. М. 1941, стр. 36 (далее - Тизенгаузен, II).
      29. С. А. Аннинский. Известия венгерских миссионеров XIII в. о татарах и Восточной Европе. "Исторический архив". Т. 3. 1940, стр. 86.
      30. "Полное собрание русских летописей" (ПСРЛ). Т. XV. СПБ. 1863, стб. 336; т. I. М. 1962, стб. 514.
      31. Автор "Повести о разорении Рязани Батыем" допустил некоторые фактические неточности. Например, князья Давид Муромский и Всеволод Пронский умерли еще до описываемых событий, а Юрий Ингоревич был убит после взятия монголо-татарами Рязани.
      32. "Пороки" - метательные и стенобитные орудия.
      33. "Воинские повести Древней Руси". М. -Л. 1949, стр. 9 - 13, 15.
      34. ПСРЛ. Т. I, стб. 515.
      35. Там же, стб. 460 - 515; т. II. М. 1962, стб. 778.
      36. А. Л. Монгайт. Старая Рязань. М. 1955, стр. 29.
      37. "Воинские повести Древней Руси", стр. 14, 26 - 28.
      38. ПСРЛ. Т. I, стб. 515.
      39. Тизенгаузен, II, стр. 36.
      40. ПСРЛ. Т. I, стб. 460, 515 - 516; т. II, стб. 779.
      41. ПСРЛ. Т. I, стб. 460 - 461.
      42. В. Н. Татищев. История Российская. Т. 3. М. -Л. 1964, стр. 471.
      43. ПСРЛ. Т. I, стб. 517.
      44. ПСРЛ. Т. I, стб. 461 - 464, 516 - 518; т. II, стб. 779 - 780.
      45. Тизенгаузен, II, стр. 36.
      46. ПСРЛ. Т. I, стб. 464, 518.
      47. Там же, стб. 519.
      48. Там же, стб. 521 - 522.
      49. ПСРЛ. Т. XV, стб. 371.
      50. Тизенгаузен, II, стр. 37.
      51. См. "Материалы по изучению Смоленской области". Т. I. Смоленск. 1952, стр. 137.
      52. Б. А. Рыбаков. Удельный город Вщиж. "По следам древних культур. Древняя Русь". М. 1953, стр. 104, 115.
      53. ПСРЛ. Т. I, стб. 522.
      54. Тизенгаузен, II, стр. 37.
      55. Там же.
      56. Плано Карпини. История монгалов; Гильом де Рубрук. Путешествие в восточные страны. СПБ. 1911, стр. 50, 82.
      57. ПСРЛ. Т. I, стб. 469.
      58. ПСРЛ. Т. II, стб. 782.
      59. ПСРЛ. Т. I, стб. 470; т. XV, стб. 374.
      60. ПСРЛ. Т. X. СПБ. 1885, стр. 115.
      61. ПСРЛ. Т. II, стб. 782.
      62. ПСРЛ. Т. X, стр. 115 - 116.
      63. Тизенгаузен, II, стр. 37; "черными клобуками" называют здесь кочевников, перешедших на службу к киевским князьям.
      64. Н. Беляшевский. Раскопки на Княжьей горе в 1891 году. "Киевская старина". Т. 36, 1892.
      65. В. И. Довженок. Городища и селища на Роси и Росаве. "Краткие сообщения" Института археологии АН УССР, N 5, 1955, стр. 52.
      66. М. К. Каргер. Древний Киев. М. -Л. 1958, стр. 261.
      67. ПСРЛ. Т. II, стб. 784 - 785.
      68. ПСРЛ. Т. I, стб. 470.
      69. Тизенгаузен, II, стр. 37.
      70. Архив Института археологии АН УССР, д. 1955/11, стр. 1, 16 - отчет Р. И. Вызжева о раскопках малого городища в г. Городске в 1955 году.
      71. Б. А. Рыбаков. Древнерусский город по археологическим данным. "Известия АН СССР". Серия историческая. Т. 7, 1950, N 3, стр. 243.
      72. ПСРЛ. Т. II, стб. 786.
      73. ПСРЛ. Т. I, стб. 469.
      74. "Полное собрание русских летописей" (ПСРЛ). Т. I. М. 1962, стб. 473; т. III. СПБ. 1841, стр. 64; т. VII. СПБ. 1856, стр. 176, 177, 179; т. X. СПБ. 1885, стр. 156, 159, 160, 166, 167 - 169;.т. XVIII. СПБ. 1913, стр. 74. 83.
      75. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 3, стр. 54.
      76. Б. А. Рыбаков. Ремесло Древней Руси. М. 1948, стр. 780 - 781,
      77. "Акты социально-экономической истории". Т. 2. М. 1958, N 411.
      78. ПСРЛ. Т. XV. Птгр. 1922, стр. 386.
      79. "Повесть о граде Курске". "Календарь и памятная книга Курской губернии на 1888 г.". Курск. 1888, стр. 260.
      80. ПСРЛ. Т. XI. СПБ. 1897, стр. 96.
      81. "Очерки по истории русской деревни X-XIII вв.", "Труды" Государственного исторического музея. Вып. 32. 1956, стр. 151 - 183.
      82. В. В. Седов. Сельские поселения центральных районов Смоленской земли. "Материалы и исследования по археологии СССР", N 92. 1960, стр. 24 - 25.
      83. См. "Собрание государственных грамот и договоров". Ч. 2. М. 1819, стр. 5 - 6, 8 - 10 и др.
      84. Д. С. Лихачев. Русские летописи. М. -Л. 1947, стр. 280 - 281.
      85. См. В. Т. Пашуто. Внешняя политика Древней Руси. М. 1968, стр. 289 - 301.
      86. "Борьба Руси и Восточной Прибалтики с агрессией немецких, шведских и датских феодалов в XIII-XV веках" является темой следующего очерка, который будет помещен в журнале (Ред.).
      87. Л. В. Черепнин. Формы классовой борьбы в Северо-Восточной Руси в XIV-XV вв. (в период образования Русского государства). "Вестник" Московского государственного университета. Серия общественных наук, N 4, вып. 2. 1952, стр. 121.
      88. А. Н. Насонов. Монголы и Русь. (История татарской политики на Руси). М. -Л. 1940, стр. 5 и др.
      89. Плано Карпини. История монгалов. М. 1957, стр. 54 - 57, 67.
      90. ПСРЛ. Т. I, стб. 470.
      91. Б. Я. Рамм. Папство и Русь в X-XV веках. М. -Л. 1959, стр. 162 - 164. Факт переговоров с папством, которые "могли вселить в Ярослава надежды на возможность освобождения от татарского ига", допускает и В. Т. Пашуто (см. В. Т. Пашуто. Очерки истории Галицко-Волынской Руси. М. 1950. стр. 269).
      92. "Архив Маркса и Энгельса". Т. 8, стр. 145.
      93. ПСРЛ. Т. X, стр. 138; т. I, стб. 473.
      94. ПСРЛ. Т. I, стб. 473; т. X, стр. 164.
      95. Иакинф (Бичурин). История первых четырех ханов из дома Чингисова. СПБ. 1829, стр. 319.
      96. ПСРЛ. Т. I, стб. 475; т. III, стр. 82 - 83.
      97. Подробнее см.: В. В. Каргалов. Существовала ли на Руси "военно-политическая баскаческая организация" монгольских феодалов? "История СССР", 1962, N 1.
      98. ПСРЛ. Т. I, стб. 476, 524.
      99. ПСРЛ. Т. XV, вып. I, стб. 43; т. X, стр. 194.
      100. А. А. Зимин. Народные восстания 20-х гг. XIV в. и ликвидация системы баскачества в Северо-Восточной Руси. "Известия" АН СССР. Серия истории и философии. Ч. IX, N 1 1952, стр. 65.
      101. И. У. Будовниц. Общественно-политическая мысль Древней Руси. М. 1960, стр. 17.
      102. ПСРЛ. Т. X. стр. 162 - 165.
      103. Там же, стр. 160 - 161, 166.
      104. ПСРЛ. Т. VII, стр. 183; т. X, стр. 177, 181; т. XV, стб. 408.
      105. ПСРЛ. Т. X, стр. 228.
      106. Там же, стр. 230, 231.
      107. ПСРЛ. Т. XI, стр. 2, 5.
      108. Там же, стр. 13 - 15, 22 - 23.
      109. Там же, стр. 6, 9.
      110. Там же, стр. 19, 24, 42.
      111. "Архив Маркса и Энгельса". Т. 8, стр. 151.
      112. Другие летописцы определяли численность русского войска в 100 - 150 тыс. чел., что более соответствует действительности.
      113. Мамай вскоре погиб в Крыму, в г. Кафе (Феодосии), куда он бежал со своими приближенными от Тохтамыша.
      114. ПСРЛ. Т. XI, стр. 46 - 69.
      115. Новгородское вече собиралось у Софийского собора.
      116. "Воинские повести Древней Руси". М. -Л. 1949, стр. 34 - 35, 37, 40.
      117. ПСРЛ. Т. XI, стр. 71 - 78.
      118. Там же, стр. 81, 82.
      119. "Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей". М. -Л. 1950, стр. 44, 49., 74.
      120. "Собрание государственных грамот и договоров". Ч. 2. М. 1819, стр. 16 - 17.
      121. ПСРЛ. Т. XI, стр. 205 - 209.
      122. В. Г. Тизенгаузен. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. I. Извлечения из сочинений арабских. СПБ. 1884, стр. 534.
      123. Подробнее о распаде Золотой Орды см. Б. Д. Греков, А. Ю. Якубовский. Золотая Орда и ее падение. М. -Л. 1950, стр. 406 - 428.
      124. ПСРЛ. Т. XI, стр. 30.
      125. Там же, стр. 62 - 66, 73, 75 - 76.
      126. Там же, стр. 109, 112, 113.
      127. Там же, стр. 198 - 203.
    • Григулевич И. Р. Инквизиция перед судом истории
      By Saygo
      Григулевич И. Р. Инквизиция перед судом истории // Вопросы истории. - 1968. - №№ 10, 11, 12.
      Корни спора
      Неужели вновь привлекают инквизицию к суду истории? - может с недоумением спросить читатель, прочтя заголовок очерка. Разве инквизиция не была многократно судима историками разных стран, эпох и направлений? Разве о ней не написаны горы различных трудов? Стоит ли вновь воскрешать ее преступления? Что нового можно сказать о ней? Да и изменят ли любые суждения автора давний приговор, уже вынесенный инквизиции историей? Подобного рода сомнения одолевают не только читателей, но и исследователей, намеревающихся проникнуть в лабиринты истории в поисках еще не раскрытых тайн инквизиции. В целом литературу по инквизиции обозреть почти невозможно. Далеко не полная библиография по истории инквизиции, составленная голландцем Е. ван дер Векенэ, насчитывает около двух тысяч названий1. Среди этого моря книг - и источники, и свидетельства современников, и полемические трактаты, и пикантные очерки, вроде сочинения француза Роланда Гагей "Сексуальный облик инквизиции". И тем не менее мы далеко не все знаем о деятельности "священного трибунала". Многие архивы инквизиции еще недоступны исследователям. В начале XX в. известный апологет папства Людвиг фон Пастор, пользовавшийся доверием церковных кругов, отмечал, что даже ему не разрешили заглянуть в инквизиционные дела, хранящиеся в Ватиканском архиве. "Продолжая держать в строгой тайне исторические документы 350-летней давности, - писал он, - конгрегация священной канцелярии наносит тем самым вред не только исторической науке, но и самой себе, ибо общественное мнение будет и впредь считать все, даже самые тяжкие, обвинения против римской инквизиции оправданными"2. И в наши дни Ватиканский архив продолжает держать под замком дела, относящиеся к деятельности конгрегации "священной канцелярии" - этой инквизиции нового и новейшего времени.
      Хотя слово "инквизиция" стало нарицательным, однако об этом историческом учреждении в деталях известно сравнительно немного. Между тем деятельность инквизиции на протяжении многих веков оказывала огромное влияние на судьбы народов всех континентов, тормозя и задерживая их борьбу за освобождение от социального и духовного гнета. В чем же секрет долговечности этого учреждения, одно название которого внушало ужас всему христианскому миру? Каковы причины его появления и упадка? Кем были его руководители: "жертвами долга", фанатиками, готовыми пойти на самые чудовищные преступления, чтобы защитить церковь от мнимых или подлинных врагов, или бездушными церковными полицейскими, послушно выполнявшими предписания своего начальства? Кто были сами жертвы? Кого и за что преследовала инквизиция? На все эти вопросы призван ответить историк "священного трибунала", О преступлениях инквизиции следует писать в наше время еще и потому, что у нее до сих пор не перевелись ретивые защитники и что ее испытанные методы продолжаю? пользоваться успехом среди современных "псов господних", охраняющих капиталистический строй с не меньшим остервенением, чем когда-то монах Доминик, основатель одноименного ордена, защищал феодальный порядок. Двести лет назад издатель "пособия", составленного испанским инквизитором Николасом Эймеричем (вторая половина XIV в.). писал: "Возможно, найдутся честные люди и чувствительные души, которые будут обвинять нас в том, что мы обнародовали ужасные картины, написанные ранее. Они спросят, какую пользу или какое удовольствие можно получить от того, что ознакомишься со столь отвратительными вещами? Чтобы отвести их упреки, нам будет достаточно отметить: именно потому, что эти картины являются отвратительными, нам необходимо выставить их напоказ, дабы они вызвали ужас. Ведь эти жестокости находили в течение столетий поддержку у народов, которые мы именуем воспитанными и которые считают себя нравственными; кроме того, во многих странах Европы эти ужасные порядки еще считаются священными; в других же только недавно разрешено подвергать их критике и возмущаться ими. Наконец, нас может оправдать хотя бы такой факт: в 1768 г. в Париже была опубликована апология св. Варфоломея. Таким образом, все еще полезно писать об инквизиции"3. Современный историк инквизиции может привести еще более веские доводы. Разве не существует преемственной связи между кострами средневековой инквизиции и крематориями нацистских лагерей, между застенками "священного трибунала" и полицейскими застенками современного капиталистического общества, между средневековыми процессами над ведьмами и охотой за ними, практикуемой в наше время под сводами вашингтонского Капитолия?
      Незримые, но крепкие нити связывают настоящее с прошлым. Эсэсовский палач из драмы Рольфа Хоххута "Наместник" заявляет священнику Рикардо Фонтане: "Мы являемся доминиканцами технического века... Это ваша церковь показала, что можно сжигать людей, как уголь. Только в Испании, не прибегая к помощи крематориев, вы превратили в пепел 350 тысяч человек, предав их почти всех живыми огню..."4. Столь же обоснованный упрек могли бы сделать в адрес католической церкви и весьма набожные американские поборники христианских ценностей, сжигающие во Вьетнаме напалмом женщин, детей и стариков. Следует ли удивляться, что инквизиция и сегодня находит защитников, сторонников и апологетов, которые пытаются преуменьшить ее преступления, оправдать их, показать "благотворность" для судеб человечества кровавых деяний инквизиции, "гуманность" инквизиторов? У каждого из многочисленных адвокатов инквизиции свои аргументы в ее защиту. Одни утверждают, что инквизиция якобы действовала непродолжительное время, что она никого не калечила и не казнила; этим занимались-де светские власти. Папский престол, по их мнению, имел к инквизиции весьма отдаленное отношение, а если испанская инквизиция и лютовала, то за это несет ответственность королевская власть, которой была подотчетна инквизиция, а вовсе не папа, столь же далекий формально от ее деятельности, как и от деятельности фашистских концентрационных лагерей в годы второй мировой войны. Другие защитники инквизиции пытаются возложить ответственность за преступления средневековых палачей на их же жертвы, которые-де своим неповиновением "вынуждали" церковь к жестокой расправе с ними.
      Вот как трактует инквизицию официальная ватиканская "Католическая энциклопедия": "В новейшее время исследователи строго судили учреждение инквизиции и обвиняли ее в том, что она выступала против свободы совести. Но они забывают, что в прошлом эта свобода не признавалась и что ересь вызывала ужас у благомыслящих людей, составлявших, несомненно, подавляющее большинство даже в странах, наиболее зараженных ересью. Не следует, кроме того, забывать, что в некоторых странах трибунал инквизиции действовал самое непродолжительное время и имел весьма относительное значение. Например, в испанских владениях в Южной Италии он существовал только в XIII и XIV вв., еще меньше - в Германии. В самом Риме он быстро сошел со сцены; например, процесс против Лютера в 1518 г. было поручено вести не инквизиционному трибуналу, а генеральному прокурору апостолической камеры"5. Авторы этой статьи умалчивают об инквизиционных процессах против Джордано Бруно, Галилео Галилея, Томмазо Кампанеллы и многих других жертв римской инквизиции. Они делают вид, что им ничего не известно о преступлениях папской инквизиции - конгрегации "священной канцелярии". Одним словом, церковные апологеты изображают инквизицию не такой уж страшной, как ее будто бы хотят представить противники католической церкви, а к ним церковники причисляют всех, кто подходит с объективных позиций к изучению деятельности "священного трибунала". Вопрос о месте инквизиции в истории, целях и методах ее деятельности и поныне волнует исследователей. Инквизиция - это еще не закрытая страница истории, и спор о ней продолжается.
      От Адама и Евы до..?
      Существуют различные мнения о том, что следует понимать под инквизицией. Если инквизиция - осуждение и преследование господствующей церковью инакомыслящих (еретиков), то хронологические рамки этого института охватывают всю историю церкви, от ее возникновения и до наших дней, ибо епископы со времен первоначального христианства и поныне имеют право наказывать вероотступников. Если же толковать инквизицию в более узком смысле, подразумевая под этим термином деятельность особых церковных трибуналов, преследовавших еретиков, то рамки ее сужаются от возникновения названных трибуналов в XIII в. и до их повсеместной ликвидации в первой половине XIX века. Однако, кроме местных инквизиционных трибуналов, действовавших в различных странах, существовал в системе папской курии верховный инквизиционный трибунал - конгрегация римской и вселенской инквизиции ("священная канцелярия"), учрежденная папой Павлом III в 1542 г. и просуществовавшая под различными наименованиями вплоть до 1966 г., когда она была реорганизована в конгрегацию по делам веры и лишена судебных функций.
      Сторонников "широкой" и "узкой" трактовки инквизиции можно найти среди как церковных, так и светских авторов. Первым сформулировал "широкую" точку зрения на историю инквизиции сицилийский инквизитор испанец Луис Парамо в опубликованном в 1598 г. в Мадриде трактате "О происхождении и развитии святой инквизиции". Родоначальником инквизиции, уверял он, был сам господь бог, первыми еретиками - Адам и Ева. Бог, утверждал Парамо, изгнал из рая провинившихся перед ним Адама и Еву, учинив им тайный допрос и суд. "Инквизиторы, - полагал Парамо, - следуют точно такой же процедуре, которую они переняли от самого бога"6. Фиговые листья, которыми прикрыли свою наготу Адам и Ева после неосмотрительного вкушения от запретного плода, Парамо считал первым "сан-бенито" - позорящим одеянием, носить которое приговаривались жертвы инквизиции, а изгнание прародителей рода человеческого из рая он квалифицировал как первую конфискацию "вечного блаженства", прототип более осязаемых конфискаций, применявшихся впоследствии инквизицией до отношению к имуществу своих жертв. Но все это богу, по-видимому, показалось недостаточным: он осудил людей терпеть вплоть до "страшного суда" бесчисленные болезни, эпидемии, потопы, землетрясения, холод, голод, войны; рождаться в жестоких муках, добывать себе хлеб насущный в поте лица своего и испытывать животный страх перед смертью. Даже земная жизнь праведника полна всевозможных мытарств, терзаний и испытаний. Но если так беспощадно поступил бог со всем родом человеческим, включая праведников, утверждали средневековые апологеты инквизиции, то его гнев по отношению к непокорным и строптивым потомкам Адама и Евы не знал предела. Разве не уничтожил он посредством потопа все человечество, пощадив только Ноя и его семью? Разве не сжег он живьем все население Содома и Гоморры, пролив на них "дождь, серу и огонь"7? Разве не истребил он 14700 человек, осмелившихся роптать против Моисея во время странствований израильтян в пустыне? Разве не послал он ядовитых змиев на тех, кто "малодушествовал" в пути8? Разве не убил он 50070 жителей города Вефсамиса только за то, что они "заглядывали в ковчег господа"?
      Библейский бог был не только беспощадным и сверх меры жестоким к тем, кто отходил от его заповедей или ошибочно толковал его таинственные "неисповедимые пути". Он требовал от своих последователей такой же беспощадности ко всем вероотступникам, в особенности в тех случаях, когда они пытались "совратить" правоверных. "Если, - поучал бог своих последователей в Ветхом завете, - будут уговаривать тебя тайно брат твой, сын матери твоей, или сын твой, или дочь твоя, говоря: "Пойдем и будем служить богам иным, которых не знал ты и отцы твои", - то не соглашайся с ним и не слушай его; и да не пощадит глаз твой, не жалей его, не прикрывай его, но убий его; твоя рука прежде всех должна быть на нем, чтобы убить его, а потом руки всего народа"9. Иисус Христос, согласно Парамо, был "первым инквизитором Нового завета. Он приступил к обязанностям инквизитора на третий день своего рождения, когда сообщил через трех королей-волхвов, что явился на свет, и потом, когда умертвил Ирода, заставив червей съесть его... После Иисуса Христа св. Петр, св. Павел и другие апостолы занимали должность инквизиторов, которую они передали последующим папам и епископам". "Древо инквизиции зеленело и цвело, - не без удовлетворения отмечал Парамо, - и расходились его корни и ветви по всему миру, и приносило оно сладчайшие плоды"10. Ссылки на Библию позволяли церковникам более позднего времени доказать "законное", "божественное" происхождение "священного трибунала", а также его "извечный характер".
      Однако современные церковные историки, учитывая одиозную славу инквизиции, предпочитают рассматривать ее в "узком" аспекте. Одним из первых сформулировал эту точку зрения французский епископ Дуэ. Не отрицая, что церковь всегда выступала против инакомыслящих, он в то же время утверждал: отличительной чертой инквизиции являются не столько характер преступления, судебная процедура или форма наказания, сколько наличие постоянного судьи, наделенного специальными полномочиями для преследования еретиков11. Современный историк инквизиции американский прелат Шэннон разделяет это мнение. Инквизиция, пишет он, "являлась учреждением, установленным святым престолом, со специально назначенными судьями для расследования, суда и вынесения приговора еретикам"12. Следует отметить, что самый термин "инквизиция" (от латинского inquisitio - расследование) появляется с возникновением инквизиционных трибуналов.
      Нельзя, естественно, согласиться с мнением Парамо, относившим начало инквизиции к расправе, учиненной "всевышним" над Адамом и Евой. Но не следует и сводить ее историю только к деятельности местных "священных трибуналов". С самого возникновения христианской церкви епископы были наделены инквизиторскими "полномочиями"- расследовать, судить и карать еретиков, и они пользовались данными полномочиями на протяжении всей истории церкви. Этими "правами", согласно поныне действующим каноническим законам, они теоретически обладают и сегодня. Такие же "права" имели и имеют вселенские соборы. Если исходить из этих фактов, то следует признать, что "священные трибуналы" были наиболее "совершенной", но отнюдь не единственной формой инквизиции. Буржуазная и церковная историография не склонна объективно объяснять причины появления и столь длительное существование инквизиции, различные формы ее деятельности. Антиклерикальные историки объявляют инквизицию следствием органической порочности католической церкви и свойственного якобы только ей одной духа нетерпимости, игнорируя то обстоятельство, что еретиков с не меньшим ожесточением преследовала протестантская, православная и другие христианские церкви, а также и прочие религии. Современные церковные защитники инквизиции, хотя и высказывают лицемерное сожаление о ее "крайностях", выдают этот институт за инструмент "божественного провидения", с помощью которого церковь якобы спасала общество от разложения и маразма, а в Испании даже будто бы способствовала национальному сплочению и единству государства.
      Пытаясь во что бы то ни стало оправдать преступную деятельность инквизиции, ее апологет Жозеф де Местр писал в начале прошлого столетия, что она, подобно всем институтам, созданным для свершения великих дел, "возникла неизвестно как"13. Между тем причины, вызвавшие инквизицию, вовсе не являются загадочными. Они кроются в самой социальной сущности христианской религии, отстаивавшей, с одной стороны, интересы эксплуататорских классов, а с другой стороны, апеллировавшей к обездоленным массам, составлявшим основной контингент верующих. Одна из особенностей христианства состоит в том, что его всегда раздирали острейшие противоречия, проявлявшиеся сперва в виде ожесточенной и беспощадной борьбы между различными направлениями, которые боролись за преобладание над верующими, а затем между господствующей верхушкой и оспаривавшим ее "законность" и "праведность" бесчисленным количеством самых разнообразных оппозиционных течений, отражавших настроения обездоленных масс и объявлявшихся этой верхушкой незаконными и еретическими. Связав свою судьбу с эксплуататорскими слоями общества, церковь оказалась бессильной построить обещанное ею "божье царство" на Земле, покончить с социальным неравенством, с эксплуатацией человека человеком. Она оказалась органически неспособной одеть, обуть и накормить всех страждущих, утешить всех скорбящих, утолить всех, алчущих справедливости. Вот та питательная среда, которая порождала на протяжении столетий самые разнообразные христианские ереси, оспаривавшие авторитет и власть церкви. Поэтому ересь, точно неотступная тень, следует за церковью на всем протяжении ее истории. Поэтому она многолика и неистребима. Ее нельзя было побелить ни уговорами, ни угрозами, ни заклинаниями, ее не удалось уничтожить ни огнем, ни мечом.
      Научно объяснить существование ересей и преследовавшую их инквизицию можно, только исходя из марксистско-ленинского понимания исторического процесса. Ключ к выявлению сути этих явлений следует искать в классовой борьбе, раздиравшей феодальное общество, и в том преобладающем положении, которое занимала в нем католическая церковь, окружавшая, по меткому выражению Ф. Энгельса, "феодальный строи ореолом божественной благодати"14. К. Маркс и Ф. Энгельс первыми вскрыли социальную подоплеку средневековых ересей. Ф. Энгельс показал, что "все выраженные в общей форме нападки на феодализм и прежде всего нападки на церковь, все революционные - социальные и политические - доктрины должны были по преимуществу представлять из себя одновременно и богословские ереси"15. Отражая в различные исторические эпохи противоречивые интересы социальных групп и прослоек, ереси выступали как против церковной иерархии, так и против несправедливостей существовавшего эксплуататорского строя. Они были своеобразной формой классовой борьбы, характерной для феодального мира, мыслившего почти всегда религиозными категориями. Отсюда ожесточенный характер борьбы между церковью и ересями, отражением которой являлась религиозная нетерпимость, свойственная враждовавшим сторонам. Нередко ереси выражали взгляды той или другой прослойки горожан или крестьян, национальные либо местные интересы. Иногда они отражали настроения и отсталых слоев общества. Имелись еретические секты, за которыми стояли деклассированные элементы, искавшие "спасения" в религиозно-анархических формулах. На эти внешне несхожие и часто беспощадно боровшиеся не только с официальной церковью, но и друг с другом ереси каждая эпоха накладывала свой особый отпечаток, обусловливала им различные социальные проекции и уготавливала разные судьбы.
      Преследуя еретиков, инквизиция защищала в первую очередь интересы светских и церковных феодалов. Но этим ее репрессивные функции далеко не ограничивались.
      Как отмечал К. Маркс, в период разложения феодального строя инквизиция становится в руках абсолютной власти мощным инструментом подавления оппозиции. С начала XVI в. Испания и Португалия использовали инквизицию в целях колониального порабощения народов Америки и Азии. В период Ренессанса инквизиция вела борьбу против гуманистического и рационалистического мировоззрения. В XVIII в. она объявила войну просветителям и философам-материалистам, а в начале XIX в. - патриотам, выступавшим в защиту независимости колоний. Затем папская конгрегация инквизиции направила свое оружие против зарождавшегося рабочего движения. Наконец, в XX в. ее главный враг - коммунизм. Таким образом, инквизиция в течение своей многовековой истории служила феодализму, абсолютистскому государству и капитализму, в частности колониализму, то есть интересам тех эксплуататорских классов, которые преобладали в той или другой стране в ту или другую историческую эпоху. Если в средние века деятельность инквизиции была связана с застенками, пытками, аутодафе, то в новое и новейшее время, когда буржуазия, отделив церковь от государства, взяла на себя ее палаческие функции, инквизиция действует более утонченными и коварными методами. Ее главным орудием становится индекс запрещенных книг, в который заносятся произведения многих выдающихся прогрессивных ученых и мыслителей. В. И. Ленин отмечал, что "все и всякие угнетающие классы нуждаются для охраны своего господства в двух социальных функциях: в функции палача и в функции попа"16. Церковь посредством инквизиции совмещала в себе обе эти функции до тех пор, пока буржуазия не лишила ее вместе с земельными угодьями и функции палача, оставив ей только обязанности попа. Такова вкратце историческая траектория инквизиции, среди "клиентов" которой числились средневековые еретики и вероотступники; личные враги пап и церковных иерархов; население, насильственно обращенное в католичество, порабощенные народы в колониях; гуманисты, выступавшие с критикой религиозного мракобесия; враги абсолютистской власти; просветители, философы-материалисты и великие ученые; борцы за независимость; сторонники отделения церкви от государства; писатели-реалисты; первые рабочие деятели, социалисты, коммунисты и прогрессивные мыслители современности. Инквизиция никогда не преследовала и не предавала анафеме колонизаторов, капиталистов, империалистов, фашистов и прочих врагов рода человеческого. Именно в этом обстоятельстве следует искать как причины долговечности этого поразительного по своей живучести террористического института, так и объяснения его падения. Когда под мощными ударами Великой Октябрьской социалистической революции впервые в истории в одной из мировых держав рухнул "извечный" для церкви порядок социального бесправия и господства эксплуататоров и человечество тем самым вступило на реальный путь, ведущий к построению справедливого общества на Земле, конгрегация инквизиции развила бурную деятельность, чтобы приостановить победную поступь социализма. Это были предсмертные конвульсии организма, агония которого длилась еще долго и мучительно. Но никакие "чудеса", никакие мистические заклинания, никакие трюки с переодеванием не могли вернуть ему былую мощь. И вот, наконец, во второй половине XX в. "священную канцелярию" - это отвратительное чудовище, порожденное вековыми суевериями и предрассудками и искусственно взращенное когда- то власть имущими, Ватикан ликвидировал. Это событие прошло почти не замеченным в мире, давно уже считавшем только что усопшего трупом. Его матерь, католическая церковь, похоронив его, исторгла из своей старческой груди вздох облегчения. Так завершилась многовековая история инквизиции, террористическая деятельность которой не смогла в конечном счете воспрепятствовать поступательному движению общества. Это наглядный урок всем тем современным имитаторам "святого дела", которые пытаются средствами полицейского террора и охранки спасти капиталистический мир от неминуемой гибели.
      Катары
      Трибуналы инквизиции возникли как следствие ожесточенной борьбы католической церкви с катарской ересью, пустившей столь глубокие корни и столь широко распространившейся в христианском мире, что некоторые авторы называют ее "революцией". Термин "катар" (по-гречески "чистый") в специальном значении появился в первой половине XI века. Вскоре он стал синонимом еретика вообще. Об учении катаров нам мало что известно. Их писания были почти полностью уничтожены церковниками. Что касается церковных источников, то в них больше клеветы и вымысла, чем достоверных фактов. Если судить только по ним, то придется сделать вывод, что папство осуждало ереси, даже не имея точного представления об их содержании. Католический богослов Шэннон, изучавший документы папской курии, относящиеся к средневековым ересям, отмечает, что они дают только крайне схематичное и неудовлетворительное представление о еретических учениях этого периода17. Судя по тем скудным данным, которыми мы располагаем, катары выступали против официальной церкви с позиций первоначального христианства. Они считали, что добро (бог - творец невидимого, идеального, справедливого мира) и зло (дьявол - создатель всего материального) являются извечными началами. Тело человека создано дьяволом; в нем, как в темнице, заключена душа - творение бога18. Зло на Земле, всякого рода притеснения, несправедливости, социальное неравенство вызваны дьяволом. А так как церковь оправдывала господствовавший несправедливый строй, то она являлась пособницей и соучастницей преступлений "князя преисподней". Катары отрицали частную собственность, не признавали церковную обрядность и иерархию, выступали за строгое соблюдение обета целомудрия. Они делились на наставников - "совершенных" и просто верующих. Первые должны были являть собой пример евангельских добродетелей. Праведный образ жизни "совершенных", контрастировавший с разнузданными нравами, свойственными церковникам, был лучшей формой наглядной агитации в пользу катаров. Новая ересь, возрождавшая на практике идеалы первоначального христианства, привлекала городских плебеев и крестьян, искавших избавления от непосильных феодальных повинностей. "Совершенные" давали обет не есть мяса, сыра, яиц, молока. Рыбу, однако, употребляли, ибо зарождается она "не половым путем". Они обязывались не убивать, не лгать, воздерживались от клятв. При посвящении "совершенные" давали еще одно важное обязательство: не отрекаться от своей веры "из страха перед водой, огнем или любым другим видом наказания", представляя собой легкую добычу для их преследователей. Попав в руки противников, они мужественно отстаивали свои взгляды и не теряли присутствия духа во время пыток и даже при сожжении на костре.
      Рядовым катарам было дозволено пользоваться мирскими благами, сохранять семью и собственность. Однако "спастись", обрести царство небесное они могли, лишь перейдя в разряд "совершенных". Для этого "совершенные" осуществляли над ними обряд "утешения". Как правило, большинство катаров принимало такое "утешение" на смертном одре. Производя этот обряд, "совершенный" спрашивал верующего, желает он стать проповедником или мучеником. Если он предпочитал последнее, то ему накладывали на уста подушку и молились, пока он не отходил в "лучший" из миров. Этот обряд ("испытание") был основан на вере катаров в то, что мучение, претерпеваемое перед смертью, освобождало верующего от загробных мук. Поэтому добровольное лишение себя жизни посредством голода, яда, истолченного стекла или открытия вен было весьма распространено среди катаров. Родственники умирающего, со своей стороны, старались ускорить его конец, полагая, что этим они исполняют свой долг по отношению к нему19. "Совершенных" даже в период наибольшего влияния катаров насчитывалось всего около 4 тыс. человек. Но это были истинные фанатики, оказывавшие огромное влияние на своих последователей. Когда началась борьба с катарами, церковники с особым ожесточением преследовали "совершенных", уничтожение которых лишало рядовых катаров "утешения", а значит, и "спасения".
      Наряду с катарами большое распространение во Франции, Швейцарии, Италии, Германии, Чехии, Испании получило вальденское учение, основателем которого был лионский купец Пьер Вальде, находившийся под влиянием идей Арнольда Брешианского. Как известно, Арнольд Брешианский резко выступал против католического духовенства, критикуя епископов за "безобразную жизнь". Он развивал учение о евангельской бедности, требуя лишить духовенство собственности и светской власти. Его учение выражало стремление бюргерства к независимости от светской власти духовных феодалов и созданию "дешевой церкви". Первая вальденская община возникла в 1176 году. Ее участники вначале были известны как "лионские бедняки". Вальденсы требовали от церкви отказа от собственности, в первую очередь от церковной десятины, высказывались за ликвидацию сословия священников и выдвигали тезис о необходимости слушаться только бога, а не людей. Церковь опасалась еретиков прежде всего потому, что ересь привлекала народные низы. Как свидетельствует современник, Монета из Кремоны, "среди бедняков было много таких, которые умирали с голода и которых приводили в ужас и возмущение несметные богатства церкви. С напряженным вниманием и с внутренним волнением слушали они "слово божье", исходившее из уст еретиков, требовавших отказа церкви от мирских наслаждений и возврата к временам, когда бедность считалась величайшей добродетелью. Что же удивительного в том, что городская голь шла в секту катаров и другие еретические секты и пополняла их ряды свежими силами?"20.
      Церковь и феодалы с большим ожесточением преследовали эти ереси. При их подавлении впервые были применены массовые казни еретиков посредством сожжения. По решению местного собора, созванного в Орлеане по приказу короля Франции Роберта II (996 - 1031 гг.), в 1022 г. были приговорены к сожжению десять руководителей катаров, отказавшихся отречься от своих взглядов. В числе осужденных оказался Этьен, духовник королевы Констанции, супруги короля Роберта II. Сообщая об этом факте, генеральный секретарь испанской инквизиции Х.-А. Льоренте отмечал: "До какой крайней свирепости может довести людей слепое рвение, показывает королева, которая исповедовалась в своих грехах у ног священника Этьена, а теперь не побоялась поднять на него руку и жестоко ударить его по голове палкой в тот момент, когда он выходил из собора, чтобы отправиться на место казни. Осужденные уже были охвачены пламенем, как вдруг многие из них закричали, что заблуждались и желают подчиниться церкви; но было уже поздно: все сердца были закрыты для жалости"21. В Кельне и Бонне также были осуществлены массовые казни еретиков. Вскоре этому примеру последовала Италия. В 1034 г. в Милане по приказу епископа Ариберта были публично сожжены вожак местных катаров Хиральдо да Монферте и многие его сторонники. Постепенно казни еретиков стали в XI в. в католических странах Западной Европы привычным явлением.
      Преследования еретиков не приносили существенных результатов, ибо условия, порождавшие ереси, не только не менялись к лучшему, а постоянно ухудшались. Еретиков сравнительно легко подавляли силой, вожаков сажали в тюрьму или казнили, а рядовых, как правило, переселяли, конфискуя их собственность. Вслед за репрессиями следовало затишье, еретики уходили в подполье, в малодоступные сельские или горные районы. Но проходило некоторое время, и ересь вспыхивала с новой силой, теперь уже в другом месте и иногда под новым названием. В начале XII в. Францию вновь сотрясают массовые еретические движения, направленные против церковной обрядности и церковной знати. На юге это движение возглавлял Петр де Брюи и его ученик Генрих, на севере - Танхельм, имевший многих последователей среди ремесленников Фландрии. В 1113 г. ересь, отрицавшая частную собственность, охватила область Суассона, а затем Периго22. Возмущение поведением церковных иерархов, их продажностью и распущенностью проявилось и в движении патаренов в Милане и других североитальянских городах, охватившем городские низы в середине XI века. Патария, как и большинство еретических сект того времени, осуждала симонию (продажа и покупка церковных должностей), накопление церковниками богатств, требовала безбрачия клира. Патаренам удалось удержать одно время перевес в Милане, они изгнали из города архиепископа и его приближенных, закрыли церкви. Вначале папский престол поддержал патаренов, стремясь с их помощью подчинить своему контролю сепаратистскую высшую церковную иерархию города. Когда же движение приобрело слишком радикальный характер, папство предало его. Вождь патаренов Ариальд был схвачен церковниками и зверски убит. Патарены подверглись преследованиям, их выселили из Милана, и они рассеялись по разным областям Северной Италии. Однако было бы ошибочным считать, что церковь на этом этапе боролась с еретическими движениями только при помощи насильственных средств. Папство делало попытки "оздоровить" прогнивший церковный организм, залечить некоторые его видимые язвы. Такой попыткой была клюнийская реформа западной церкви, осуществленная в X - XI вв. и значительно укрепившая экономическую мощь церкви и авторитет папства. Клюнийские реформаторы настаивали на независимости духовенства от светских феодалов, выступали против светской инвеституры23 церковных иерархов, что делало последних вассалами государей, неподконтрольными папству. Они осуждали симонию, превращавшую церковь, по выражению папы Григория VII (1073 - 1085 гг.), в "содержанку на службе дьявола"; бичевали распущенность нравов и жажду мирских богатств у клириков и монахов, требуя смирения, послушания, соблюдения обета безбрачия и отказа от личной собственности. Клюнийскую реформу поддерживала феодальная знать, стремившаяся подчинить своему влиянию монастыри. В результате многие реформированные монастыри оказались в зависимости от местных феодальных сеньоров, одаривавших их землями и деньгами24. Однако наряду с этим папству удалось создать новые, непосредственно ему подчиненные монастырские ордена, такие, как цистерцианский и картезианский, с очень жесткими уставами. Но, какие бы строгие нормы поведения ни устанавливались монахам, какими бы карами ни угрожала им церковь за "моральное разложение", они оказались неспособными быть исключением из общего церковного правила и были не в силах преодолеть свои "плотские слабости". Церковь учреждала все новые ордена, отчасти в надежде, что они будут праведнее прежних. Но картина продолжала оставаться удручающей.
      В последней четверти XII в. центром катарской ереси становится южная Франция, где города освободились от феодальной зависимости еще в прошлом столетии. "В Лангедоке, - отмечал К. Маркс, - держались остатки римских городских прав и муниципального управления; как раз города, пострадавшие потом всего больше от жестокого преследования еретиков, [здесь] не были так разъединены, как немецкие и итальянские, и не так были отрезаны от деревни; они были также защищены от сеньоров... Даже в Тулузе, резиденции могущественного графа, управляли независимый магистрат и свободный комитет горожан... В таком цветущем состоянии была южная Франция от Альп до Пиренеев"25. На юге Франции, в Лангедоке, еретиков поддерживали не только народные массы, но и дворянство, не желавшее уступать свои права церковным иерархам. Церковь, претендовавшая на львиную долю доходов от торговли и ревностно накапливавшая богатства, вызывала возмущение ремесленников и торговцев. Катары, осуждавшие тунеядство церковников и призывавшие их к отказу от мирских наслаждений, находили поддержку во всех слоях общества. Вот почему попытки церковников расправиться с катарами "мирными" средствами - отлучениями и анафемами - не приносили желаемого результата. Напрасно громили учение катаров в своих проповедях верные папскому престолу проповедники, тщетно отлучали их от церкви вселенские и местные соборы. Число сторонников катаров непрестанно росло. Шэннон отмечает по этому поводу: "Политика, основанная на предпосылке, что большинство еретиков были простаками, впавшими в ересь по неведению, и что проповедь верного учения церкви быстро образумит их и вернет к вере их отцов, была осуждена на провал, ибо опыт показал необоснованность этих благочестивых надежд. Определенные действия папства, направленные на преодоление пороков церковной иерархии и клира в зараженных ересью районах, совершались слишком поздно и в ничтожных масштабах, чтобы помочь беде"26.
      Еще аббат Бернар Клервоский (1091 - 1153 гг.), глава так называемой "теократической партии" во Франции, настойчиво ратовал за физическое истребление непокорных еретиков при помощи светской власти, надеясь подчинить последнюю церкви. По Бернару, церкви следовало отыскивать и изобличать еретиков, а светской власти по указанию церкви уничтожать их. Если светская власть пойдет навстречу велениям церкви о борьбе с еретиками, то тем самым она признает свое подчиненное положение по отношению к церкви и главенство папского престола. Требуя от светской власти уничтожения еретиков, Бернар одновременно отстаивал право папского престола владеть обоими "мечами" - духовным и материальным. Хотя папа уступает второй из них светской власти, он, по словам Бернара, сохраняет за собой право использовать его там и тогда, где и когда сочтет это нужным27. Бернар Клервоский выдвинул стройную программу воинствующего католицизма, принятую затем на вооружение папами. Он требовал беспощадной борьбы с народными ересями и массового сожжения еретиков, "изобличенных и нераскаявшихся"; неустанной борьбы с коммунальным движением городов, нарушавшим церковные интересы и лишавшим духовных сеньоров их прежних доходов; активного противодействия византийской церкви в целях установления власти пап как в пределах самой Византийской империи, так и на всем Ближнем Востоке; истребления всех "язычников", то есть славян, живших на землях к востоку от Эльбы, арабов, турок-сельджуков и других народов, в том числе населявших Египет, Палестину и Сирию, и захвата во славу церкви территорий, принадлежавших "язычникам"; абсолютного преобладания власти духовной над властью светской и полного политического господства пап над западноевропейскими государями; сохранения вечной и нерушимой монополии церкви в области образования и беспощадной расправы со всеми представителями духовной культуры крестьянских масс, а также ранней городской культуры, нарушавшими эту церковную "монополию"; наконец, всемерного укрепления католической церкви на Западе (путем возвышения папства, создания новых монашеских духовно-рыцарских орденов, а также реформы белого духовенства) и превращения ее в силу, способную выполнить выдвигаемую "теократической партией" программу28. Как следует из программы Бернара, преследование еретиков было одним из непременных условий подчинения светской власти папству. Это помогает уяснить место и значение будущей инквизиции в общей политике папского престола. Создавая инквизицию, папство надеялось, в частности, использовать ее для упрочения своих позиций по отношению к светской власти.
      Первая попытка мобилизовать церковь на искоренение ереси, пустившей глубокие корни в Лангедоке, путем массового истребления вероотступников была предпринята папой Александром III на III Латеранском соборе в 1179 году. Кроме привычных уже в таких случаях анафем в адрес вероотступников, собор объявил крестовый поход против них. На соборе было обещано отпущение грехов на два года всем участникам похода и "вечное спасение" тем, кто погибнет в борьбе с еретиками. Руководство походом было поручено аббату Генриху Клервоскому, возведенному по этому случаю в кардинальское звание. Этот первый поход против альбигойцев (так стали именовать катаров, твердыней которых в Лангедоке был город Альби)29 собрал сравнительно небольшое число участников. Опустошив несколько областей Лангедока, воинство Генриха вскоре разъехалось по домам, а сам он вернулся в Рим, чтобы принять участие ввиду смерти Александра III в избрании нового папы. Им стал Луций III (1181 - 1185 гг.), такой же сторонник энергичных мер против еретиков, каким был и его предшественник. Новый папа созвал собор в Вероне в 1184 г., на котором издал буллу об искоренении различных еретических учений. Булла предписывала епископам подвергать еретиков высылке, конфисковывать их имущество и осуждать на "вечное бесчестие". Она призывала очистить католические кладбища от оскверняющих останков еретиков и предать их сожжению. Хотя в булле и не говорилось о физическом уничтожении вероотступников, все же она преследовала именно эту цель. Подразумевалось, что еретики окажут сопротивление решениям собора, превратившись тем самым в бунтовщиков, а это даст повод светским властям истребить их. Веронский собор одобрил буллу Луция III. Папе удалось также заручиться поддержкой императора Фридриха I Барбароссы (1152 - 1190 гг.), обещавшего выполнять указания папских легатов о борьбе с вероотступниками. Булла Луция III послужила также "законным" основанием различным монархам для ограбления еретиков под видом искоренения ереси.
      Война против альбигойцев
      В 1194 г. король Арагона Альфонс II, действуя под давлением папского престола, объявил еретиков государственными преступниками и предписал им к определенному сроку покинуть пределы королевства. Верующим за общение с еретиками грозили обвинение в государственной измене и. конфискация имущества. Король разрешил своим подданным грабить еретиков, не покинувших его владения, однако запретил убивать или увечить их. Сын Альфонса Педро II пошел дальше: он распорядился сжигать на костре упорствовавших еретиков и наказывать сеньоров, не проявлявших достаточного рвения в искоренении ереси. Подавление ереси в пределах Арагонского королевства было, конечно, "похвальным делом" с точки зрения папского престола, но далеко не решало проблемы ересей в целом. Основную опасность представляли катары Лангедока: отсюда ересь распространилась на другие районы Франции и Италии, угрожая свести на нет угрозы, содержавшиеся в булле Луция III. Правителем графства Тулузского, расположенного на территории Лангедока, стал в 1194 г. Раймонд VI, который, опасаясь, с одной стороны, папских притязаний, с другой - посягательства французского короля на его территорию, относился с большой симпатией к катарам и оказывал им покровительство. Не располагая поддержкой светских властей, местная католическая иерархия была не в состоянии успешно бороться с катарами. Требовались более энергичные действия, чтобы покончить с этой опасностью. Подобные действия осуществил папа Иннокентий III, избранный на этот пост на пороге XIII века. Родом из графской семьи, обладавшей обширными земельными владениями близ Рима, Иннокентий III (1198 - 1216 гг.) получил образование в Болонском и Парижском университетах. Результатом его схоластических штудий был трактат "О презрении к миру и о бедственном состоянии человека", в котором он пытался доказать, что все слои общества в равной мере страдают за первородный грех. Весьма реалистическое описание страданий эксплуатируемых феодалами крестьян показывает, что автор хорошо был знаком с окружавшей его действительностью. Он писал: "Холоп вечно служит, терпит угрозы, обременяется барщиной, удручается побоями, лишается своего достояния; если нет у него своего добра, то его принуждают приобретать, а если есть какое-либо имущество, то его у него отнимают. Виноват господин - холоп за него отвечает, а виноват холоп - пеня с него идет в карман господину"30.
      Иннокентий III проявил себя сторонником крайних притязаний папства. Об этом он дал знать при своем посвящении в папы, избрав для проповеди библейский текст: "Смотри, я поставил тебя в сей день над народами и царствами, чтобы искоренять и разорять, губить и разрушать, созидать и насаждать". Себя Иннокентий именовал "царем царей, владыкой владык, священником во веки веков". Это он является изобретателем нового папского титула - "наместник Иисуса Христа на Земле". Став папой в 38-летнем возрасте, Иннокентий III развил кипучую деятельность, целью которой было превратить папский престол в вершителя судеб всего христианского мира. Он заключал союзы с монархами, отлучал неугодных, интриговал, увещевал, взывал, агитировал, рассылая ежегодно сотни посланий церковным иерархам и светским государям. Его легаты, облеченные неограниченными полномочиями, терроризировали многие районы Италии, Германии и Франции. Короли Англии, Арагона, Болгарии и Португалии признавали себя его вассалами. Иннокентий III был инициатором IV крестового похода, участники которого вместо освобождения "гроба господня" опустошили христианскую Византию, захватили и разграбили Константинополь (1204 г.). Он же одобрил в 1202 г. создание ордена меченосцев и благословил их на завоевание Ливонии, а в 1215 г. призвал немецких рыцарей к крестовому походу на пруссов.
      В 1198 г. Иннокентий III направил во Францию эмиссаров Ренье и Ги с полномочиями организовать преследование катаров. В инструкции им папа приказывал: "Употребляйте против еретиков духовный меч отлучения, и если это не поможет, то употребляйте против них железный меч"31. Папским эмиссарам не удалось добиться каких-либо существенных успехов, так как светские власти явно саботировали их деятельность. В 1203 г. их заменили цистерцианские монахи Петр де Кастельно и Арнольд Амальрик, которым были даны полномочия "разрушать повсюду, где были еретики, все, подлежащее разрушению, и насаждать все, подлежащее насаждению". В помощь этим монахам были направлены проповедники из Испании, среди которых выделялся своим рвением августинский монах Доминик де Гусман (1170 - 1221 гг.), впоследствии основатель ордена доминиканцев. Папские легаты обещали сеньорам и французскому королю за участие в репрессиях против еретиков имущество последних и прощение всех грехов. В личном послании французскому королю Филиппу II Августу папа увещевал его поднять меч на "волков, опустошающих стадо господне". Монахи - агенты легатов, подражая своим врагам, босые, в лохмотьях, бродили по Лангедоку, призывая население к расправе над еретиками. Однако их усилия не приносили результатов. Французский король не решался вторгнуться во владения графа Тулузского, а местное население, хотя и не препятствовало выступлениям папских агентов, не оказывало им активной поддержки. Папские легаты приходили в отчаяние. Петр де Кастельно был убежден, что "дело Христа не преуспеет в этой стране до тех пор, пока один из нас не пострадает за веру"32. Его слова оказались по-своему пророческими.
      Кастельно отлучил графа Раймонда от церкви за нежелание сотрудничать в преследовании еретиков. В ответ один из приближенных Раймонда 15 января 1208 г. убил папского легата. Узнав об этом, Иннокентий III немедля обратился с гневным посланием к верующим христианского мира, призывая к мщению, к крестовому походу против графа Раймонда и его подданных. В послании папа заявлял: "Объявляем по сему свободными от своих обязательств всех, кто связан с графом Тулузским феодальною присягою, узами родства, союза или какими другими, и разрешаем всякому католику, не нарушая прав сюзерена (то есть французского короля), преследовать личность сказанного графа, занимать его земли и владеть ими. Восстаньте, воины Христовы! Истребляйте нечестие всеми средствами, которые откроет вам бог! Далеко простирайте ваши руки и бейтесь бодро с распространителями ереси; поступайте с ними хуже, чем с сарацинами, потому что они сами хуже их. Что касается графа Раймонда... выгоните его и его сторонников из их замков, отнимите у них земли для того, чтобы правоверные католики могли занять владения еретиков"33. Иннокентий так пытался объяснить, почему "всемогущий" бог заинтересован в столь могучем воинстве для расправы с еретиками: "Помните, что ваш создатель, сотворив вас, нуждался в ваших услугах. Но, хотя он прекрасно может обойтись без вашей помощи и теперь, все же ваше участие поможет ему действовать с большим успехом, так же как ваше бездействие ослабит его всемогущество"34. Участникам похода папа обещал не только прощение грехов, но даже освобождение от уплаты процентов по долгам, пока они будут истреблять еретиков.
      На этот раз Иннокентию III удалось сколотить в Северной Франции армию из авантюристов, охочих до чужого добра, во главе с Симоном де Монфором. Не решаясь на войну с Монфором или рассчитывая перехитрить его, Раймонд проявил раскаяние: по требованию папского легата он сдал без боя крестоносцам семь важнейших крепостей и обещал выполнять все требования Иннокентия III. Его заставили явиться в Сен-Жиль, город, где якобы был убит Кастельно, и предстать обнаженным по пояс перед папским легатом, который встретил его в окружении епископов при большом стечении народа на паперти местного собора. Легат петлей надел на шею Раймонда епитрахиль (часть облачения священника, представляющая собой длинную ленту, надеваемую на шею) и повел его как бы на поводу в собор, в то время как присутствовавшие били кающегося вельможу прутьями по плечам и спине. У алтаря он получил прощение, затем его заставили спуститься в склеп и поклониться гробнице Кастельно, душа которого, как утверждали церковники, "возликовала", узрев такое унижение своего заклятого врага. Между тем сопротивление крестоносцам в Лангедоке возглавил племянник графа Раймонда Рожер. Против него двинулось войско крестоносцев в 20 тыс. всадников и 200 тыс. пеших воинов, напутствуемое очередным посланием Иннокентия III: "Вперед, храбрые воины Христа! Спешите навстречу предтечам антихриста и низвергните служителей ветхозаветного змия. Доселе вы, быть может, сражались из-за преходящей славы, сразитесь теперь за славу вечную. Вы сражались прежде за мир, сражайтесь теперь за бога. Мы не обещаем вам награды здесь, на Земле, за вашу службу богу с оружием в руках; нет, вы войдете в царство небесное, и мы уверенно обещаем вам это"35.
      Сея по дороге смерть и разрушение и не встречая серьезного сопротивления со стороны катаров, которым вера запрещала убивать, крестоносцы захватили город Безье, сожгли его и вырезали все его население - 60 тыс. человек. Когда крестоносцы спрашивали папского легата Арнольда Амальрика, как отличать еретиков от правоверных католиков, тот отвечал: "Бейте всех подряд, а господь отличит своих!" Симон де Монфор проявлял к своим жертвам не меньшее "милосердие". Он не щадил даже тех, кто выражал желание вернуться в католицизм. Приказав казнить одного такого отступника, Монфор заявил: "Если он лжет, это послужит ему наказанием за обман, а если говорит правду, то он искупит этой казнью свой прежний грех". Вслед за Безье настал черед Каркассона, где Рожер сосредоточил главные силы. Крестоносцы осадили город, в котором укрылись тысячи людей из окрестных селений. Каркассон был хорошо укреплен. Крестоносцы пошли на хитрость. Они предложили Рожеру начать переговоры о мире, а когда он явился в их лагерь, предательски схватили его и вскоре объявили, что он "умер от дизентерии". Оставшись без предводителя, осажденные приняли условие крестоносцев - покинуть город (мужчины в одних штанах, женщины - в рубашках). Ворвавшись в Каркассон, крестоносцы разграбили его. Отрицать их зверства клерикальные историки не в состоянии. Зато они не скупятся на комментарии. Вот, например, как рассуждает по поводу кровавых "подвигов" крестоносцев в Лангедоке Шэннон: "Это был жестокий век, и в армии крестоносцев отсутствовал даже минимум дисциплины и порядка, свойственных феодальным ополчениям. В результате, когда это воинство ворвалось с севера в города Лангедока, нельзя было ожидать от военных командиров, чтобы они направляли свои стрелы только на одних "совершенных". Таким образом, слишком часто правоверные католики гибли вместе с еретиками. Хотя личные или даже групповые трагедии в этих условиях были понятны, однако подавление, грабеж и убийства правоверных взывали к решительному осуждению, и римские папы громко протестовали против таких эксцессов"36. Как следует из комментария Шэннона, зверства крестоносцев в Лангедоке были вызваны "объективными условиями", римские же папы осуждали эксцессы, правда, творимые только против правоверных католиков. Но, спрашивается, кто организовал крестовый поход против альбигойцев, как не сам папа, римский? Кто в течение двадцати лет призывал крестоносцев огнем и мечом искоренять еретиков и обещал им за это царство небесное, как не папы римские? Разве не они, не церковь в целом несут ответственность за геноцид, совершенный крестоносцами в Лангедоке по отношению к катарам? Преподобный Шэннон признал бы это, если бы он писал свой трактат в поисках исторической истины, а не для того, чтобы скрыть ее, прикрываясь туманом ложной объективности.
      Вскоре после падения Каркассона среди крестоносцев начались раздоры из-за дележа награбленного. Часть их покинула Лангедок, вернувшись восвояси. Чтобы удержать в Лангедоке Монфора, Иннокентий обещал наделить его частью владений графа Тулузского и приказал церковникам передавать ему конфискованные у еретиков ценности. Не довольствуясь этими подачками, Монфор под видом искоренения ереси продолжал грабить города и селения Лангедока. Между тем Раймонд укрепил свои позиции в Тулузе, откуда вел сложную игру с Иннокентием III. Папа настаивал, чтобы граф самолично искоренял ересь, угрожая в противном случае лишить его всех владений и привлечь к суду как еретика. Раймонд обещал последовать совету Иннокентия III, но никакого рвения в преследовании еретиков не проявлял. По приказу папы Монфор попытался взять Тулузу, но потерпел поражение. Раймонду удалось заручиться поддержкой, арагонского короля, которому было выгодно сохранение Тулузского графства в качестве буфера между его владениями и владениями французского короля. Последний, в свою очередь, не сидел сложа руки, а активно помогал Монфору, которому удалось в конце концов нанести поражение Раймонду и вынудить его бежать в Англию. Наконец-то Иннокентий III мог считать себя победителем. Он расправился не только с катарами и их покровителями в Лангедоке. В папских владениях он также навел "порядок", очистив их от патаренов и подчинив непокорные коммуны, оказывавшие покровительство еретикам. При этом тысячи еретиков были изгнаны из городов, лишились имущества и средств к существованию, многие упорствовавшие были казнены. И все же эти реальные успехи не могли скрыть не менее реальных недостатков и пороков, продолжавших разъедать и подтачивать организм католической церкви. Иннокентий III созвал для обсуждения церковных дел XII (IV Латеранский) вселенский собор. Он открылся в Риме в 1215 году. Это был самый представительный из всех имевших до него место соборов католической церкви. Кроме патриархов Константинополя, захваченного крестоносцами, и Иерусалима, в нем участвовали 71 митрополит, 412 епископов, более 800 аббатов и приоров, множество других церковных иерархов. Сюда прибыли также представители ряда европейских монархов. Тайно явились на собор граф Тулузский и его сын Раймонд-младший, надеясь вымолить у Иннокентия III и соборных отцов прощение и возвратить хотя бы часть своих владений. Повестка дня собора предусматривала обсуждение следующих вопросов: отнятие св. Земли у "неверных", церковная реформа, злоупотребления духовенства и как с ними бороться, искоренение ереси и "умиротворение душ". Собор окончательно лишил Раймонда его владений, обещав частично вернуть их сыну, если он "будет того достоин". Собор принял постановление по борьбе с ересью (канон 3), обязывавшее светские и церковные власти неустанно преследовать еретиков. Вот текст этого документа, послужившего юридическим основанием для учреждения инквизиции: "Мы отлучаем и предаем анафеме всякую ересь, выступающую против святой веры, ортодоксальной и католической... Мы осуждаем всех еретиков, к какой бы секте они ни принадлежали; разные по обличию, все они связаны между собой, ибо тщеславие всех их объединяет. Все осужденные еретики должны быть переданы светским властям или их представителям для понесения достойного наказания. Клирики будут предварительно лишены сана. Собственность осужденных мирян будет конфискована, клириков же - поступит в пользу той церкви, которая платила им жалованье. Просто подозреваемые в ереси, если они не смогут доказать своей невиновности и опровергнуть выдвигаемых против них обвинений, будут подвергнуты анафеме. Если они пребудут под анафемой год и своим поведением за этот срок не докажут своей благонадежности, то пусть их судят как еретиков. Следует предупредить, вызвать и в случае надобности заставить наложением канонических наказаний светские власти, какое бы положение они ни занимали, если они хотят быть верными церкви и считаться таковыми, - сотрудничать в защите веры и изгонять силой из подвластных им земель всех еретиков, объявленных таковыми церковью. Впредь всякий при вступлении на светскую должность должен будет дать такое обязательство под присягой. В том же случае, если светский правитель, которого церковь предупреждала и от которого она требовала принять меры против еретиков, не проявит должного рвения в очищении своих земель от этой заразной ереси, то таковой правитель будет наказан митрополитом или его заместителем посредством отлучения. Если он в течение года не исправится, о нем будет доложено правящему главе церкви на предмет, чтобы папа освободил его вассалов от подчинения ему и объявил его земли свободными для занятия правоверными католиками, которые после изгнания еретиков вправе завладеть ими, дабы обеспечить на них чистоту веры. Если правитель не окажет сопротивления и не будет препятствовать этим действиям, то права на эти земли будут за ним сохранены. Это же правило будет применено к тем областям, которые не имеют правителя. Католики, участники крестовых походов против еретиков, будут пользоваться такими же индульгенциями и святыми привилегиями, как и те, кто оказывает помощь в освобождении св. Земли.
      Всех, кто разделяет веру еретиков, дает им пристанище, помогает и защищает их, мы предаем отлучению и объявляем, что если они в течение года не откажутся от своих пагубных взглядов, то будут автоматически объявлены бесчестными и лишены права занимать какие-либо публичные или выборные должности, быть избираемыми на эти должности, а также лишены права выступать в роли свидетелей. Кроме того, они будут лишены права завещать и наследовать. Все освобождаются от каких-либо обязательств по отношению к ним, в то время как их обязательства по отношению к третьим лицам сохраняются... Что касается тех, кто ослушается приказов церкви и будет поддерживать с еретиками связи, то они будут отлучены до тех пор, пока не исправятся. Клирики откажут этим прокаженным в причащении, не разрешат предавать их христианскому погребению, отвергнут их подаяния и пожертвования; а если не сделают этого, то сами будут лишены своих должностей, которые могут быть им возвращены только после особого помилования святым престолом... Кроме того, каждый архиепископ и епископ или лично, или через архидиакона, либо другого доверенного лица обязан посещать раз или два раза в году свою епархию, если известно, что в ней укрываются еретики; там он, если сочтет нужным, под присягой обяжет трех или больше заслуживающих доверия лиц обследовать все население и донести епископу о тех, кто является еретиками, участвует в секретных сборищах и отходит в своей жизни от обычаев, свойственных поведению верующих. Пусть епископ вызовет к себе обвиняемых, и если они не смогут оправдаться от выдвинутых против них обвинений или вновь совершат прежние ошибки, то следует применить к ним канонические наказания. Любой, кто нарушит в преступном упорстве данную им присягу или откажется присягать, будет объявлен еретиком. Мы желаем, объявляем и приказываем всем епископам, обязанным повиноваться согласно их обету строгого послушания приказам церкви, внимательно следить за осуществлением этих мероприятий в их епархиях, если они желают избежать канонических наказаний. Если епископ проявит небрежность или любую медлительность в искоренении в своей епархии еретического брожения, признаки которого налицо, то он будет снят с епископальной должности и заменен человеком, способным и полным рвения к искоренению ереси"37.
      Это решение IV Латеранского собора имеет очень важное значение для установления ответственности церкви за преследование инакомыслящих. Апологеты церкви утверждают, что физически еретиков преследовали светские власти и что, мол, церковь за это вовсе не несет ответственности. Но ведь весь смысл борьбы папского престола с графами Тулузскими заключался в том, чтобы заставить их участвовать в репрессиях против еретиков. Приведенный выше текст 3-го канона показывает, что церковь обязывала к этому всех светских правителей, угрожая им в противном случае отлучением и лишением владений. Можно ли после этого утверждать, не греша против истины, что церковь не несет никакой ответственности за преследование еретиков светскими властями?
      Собор обязал каждого верующего исповедоваться у своего приходского священника не реже одного раза в год и причащаться по крайней мере к пасхе. Не выполнившие этих обрядов верующие объявлялись еретиками и лишались церковного погребения. Совершенно очевидно, что, принимая это решение, церковь имела в виду использовать исповедь в качестве источника сведений о еретиках, а причащение - для давления на колеблющихся в вере своих последователей. На соборе обсуждались и другие меры по борьбе с ересью. Иннокентий III и многие церковные иерархи отдавали себе отчет в том, что одна из причин успеха ереси заключалась в упадке морального авторитета духовенства, в частности в разложении старых монашеских орденов. К тому же монастыри, как правило, больше подчинялись воле местных сеньоров, чем Риму. Папский престол не мог рассчитывать на действенную поддержку таких монастырей в борьбе за превосходство над светской властью. Собор принял ряд постановлений, которые давали папе право реорганизовать существовавшие монашеские ордена, однако запрещали учреждать новые, непосредственно подчинявшиеся папе, во избежание чрезмерного усиления его власти. Тем не менее, не успел собор закончить свою работу, как в 1216 г. новый папа, Гонорий III, учредил орден проповедников (доминиканцев), организатором которого был испанский августинец Доминик де Гусман, принимавший активное участие в преследовании катаров в Лангедоке.
      "Псы господни"
      Доминик прослыл бездушным фанатиком, готовым на любое преступление во имя торжества "святого дела". Бертран Рассел отмечает, что Доминику была свойственна только одна человеческая слабость: ему больше нравилось разговаривать с молодыми женщинами, чем со старыми38. Доминик правильно подметил, что сила катаров заключалась в том, что они обладали забытым церковниками даром проповеди и знали назубок древние церковные тексты, давно находившиеся в забвении. Он задумал создать орден, члены которого посвятили бы себя исключительно выявлению и разоблачению еретиков и защите папского престола от их критики. Члены ордена приняли в качестве формы белое одеяние, прежнюю обувь заменили сандалиями, которые носили на босу ногу. По внешнему облику они стали походить на "совершенных" катаров. Доминиканцы давали обет бедности, что должно было способствовать укреплению их авторитета среди верующих. Орден был построен наподобие строго централизованной военной организации во главе с генералом, подчиненным непосредственно папе римскому. Первичной организацией ордена являлась монастырская община; ряд таких общин образовывал "провинцию". Члены монастырской общины избирали приора, который утверждался "провинциалом". Последний избирался монастырскими приорами и получал санкцию генерала ордена, которого, в свою очередь, выбирали "провинциалы"; окончательное же решение оставалось за папой римским. Эмблемой ордена была собака с пылающим факелом в зубах. Доминиканцы называли себя "псами господа" (Domini canes), что одновременно было созвучно имени основателя их ордена. Вскоре после учреждения ордена они прибрали к своим рукам французские и итальянские университеты. Доминиканцы принимали активнейшее участие в подавлении еретических движений. Отмечая "заслуги" ордена на этом кровавом поприще, папский престол возвел Доминика в ранг "святых" в 1234 г., спустя всего лишь 13 лет после его смерти. Железная дисциплина и поистине собачья преданность папскому престолу быстро превратили доминиканцев в ударную силу католической реакции. Не удивительно, что именно эта "стража христова" (одно из наименований доминиканского ордена) возглавила инквизицию и была использована папством для проникновения в некатолические страны. В 1233 г. доминиканцы появились на Руси, основав под Киевом монастырь. Вскоре они проникли в Чехию, Польшу, Прибалтику. В 1247 г. папа направил их с миссией к монгольскому великому хану, в 1249 г. - в Персию. В 1272 г. они обосновались в Китае, пробрались в Японию и другие азиатские страны. Доминиканцы проникли и в Африку. Позднее, в XVI в., они принимали активное участие в завоевании и порабощении испанцами и португальцами американского континента.
      Если доминиканцы превратились в своего рода духовную элиту католической церкви, то другой орден, францисканский, также возникший в начале XIII в., должен был привлечь на сторону церкви плебейские элементы. "Чем шире разливалось море ересей, - отмечает советский исследователь инквизиции С. Г. Лозинский, - тем упорнее искала церковь средства борьбы с ними, и если меч и огонь были наиболее излюбленными ее орудиями, то это не исключало иные методы лечения "страшной еретической язвы", действительной причиной которой было прежде всего тяжелое материальное положение крестьян и деклассированных городских элементов средневекового общества"39. Именно "иным методом" и явилось монашеское движение, зачинателем которого стал итальянец Франциск Ассизский, в миру Джованни Бернардоне (1182 - 1226 гг.). Его отец был торговцем сукна. Молодой Бернардоне вел праздный образ жизни, одно время жил во Франции (отсюда его прозвище - Франциск). Вернувшись в родной город Ассизе, Бернардоне отказался от мирских благ и встал на путь строгого аскетизма. Франциск учил, что человек должен относиться к своему телу, как к ослу, и соответственно "подвергать его тяжелой ноше, часто бить бичом и кормить плохим кормом". Правда, перед смертью он выразил сожаление, что, "истязая себя в здоровом состоянии и в болезни, он таким изнурением согрешил против брата своего, осла". Смирение и терпение - вот высшие идеалы, по разумению Франциска. Ему приписывают следующие слова: "Высшая радость состоит не в том, чтобы творить чудеса, излечивать хворых, изгонять бесов, воскрешать мертвых, она также не в науке, не в знании всех вещей и не в увлекательном красноречии, она - в терпении, с которым переносятся несчастья, обиды, несправедливости и унижения"40. Он призывал верующих отказаться от частной собственности, оказывать друг другу помощь и добывать себе пропитание физическим трудом. Эта проповедь идеалов первоначального христианства, созвучная еретическим учениям вальденсов, с которыми францисканцев роднило и внешнее сходство - черные или серые рясы, вначале вызывала к Франциску настороженное отношение церковных иерархов. Однако большой успех его проповедей среди населения и тот факт, что Франциск в отличие от еретиков не только не выступал с критикой официальной церкви, но, наоборот, всемерно подчеркивал свою лояльность по отношению к папскому престолу, обеспечили ему поддержку Иннокентия III, который разрешил Франциску основать нищенствующий монашеский орден "миноритов", построенный по тому же принципу, что и доминиканский. Франциск основал также "второй орден" - для женщин и так называемый "третий орден" (терциарии), членам которого при соблюдении францисканского аскетического устава разрешалось жить в миру, иметь семью и не носить монашеского одеяния. При поддержке папского престола минориты не замедлили превратиться в космополитическую массовую организацию. В конце XIII в. у них уже было свыше тысячи монастырей в различных европейских странах.
      Папский престол оказывал всяческое покровительство доминиканцам и францисканцам. Их деятельность не подлежала контролю местных епископов. Они имели право свободно передвигаться по всем странам, заслужив в народе название папских лазутчиков. Они могли исповедовать, накладывать и снимать епитимий и отлучения, жить среди еретиков, притворяясь такими же, если это было в интересах "святого дела". Их руководители быстро делали церковную карьеру, щедро награждались кардинальскими званиями и нередко избирались папами. Это и понятно, ведь "социальная" деятельность названных орденов в сочетании с террористической - инквизицией, к которой оба ордена имели непосредственное отношение, несомненно, способствовала в XIII в. спасению католической церкви от развала, угрожавшего ей из-за морального разложения самих церковников, антипапской политики многих королевских дворов, стремившихся освободиться от опеки церкви, и ересей, чреватых народной революцией. Подвижничество францисканцев, однако, оказалось столь же скоротечным, как и подвижничество доминиканцев. Прошло всего несколько десятилетий, и у этих орденов от нищенства остались только униформа да название. Папские и светские дарения привели к тому, что францисканцы и доминиканцы превратились в обладателей огромной недвижимой собственности, латифундий, сокровищ. Оба ордена соперничали между собой, что было на руку папам, ибо это позволяло им контролировать и тех и других. В XVI в. эти ордена придут в такой упадок, что папство будет вынуждено для своего спасения создать новый, во сто крат превосходивший своих предшественников по коварству, ханжеству и лицемерию, - орден иезуитов.
      Хотя формально богатства орденов считались собственностью папского престола и находились якобы только во временном их владении, это обстоятельство, а также участие руководителей орденов во всевозможных политических интригах в интересах власть имущих не могли не вызвать со временем недовольства среди рядовых монахов. Особенно глубокие трещины появились во францисканском ордене. В отличие от доминиканцев, рекрутировавшихся из зажиточных слоев населения, большинство францисканцев составляли выходцы из плебейских низов города и деревни. В результате францисканский орден не только участвовал в подавлении "чужих" еретических движений, но порой вынужден был подавлять крамолу в своих собственных рядах, что делалось, как обычно в таких случаях, с еще большей жестокостью, чем по отношению к "чужакам". Сам Франциск незадолго до смерти покинул основанный им орден, убедившись, что он пошел вовсе не по заданному им пути. Впрочем, это не помешало папскому престолу возвести и его в сонм "святых". Другим представителям францисканской ереси так не повезло. Спиритуалов, или обсервантов, как стали именовать францисканцев, придерживавшихся евангельских добродетелей не в теории, а на практике, инквизиция преследовала как самых опасных еретиков. Им навешивали различные еретические ярлыки, их обвиняли в том, что они являются последователями Иоахима Флорского, цистерцианского монаха, обличавшего в конце XII в. церковь с позиций первоначального христианства и положившего начало иоахимистской секте, осужденной IV Латеранским собором. Францисканский орден не только породил оппозицию снизу - спиритуалов, но и вызвал к жизни целую плеяду мыслителей, бросивших вызов церковной схоластике и заложивших основы материалистического мировоззрения, таких, как Роджер Бэкон, Дуне Скот, Уильям Оккам, Раймонд Луллий, произведения которых подверглись анафеме, а сами они были отлучены от церкви за свои еретические воззрения.
      Вернемся, однако, к альбигойской трагедии. Итак, IV Латеранский собор не вернул Раймонду его владений в Лангедоке, хотя старый граф и его 18-летний сын Раймонд-младший исповедались во всех прегрешениях и клялись, что не будут впредь щадить еретиков. Но папский престол уже не нуждался в их услугах. Кроме того, землями Лангедока прочно завладели Монфор и его приближенные, которые, конечно, и не помышляли возвращать их своим недавним противникам. Раймондам не оставалось другого выхода, как продолжить борьбу. В своих бывших владениях они подняли знамя восстания. Местное население, изнывавшее от грабежей и расправ крестоносцев, с энтузиазмом поддержало своих прежних правителей. Война Раймондов с Монфором разгорелась с новой силой. Раймонды, опиравшиеся на народную поддержку, в течение нескольких лет удерживали Тулузу. В 1218 г. при осаде этого города Монфор был убит, а его брат и старший сын тяжело ранены. Война продолжалась с переменным успехом еще несколько лет. В 1222 г. умер Раймонд VI. Церковники отказались его хоронить. Останки графа Тулузского пребывали в склепе одной из церквей в течение почти полутора веков. Теперь войну продолжили Раймонд VII и сын Монфора Амори. В 1227 г. Амори призвал на помощь войска французского короля Людовика IX (1215 - 1270 гг.), обещав ему отдать свои владения. Соответствующее соглашение было подписано в том же году в г. Мо. Вмешательство Людовика IX вынудило Раймонда VII капитулировать. Мир был куплен дорогой ценой: по Парижскому трактату 1229 г. дочь Раймонда VII, провозглашенная наследницей его владений, была выдана замуж за брата короля Людовика IX. В результате этого брака владения Раймонда VII после его смерти перешли к французской короне. Папский престол одобрил сделку, добившись предварительно от Раймонда VII и Людовика IX формального обязательства преследовать ересь согласно постановлениям IV Латеранского собора, которые с весьма существенными добавлениями были приняты на местном соборе в Тулузе в 1229 г. и включены в Парижский трактат. Добавления эти заключались в следующем: епископам вменялось в обязанность в каждом приходе назначать одного или нескольких священников с инквизиторскими функциями разыскивать и арестовывать еретиков, хотя право суда над ними оставалось за епископом. Добровольно раскаявшиеся еретики подлежали высылке в другие области и были обязаны, если епископ не решит иначе, носить на одежде спереди и сзади отличительный знак - крест из цветной материи. Те же, кто раскается из-за боязни смертной казни, подлежали тюремному заключению "вплоть до искупления греха". Приходским священникам приказывалось вывешивать на видном месте списки всех прихожан. Прихожане (юноши с 14-летнего и девушки с 12-летнего возраста) были обязаны публично предать анафеме ересь, поклясться преследовать еретиков и присягнуть на верность католической вере. Такая присяга повторялась через каждые два года; отказавшиеся присягать навлекали на себя обвинение в ереси. Все жители должны были исповедоваться трижды в год -на рождество, пасху и троицын день. За выдачу еретика церковь обещала платить доносчику четыре серебряные марки. За помощь еретикам виновный лишался имущества и передавался в распоряжение сеньора, который мог сделать с ним, "что пожелает". Дом еретика сжигался, собственность его конфисковывалась. Примиренный с церковью еретик терял гражданские права. Еретикам- врачам запрещалось заниматься лечебной практикой. Местные власти под страхом отлучения от церкви и конфискации имущества обязывались следить за исполнением этих решений Тулузского собора41. Следует отметить еще одно нововведение: верующим запрещалось иметь Библию и читать ее, даже на латинском языке, что становилось прерогативой исключительно духовенства. Этот запрет церковь не замедлила распространить на католиков и в других странах. Решения Тулузского собора представляют важный этап, завершением которого явилось установление постоянно действовавшего и независимого от местной церковной иерархии инквизиционного трибунала.
      "Сия неистребимая мерзость"
      В результате 20-летней кровопролитной войны крестоносцы истребили в Лангедоке свыше миллиона мирных жителей, превратив его цветущие города и селения в руины. Катары были в буквальном смысле стерты с лица Земли. Почему же ряд исследователей утверждает, что альбигойская война "все еще продолжается"?42 Потому, что и в наше время находятся сторонники "истинной веры", которые осуждают катаров, клевещут на них, пытаясь таким образом оправдать их палачей, а может быть, и самый принцип истребления всех тех, кто оспаривает угодный церкви социальный порядок. Еще церковник Вакандар в начале XX в. оправдывал истребление катаров тем, что их вероучение носило якобы "антисоциальный" характер. Подобного рода оправдания геноцида, учиненного церковью и ее союзниками, приводятся и в наше время. Так, французский историк Фернан Ниэль считает, что доктрина катаров была "опасной, аморальной, антисоциальной", что альбигойцы были "анархистами, угрожавшими обществу", что их "истребление спасло человечество"43. Невольно возникает вопрос, а не стремились ли авторы такой аргументацией натолкнуть своих читателей на мысль, что и сегодня можно "спасти" эксплуататорский социальный порядок, уничтожая "анархистов"?
      Итак, кровопролитная война в Лангедоке закончилась полной победой папского престола, вынудившего светскую власть участвовать в искоренении ереси, чему она долго сопротивлялась, потому что истребление части населения не отвечало ее материальным интересам. Однако династические расчеты и стремление расширить свои владения одержали верх над соображениями морального и иного порядка. Кроме того, светские правители обрели в инквизиции инструмент, способствовавший укреплению их собственного влияния. Это понял Людовик IX, которому церковь в знак признательности присвоила звание "святого". К такому же выводу пришел император Фридрих II Гогенштауфен (1212 - 1250 гг.), внук Барбароссы. Фридрих II был просвещенным человеком и весьма критически относился к вопросам веры. Ему даже приписывали авторство еретического памфлета "О трех обманщиках", в котором подвергались едким насмешкам Моисей, Христос и Мухаммед. Папский престол непрестанно враждовал с Фридрихом II, видя в нем серьезного соперника в борьбе за политическое влияние в христианском мире. Григорий IX, племянник Иннокентия III, избранный папой в 86-летнем возрасте и доживший до ста лет, дважды отлучал Фридриха II от церкви. Одолеть интриги Рима Фридрих II оказался не в силах. Относительное спокойствие он купил себе обещанием расправиться с еретиками. Такое обещание было дано императором в 1224 г. в Падуе, когда он огласил эдикт о борьбе с ересью, предусматривавший наказание различными карами, вплоть до смертной казни, еретиков, осужденных церковью и переданных на расправу светскому правосудию. Светская власть должна была по требованию церковников или просто ревностных католиков арестовывать и судить всех, подозреваемых в ереси. Еретики, примиренные с церковью, принуждались участвовать в розыске других еретиков; совершивший отречение от ереси перед казнью, а затем вторично, по "выздоровлении", впавший в нее безотлагательно предавался смертной казни. Преступление в оскорблении божия величества сильнее преступления в оскорблении человеческого величия, гласил эдикт. Так как бог наказывает детей за грехи отцов, чтобы научить их не подражать своим "преступным" родителям, то и дети еретиков до второго поколения лишались права занимать общественные или почетные должности. Исключение делалось только для детей, сделавших донос на своих отцов.
      Существенным с точки зрения истории инквизиции элементом эдикта было согласие императора оказывать всемерную поддержку и покровительство доминиканским монахам в преследовании ереси. "Мы хотим, - заявлял император, - чтобы все знали, что мы взяли под свое особое покровительство монахов ордена проповедников, посланных в наши владения для защиты веры против еретиков, а также и тех, кто будет им помогать в суде над виновными, будут ли эти монахи жить в одном из городов нашей империи, или переходить из одного города в другой, или сочтут нужным возвращаться на прежнее место; и мы повелеваем, чтобы все наши подданные оказывали им помощь и содействие. Поэтому мы желаем, чтоб их принимали всюду с благорасположением и охраняли от покушений, которые еретики могли бы против них совершить; чтобы та помощь, в которой они нуждаются для выполнения своего дела в миссии, порученной им ради веры, была им оказана нашими подданными, которые должны арестовывать еретиков, когда они будут указаны в местах их жительства, и держать их в надежных тюрьмах до тех пор, пока они, осужденные церковным трибуналом, не подвергнутся заслуженному наказанию. Делать это надо в убеждении, что содействием этим монахам в освобождении империи от заразы новой установившейся в ней ереси совершается служба богу и польза государству"44. Этот эдикт явился большой победой церкви, ибо распространял на всю Священную Римскую империю сформулированное на IV Латеранском соборе положение об ответственности светской власти за искоренение ереси. Теперь обязанность преследовать еретиков была возложена на всех, начиная от императора и кончая крестьянином, под угрозой всевозможных духовных и телесных кар, какими располагала церковь в XIII веке45. Поощрение Фридрихом II и Людовиком IX преследования еретиков создало благоприятные условия для учреждения инквизиционных трибуналов, действовавших под непосредственным контролем папского престола. В феврале 1231 г. Григорий IX издал очередной эдикт ("генеральную конституцию"), вновь отлучавший еретиков от церкви и призывавший церковные и светские власти преследовать и подавлять их. В том же году римский сенатор (губернатор Рима, подчиненный папе) Аннибале назначил специальных инквизиторов с полномочиями арестовывать и судить еретиков. Вскоре папа послал инквизиторов с такими же полномочиями в Майнц, Милан и Флоренцию. Следующим этапом в установлении инквизиции были две буллы Григория IX, датированные 20 апреля 1233 года. В них преследование еретиков во Франции возлагалось на монахов доминиканского ордена. Первая из этих булл была обращена к епископам Франции. "Видя, что вы поглощены вихрем забот, - писал в ней папа, - и что с трудом можете дышать под гнетом тяготящих вас тревог, мы находим полезным облегчить ваше бремя, чтобы вы могли легко переносить его". "Облегчение" заключалось в посылке на подмогу епископам доминиканских монахов с неограниченными полномочиями по преследованию еретиков. Епископы, считавшиеся по церковной традиции неограниченными хозяевами своих епархий, не желали разделять власть с нищенствующими монахами, не говоря уже о том, что они сами испытывали немалый страх перед этой тайной папской полицией, которая при желании могла зачислить в еретики не только строптивых, но и недостаточно ретивых епископов. Поэтому папа увещевал епископов "во имя уважения, которое вы питаете к св. престолу", дружески принять его посланцев и помогать им, "дабы они могли хорошо выполнить свою задачу". Вторая булла предназначалась "приорам и братьям ордена проповедников, инквизиторам". В ней Григорий IX уполномочивал доминиканцев "во всех местах, где вы будете проповедовать, в случае, если грешники, несмотря на предупреждение, будут защищать ересь, - навсегда лишать духовных их бенефициев и преследовать их и всех других судом безапелляционно, призывая на помощь светскую власть, если в этом встретится надобность, и прекращая их упорство, если нужно, посредством безапелляционного наложения на них, духовных, наказания"46. Эта булла фактически уполномочивала доминиканский орден вести борьбу с ересью во всем христианском мире. Обе буллы Григория IX подтверждались последующими папами, вносившими в их тексты лишь частичные изменения и уточнения.
      В современной католической литературе утверждается, что инквизиция якобы была учреждена папством только после того, как "традиционные" для церкви методы убеждения еретиков путем увещевания и отлучения не оправдали себя. Согласно Шэннону, папы Иннокентий III, Гонорий III и Григорий IX пытались бороться с ересью и восстановить единство церкви через "укрепление епископальной бдительности. Однако все традиционные методы были исчерпаны, не принеся желаемых результатов"47. Приведенные факты опровергают подобного рода измышления. Именно упомянутые выше папы были застрельщиками физического истребления катаров, сторонниками насильственных способов борьбы с ересью. Более того, инквизиция оформлялась не в процессе борьбы с ересью, а после разгрома катаров, когда последние уже перестали представлять какую-либо опасность для церкви. В 1252 г. папа Иннокентий IV (1243 - 1254 гг.) издал буллу, оформившую создание инквизиционных трибуналов. Булла учреждала в епархиях специальные комиссии (по борьбе с ересью) в составе 12 правоверных католиков, двух нотариусов и двух или более служащих, возглавляемые епископом и двумя монахами нищенствующих орденов. Расходы по работе этих комиссий ложились на светскую власть. Комиссиям поручалось арестовывать еретиков, допрашивать их, конфисковывать их имущество. Приговор выносили епископ и два монаха, они же по своему усмотрению могли менять состав комиссий. Светская власть и все верующие были обязаны содействовать деятельности этих инквизиционных трибуналов. Если при задержании еретиков местное население оказывало сопротивление, то за это отвечала вся община. Дома еретиков подлежали разрушению. По требованию инквизиторов светские власти были обязаны пытать тех, кто отказывался выдавать еретиков. Светским властям вменялось вносить эти распоряжения в сборники местных законов, изъяв из последних все то, что противоречило булле. Властям предписывалось под присягой и под угрозой отлучения от церкви соблюдать указания последней по искоренению ереси. Всякая небрежность в их исполнении квалифицировалась как клятвопреступление, ответственные за нее предавались "вечному позору" и наказывались штрафом в 200 марок, им угрожало "подозрение" в ереси, что было чревато потерей должности и лишением права занимать какую-либо должность в будущем. Эта булла также подтверждалась последующими папами, причем папа Климент IV (1265 - 1268 гг.) уже титуловал руководителей комиссий епископа и его коллег - монахов инквизиторами, непосредственно возлагая на них всю ответственность за борьбу с ересью.
      Этим законодательным актам папского престола по созданию органов инквизиции и определению их полномочий сопутствовала бурная практическая деятельность по подавлению еретиков во всех странах, на которые простиралось влияние католической церкви. Все недовольные существовавшим порядком, любой человек, осмелившийся критиковать распущенность, продажность и алчность духовенства, всякий, кто высказывал сомнение по поводу истинности церковных догм, - всем им инквизиция угрожала беспощадной расправой. В XIII в. не было такого уголка в католической Европе, где бы не пылали костры, на которых сжигались мнимые или подлинные еретики. В Южной Франции папские инквизиторы продолжали выкорчевывать ересь на протяжении всего XIII столетия. Не менее энергично действовали они и в городах Северной Франции. Королевская власть постепенно взяла под свой контроль их деятельность: инквизиторы были подчинены высшим королевским судам, к которым со временем перешли полностью функции инквизиторских трибуналов. Таким образом, во Франции инквизиция превратилась в послушное орудие королевской власти, способствуя укреплению абсолютизма. Такой же процесс подчинения инквизиции королевской власти имел место и в некоторых иных странах. Так, в Венеции и других итальянских республиках светская власть также подчинила своему контролю деятельность этого террористического органа.
      Необходимость введения инквизиции для борьбы с еретиками обосновывалась теологами при помощи различного рода богословских аргументов и ссылок на библейские тексты. За применение к еретикам силы, вплоть до их физического уничтожения, ратовал еще "блаженный" Августин (354 - 430 гг.), возведенный церковью в ранг "святого" и почитаемый ею по сей день как непреложный богословский авторитет. Его доводы были двоякого вида: церковные и светские. С одной стороны, ссылаясь на библейские тексты, свидетельствующие о расправах с божьего "попущения" с вероотступниками, Августин присовокуплял от себя следующее соображение: христианская любовь к ближнему обязывает не только помогать, но и принуждать вероотступника спасти самого себя, если он добровольно не отрекается от своих пагубных воззрений. Августин уподоблял еретиков заблудшим овцам, а церковников - пастухам, обязанность которых - вернуть этих овец в стадо, пуская в ход, если надо, кнут и палку. Порка не такое уж строгое наказание; ведь порют же своих непокорных детей родители, а непослушных учеников - воспитатели; даже епископы, возглавляющие, светские суды, присуждают к порке некоторых правонарушителей48. Законно поэтому применять и пытки, наносящие вред лишь грешной плоти - "темнице души", если с их помощью можно возвратить еретика на путь истинный. Согласно библейскому учению, неверная жена подлежит наказанию. С тем большим основанием следует наказывать изменяющего церковным догматам вероотступника. Неважно, что еретик откажется от своей ложной веры из-за страха перед наказанием: "Совершенная любовь в конечном счете победит страх". Церковь вправе заставить силой своих блудных сынов вернуться в ее лоно, если они понуждают других губить свои души. Логический вывод из такого умствования: лучше сжечь еретика, чем дать ему возможность "костенеть в заблуждениях". "Они (еретики. - И. Г.) убивают души людей, в то время как власти только подвергают пыткам их тела; они вызывают вечную смерть, а потом жалуются, когда власти осуждают их на временную смерть"49. По Августину, наказание ереси не зло, а "акт любви". Исчерпав таким образом богословские аргументы в пользу своего тезиса и как бы сомневаясь, все же в их убедительности, Августин рассматривал этот тезис и с практической, точки зрения. О действенности мер судят по их результатам. Применять насилие к вероотступникам церкви выгодно, ибо это приносит желаемый эффект. Создай умному человеку благоприятные возможности, и он станет еще умнее. Угроза пыток и смерти ставит вероотступника перед выбором: пребывать в своем заблуждении, пройти "через горнило мучений" и лишиться жизни или "стать умнее", то есть отречься от ложных учений и подчиниться авторитету церкви. Многие еретики избегают сделать такой выбор из-за свойственной людям в делах веры нерешительности или опасений заслужить презрение своих сторонников. Чтобы решиться на такой шаг, им нужен толчок, а его можно вызвать с помощью "сильных лекарств", рекомендуемых Августином.
      Эта аргументация в пользу применения насилия против еретиков была существенно дополнена другим крупнейшим церковным авторитетом, Фомой Аквинским (1225 - 1274 гг.), удостоенным, как и его предшественник, звания "святого". Фома Аквинский в сочинении "Сумма богословия" утверждал, что еретиков законно принуждать к соблюдению тех обязательств, которые они с крещением приняли на себя по отношению к церкви. Ибо если принятие веры есть акт свободной воли, то сохранение этой веры - дело необходимости. Ересь есть грех: те, кто его совершает, заслуживают не только отлучения от церкви, но и смерти. Извращать религию, от которой зависит вечная жизнь, поучал этот теолог, гораздо более тяжкое преступление, чем подделывать монету, которая служит для удовлетворения потребностей временной жизни. Следовательно, если фальшивомонетчиков, как и других злодеев, светские государи наказывают смертью, то еще справедливее казнить еретиков, коль скоро они уличены в ереси. Церковь, убеждал Фома Аквинский, исполненная христианского милосердия, дважды увещевает еретика раскаяться. "Если же еретик и после этого продолжает упорствовать, церковь, не надеясь на его обращение и заботясь о спасении других, "отсекает" его от себя посредством отлучения, а затем передает его светскому суду, чтобы он устранил его из мира, предав смерти... Если бы и все еретики были истреблены подобным образом, это не было бы противно велениям божьим"50. Фома Аквинский создал свою теорию добра и зла, посредством которой пытался объяснить, каким образом "всемогущий" вообще мог допустить появление ересей. Зло - словно рана в теле человека, утверждал Фома. Оно сопутствует совершенству. Наличие зла позволяет различить добро, а искоренение зла укрепляет добро. Подобно тому, как лев питается ослом, так и добро питается злом. Вот почему богу невозможно создать человека без червоточинки, как нельзя создать квадратный круг. Из этого следовал вывод: с одной стороны, ересь - "неистребимая мерзость", а с другой - церковь должна "питаться еретиками во имя спасения всех верующих".
      К концу XIII в. католическая Европа была покрыта сетью инквизиционных трибуналов. Их деятельность была не только непрерывна, но и постоянна. Эти два обстоятельства отнимали у еретиков надежду выиграть время и скрыться, переходя из одной страны в другую. Инквизиция представляла собой настоящую международную полицию в ту эпоху. "Руки инквизиции были длинны, память ее непогрешима, и мы без труда понимаем, какой мистический ужас внушала инквизиция благодаря, с одной стороны, таинственности, окружавшей ее деятельность, а с другой - благодаря своей сверхъестественной бдительности... Один удачный арест еретика, сопровождаемый признанием, вырванным пыткой, мог раскрыть следы сотен людей, считавших себя до того времени в безопасности; и каждая новая жертва давала новый ряд разоблачений. Еретик жил как бы на вулкане, который во всякое время мог начать извержение и поглотить его"51. В глазах многих людей инквизиция стала как бы всеведущей, всемогущей и вездесущей.
      Система и аппарат
      Инквизиция была создана для искоренения ереси средствами насилия. "Задача инквизиции, - писал французский инквизитор XIV в. Бернар Ги, - истреблений ереси; ересь не может быть уничтожена, если не будут уничтожены еретики; еретики не могут быть уничтожены, если не будут истреблены вместе с ними их укрыватели, сочувствующие и защитники"52. Церковный историк Шэннон утверждает, что ересь понималась церковью как намеренное отрицание артикулов католической веры и упорное отстаивание "ошибочных воззрений". Еретиком же считался верующий, знакомый с католической доктриной и тем не менее отрицавший ее и проповедовавший нечто, ей противоречащее53. Однако официального определения, что считать ересью и кого следует именовать еретиком, в средние века не существовало. Эти понятия произвольно толковались инквизиторами, которые преследовали как "подлинных" еретиков, так и тех, кто по самым разнообразным причинам был не угоден церкви или светским правителям. Кроме того, тысячи ни в чем не повинных людей становились жертвами инквизиции в результате политических интриг, наговоров, чрезмерной подозрительности инквизиторов, их алчности или карьеристских побуждений.
      Деятельность инквизиции еще раз опровергала культивировавшуюся в течение столетий богословами легенду о христианской религии как религии всеобщей любви, милосердия и всепрощения. Подвергая свои жертвы чудовищным пыткам, сжигая их на костре, обвиняя их часто без всякого основания в нелепых преступлениях и пороках, церковь тем не менее утверждала, что она делает это во имя христианского милосердия, спасает самое ценное в человеке - его душу и обеспечивает ей вечное, хотя и потустороннее, блаженство. Это было "новое" издание традиционного христианского учения о достижении царства небесного путем принятия мук и страданий на Земле: разве Христос, проповедовала церковь, не взошел на Голгофу, не дал себя распять, чтобы искупить грехи человеческие? Что же щадить еретиков, агентов дьявола, врагов христианского благочестия? Так поступала та самая церковь, которая во время своего зарождения и становления обещала добиться всеобщего счастья путем непротивления злу и любви к ближнему. Теперь же она следовала доктрине, согласно которой цель оправдывает средства.
      Как же была устроена эта дьявольская машина, именовавшаяся инквизицией? "Устройство инквизиции, - писал Г. -Ч. Ли, - было настолько же просто, насколько целесообразно в достижении цели. Она не стремилась поражать умы своим внешним блеском, она парализовала их террором"54. Верховным главой инквизиции являлся папа римский. Ему служила и подчинялась эта машина, созданная церковью и существовавшая с ее благословения. "Монахи и инквизиторы, - признает Шэннон, - хотя и назначались на эти должности своим непосредственным начальством, в правовом отношении зависели непосредственно от папства. Инквизиционный же трибунал как чрезвычайный суд не подлежал цензуре и контролю ни со стороны папских легатов, ни со стороны руководителей монашеских орденов, назначавших инквизиторов"55. Даже в таких странах, как Испания и Португалия, где инквизиция непосредственно зависела от королевской власти, ее действия были немыслимы без одобрения папского престола. Если бы эти действия не совпадали с интересами и политической ориентацией папства и шли с ними вразрез, то, разумеется, "святой" престол не преминул бы заявить об этом во всеуслышание. Однако с такими протестами папы римские никогда не выступали. Более того, публично или тайно Рим всегда одобрял деятельность инквизиции в католических странах, и не было случая, чтобы папа предпринял какие-либо меры для защиты ее многочисленных жертв. Когда же инквизиция прекращала по тем или иным причинам свою деятельность, то это происходило, как правило, не по воле папства, а вопреки ей.
      Папство породило инквизицию, и оно же при желании могло бы ее уничтожить. Но, произведя это чудовище на свет, римские папы не думали от него избавляться. Уж слишком удобным оказался для них "священный трибунал", террористическая деятельность которого упрощала до предела отношения церкви с ее паствой. Однако действенность инквизиции таила в себе серьезную опасность для церковного организма. В самом деле, если с враждебными, недовольными, сомневающимися элементами можно было расправиться при помощи насилия, то отпадала необходимость в обновлении и пересмотре уже отживших церковных доктрин и понятий. Инквизиция, заменившая полемику с противником физической расправой с ним, способствовала идейному окостенению церкви, лишала ее мировоззрение динамичности и возможности маневра. Церковь побеждала, но отставала от жизни. Ее победы производили на первый взгляд внушительное впечатление, но это была опасная иллюзия, ибо победоносные действия инквизиции не разрешали существовавших противоречий, а только загоняли их в глубь церковного организма. Там они копились, подготавливая новый мощный взрыв - протестантскую ересь, более грозную и опасную для церкви, нежели "еретическая революция" XIII века.
      Инквизиторы назначались папой римским и подчинялись только ему одному. Руководить армией инквизиторов, рассеянных по христианским странам, наводнявших с середины XIII в. своими сообщениями Рим и запрашивавших его инструкций, самому папе практически было невозможно. Еще Урбан IV (1261 - 1264 гг.) назначил своего приближенного кардинала Каэтано Орсини главным инквизитором и поручил ему решать все текущие дела, связанные с деятельностью инквизиций в разных странах. Этот пост позволил Орсини сосредоточить в своих руках столь огромную власть, что после смерти Урбана IV он через некоторое время добился своего избрания в папы, приняв имя Николая III (1277 - 1280 гг.). Орсини, став папой, в свою очередь, назначил главным инквизитором своего племянника кардинала Латино Малебранку, которого он готовил себе в преемники. Это ожесточило других кардиналов, и на очередных выборах папы Малебранка не был избран. После его смерти пост главного инквизитора оставался некоторое время свободным. Он был занят еще только один раз, при Клименте VI в середине XIV столетия. Под давлением соперничавших кардиналов папство было вынуждено отменить эту должность, дававшую слишком большую власть ее обладателю. После этого деятельностью инквизиции стали руководить различные учреждения римской курии. В ответ на протестантский раскол в XVI столетии в системе курии было создано в 1542 г. папой Павлом III специальное учреждение - Верховная конгрегация священного трибунала инквизиции, которая возглавила борьбу с ересью в мировом масштабе. Она быстро превратилась в первую не только по рангу, но и по подлинному значению и влиянию конгрегацию в системе римской курии и просуществовала, меняя наименования, вплоть до II Ватиканского вселенского собора, решением которого была преобразована в 1966 г. в Конгрегацию вероучений.
      Что же представляли собой инквизиторы? Их поставляли главным образом два монашеских "нищенствующих" ордена - доминиканцы и францисканцы. Климент V установил минимальный возраст инквизитора - 40 лет. Как правило, это были коварные, жестокие, беспощадные, тщеславные и алчные на мирские богатства фанатики и карьеристы. Происхождения они были самого разного. Доминиканец Роберто ле Бург, раскаявшийся катар, был назначен в 1233 г. инквизитором в район Луары и отличился особой кровожадностью. Два года спустя он был повышен в должности и стал инквизитором всей Франции (за исключением южных провинций). За массовые казни и грабежи его прозвали "антиеретическим молотом". Возникла опасность, что жестокости, чинимые ле Бургом, могут вызвать всеобщее восстание в стране, и это вынудило папу римского сместить его. Ле Бург был арестован и осужден на пожизненное заключение за свои преступления. В истории инквизиции это был единственный случай, когда церковные власти наказали инквизитора. С некоторыми инквизиторами расправлялось само население. В 1227 г. рыцарь Конрад де Марбург был назначен инквизитором в Германию. Шесть лет свирепствовал этот изувер, пока не был убит родственниками одной из своих многочисленных жертв. Такой же конец был уготован выступавшему в 1232 г. в роли инквизитора на севере Италии доминиканцу Петру Веронскому, на совести которого были тысячи загубленных жизней. Церковь провозгласила его "императором мучеников", возвела в ранг "святого" и объявила наравне со "святым" Домиником учредителем одноименного ордена, покровителем инквизиционных палачей.
      Доминиканец Бернар Ги в 46-летнем возрасте стал инквизитором в Тулузе в 1306 году. Он вошел в историю как "теоретик" инквизиторов, автор руководства для этих изуверов, в котором рекомендовал при допросах обвиняемых пользоваться различными коварными приемами с целью вынудить их к признанию. Особенно жестоко Ги преследовал иудеев. Николас Эймерич, также из доминиканцев, испанец, служил во второй половине XIV в. инквизитором в Тарагоне (Испания). Он был ревностным последователем Фомы Аквинского. Эймерич написал 37 богословских трактатов, в том числе знаменитое инквизиционное "Наставление инквизиторам", состоящее из подробного описания всевозможных ересей и практических советов коллегам по профессии, касающихся розыска, допросов, пыток и казни еретиков. Однако всех церковных палачей затмил своей жестокостью первый испанский генеральный инквизитор Томас да Торквемада, который за 18 лет своей "деятельности" (1480 - 1498 гг.) сжег 10220 человек живыми и 6860 изображений отсутствующих либо умерших еретиков, 97321 человека осудил на ношение позорного платья "санбенито", конфискацию имущества, пожизненное тюремное заключение и прочие кары56.
      Инквизиторы были наделены практически неограниченными полномочиями. За свои действия они отвечали только "перед богом", то есть ни перед кем. В 1245 г. Иннокентий IV предоставил инквизиторам право прощать друг другу и своим подчиненным все проступки, связанные с их "профессиональной" деятельностью. Они освобождались от повиновения своим руководителям по монашескому ордену, им разрешалось по их усмотрению являться в Рим с докладом папскому престолу. Согласно каноническому праву, всем, кто препятствовал деятельности инквизитора или подстрекал к этому других, грозило отлучение от церкви. "Ужасная власть, - отмечает Г.-Ч. Ли, - предоставленная, таким образом, инквизитору, становилась еще более грозной благодаря растяжимости понятия "преступление, выражавшееся в противодействии инквизиции"; это преступление было плохо квалифицировано, но преследовалось оно с неослабной энергией. Если смерть освобождала обвиненных от мщения церкви, то инквизиция не забывала их, и гнев ее обрушивался на их детей и внуков"57.
      Действовали инквизиторы в тесном контакте с местным епископом, который освящал их террористические акции и всемерно содействовал им. Обращаясь к епископу, папа называл его "мой брат", а к инквизитору - "мой сын". Таким образом, инквизитор приходился как бы племянником епископу. Эти "племянники" получили с введением инквизиции такую власть над верующими, о которой раньше епископы и не мечтали. Однако, как ни привлекала инквизиторов власть над людьми, как ни велики были материальные выгоды, связанные с их палаческой работой, все-таки пост епископа являлся более почетным и приносил больший доход, а главное, был пожизненной синекурой, в то время как должность инквизитора считалась временной. Инквизиторы сменялись со сменой пап, которые, в свою очередь, долго не задерживались на "святом" престоле, так как избирались в преклонном возрасте. Обычно инквизитор мечтал завершить свою карьеру получением епископской кафедры.
      В тех случаях, когда у инквизиторов было много дел, соответствующий монашеский орден выделял в их распоряжение помощников, выступавших в роли их заместителей. Инквизитор имел также право назначать в другие города своего округа уполномоченных, которые вели слежку и осуществляли аресты подозреваемых в ереси лиц, допрашивали, пытали и даже выносили им приговоры. В XIV в. в помощь инквизиторам стали назначаться советники-юристы (квалификаторы), как правило, тоже церковники, в задачу которых входило так составить обвинение и приговор, чтобы они не противоречили светскому законодательству. По существу, квалификаторы служили ширмой для беззаконий инквизиции, прикрывали юридически ее преступления. Они были лишены возможности ознакомиться с делом подсудимого: им давалось только краткое резюме показаний его и свидетелей, часто без упоминания имен якобы для того, чтобы "эксперты" могли высказать более объективно свое мнение. В действительности это делалось с той целью, чтобы скрыть имена доносчиков. Квалификаторы указывали, являются ли высказывания, приписываемые обвиняемым, еретическими или они только приближаются к ереси. Они же устанавливали, следует ли считать автора высказываний еретиком либо лишь подозревать его в этом преступлении и в какой степени. От заключения квалификаторов зависела судьба подследственного. Но даже если бы квалификаторы и захотели высказать объективное суждение о том или другом деле, они были лишены этой возможности ввиду полной своей зависимости от инквизитора. По сути дела, квалификаторы являлись служащими трибунала инквизиции, от которого получали жалованье, и принадлежали к одному и тому же ордену, что и инквизиторы. Эти "boni viri" ("надежные мужи", как их называли) были сообщниками палачей инквизиции. И тем не менее церковные историки пытаются превратить их чуть ли не в прообраз присяжных заседателей. Такое мнение высказывает, например, французский аббат Э. Вакандар. Правда, он вынужден признать, что учрежденный папами институт квалификаторов не дал положительных результатов. Но это не помешало ему присовокупить: "И все же мы должны во имя справедливости признать, что папы делали все возможное, чтобы оградить трибуналы инквизиции от несправедливых действий его отдельных судей, требуя от инквизиторов советоваться как с "boni viri", так и с епископами"58. Приходится только удивляться "благородству" римских пап, породивших чудовище в виде трибунала инквизиции и пытавшихся, правда безуспешно, превратить его в эталон справедливости и праведности...
      Инквизиторов с самого начала их деятельности обвиняли в том, что они, пользуясь отсутствием какого-либо контроля, фальсифицировали показания обвиняемых и свидетелей. Поэтому папы римские ввели в аппарат инквизиции новых персонажей - нотариуса и понятых, должных якобы способствовать беспристрастности следствия. Нотариус скреплял своей подписью показания обвиняемых и свидетелей, что делали и понятые, присутствовавшие при допросах. Это придавало следствию видимость законности и беспристрастия. Нотариус, как правило, принадлежал к духовному званию и, хотя его должность утверждалась папой, находился на жалованье у инквизитора; понятыми выступали чаще всего монахи из доминиканского ордена. Они, как и все подвизавшиеся на инквизиционном поприще, обязывались под угрозой жестоких наказаний сохранять в строгой тайне все касающееся деятельности "священного трибунала". Находясь, таким образом, в полной зависимости от воли инквизитора, нотариус и понятые ставили свою подпись под любым составленным инквизицией протоколом.
      Другими важными звеньями в аппарате инквизиции были прокурор, врач и палач. Прокурор, один из монахов на службе инквизиции, выступал в роли обвинителя. Врач следил за тем, чтобы обвиняемый не скончался "преждевременно", во время пыток. Врач также полностью зависел от инквизиции. По существу, он был помощником палача, от искусства которого часто зависели результаты следствия. Роль палача в комментариях вряд ли нуждается. Кроме руководящего аппарата трибунала, имелся подсобный, состоявший из тайных доносчиков, тюремщиков, слуг и другого обслуживающего персонала. Их называли "родственниками", или фискалами. Тайные доносчики, соглядатаи, шпионы рекрутировались из всех слоев населения. Их можно было найти в королевской свите, среди торговцев и военных, в среде художников и поэтов, дворян и простолюдинов. В это число входили также почтенные аристократы и горожане, принимавшие участие в аутодафе. Их задача заключалась в том, чтобы уговаривать осужденных публично покаяться, исповедоваться, примириться с церковью. Они сопровождали жертвы инквизиции на костер, помогали его разжечь, подбрасывали хворост в огонь. Подобная "честь" оказывалась только особо достойным прихожанам. Ряды добровольных сотрудников инквизиции исчислялись тысячами. "Родственники" инквизиции, как и все ее служители, фактически пользовались правом безнаказанности. Им разрешалось всегда носить оружие, они были неподсудны светскому и духовному судам. Всякое оскорбление, оказанное служителям инквизиции, рассматривалось как попытка помешать ее деятельности и как поступок в интересах распространения еретической "скверны". Поставленные, таким образом, в исключительное положение, "родственники" могли делать с беззащитным народом все, что угодно. Легко представить себе, какими вымогательствами занимались они, угрожая арестами и доносами. Ведь попасть в руки инквизиции было величайшим несчастьем как для правоверного католика, так и для еретика59. В сельской местности роль ищеек выполняли приходские священники, которым помогали два помощника из мирян. Инквизиция считалась тогда высшим органом государства. Ей были обязаны повиноваться все духовные и светские власти. Любое промедление в исполнении ее приказов или сопротивление ее деятельности могли привести виновного на костер.
      Донос и самообвинение
      Чтобы искоренить вероотступников, следовало прежде всего их обнаружить. В первой половине XIII в., когда инквизиция начала террористическую деятельность, поиск еретиков не представлял большого труда, ибо катары, вальденсы и другие еретики не скрывали своих взглядов и открыто выступали против официальной церкви. Однако после массовых казней альбигойцев, сопровождавшихся кровавыми расправами над последователями еретических учений на севере Франции, в Италии и на землях Священной Римской империи, еретики вынуждены были скрывать свои подлинные убеждения и даже соблюдать католические обряды. Выражаясь современным языком, еретики стали конспирироваться, ушли в подполье. Инквизиторам было уже не просто обнаружить врагов церкви под личиной правоверных, а иногда даже и ревностных католиков. Но с течением времени инквизиторы и их помощники приобрели навыки сыска и сноровку, накопили опыт по раскрытию врагов католической церкви, изучили их уловки, посредством которых те скрывали свою деятельность от бдительного ока церковных преследователей. Для привлечения еретиков требовались основания. Таким основанием в делах веры служило обвинение одним лицом другого в принадлежности к ереси, в сочувствии или помощи еретикам. Кто и при каких обстоятельствах выдвигал подобного рода обвинения? Допустим, в определенную область, где, по имевшимся сведениям, еретики пользовались большим влиянием, посылался инквизитор. Он извещал местного епископа о дне своего прибытия с тем, чтобы ему была оказана соответствующая торжественная встреча, обеспечена достойная его ранга резиденция, а также подобран обслуживающий персонал. В том же извещении инквизитор просил назначить по случаю его прибытия торжественное богослужение и собрать всех прихожан, обещая им индульгенции за присутствие. На этом богослужении местный епископ представлял населению инквизитора, а последний обращался к верующим с проповедью, в которой объяснял цель своей миссии и требовал, чтобы в течение шести или десяти дней все, имеющие сведения о еретиках, донесли ему об этом. За отказ сотрудничать с инквизицией верующий автоматически отлучался от церкви. Снять же такое отлучение имел право только инквизитор, которому, естественно, виновный должен был оказать за это немало услуг. Тот, кто откликался в установленный срок на призыв инквизитора и доносил на еретиков, получал награду в виде отпущения грехов сроком на три года. В той же проповеди инквизитор объяснял верующим суть различных ересей; признаки, по которым можно обнаружить еретика; хитрости, на которые последние пускаются, чтобы усыпить бдительность преследователей; наконец, способ или форму доноса. Инквизиторы предпочитали лично получать от доносчиков информацию, обещая держать в тайне имя фискала, что имело свое значение, ибо доносчику часто грозила смерть от руки родственников или друзей загубленных им жертв.
      Печальная слава, сопутствовавшая инквизиции, создавала среди населения атмосферу страха, террора и неуверенности, порождавшую волну доносов, подавляющее большинство которых было основано на вымыслах или нелепых, а порой и смехотворных подозрениях. Люди спешили "исповедаться" перед инквизитором, желая оградить в первую очередь самих себя от обвинений в ереси. Многие использовали эту возможность для мести, сведения счетов со своими противниками, конкурентами и соперниками. Особенно старались доносчики, действовавшие из корыстных побуждений в надежде получить за выдачу еретиков часть их состояния. Немало поступало и анонимных доносов, которые также учитывались инквизитором. В тех местах, где инквизиция превращалась в постоянно действующий трибунал, отпущение грехов верующим сопровождалось требованием разоблачения врагов церкви. В Испании доносы никогда не сыпались так часто, как во время пасхальных причастий, к которым допускались только исповедовавшиеся, получившие отпущение грехов после выдачи еретиков или подозреваемых в ереси. "Эта эпидемия доносов, - пишет Х.-А. Льоренте, - являлась следствием чтения предписаний, производившихся в течение двух воскресений великого поста в церквах. Одно предписание обязывало доносить в шестидневный срок под страхом смертного греха и верховного отлучения на лиц, замеченных в проступках против веры или инквизиции. Другое объявляло анафему на тех, кто пропустит этот срок, не являясь в трибунал для подачи заявлений, и все ослушники обрекались на страшные канонические кары..."60.
      Приходские священники и монахи также были обязаны доносить инквизиции о всех подозреваемых в ереси. Исповедальня служила неисчерпаемым источником для такого рода доносов. Подобного же рода рвение должны были проявлять и светские власти. Инквизиция делила доносчиков на две категории: на тех, кто выдвигал конкретные обвинения в ереси, и тех, кто указывал на подозреваемых в ереси. Разница между этими видами доноса заключалась в том, что первые были обязаны доказать обвинение, в противном случае им угрожало как лжесвидетелям наказание; вторых это не касалось, ибо они, выполняя свой долг правоверных сынов церкви, сообщали лишь свои подозрения, не вдаваясь в их оценку. О последнем заботилась инквизиция, решая, заводить ли дело на основе таких подозрений или оставить их временно без внимания. Отказ доносчика в пользу обвиняемого от своих показаний не учитывался; учитывалось только его предыдущее показание, враждебное обвиняемому. Хотя доносчиками, как и обвиняемыми, могли стать мальчики с 14 лет и девочки с 12 лет, в действительности же принимались показания и малолетних, которые тоже могли быть обвиненными в ереси. К ответственности привлекали и беременную женщину, и глубокую старуху, и ребенка, и всех их могли подвергнуть пыткам и бросить в костер. Инквизиция вовлекала, по существу, все слои населения и людей всех возрастов в преследование и травлю инакомыслящих. Бесконечная цепь обвинений, питавших инквизицию делами против еретиков, возникала потому, что почти каждый донос имел своим следствием арест подозреваемого в ереси, допрос которого за редчайшими исключениями наводил на след других мнимых или подлинных еретиков (или им сочувствовавших) и сообщников, а их арест, в свою очередь, вовлекал еще новые имена, и так далее.
      Был еще один источник, питавший "делами" ненасытное чрево "священного трибунала", - художественные, философские, политические и другие произведения, в которых высказывались "крамольные" мысли и идеи. Несоответствие этих произведений принципам католической ортодоксальности служило основанием для привлечения их авторов к судебной ответственности. Таких авторов допрашивали, пытали, осуждали и весьма часто сжигали, как об этом свидетельствует, например, судьба Джордано Бруно. Считалось, что наиболее богоугодный способ обезвредить еретика - заставить его самого добровольно явиться в инквизицию, покаяться, отречься от своих заблуждений и в доказательство своей искренности выдать известных ему единомышленников. Но как добиться этого? При помощи тех же испытанных средств: страха, запугивания, угроз, террора. Инквизитор в обращении- проповеди, призывая верующих посылать ему доносы на вероотступников, одновременно объявлял для последних "срок милосердия", который длился от 15 до 30 дней. Если в течение этого "льготного" периода еретик добровольно отрекался от ереси в пользу католической церкви и выдавал своих сообщников инквизиции, то он мог спасти свою жизнь, а может быть, и имущество. Правда, если он обладал крупным состоянием, то инквизиция под предлогом, что вероотступник раскаивался не по велению совести, а по "низменным" соображениям, из-за страха быть разоблаченным или из желания обмануть церковь неискренним признанием с целью сохранить свое имущество, обирала его до нитки. И все же инквизиция всегда находила слабых и трусов, готовых добровольно каяться не только в своих собственных грехах, но и возводить напраслину на своих родственников, друзей и знакомых, лишь бы самим спасти собственную жизнь и состояние. "Легко представить себе, - пишет Г. -Ч. Ли, - какой ужас охватывал общину, когда в ней неожиданно появлялся инквизитор и выпускал свое обращение. Никто не мог знать, какие толки ходили о нем; никто не мог знать, к чему прибегнут личная вражда и фанатизм, чтобы скомпрометировать его перед инквизитором. И католики и еретики имели равное основание волноваться. Человек, который почувствовал склонность к ереси, не имел уже более ни минуты покоя при мысли, что слово, сказанное им мимоходом, могло быть перенесено во всякое время его близкими и его самыми дорогими друзьями; под влиянием этой мысли он уступал перед чувством страха и выдавал другого из боязни быть выданным самому. Григорий IX с гордостью вспоминает, что в подобных случаях родители выдавали своих детей, дети - своих родителей, мужья - жен, жены - мужей. Мы смело можем верить Бернару Ги, что всякое разоблачение вело за собой новые, пока в конце концов вся страна не покрывалась невидимой сетью; он добавляет при этом, что многочисленные конфискации, бывшие следствием этой системы, также играли здесь видную роль"61.
      Для инквизиции было характерно преследование инакомыслящих и по этническому признаку. Так, в Испании и Португалии иудеи и арабы, принявшие христианскую веру, а впоследствии и их потомки подвергались преследованиям и гонениям только на основании их национальной принадлежности. Их не спасало ни верноподданническое отношение к королевской власти, ни искренние усилия ассимилироваться с местным населением, переняв не только его веру и обряды, но также язык и обычаи. Если они не могли заполучить сертификат "чистоты крови", свидетельствовавший, что среди их предков не было иудеев и арабов, инквизиция в любой момент могла привлечь их к ответственности и лишить состояния. Такие сертификаты можно было купить за очень большие деньги. Но это таило в себе другую опасность. Инквизиция знала о продаже подобных свидетельств, и ложный сертификат мог сам по себе служить вещественным доказательством виновности его обладателя.
      Наконец, неисчерпаемым источником для сочинительства дел по обвинению в ереси служили сами архивы инквизиции. Николас Эймерич поучал: "Если донос лишен каких бы то ни было признаков истины, инквизитор все равно не должен вымарывать его из своей книги, ибо то, что нельзя обнаружить сегодня, можно обнаружить завтра"62. Дела всех, кто попадал в поле зрения инквизиции, заносились в специальные списки, или реестры. Составлялись списки на подозреваемых в ереси, на осужденных, на раскаивавшихся и примирившихся с церковью, на беглецов. Копии этих списков рассылались по католическим странам и использовались местными инквизиторами для фабрикации новых дел. Подобного рода информация представляла для инквизиторов особую ценность в периоды спада их деятельности. Когда в той или другой стране или районе "священный трибунал" в действительности искоренял ересь, его непомерно разросшийся аппарат оставался фактически не у дел. Тем не менее он не только не прекращал террористической деятельности, а продолжал, используя вышеупомянутые списки, изыскивать себе новую работу, чтобы оправдать свое существование. Именно тогда наступала пора всевозможных выдуманных дел, воскрешались старые, не доказанные ранее обвинения, вновь арестовывались выпущенные в прошлом на свободу лица, использовались слухи, сплетни, "косвенные улики" для осуждения ни в чем не повинных людей. Даже устраивались процессы над давно умершими, которые, естественно, не могли защитить или оправдать себя. Однажды запущенная, инквизиционная машина уже не могла не работать. Как ненасытный Молох, она требовала все новой и новой крови, которую ей поставляли еретики, подлинные или сфабрикованные ею же самой.
      Предварительное следствие
      Получив донос или показания арестованного против третьего лица, инквизитор начинал предварительное следствие. Он вызывал на допрос свидетелей, могущих подтвердить обвинение, собирал сведения о преступной деятельности подозреваемого и его высказываниях, направлял запросы в другие инквизиционные трибуналы на предмет выявления дополнительных улик. После этого собранный материал передавался квалификаторам, которые формулировали обвинение против подозреваемого в ереси. Следовал затем арест подозреваемого. Обвинение в ереси, основанное на предположениях и косвенных уликах (например, случайное общение с еретиком, проживание с ним в одном доме), служило достаточным поводом для ареста. В Испании на арест "влиятельных лиц" требовалось предварительное согласие Верховного совета инквизиции. Арестованного помещали в секретную тюрьму инквизиции, где он содержался в полной изоляции от внешнего мира, в сыром и темном каземате, часто закованный в кандалы или посаженный на цепь. Смерть обвиняемого или его сумасшествие не приостанавливали следствия.
      Донос (и тем более самообвинение) являлся для инквизиторов доказательством виновности обвиняемого. Церковь рассматривала каждого верующего потенциальным еретиком, ибо, по ее мнению, дьявол пытался под покровом ереси сбить всех верующих с истинного пути. Донос же считался чуть ли не мистическим актом провидения. Доносчик выступал в роли оракула, глаголящего истину. Конечно, можно было бы рассуждать и иначе. Ведь доносчик мог действовать тоже "по наущению дьявола". Но такая интерпретация доноса лишила бы инквизицию ее многочисленных жертв. Поэтому целью следствия было не проверить донос, а непременно добиться признания обвиняемого в инкриминируемом ему преступлении, его раскаяния и "примирения" с церковью. Если же инквизиция и собирала улики, то только для того, чтобы убедить обвиняемого в необходимости признания собственной вины и раскаяния. Иначе говоря, фабрикуя улики, изобличавшие арестованного в ереси, инквизиторы действовали "в его же интересах", трудились во спасение его души. Спасти же свою душу, а тем более жизнь еретик мог только путем безоговорочного признания своей вины, путем подтверждения выдвинутого против него обвинения. Иначе говоря, улики были нужны инквизиторам и для того, чтобы лишить обвиняемого всяческой надежды на спасение иным способом, кроме чистосердечного раскаяния и "примирения" с церковью. Улики в виде свидетельских показаний, ложных или соответствовавших действительности, должны были сломить заключенного, лишить его воли к сопротивлению, заставить его сдаться на милость своего истязателя-инквизитора.
      Откуда брались такого рода улики? Их, кроме доносчиков, поставляли лжесвидетели, являвшиеся тайными осведомителями инквизиции. То были убийцы, воры и другие деклассированные элементы, показания которых не имели юридической силы в светских судах даже в средневековье. Против обвиняемого принимались свидетельства его жены, детей, матери, отца, братьев, сестер и прочих родственников, а также слуг. Однако их показания в пользу обвиняемого не учитывались, ибо считалось, что благожелательные показания могли быть порождены родственными узами или зависимостью свидетеля от обвиняемого. Показания раскаявшихся еретиков, а также лиц, отлученных от церкви, и сообщников обвиняемого принимались во внимание лишь в том случае, если они подтверждали обвинение. "Ибо, - как объяснял Николас Эймерич, - показания еретика в пользу обвиняемого могут быть вызваны ненавистью к церкви и желанием помешать наказанию преступлений, совершенных против веры. Подобные предположения не могут возникнуть, если еретик дает показания против обвиняемого"63. Имена доносчиков и свидетелей держались в тайне не только от квалификаторов, но и от подсудимых и их защитников, если таковые имелись. Если им и сообщались данные обвинения, то в измененной форме, не позволявшей установить подлинного имени свидетеля или доносчика. Например, если свидетель показал, что ему обвиняемый высказывал еретические взгляды, то последнему это сообщалось так: имеются показания какого-то лица, которое слышало, как обвиняемый высказывал еретические взгляды третьему лицу64.
      Современные апологеты инквизиции не в состоянии отрицать эти факты, обличающие далеко не "священные" методы деятельности "священного трибунала". Но они все же пытаются оправдать эти методы. Например, испанский иезуит Бернардино Льорка, автор книги об испанской инквизиции, рассуждает таким образом: вопрос заключается в том, признаем ли мы законной необходимость насильственного преследования ереси путем различного рода наказаний, включая пытки и казнь виновного. Если на этот вопрос дать положительный ответ, то следует признать законной деятельность инквизиции во всех ее неприглядных деталях. Теперь эта деятельность кажется чудовищной, ибо в настоящее время отрицается необходимость в инквизиции и в насильственном преследовании ереси. Подавляющее же большинство богословов прошлого считали инквизицию нужной, защищали и оправдывали ее методы, в частности утаивание имен доносчиков и свидетелей и полных текстов их показаний. "Инквизиция, - заявляет иезуит Льорка, - не может быть подлинно действенной, если не держит в тайне своих свидетелей. Это было очевидным с самого начала ее деятельности"65.
      Очные ставки свидетелей обвинения с арестованными запрещались. Единственной причиной для отвода свидетелей считалась личная "смертельная" вражда. Для этого перед началом следствия обвиняемому предлагали составить список его личных врагов, которые могли бы из соображений мести дать против него ложные показания. Если среди названных лиц значилось имя доносчика или свидетеля, то их показания теряли силу. Однако арестованному инквизиторы этого не сообщали. Они продолжали настаивать на обвинениях даже в тех случаях, когда выяснялось, что это клевета или вымысел доносчиков. К тому же со временем право отвода было обставлено такими рогатками, что воспользоваться им обвиняемому практически не представлялось возможным. Обвиняемый должен был доказать, что доносчик действительно находился с ним в отношениях смертельной вражды. А в роли судей, решавших, была ли между ними такого рода вражда, выступали те же инквизиторы, которые рассматривали все попытки арестованного отвести свидетелей обвинения как коварные увертки и хитроумные трюки с целью запутать следствие и скрыть правду. Все свидетели были, по существу, свидетелями обвинения. Обвиняемый не мог выставить свидетелей в свою защиту потому, что инквизиция обвинила бы их в потворстве и в сочувствии ереси. Правда, случалось, что свидетель менял свои показания, но инквизиция принимала во внимание только такие изменения в показаниях, которые отягощали вину обвиняемого. Необходимо отметить и то обстоятельство, что строптивый свидетель, действовавший вопреки указаниям инквизиторов, сам мог стать жертвой обвинения в ереси. Любой свидетель находился всецело во власти инквизиции, он давал клятвенное обещание, что будет хранить свои отношения с инквизицией в строгой тайне. Ему не у кого было искать помощи и защиты. Инквизиторы под предлогом, что он нарушил обет молчания или пытался ввести следствие в заблуждение, могли подвергнуть его пытке, чтобы добиться угодных им показаний. Строптивого свидетеля инквизиция могла обвинить в лжесвидетельстве и осудить на тюремное и даже пожизненное заключение или на ношение на одежде позорных знаков, изображавших чертей и языки "адского пламени". Никаких ограничительных сроков для проведения следствия не существовало. Инквизиторы имели право держать обвиняемого в тюрьме до вынесения приговора и год, и два, и десять лет, и всю его жизнь. К тому же он сам обязан был оплачивать свое пребывание здесь из своих же средств, секвестр на которые накладывался инквизицией при его аресте. Разумеется, если арестованный не представлял особого интереса для инквизиторов или у него не было состояния, позволявшего длительное время содержать его в тюрьме за его же счет, то судьба его решалась без особых проволочек. Защитники инквизиции утверждают, что ее методы соответствовали обычаям эпохи. Но это неверно. Достаточно указать хотя бы на практику светских судов в Милане в первую половину XIV века. Истец был обязан дать подписку и представить ручательство, что в случае недоказанности обвинения он сам будет наказан и возместит обвиняемому убытки. Последний имел право взять себе защитника и потребовать сообщения имен свидетелей и их показаний. Начав дело, судья под угрозой штрафа в 50 ливров должен был окончить его в течение 30 дней.
      Следующим этапом в инквизиционной процедуре являлся допрос обвиняемого, основная цель которого заключалась в том, чтобы добиться от него признания, а следовательно, и отречения от еретических воззрений и примирения с церковью. Допрос основывался на предположении виновности допрашиваемого, что оказывало, отмечает Г.-Ч. Ли, "огромное и печальное влияние на всю юридическую систему Центральной Европы в течение целых пяти столетий"66. Обвиняемый в ереси, утверждал инквизитор Николас Эймерич, сам был обязан доказать свою невиновность, а не наоборот! Он поучал: "Хотя в гражданских делах обвиняемый может не свидетельствовать против самого себя и не раскрывать факты, которые могут служить доказательством его вины, такая обязанность существует в вопросах ереси"67. Естественно, что большинство обвиняемых в ереси клялось в своей невиновности, в верности церковным канонам, выдавало себя за ревностных католиков. Одни это делали потому, что действительно так думали, другие - с тем, чтобы скрыть свои подлинные взгляды. Инквизиторы же и тех и других предавали аутодафе (публичная церемония осуждения и наказания еретиков).
      Однако ошибочно думать, что главной целью инквизитора было бросить еретика в костер. Основным он считал превращение вероотступника из "слуги дьявола" в "раба господня". Инквизитор стремился "спасти" еретика, добиться от него раскаяния, отречения от "пагубных" верований, примирения с церковью. Но, чтобы такое превращение действительно произошло и не было бы очередным обманом "лукавого", обвиняемый должен был в доказательство искренности своего раскаяния выдать своих единомышленников. Бернар Ги приводит в своем "пособии" для инквизиторов следующий примерный текст клятвенного обещания, которое заставляли произнести раскаявшегося еретика его мучители в рясах: "Я клянусь и обещаю до тех пор, пока смогу это делать, преследовать, раскрывать, разоблачать, способствовать аресту и доставке инквизиторам еретиков любой осужденной секты, в частности такой-то, их "верующих", сочувствующих, пособников и защитников, а также всех тех, о которых я знаю или думаю, что они скрылись и проповедуют ересь, их тайных посланцев, в любое время и всякий раз, когда обнаружу их"68.
      Допрос начинался с того, что обвиняемого заставляли под присягой дать обязательство повиноваться церкви, правдиво отвечать на вопросы инквизиторов, рассказать все, что он знает о еретиках и ереси, и признать законным и справедливым любое наказание, к которому он будет присужден инквизицией. После такой присяги какой-либо ответ обвиняемого, не устраивавший инквизитора, давал повод последнему обвинить свою жертву в клятвопреступлении, лжесвидетельстве, отступничестве и ереси. Инквизитор избегал выдвигать конкретные обвинения в адрес еретика, ибо не без основания опасался, что его жертва будет готова дать любые требуемые от нее показания, лишь бы поскорее избавиться от своего мучителя. Инквизитор задавал десятки самых разнообразных, часто не имеющих никакого отношения к делу вопросов с тем, чтобы запутать допрашиваемого, уличить его в противоречивых показаниях, заставить наговорить с перепугу нелепости, покаяться в мелких грехах и пороках. Достаточно было инквизитору добиться признания в богохульстве, несоблюдении того или иного церковного обряда или нарушении супружеской верности, как, ухватившись за это, он вынуждал затем свою жертву признать и другие "прегрешения".
      Умение вести допрос считалось главным достоинством инквизитора. Со временем возникла своеобразная необходимость в создании детальных инструкций и руководств, в которых суммировался опыт инквизиторов и приводились варианты допросов, предназначенных для последователей различных сект. Составители этих инквизиционных пособий исходили из предпосылки, что их жертвы являются бессовестными лжецами, хитрейшими лицемерами, "слугами дьявола", которых следовало разоблачить и заставить сознаться в своих "отвратительных преступлениях" любыми средствами и во что бы то ни стало. Бернар Ги отмечал, что невозможно составить раз и навсегда данную схему допроса. В таком случае, писал он, сыны преисподней быстро приноровятся к ней и научатся без труда избегать расставляемые инквизиторами силки69. Вот примерный образец допроса, которым рекомендовал руководствоваться тот же Ги: "Когда приводят еретика на суд, то он принимает самонадеянный вид, как будто бы он уверен в том, что невиновен. Я его спрашиваю, зачем привели его ко мне. С вежливой улыбкой он отвечает, что ожидает от меня объяснения этого. Я: "Вас обвиняют в том, что вы еретик, что вы веруете и учите несогласно с верованием и учением святой церкви". Обвиняемый (поднимая глаза к небу с выражением энергичного протеста): "Сударь, вы знаете, что я невиновен и что я никогда не исповедовал другой веры, кроме истинно христианской". Я: "Вы называете вашу веру христианской потому, что считаете нашу ложной и еретической. Но я спрашиваю вас, не принимали ли вы когда-либо других верований, кроме тех, которые считает истинными римская церковь?" Обвиняемый: "Я верую в то, во что верует римская церковь и чему вы публично поучаете нас". Я: "Быть может, в Риме есть несколько отдельных лиц, принадлежащих к вашей секте, которую вы считаете римской церковью? Когда я проповедую, я говорю многое, что у нас общее с вами, например, что есть бог, и вы веруете в часть того, что я проповедую; но в то же время вы можете быть еретиком, отказываясь верить в другие вещи, которым следует веровать". Обвиняемый: "Я верую во все то, во что должен веровать христианин".
      Я: "Эти хитрости я знаю. Вы думаете, что христианин должен веровать в то, во что веруют члены вашей секты. Но мы теряем время в подобных разговорах. Скажите прямо: веруете ли вы в бога-отца, бога-сына и бога-духа святого?" Обвиняемый: "Верую". Я: "Веруете ли вы в Иисуса Христа, родившегося от пресвятой девы Марии, страдавшего, воскресшего и восшедшего на небеса?" Обвиняемый (быстро): "Верую". Я: "Веруете ли вы, что за обедней, совершаемой священнослужителями, хлеб и вино божественной силой превращаются в тело и кровь Иисуса Христа?" Обвиняемый: "Да разве я не должен веровать в это?" Я: "Я вас спрашиваю не о том, должны ли вы веровать, а веруете ли?" Обвиняемый: "Я верую во все, чему приказываете веровать вы и хорошие ученые люди". Я: "Эти хорошие ученые принадлежат к вашей секте; если я согласен с ними, то вы верите мне, если же нет, то не верите". Обвиняемый: "Я охотно верую, как вы, если вы поучаете меня тому, что хорошо для меня". Я: "Вы считаете в моем учении хорошим для себя то, что в нем согласно с учением ваших ученых. Ну, хорошо, скажите, верите ли вы, что на престоле в алтаре находится тело господа нашего Иисуса Христа?" Обвиняемый (резко): "Верую в это". Я: "Вы знаете, что там есть тело и что все тела суть тела нашего господа. Я вас спрашиваю: находящееся там тело есть истинное тело господа, рождавшегося от девы, распятого, воскресшего, восшедшего на небеса и т. д.?" Обвиняемый: "А вы сами верите этому?" Я: "Вполне". Обвиняемый: "Я тоже верю этому".
      Я: "Вы верите, что я верю, но я вас спрашиваю не об этом, а о том, верите ли вы сами этому?" Обвиняемый: "Если вы хотите перетолковывать все мои слова по-своему, а не понимать их просто и ясно, то я не знаю, как еще говорить. Я человек простой и темный и убедительно прошу вас не придираться к словам". Я: "Если вы человек простой, то и отвечайте просто, не виляя в стороны". Обвиняемый: "Я готов". Я: "Тогда не угодно ли вам поклясться, что вы никогда не учили ничему не согласному с верою, признаваемой нами истинной?" Обвиняемый (бледнея): "Если я должен дать присягу, то я готов поклясться". Я: "Я вас спрашиваю не о том, должны ли вы дать присягу, а о том, хотите ли вы дать ее". Обвиняемый: "Если вы приказываете мне дать присягу, то я присягну". Я: "Я не принуждаю вас давать присягу, ибо вы, веря, что клясться запрещено, свалите грех на меня, который принудил бы вас к нему; но если вы желаете присягнуть, то я приму вашу присягу". Обвиняемый: "Для чего же я буду присягать, раз вы не приказываете этого?" Я: "Для того, чтобы снять с себя подозрение в ереси". Обвиняемый: "Без вашей помощи я не знаю, как приступить к этому". Я: "Если бы мне пришлось приносить присягу, то я поднял бы руку, сложил бы пальцы и сказал: "Бог - мой свидетель, что я никогда не следовал ереси, никогда не верил тому, что не согласно с истинной верой".
      Тогда он бормочет, как будто не может повторить слов, и делает вид, что говорит от имени другого лица так, что, не принося настоящей присяги, он в то же время хочет показать, что дает ее. В других случаях он обращает присягу в своего рода молитву, например: "Да будет мне свидетелем бог, что я не еретик". И если его после этого спрашивают: "Поклялись ли вы?", то он отвечает: "Разве вы не слышали?" Прижатый к стене, обвиняемый обращается к милосердию судьи и говорит ему: "Если я согрешил, то я согласен поклясться; помогите мне смыть с себя несправедливое и недобросовестное обвинение". Но энергичный инквизитор не должен позволять останавливать себя подобным образом, он должен неуклонно идти вперед, пока не добьется от обвиняемого сознания в заблуждениях или по меньшей мере открытого отречения под присягой, так что если позднее обнаружится, что он дал ложную клятву,, то его можно будет, не подвергая новому допросу, передать в руки светской власти. Если обвиняемый соглашается клятвенно подтвердить, что он не еретик, то я говорю ему следующее: "Если вы собираетесь дать присягу для того, чтобы избежать костра, но ваша присяга меня не удовлетворит ни десять, ни сто, ни тысячу раз, ибо вы взаимно разрешаете друг другу известное число клятв, данных в силу необходимости. Кроме того, если я имею против вас, как думаю, свидетельства, расходящиеся с вашими словами, ваши клятвы не спасут вас от костра. Вы только оскверните вашу совесть и не избавитесь от смерти. Но если вы просто сознаетесь в ваших заблуждениях, то к вам можно будет отнестись со снисхождением"70.
      Такая или подобная схема допроса могла запутать как "виновного" в ереси, так и любого иного человека, попавшего в инквизиторские тенета. Но все же добиться признаний только путем хитроумно и коварно построенной схемы допроса инквизиторам удавалось далеко не всегда. Тогда пускались в ход другие, не менее действенные средства - ложь, обман, запугивание. Чтобы добиться желаемого эффекта, инквизитор не останавливался перед прямой фальсификацией фактов. К обвиняемому в камеру подсаживали специально натренированных провокаторов, которые, прикидываясь его единомышленниками и доброжелателями, стремились получить против него новые улики или убедить его "сознаться". Инквизиторы использовали жену и детей обвиняемого, слезы и отчаяние которых могли сделать жертву более сговорчивой. "После угроз, - пишет Г.-Ч. Ли, - прибегали к ласкам. Заключенного выводили из его смрадной тюрьмы и помещали в удобной комнате, где его хорошо кормили и где с ним обращались с видимой добротой в расчете, что его решимость ослабнет, колеблясь между надеждой и отчаянием".
      У инквизиторов было множество и других средств для того, чтобы сломить волю подсудимого. Они могли без следствия и суда держать его годами в тюрьме, где он был как бы заживо погребен. Инквизиторы располагали временем, они умели ждать. Они могли вынести даже ложный смертный приговор, чтобы заставить жертву в порыве отчаяния "заговорить". Они помещали обвиняемого, как это делалось в Венеции, в камеру с подвижными стенами, которые, сближаясь, неминуемо угрожали раздавить узника, или бросали жертву в камеру, постепенно заливаемую водой. Они держали обвиняемого в сыром, темном и зловонном подземелье, где крысы и насекомые превращали его жизнь в сущий ад. Тюрьмы инквизиции, указывает Г.-Ч. Ли, "были вообще невероятные конуры, но всегда существовала возможность, если это было в интересах инквизиции, сделать их еще более ужасными. Строгая тюрьма и суровая жизнь - положение узника на цепи, полумертвого от голода, в яме без воздуха - считалось прекрасным средством добиться признания"71.
      "Акт милосердия"
      Все эти бесчисленные средства инквизиторского воздействия приносили свои плоды, и многие узники кончали тем, что признавали не только действительные, но и вымышленные "преступления" против веры. Многие, но не все. Причем, как правило, чем серьезнее было обвинение, тем труднее инквизиторам удавалось добиться признания. Но последним, кроме признания, требовались еще и выдача вероотступником соучастников и, наконец, отречение его от "греховных заблуждений" и примирение с церковью. А это давалось еще труднее, чем признание. Когда инквизиторы приходили к заключению, что уговорами, угрозами, хитростью невозможно сломить обвиняемого, они прибегали к пыткам, исходя из посылки, что физические муки просвещают разум значительно эффективнее, чем муки моральные. Применение инквизицией пыток на протяжении многих веков и во многих странах - одно из ярчайших доказательств неспособности церкви одержать верх над своими идейными противниками чисто богословскими методами, силой убеждения. Теперь церковники в свое оправдание говорят, что, дескать, пытки не ими были выдуманы; что они будто бы с незапамятных времен применялись светскими властями; что церковь-де только следовала их примеру, Эти лица, однако, забывают, что церковь подводила теоретический фундамент под пытки, представляя самую человеческую жизнь величайшей пыткой, наказанием за первородный грех Адама и Евы, по сравнению с чем истязание "бренного" тела во имя спасения души рассматривалось как акт милосердия по отношению к еретикам.
      Нынешние богословы, оправдывающие применение пыток инквизицией ссылкой на подобную же практику светских властей, по-видимому, не отдают себе отчета в том, что они сами развенчивают миф о "божественном характере" церковного института. Хороша же "матерь божия" (так богословы именуют церковь), если она, следуя недостойному примеру светских властей, прибегает к услугам палача, истязаниями и пытками убеждая противников в своей правоте! Нельзя не отметить и того обстоятельства, что в XVIII в., когда передовые люди Европы осуждали пытки, церковь продолжала их защищать. Даже во второй половине XIX в. папа Пий IX в своем печально знаменитом "Списке важнейших заблуждений нашего времени", опубликованном в 1864 г., осудил тех, кто утверждал, что церковь не имеет права применять к своим противникам насилие. Хотя к пыткам церковники прибегали по отношению к подозреваемым в ереси еще до установления инквизиционных трибуналов, узаконил пытки уже папа Иннокентий IV. Он предписал в булле "Для искоренения" (1252 г.): "Заставлять силой, не нанося членовредительства и не ставя под угрозу жизнь (какое проявление отеческой заботы о грешнике! - И. Г.) всех пойманных еретиков, как губителей и убийц душ и воров священных таинств и христианской веры, с предельной ясностью сознаваться в своих ошибках и выдавать известных им других еретиков, верующих и их защитников, так же, как воров и грабителей мирских вещей заставляют раскрыть их соучастников и признаться в совершенных ими преступлениях"72. Последующие папы подтверждали эту буллу. Александр IV, Урбан IV, Климент IV уполномочивали инквизиторов пытать еретиков, чтобы добиться от них признаний, выдачи сообщников и отречения от еретической веры. Причем инквизиторам разрешалось лично присутствовать во время истязаний и руководить ими73.
      Хотя далеко не во всех делах по обвинению в ереси упоминается о пытках, это вовсе не означает, что к ним прибегали лишь в исключительных случаях. Церковный историк инквизиции Э. Вакандар вынужден признать: отсутствие во многих делах указаний на пытки объясняется тем, что показания, данные в результате пыток, считались недействительными, если они не подтверждались обвиняемым "добровольно" сутки спустя. Это подтверждение регистрировалось в протоколе с указанием, что оно было сделано добровольно, без применения угроз и насилия74. В таких случаях предшествующие показания, данные под пыткой, часто просто уничтожались. Пытки, применявшиеся инквизицией к своим жертвам, вызывали повсеместно ужас и возмущение, и церковь не могла не считаться с этим. Однако соборы и папы римские высказывались не за отмену пыток, а за их применение "с гарантиями справедливости". Так, Вселенский собор 1311 г. постановил, что пытки могут производиться только с согласия епископа. Но подобное условие не облегчало участь жертв инквизиции. Власть "священного трибунала" была столь всеобъемлющей, а внушаемый им страх так велик, что епископы смиренно одобряли все действия инквизиторов. К тому же разве инквизиторы действовали не в интересах тех же епископов, авторитет и власть которых они защищали? Другие постановления указывали на то, что пытки должны быть "умеренными" и применяться по отношению к обвиняемому единожды. Но инквизиторы при помощи богословских казуистов, с молчаливого согласия папского престола без труда обходили такого рода ограничения. Например, чтобы не испрашивать согласия епископа на пытку, инквизиторы заявляли, что постановления собора от 1311 г. относятся к обвиняемым, а не к свидетелям. Подвергая свидетелей пытке по своему усмотрению, инквизиторы утверждали, что то же можно делать с обвиняемыми, которые при допросах превращаются в "свидетелей" по своему собственному делу или по делам других. О том, что понимать под "умеренной" пыткой, решали сами инквизиторы. Они считали, что обвиняемого можно пытать до тех пор, пока от него не будут получены необходимые показания. Только после этого пытка была бы "неоправданной" жестокостью. Столь же простыми были уловки относительно указания об однократном применении пытки. Инквизиторы объявляли пытку "незаконченной", "прерванной" и возобновляли ее по своему усмотрению до тех пор, пока жертва не давала нужных показаний или когда они убеждались в том, что пыткой нельзя сломить подсудимого.
      Обвиняемый, отказавшийся давать под пыткой нужные инквизиции показания, считался изобличенным, упорствующим и нераскаявшимся еретиком. В таких случаях его ждали отлучение от церкви и костер. Не меньшее ожесточение вызывал у инквизиторов и тот обвиняемый, который давал под пыткой требуемые от него показания, а затем отказывался подтвердить их. Такой непокорный считался "вновь впавшим в заблуждение" и как таковой подвергался новым суровым пыткам с тем, чтобы добиться от него "отречения от своего отречения". Инквизиция стремилась окутать покровом тайны все свои преступления. Ее сотрудники давали строжайший обет соблюдать секреты "священных трибуналов". Того же требовали и от жертв. Если примиренный с церковью и отбывший свое наказание вероотступник, обретя свободу, начинал утверждать, что раскаяние было добыто у него путем насилия, пыток и тому подобными средствами, то его могли вновь объявить еретиком и на этом основании отлучить от церкви и сжечь на костре. Церковные апологеты не раз утверждали, что инквизиционные пытки носили "гуманный" характер. Они ссылаются на то, что инквизитор прежде, чем передать обвиняемого палачу, зачитывал ему такое уведомление: "Мы, божьей милостью инквизитор имярек, внимательно изучив материалы дела, возбужденного против вас, и, видя, что вы путаетесь в своих ответах и что имеются достаточные доказательства вашей вины; желая услышать правду из вашего собственного рта и с тем, чтобы больше не уставали уши ваших судей, постановляем, заявляем и решаем такого-то дня и в таком-то часу применить к вам пытку"75. Затем обвиняемого как бы психологически подготавливали к предстоявшим испытаниям: знакомили с инструментами пытки (фактически пугали). Инквизиторы, перед которыми во время допросов всегда лежала библия, обращались к жертвам, не повышая голоса и якобы не подвергая их оскорблениям; палачи призывали свои жертвы к покаянию, смирению, благоразумию, примирению с церковью, обещая взамен всепрощение и вечное спасение.
      Исходя из этих будто бы благочестивых побуждений, они были вынуждены-де карать еретиков решительно и беспощадно. Но эти кары не являются злом, а представляют собой спасительное "лекарство", елей на душевные раны обвиняемых. Инквизиция, утверждали богословы, не мстила, а спасала, не наказывала, а отвоевывала у дьявола человеческую душу, не уродовала, а врачевала души заблудших. Инквизиция, в описаниях теологов, не мрачный застенок с палачами и инструментами пыток, а некое подобие благотворительного института, церковной "скорой помощи". "Сопротивлявшиеся ее благодетельным усилиям, - отмечает Г.-Ч. Ли, - становились виновными в неблагодарности и непослушании, темного пятна которого ничто не могло изгладить. Это были отцеубийцы, недостойные снисхождения, и если их бичевали, то им же еще оказывали этим особую милость"76. Да, инквизиторы не топтали своих жертв ногами, не избивали их палками, не вгоняли им иглы под ногти. Набор палаческих инструментов в камере пыток был весьма "однообразным": дыба, кобыла, плети. Часто применялась пытка водой, жаждой, голодом. После пытки врач даже залечивал раны, ибо на костер надлежало возводить еретика невредимым. Но от этого, естественно, положение узника инквизиции не становилось менее трагичным. Чтобы спастись, подсудимый должен был прежде признать себя виновным в предъявленном ему обвинении, а затем выдать подлинных или воображаемых сообщников. Лишь тогда ему разрешали отречься от ереси и примириться с церковью. Если все это он проделывал охотно и со рвением, то мог отделаться сравнительно легким наказанием. Если же инквизиторам удавалось его сломить только после длительной "обработки", то его ждала более суровая кара. Наконец, если же он упорствовал в "еретических заблуждениях", его бросали на костер.
      Приговор
      Следствие закончено. Теперь трибуналу инквизиции предстояло вынести приговор, который соответствующим образом покарал бы виновного. Создав инквизицию, церковь постоянно доказывала ссылками на библию, на сочинения Фомы Аквинского и других богословских авторитетов свое право применять не только духовные, но и телесные кары к провинившимся в вопросах веры. Иннокентий III в послании к судьям города Витербо от 25 марта 1199 г. так аргументировал необходимость жестокого преследования еретиков: "Светские законы наказывают предателей конфискацией собственности и смертью; из милосердия они щадят их детей. Тем более мы должны отлучать от церкви и конфисковывать собственность тех, кто является предателем веры Иисуса Христа; ибо куда более великий грех нанесение оскорбления божественному величию, чем величию суверена"77. Постановление Тридентского собора (1545 - 1563 гг.) призывало епископов беспощадно наказывать своих прихожан за отступничество от официального вероучения и в то же время относиться к ним с "любовью и терпением". Вот текст этого чисто иезуитского по своему духу постановления, вошедшего составной частью (§ 2244) в ныне действующий кодекс канонического права:
      "Да помнят епископы и прочие прелаты, что они пастыри, а не палачи, и да управляют они своими подданными, не властвуя над ними, а любя их подобно детям и братьям; стремясь призывами и предупреждениями отделить их от зла, дабы не наказывать их справедливыми карами, если они совершат проступки; и если все же случится, что из-за человеческой бренности они совершат проступки, то их