Новосельцев А. П. Христианство, ислам и иудаизм в странах Восточной Европы и Кавказа в Средние века

   (0 отзывов)

Saygo

Новосельцев А. П. Христианство, ислам и иудаизм в странах Восточной Европы и Кавказа в Средние века // Вопросы истории. - 1989. - № 9. - С. 20-35.

В наши дни верующее население Восточной Европы (европейской части СССР), Кавказа и Закавказья исповедует три монотеистические религии (христианство, ислам и иудаизм) в их различных вариантах (например, есть христиане православные, католики, протестанты, монофизиты, имеются мусульмане шииты и сунниты и т. д.). Распространение этих религий приходится в основном на период средневековья, когда они сменяли у разных местных народов многочисленные языческие культы. Последние бесследно не исчезли,.. их более или менее явственные реликты сохранялись веками после официальной христианизации или исламизации той или иной страны, а отдельные элементы в разных видах вошли в конкретику новой религии. Случалось, что принятие, например, христианства не оказывалось устойчивым, и люди возвращались к старым языческим верованиям или же склонялись к иной (например, мусульманской) религии.

Все эти моменты весьма важны для изучения истории народов европейской части нашей страны и смежного ей Кавказа. Учет последнего в данном случае важен и потому, что и христианство и иудаизм, а в значительной мере и ислам попадали в Европу через посредство Кавказа, и это обстоятельство трудно игнорировать. Для ислама не меньшую, а вероятно, и большую роль играла также Средняя Азия.

В советских трудах четко вырисовывается схема, согласно которой главной и основной причиной принятия христианства или ислама были коренные изменения в общественно-экономическом строе того или иного общества. Это чаще всего связывается с процессом феодализации и перехода от древних или первобытнообщинных порядков к феодальным. Вряд ли такой подход правилен и исторически обусловлен. Ведь христианство проявилось задолго до возникновения феодальных отношений в недрах рабовладельческой Римской империи, отражая противоречия социального, этнического и культурного порядка в этом сложном конгломерате племен и народов древности. Да и ислам вырос практически в условиях бедуинского общества, хотя и возник первоначально в городских (торговых) центрах Аравии. Вопрос об общественном строе арабского общества VII в. до сих пор остается спорным; одни полагают, что оно было феодализирующимся, другие с этим не согласны.

Уже одно это говорит в пользу того, что механически сводить возникновение таких религий, как христианство и ислам, к смене общественно-экономических формаций невозможно. Если сюда прибавить роль этих религий в наше время, в странах, стоящих на самых различных ступенях социально-экономического развития, довольно бурное расширение сферы ислама в наши дни на разных континентах, то высказанное выше сомнение получит дополнительную опору. Что касается иудаизма, то он возник и сложился в древности, задолго до появления каких-либо ростков феодализма, и его относительное оживление и распространение или упадок в те или иные эпохи социально-экономическими факторами объяснить невозможно.

Поэтому, рассуждая о причинах христианизации или исламизации той или иной страны, приходится рассматривать это явление через призму многих причин не столько социально-экономических, сколько этнических, политических и культурных. Только при этом условии, а также при четко конкретном подходе можно объяснить, почему то или иное общество стало христианским или мусульманским или, наоборот, отказалось соответственно от ислама или христианства в пользу иной религии. В задачу моей статьи входит фиксация основных моментов, связанных с утверждением и распространением трех указанных религий у народов европейской части нашей страны и Кавказа.

В советской науке господствует периодизация, согласно которой средние века начинаются где-то в V в. и уступают место новому времени в XVII в. приблизительно с Английской буржуазной революции. В западной историографии сохранилась иная периодизация, ранее признаваемая и русскими историками. Согласно ей средние века сменились новым временем в XVI в., т. е. после Великих географических открытий и начала Реформации. Ныне и среди наших ученых появились сторонники отодвижения начала нового времени к XVI веку.

Как сказано выше, возникновение и распространение религий в прокрустово ложе (в данном случае этот эпитет вполне уместен) формационного деления не укладывается. Поэтому на начальном этапе изложения придется заглянуть в позднюю античность, а завершить его лучше всего временем присоединения тех или иных народов к России, что означало начало действительно нового этапа в истории трех религий, по крайней мере в плане их взаимоотношения с государством, которое покровительствовало одной из них (православному христианству).

Христианство возникло в I - II вв. в Палестине и прилегающих областях первоначально как секта в иудаизме, а потом как религия угнетенных и обездоленных разного этнического происхождения. Качественный скачок от христианства как малоизвестной иудейской секты, каких много было в ту пору, к религии, которую исповедовали представители разных этносов, связывается легендами с деятельностью апостола Павла. Согласно христианской традиции ученики Христа (апостолы) после смерти и воскресения своего учителя рассеялись по всей земле, пронося его слово по различным странам. Так, апостол Фаддей отправился на Восток и, согласно кавказским легендам, проповедовал христианское учение в Армении, Албании и других восточных странах1. В Грузии, а также на Руси, по местным легендам, ту же роль играл апостол Андрей2 и т. д.

Это, конечно, легенды, хотя в наши дни, как ни странно, они порой принимаются почти за истину3. Внимательное научное их рассмотрение, однако, такой подход опровергает. Для примера возьмем рассказ Повести временных лет о путешествии апостола Андрея. Маршрут его (из Малой Азии в Крым, далее по Днепру в Верхнюю Русь и затем через Балтику на запад) - это направление движения варяжских дружин IX - X вв. по знаменитому "пути из варяг в греки", и связать апостола Андрея, жившего по традиции в первой половине I в., с Восточной и Северной Европой мог только книжник XI в., во времена которого этот путь функционировал.

Иное дело время появления первых очагов христианства в Закавказье или на юге Восточной Европы, прежде всего в Крыму. Оба эти района либо входили в состав Римской империи, либо были теснейшим образом связаны с ее восточной периферией, где и возникло христианство. Источники об этом имеются - письменные и археологические. Тем не менее вокруг хронологии христианизации закавказских стран ведутся споры, сущность которых сводится к существованию определенных, канонизированных местными церквами датировок. Наглядный пример тому - дата христианизации Армении.

Еще в дореволюционной клерикальной историографии Армении утвердилась дата 301 - 303 гг, как время принятия христианства царем Трдатом III. Она основана преимущественно на показаниях двух источников: так называемого Агатангела и Мовсеса Хоренаци. Агатангел (псевдоним неизвестного автора V в.) написал полулегендарную историю христианизации Армении. В ней немало ценных сведений, но столь же много преданий и сказов. Например, Агатангел совершенно серьезно повествует о превращении Трдата в свинью и обратно в человека4. Мовсес Хоренаци, согласно традиции, жил и писал в V в. (ныне эта дата принимается большинством ученых). Однако еще недавно бытовали и другие точки зрения. Например, Я. А. Манандян утверждал, что Хоренаци жил в IX в.5, обосновывая это рядом фактов из его труда, которые действительно не могли быть записаны в V веке. Возможно, такие сведения в первоначальный текст труда этого историка добавили позднее переписчики.

Анализ источников и реалий начала IV в. позволяет отвергнуть дату 301 - 303 гг., что и делает ряд видных армянских ученых6. Дело в том, что принятие христианства Трдатом III произошло по чисто политическим соображениям. Армянские Аршакиды после свержения своих родичей в Иране Сасанидами в 20 годы III в. волей-неволей склонялись к Риму и стали его союзниками в борьбе с Ираном. Трдат III, по-видимому, после оккупации Армении персами в 80 - 90-х годах III в. бежал к императору Диоклетиану, а после поражения шаханшаха Нерсе и Нисибийского мира 298 г. вернулся с помощью римлян на армянский престол. Однако известно, что Диоклетиан был гонителем христианства, и при его жизни вассал Рима не мог принять эту религию. Только Миланский эдикт 313 г. разрешил христианам свободно исповедовать свой культ в пределах Римской империи. После этого эдикта армянский царь мог официально принять христианство. Произошло это, как устанавливают ряд армянских ученых, где-то в 314 - 316 годах. Такая дата находит подтверждение в так называемом Анониме, вошедшем в исторический труд VII в. Себеоса7. "Аноним" написан до Хоренаци, который им пользовался наряду с Агатангелом, Фавстом, Корюном и другими ранними авторами.

Разумеется, принятие христианства в качестве официальной религии Великой Армении было подготовлено предшествующим периодом, так как эта религия стала распространяться среди армян (особенно Малой Армении) очень рано. Уже в III в. в Малой Армении имелся христианский епископ, а следовательно, и определенная его паства. В связи с этим встает вопрос о роли Армении в распространении христианства в других странах Закавказья, а затем и горного Кавказа. Она логически вытекает из географического положения этой страны, ближе всего расположенной к древнейшим очагам христианства - Месопотамии, Сирии, Каппадокии.

Известно, что христианство даже среди господствующих классов Армении внедрялось медленно и туго, что еще в VII - VIII вв. реликты языческих культов были здесь вполне обыденным явлением, особенно во внутренних, глубинных районах страны.

Традиция, сохраненная армянской и албанской8 историографиями, также указывает на роль Армении в распространении христианства в Кавказской Албании. Эта страна, расположенная на востоке Закавказья и исторически связанная и с Ираном, и с горным северо-восточным Кавказом, оказалась менее готовой к христианизации, нежели Армения. Первоначальные центры Албании находились на северо-востоке современной Азербайджанской ССР и в Южном Дагестане. Еще ал-Масуди (X в.) указывал, что в Кавказской Албании (Аране) было много зороастрийских храмов9. Раньше всего христианство, по-видимому, стало утверждаться в областях по правую сторону Куры (Арцах, Утик и др.), которые до 387 г. (дата традиционная, ныне некоторыми исследователями оспариваемая) входили в состав Армянского государства и где уже, очевидно, за несколько столетий до этого шел процесс арменизации местного кавказоязычного населения. Именно эти районы в V в. стали центром Албании, и сюда, в основанный в 80-х годах V в. Партав была перенесена столица.

Согласно традиции христианином стал в первой половине IV в. албанский царь Урнайр10. Точная дата этого события неизвестна, так как Каланкатваци, основной источник об Албании, ее историю IV в., не говоря уже о более ранних временах, знал плохо.

Очевидно, из-за обострения армяно-албанских отношений во второй половине IV в., когда Армения ориентировалась на Рим - Византию, а Албания - на Иран, христианство в Албании не закрепилось, и во второй половине V в. его внедрял в этой стране царь Вачаган III11. Связано это было опять-таки преимущественно с внешнеполитической ситуацией той поры, когда Албания вместе с Грузией и Арменией включилась в антииранское восстание 80-х годов V века. На этот раз христианство стало надолго государственной религией Албании, но глубоко в албанское общество оно, очевидно, так и не проникло. Точнее можно полагать, что христианство достигло больших успехов на правобережье Куры и гораздо меньше преуспело в областях старой Албании. На правобережье его главной опорой было армянское население Арцаха и других областей, что привело к постепенной деэтнизации значительной части местного кавказского населения и к утрате албанским языком своих наметившихся было в V - VI вв. позиций в литературе, к замене его армянским языком.

Вместе с тем именно Кавказская Албания в V - VI вв. сыграла большую роль в распространении христианства на север, в пределы современного Дагестана. Еще в V в. один из местных правителей стал христианином12 а для VI в. сирийский историк Псевдозахария (Ритор) отмечает наличие у "гуннов" Дагестана не только христианства, но и письменности13. Позже (когда - неясно), возможно, уже после начала утверждения в Восточном Закавказье ислама, христианство проникает в области горного восточного и центрального Кавказа, в частности во владения сахиб ас-сарира (предположительно области расселения аварцев и, возможно, лакцев).

Конфессиональная ситуация в областях горного восточного Кавказа в раннем средневековье была крайне сложной. Здесь доминировали местные языческие культы, которые смешивались с верованиями (по преимуществу в прибрежной полосе Дагестана) иранских племен (сарматов, алан-маскутов), а также тюрок и финно-угров. Например, так называемые гунны Дагестана в VII в. почитали иранское божество Аспандиата, которого именовали также и Тангрихан (тюркское божество)14. Наконец, в районе Дербента довольно рано возникли иудейские общины. Когда они появились, мы достоверно не знаем, хотя, несомненно, их возникновение связано с иудейскими общинами Сасанидской державы. Их было много в центре государства - Ираке (там находилась и столица Сасанидов Ктесифон)15, а также в некоторых городах собственно Ирана (Хамадане, Исфагане, Ширазе и других)16. Позже иудейские общины прибрежного Дагестана сыграли важную роль (наряду с общинами Крыма) в распространении иудаизма среди хазар.

В Грузию (Восточную) христианство проникло из двух стран: Армении и Каппадокии, причем роль последней в раннее время была, по-видимому, более значительной. Каппадокия (древняя страна хеттов) в раннем средневековье имела еще свои особые этнос и язык, позже исчезнувший. Ее главный город Мазака (Кесария) в III - IV вв. был одним из центров христианства, и первоначально даже армянский хайрапет рукополагался каппадокийским епископом17. Согласно древнегрузинским и древнеармянским источникам, просветительницей Грузии была каппадокийка Нино18. Что касается даты принятия христианства восточногрузинским царем, существуют несколько точек зрения, из которых наиболее аргументирована датировка И. А. Джавахишвили (337 г.)19. Конкретный ход христианизации Грузии еще более затемнен легендами, нежели история принятия христианства Трдатом III в Армении20. Армянский епископ получил титул католикоса и стал независимым от каппадокийского иерарха в 60 - 70-х годах IV века. Епископ Восточной Грузии стал каталикосом во второй половине V в. (при царе Вахтанге Горгосале).

Но если первоначально истоки христианства были неодинаковыми для Армении, Албании и Грузии, то в дальнейшем произошло сближение трех церквей. Реальный ход его известен плохо. После Халкидонского собора 451 г. несколько церквей отделились от константинопольского центра, но есть основания полагать, что это случилось не сразу и, например, армянская церковь стала монофизитской позже. В V - VI вв., наоборот, наблюдается сближение закавказских церквей с константинопольским православием, что было связано с ирано-византийской борьбой за Закавказье. Иран, особенно в V в., пытался внедрить в этом регионе зороастризм, что, очевидно, в известной мере удалось сделать в Албании. Но и там в результате известного общекавказского восстания 80-х годов V в. восторжествовало христианство. В Армении же и в Грузии зороастризм не получил распространения.

В V - VI вв. в Закавказье возобладало религиозное и культурное влияние Византии. Оно оказало, в частности, влияние на появление так называемой грекофильской школы в Армении и в меньшей степени на другие части Закавказья. Грекофилы отвергали все другие воздействия, прежде всего традиционное для Закавказья сирийское, столь сильное в Армении и Албании IV века. В результате деятельности грекофилов была потеряна масса сведений о сирийско-закавказских культурных связях. Например, известно, что Библия на древнеармянский язык сначала переводилась с сирийского языка, но затем Месроп Маштоц перевел ее текст с Септуагинты. Этот перевод был канонизирован, а от более старого сирийского сохранились только фрагменты. Неизвестно, с какого языка переводился Новый завет на албанский язык (такой перевод существовал21), но древнегрузинская Библия тоже была переложена с Септуагинты.

Вместе с тем между закавказскими церквами существовали противоречия, они являлись отражением разногласий между местными правителями, а также подстрекались соседями - Ираном и Византией. В результате в начале VII в. произошел раскол закавказских церквей. Грузинская (восточно-грузинская) отделилась от армянский и албанской и укрепила связи с Константинополем, Армянская и Албанская обособились, и, очевидно, с этой поры в них возобладали монофизитские тенденции. Одновременно усилились контакты между армянской и албанской церквами. Формально они оставались пока самостоятельными, но на деле перевес все больше склонялся на сторону Валаршапата. Одной из причин утверждавшейся гегемонии армянской церкви стало то, что в правобережной Албании той эпохи главенствующую роль все больше играло армянское население Арцаха, Утика и других районов. Это привело и к вытеснению из литературы албанского языка армянским. Дальнейшие судьбы Албании, ее религии и языков были связаны с начавшейся в VIII в. исламизацией страны.

Западная Грузия (Лазика) в IV - начале VI вв. была самостоятельным государством, за которое вели борьбу Иран и Византия. Преобладало здесь византийское влияние. Согласно древнегрузинской традиции Лазика стала христианской в VI в., в правление Юстиниана I (527- 565 гг.)22. Однако некоторые современные грузинские историки (Н. Ломоури и другие) доказывают, что христианизация Западной Грузии имела место еще в IV в. через посредство Восточной. Вопрос сложный, но мне кажется традиционная точка зрения более аргументирована. В пользу ее говорит как раз самостоятельная роль Лазики, которая от Восточной Грузии не зависела, а в таких случаях по аналогии с другими примерами из истории логичнее предположить, что правители Западной Грузии действовали и здесь вполне самостоятельно. Через Западную Грузию Византия стала постепенно распространять христианство и на Западном Кавказе, в местах обитания многочисленных, но политически разъединенных адыгских племен, а также у алан, доминировавших в Центральном Кавказе.

Таким образом, до начала мусульманских завоеваний и распространения ислама христианство в пределах Закавказья и Кавказа неуклонно расширяло и укрепляло свои позиции. Правда, о глубинных процессах здесь вести речь оснований нет; скорее всего для IV - VII вв. можно говорить (даже для Армении и Грузии) лишь о частичной христианизации основной массы населения (крестьянства). В то же время вместе с успехами общей христианизации шел процесс размежевания местных церквей, достигший своего апогея как раз накануне начала распространения ислама в Передней Азии.

История распространения ислама в покоренных Халифатом странах изучена неравномерно. Установлено, что даже в Иране X в. в ряде областей (например, Фарса) ислам далеко не полностью вытеснил зороастризм, и, например, известный иранист Р. Фрай считает на этом основании правомерным доводить древнюю историю Ирана до X века23. Что касается Средней Азии и Закавказья, то известно, что еще в VIII - IX вв. Средняя Азия и Азербайджан (южный) с частью Арана были средоточием разного рода ересей, генетически связанных с доисламскими верованиями (манихейством, зороастризмом, буддизмом и т. д.). Речь идет о хуррамитах, так называемых людях в белых одеждах, и т. д. Давно подмечено, что именно восточноиранские земли и Мавераннахр стали областями, откуда пошло так называемое возрождение иранской культуры. Связывают это и с отдаленностью от центра Халифата, и с какими-то особенностями восточноиранского населения и т. п. Между тем одной из причин было то, что в восточных областях лучше сохранилась доисламская культура во всех ее видах, и именно ее синтез с античными традициями и способствовал расцвету мусульманской цивилизации в IX - X веках.

Арабские историки и географы отмечают существование в Мавераннахре VIII - IX вв. значительных реликтов домусульманских культов. По-видимому, только при Саманидах в X в. шло интенсивное закрепление ислама в областях за Амударьей. Известно, что Саманиды, будучи вполне самостоятельными правителями, формально признавали власть багдадского халифа, произносили хутбу в его честь, чеканили монету с его именем. Саманиды были ревностными мусульманами-суннитами и настойчиво насаждали эту религию в подвластных им областях. Из их владений в X в. ислам продвигается на север, в области тюрок и далее - на Волгу. Знаменитое посольство ибн-Фадлана в Булгар было снаряжено по инициативе халифа, но реально его удалось направить только благодаря поддержке Саманидов24.

Сложнее обстояло дело с распространением ислама в Закавказье. Несомненно, поражение Бабека и хуррамитов усилило мусульманскую реакцию и в восточном Закавказье. Здесь, а также в Армении поселялись уже с VIII в. арабские племена25 , которые становились проповедниками ислама в этих странах. О степени распространения этой религии среди местного населения Закавказья до XI в. можно судить лишь поверхностно. Несомненно, число мусульман в крупных городах увеличивалось (даже в Тбилиси). Но как затронул ислам сельское население, плохо известно.

С X в. распространителем ислама в Закавказье становится южнокаспийская область Гилян, где, кстати, ислам утвердился совсем недавно. Тем не менее проповедники из Гиляна были самыми ревностными распространителями ислама. Именно такую роль они играли на севере Арана и в Ширване, а особенно в южном Дагестане в X - XI веках. Основным центром ислама здесь стал Дербент, куда халифы усиленно переселяли арабов (военные отряды) и прочих мусульман уже с VII - VIII веков. Но вокруг этой цитадели простиралось море "неверных", в число которых входили Сарир, хазары и особенно Шандан. Местоположение последнего до сих пор окончательно не выяснено, но это был "злейший" (ашад-ду) враг мусульман.

В событиях X в. выделяются в Дербенте проповедники из Гиляна, известнейшим из которых был Муса ат-тази. Положение эмиров Дербента, мусульман, было сложным, по-видимому, потому, что даже население города не было полностью исламизировано. Поэтому эмиры Дербента лавировали между городскими группировками, принимали на службу язычников-русов26.

Можно полагать, что основное население горного и даже приморского Дагестана в IX - X вв. исповедовало языческие культы. Известно, что правитель Сарира и жители его резиденции были в IX в. христианами, но все остальные обитатели этой страны - язычниками. "Христианином в сердце" в IX в. являлся царь алан, тогда как его подданные оставались приверженцами языческих культов27. Для Алании огромное значение имела ситуация в Хазарии, от которой аланы зависели в VII - IX веках. Очевидно, по этой причине аланский царь в IX в. был "христианином в сердце", не решаясь открыто принять эту веру. Согласно Кембриджскому документу, аланский царь восстал против хазарского царя Аарона. Время правления Аарона точно не установлено, но приблизительно падает на первую треть X века. Аарон победил алан, взял в плен их царя и заставил последнего отдать дочь в жены сыну своему Иосифу28.

В. А. Кузнецов, анализируя известные источники об этих событиях, полагает, что аланский царь принял христианство где-то в I - II десятилетиях X века29. Ал-Масуди отмечает, что аланы приняли христианство при Аббасидах, то есть скорее всего в IX в. (в X в. Аббасиды уже не имели никакой реальной власти), а после 932 г. отреклись от христианства30. Сравнивая эти данные, можно считать, что при Аббасидах началось распространение христианства в Алании, тогда как официально аланский царь стал христианином где-то в начале X в., и тогда же была основана с помощью Византии Аланская митрополия. А 932 г. скорее всего и был годом поражения аланского царя в войне с Аароном, после чего вынужден был отречься от христианства.

Хазарская проблема и интерес к ней в наши дни определяются, во-первых, ролью Хазарского каганата в истории Восточной Европы VII - X вв., и, во-вторых, принятием иудаизма правителем хазар. Этим вопросам посвящена большая литература31. Наиболее реальный ее вывод состоит в том, что в ситуации, когда в 30-е годы VIII в. Хазарскому каганату был нанесен тяжелый удар арабами, в нем произошли серьезные изменения. Главными из них стала узурпация реальной власти прежним вторым лицом государства (шадом) и постепенным оттеснением хакана на второй план. Именно шад, принявший титул царя (мелех-малик), враждуя и с мусульманским халифатом, и с христианской Византией, вместе с ближайшим окружением принял в качестве государственной религии иудаизм.

Этот исторический казус отнюдь не способствовал восстановлению могущества Хазарии, большая часть населения которой иудаизм не приняла и исповедовала языческие культы, христианство или ислам. Такая религиозная чересполосица, в свою очередь, ослабляла эту державу, еще недавно самую сильную в Восточной Европе. Центр Хазарии был перенесен с Северо-Восточного Кавказа, где находилось первоначальное место обитания хазар, в устье Волги, что позволяло лучше контролировать торговые пути с Востока в Европу, которые уже в IX в. находились в руках еврейских купцов32. Но одновременно это же вело к дальнейшему ослаблению Хазарии, правители которой оторвались от своего исторического центра. В правление (очевидно, последнего) царя Иосифа власть некогда могущественного хакана стала минимальной, и Иосиф в своей переписке с Хасдаем ибн Шафрутом даже не упоминает о еще недавно почитаемом верховном правителе хазар.

В то же время эта переписка свидетельствует не только о любознательности Хасдая ибн Шафрута, желавшего получить подробную информацию о еврейском государстве в Восточной Европе. Иосифа, несомненно, привлекало и установление связей с могущественным в то время Кордовским государством, чей правитель Абд ар-Рахман III, министром которого был Хасдай ибн Шафрут, принял титул халифа, формально поставивший его на один уровень с владыкой Багдада. Весь X в. существовала и возрастала угроза Хазарии со стороны верного вассала Багдада Саманидов, которые поддержали сепаратизм Булгара и, опираясь на мусульман Атиля, все больше ограничивали власть хазарского царя. Разумеется, надежды Иосифа на помощь Кордовы, если таковые и были, не могли быть реализованы, но дипломатические отношения со старым врагом Аббасидов-Омейадами Испании для правителей западной Евразии все же кое-что значили.

Последние цари Хазарии боролись за ее сохранение. Свидетельство тому - война с аланами, которые некогда были союзниками хазар на Кавказе. Пытались эти цари лавировать и между другими политическими силами. Например, хазары то пропускали русские дружины на Каспийское море, то предавали их. Между тем дни Хазарии были сочтены, и главную роль здесь сыграло возникшее в конце IX в. Древнерусское государство с центром в Киеве.

Восточные славяне, а затем их первые государственные образования (сначала "племенные княжения", а потом раннее Древнерусское государство), занимая обширные пространства Восточной Европы, находились в тесных контактах и с Хазарией, и с Византией, и с западными соседями. На раннем этапе (приблизительно до X в.) превалировали хазаро-русские связи, которые продолжали существовать и после освобождения Киева от хазарской зависимости (точная дата неизвестна, так как в летописи есть несколько вариантов рассказа об освобождении полян из-под власти хазар). В Киеве существовала хазарская колония (община - кагал), члены которой исповедовали иудаизм, хотя не все они были этнически евреями33. Очевидно, с этой общиной связано и участие еврейских священнослужителей в известном "испытании вер" при Владимире. Серьезного влияния они в русской столице последней четверти X в. не имели, и иудейская вера как вариант государственной религии на Руси почти сразу отпала.

В Киеве имелась и мусульманская колония, которая, очевидно, была сильна своими связями с Волжской Булгарией и другими восточными странами. Но и ислам не мог стать религией Древнерусского государства. Гораздо сильнее были притязания на это римской церкви, однако в конечном счете Владимир принял христианство из Византии. Христианизация Руси вызвала к жизни большую литературу в связи с 1000-летием этого события. В ней имеются разные оценки общеисторического значения христианизации Руси и отдельных конкретных ее аспектов34.

Моя позиция по этому вопросу35 в основе совпадает с мнением акад. Б. В. Раушенбаха36. Одним из лейтмотивов моей статьи является положение о сложности конкретного процесса принятия киевским князем новой веры в качестве государственной религии, а также о длительности реального хода христианизации древнерусского населения, который занял несколько веков. Здесь я расхожусь с акад. Б. А. Рыбаковым, который усматривает во второй половине XII в. оживление язычества на Руси, тогда как речь должна идти просто о сохранении не только в гуще народной, но даже среди господствующего класса значительных реликтов старых культов. По-видимому, об окончательном утверждении христианства на Руси как государственной религии, можно говорить лишь после монголо-татарского нашествия в XIII - XIV вв., когда господство чужеземного ига, идеологически подкрепленного чужой религией (исламом), способствовало и унификации религии на Руси.

Если на востоке Древняя Русь соприкасалась с этносами и странами, где утвердился или утверждался ислам, то на западе она соседствовала с государствами, принявшими христианство из Рима. И хотя официальный раскол между константинопольской и римской церквями произошел только в 1054 г., противоречия и борьба между двумя крупнейшими христианскими центрами мира существовали и до этого. Обусловливались и подкреплялись они в основном чисто политическими мотивами. Например, для Руси и Польши это были споры из-за пограничных земель, население которых в ту пору было этнически близким и древнерусскому и польскому. Позже, в XII - XIII вв. и особенно после того, как русские княжества стали вассалами Золотой Орды и, естественно, стремились такое положение ликвидировать, влияние католических государств на юго-западные русские княжества усилилось. Именно этим можно объяснить политику Даниила Романовича Галицко-Волынского, который под угрозой нашествия ордынцев шел на сближение с Польшей, Венгрией и Римом37.

XI - XII в. были для ислама и христианства в Восточной Европе в целом малоуспешными. Правда, ислам понемногу закреплялся в Волжской Булгарии, которая в XII в. подчинила своей власти и Нижнее Поволжье38, а христианство затронуло и некоторые половецкие племена. Но эти успехи на фоне предшествующих и последующих событий не были значительными. С падением Хазарии (окончательно это, по-видимому, случилось где-то в середине XI в.) иудаизм сохранялся лишь в небольших локальных колониях в Крыму и на Северном Кавказе. На Руси в 1113 г. имели место первые гонения на евреев39, вызванные, очевидно, возмущением населения деятельностью еврейских ростовщиков40, а также, возможно, и стремлением киевского князя на манер его собратьев в Западной Европе обогатиться за счет евреев.

В период первых крестовых походов (конец XI - начало XIII в.) усилилась конфронтация между миром ислама и христианством. Эти походы не достигли своей цели. Европейские монархи, участвовавшие в них, как правило, не могли объединиться, а IV крестовый поход 1204 г. привел к результатам, просто конфузным для христианского мира: крестоносцами была взята и разорена столица христианской Византии - Константинополь. В конце XII - начале XIII в. начались крестовые походы в Прибалтику и другие страны Восточной Европы. В этих мероприятиях активное участие приняли рыцарские ордена, первоначально созданные для борьбы с мусульманами (Тевтонский и др.). Это способствовало тому, что новгородский князь Александр Невский, нанесший два поражения крестоносцам и их союзникам, пошел на вынужденный союз с Золотой Ордой.

Одновременно западные католические государства, терпя поражения на Востоке, лихорадочно искали себе, реальных или вымышленных союзников. В этом плане показательна история с так называемым "пресвитером Иоанном", возникшая в XII в. во время неудач крестоносцев в Палестине и Сирии. Через их посредство в Европу стали проникать слухи о существовании где-то на Востоке могущественного христианского государства. Папа Александр III в 1177 г. даже отправил его таинственному государю специальное послание, в котором именовал его "царем Армении и Индии". Предполагают, что поводом для такого рода слухов послужило государство кереитов в Восточном Туркестане, правитель которого был христианином несторианского толка. Кереиты действительно боролись против мусульман, и их правитель Елюташи в 1141 г. разгромил сельджукского султана Санджара. В 1203 г. государство кереитов было уничтожено Чингисханом, и, как это ни парадоксально, именно монгольский завоеватель в глазах далеких и плохо осведомленных в восточных делах европейцев превратился в очередного "пресвитера Иоанна", грозу мусульман и возможного союзника западнохристианского мира.

В сложных условиях XII - начале XIII в. случались совершенно неожиданные повороты в политике. Так, грузинские цари начали переписку с католическими государями Запада на предмет совместной борьбы с мусульманами. Результатом этого явилось расширение миссионерской деятельности католиков в Закавказье, где в XIII - XIV вв. часть армянского и грузинского населения принимала католичество (особенно в Нахичеванском крае)41.

Вопреки чаяниям правителей западноевропейских стран, монголы в период создания империи Чингисхана не были христианами, а поклонялись своим языческим богам. Правда, в семье основателя Монгольского государства имелись жены-христианки его сыновей и внуков; к христианству склонялись или скорее оказывали ему покровительство некоторые Чингизиды второго и третьего поколений. Во всяком случае, первоначально христианство пользовалось большим весом при монгольском дворе, чем ислам. Это и понятно, так как Чингисхан, а затем его наследники завоевывали страны ислама. Лишь при Угедее (1229 - 1241 гг.) были разрешены браки между монголами и мусульманами42.

Однако еще долго монгольские правители, будь то Джучиды Золотой Орды, Хулагуиды Ирана или Чагатаиды Средней Азии, оставались язычниками. Первым, кажется, отклонился от старой веры сын Бату-Хана, Сартак, но он правил "совсем недолго, а его дядя Берке стал мусульманином. Сартак преследовал мусульман, и источники, исходящие из их среды, объясняли его внезапную смерть наказанием за это свыше43. Обращение Берке в ислам было вызвано его борьбой с Хулагуидами и союзом против последних с египетским султаном. Берке выступал здесь в качестве защитника последователей пророка от их гонителей - своих ближайших родственников в Иране. Однако окончательно ислам восторжествовал в улусе Джучиевом лишь в первой половине XIV в. при хане Узбеке (1312 - 1340 гг.). В XIII в. в Золотой Орде христианство не было гонимой религией. Более того, ордынские правители основали специальное Сарайское епископство, которое имело немалое влияние и на Руси.

Хулагуиды, борясь с Джучидами и мусульманским Египтом, сельджуками Малой Азии и т. д., долго воздерживались от принятия ислама, который исповедовало большинство их подданных, и только Газан-хан (1295 - 1304 гг.) стал мусульманином. К христианам Хулагуиды в XIII в. относились терпимо, тем более, что правитель Киликийской Армении был их союзником, да и с государствами крестоносцев иранские правители пытались наладить отношения. Дольше всех оставались язычниками Чагатаиды Мавераннахра. Первым принял ислам Тармаширин (1326 - 1334 гг.) - предпоследний правитель объединенного Чагатайского улуса. Местная монгольская знать, подвергаясь тюркизации, упорно сопротивлялась исламизации. Даже Тимур, официально мусульманин-суннит, не стал истинным последователем Мухаммеда.

Русские земли под властью Золотой Орды остались христианскими. Более того, есть все основания утверждать, что именно в период монголо-татарского ига христианство стало по-настоящему религией русского народа. Само понятие "христианин" в форме "крестьянин" и стало с той поры обозначением основной массы русского населения, в то время как князья и прочая знать охотно роднились с татарской знатью, почитая за честь брать в жены, если не родственниц ханов, то по крайней мере знатных девиц из Орды. С той поры пошла на Руси традиция у бояр и дворян возводить свои родословные к знатным ордынцам. В некоторых случаях такие родословные были правильными, но немало примеров и подложных генеалогий такого рода. Мученичество Михаила Черниговского, ставшего святым православной церкви, было скорее исключением, нежели правилом. Московские князья первой половины XIV в. роднились с ханами и в полном согласии с ними подвергали опустошению земли своих соперников на Руси.

Положение стало меняться во второй половине XIV в., когда Москва, став сильнейшим княжеством Северо-Восточной Руси, подняла знамя борьбы за освобождение от ордынского ига. В этой борьбе активное участие приняла и православная церковь. Ее роль и значение непрерывно росли, как возрастали и ее материальные богатства. Основывались, прежде всего на севере, многочисленные монастыри, посредством которых шла колонизация новых земель. К тому же и утверждение ислама в качестве государственной религии в Орде толкало русскую церковь на борьбу с ханами. В 70 - 80-е годы XIV в. союз церкви и московского князя на этой основе стал внушительной силой. К тому времени именно Москва стала центром православной церкви, хотя еще в 1328 г. митрополия была официально перенесена из Владимира в Москву (митрополит Петр переехал во Владимир из разоренного Киева в 1309 г.).

Победа на Куликовом поле над войсками Мамая была знаменательным событием в истории Руси, хотя первое поражение ордынцам нанес литовский князь Ольгерд на Синих Водах еще в 1362 году. Но Мамай был правителем лишь части Золотой Орды, и вскоре хан Тохтамыш, ставленник Тимура в Орде, объединил заволжскую и правобережную части улуса Джучиева, в 1382 г. взял Москву и восстановил власть ордынцев над Русью. Едигей в 1408 г. пытался овладеть Москвой, но это ему не удалось. Незадолго до этого, в 1399 г., литовский князь Витовт был разбит татарами на Ворскле. Эти успехи, однако, не означали возвращения былой власти кочевников над русскими землями. Последние в XIV в. оказались под властью Москвы, ставшей объединителем Руси, Литовского великого княжества и Польши. После брака Ягайло с Ядвигой в результате Кревской унии были заложены основы объединения Польского и Литовского государств. Этот процесс был завершен в 1569 г. (Люблинская уния).

Вхождение западных и южных русских земель в состав Литовского и Польского государств первоначально носило оттенок если не добровольности, то, во всяком случае, подпадало под известную формулу "наименьшего зла", поскольку эти части Руси тем самым выпадали из-под ига Орды, вассалом которой литовские князья в отличие от московских не были. Московские князья, особенно после того, как их столица стала резиденцией митрополита, претендовали на власть над всей Русью, ссылаясь и на свое наследственное право как потомков Владимира Мономаха, Юрия Долгорукого и других киевских князей. Со своей стороны, литовские правители, борясь с притязаниями Орды на Востоке и с напором немецких орденов на Западе, оспаривали право московских князей на верховное владычество на Руси44.

В Литовском княжестве XIV в. русский элемент был весьма влиятелен, а русский язык был на правах государственного. В то же время на протяжении XIV в. литовские князья постепенно устранили всех потомков Рюрика со столов южных и западных русских земель, посадив в Киеве, на Волыни и в других местах своих родичей (Гедиминовичей). Часть собственно литовской знати приняла православие, хотя великие литовские князья оставались язычниками, пока Ягайло после унии с Польшей не стал католиком. Дядя его Кейстут, а затем сын последнего Витовт отказались признать государственное единство с Польшей, и известное время Великое княжество Литовское было автономным. В XIV в. литовские князья, нередко роднясь с московскими, были, как правило, противниками Москвы и часто поддерживали против них Орду. Известно, что Ягайло был союзником Мамая, но выступить открыто на стороне последнего не решился из-за позиции большинства своих подданных. Более того на Куликовом поле сражались Гедиминовичи, приведшие свои дружины под знамена Дмитрия Донского.

Двоюродный брат Ягайлы Витовт боролся за самостоятельное существование Литовского государства, но отгораживался от Москвы, в том числе и в религиозном плане. Он предпринял в 1415 г. первую попытку освободить православную церковь подвластных Литве русских областей от подчинения московскому митрополиту. Избранный на Новогрудском соборе митрополитом Киевским и русским Григорий Цамблак оставался самостоятельным иерархом до своей кончины (1419 г.), когда юрисдикция московского митрополита в Литве была вновь восстановлена45. Политическое разделение русских земель в XIII - XV вв. было главной причиной оформления великорусской, украинской и белорусской народностей. Процесс этот до сих пор плохо изучен, и необходимо заполнить это "белое пятно" в нашей истории, обратив особое внимание на проблему появления и развития самосознания русской, белорусской и украинской народностей. В XV в. о нем, как мне кажется, говорить еще рано.

Угроза со стороны Османской империи, а также политика польских королей- католиков, движение гуситов в Чехии и другие причины привели к созыву Флорентийского собора 1439 г., где впервые после разрыва 1054 г. был поставлен вопрос об унии восточной и западной церквей. Накануне митрополит Фотий объездил почти все западнорусские и южнорусские земли и был благожелательно принят Витовтом. После смерти Фотия в Москве был избран митрополитом Иона, тогда как константинопольский патриарх провозгласил русским митрополитом грека Исидора, что вынужден был признать и великий князь Василий II, который вел борьбу с феодальной оппозицией. Исидор, несмотря на уговоры Василия, отправился во Флоренцию и санкционировал решения проходившего там собора. Но русская православная церковь не подчинилась его решениям: Исидор в 1441 г. был осужден собором иерархов и бежал из Москвы, а митрополитом вновь стал Иона46.

Тесный союз церкви с великокняжеской властью вызвал появление различного рода ересей, которые были своеобразной формой социального протеста в русском обществе той поры47.

В Последующее время союз церкви с государством укреплялся, но одновременно правительство старалось ограничить политическую и экономическую самостоятельность церкви. Такая политика стала проводиться уже начиная с XVII в., хотя отдельные ее элементы можно уловить и ранее (в правление Ивана IV). В общем же в XV - XVI вв. союз государства и церкви укреплялся, что ярче всего проявилось в церковной реформе Ивана IV и в утверждении русского патриаршества в 1589 году.

При Алексее Михайловиче в результате конфликта царя и патриарха Никона, который пытался отделить церковную власть от светской, произошел раскол церкви. Выделившиеся старообрядцы надолго стали мощной оппозиционной силой, проявившей себя в период реформ Петра I и в участии в антифеодальных движениях XVII - XVIII веков. Петр I после смерти патриарха Адриана (1700 г.) оставил патриарший престол вакантным, а в 1721 г. упразднил патриаршество, поставив во главе русской церкви Синод, полностью подотчетный императору. Тем самым процесс политического подчинения церкви светской власти был завершен. В результате реформ Екатерины II была произведена секуляризация церковных земель, с чем было связано и сокращение (с 881 до 385) численности монастырей. Тем самым была подорвана и экономическая самостоятельность церкви, которая отныне стала полностью зависеть от самодержавия.

Раскол русской православной церкви произошел не только из-за отмежевания разных ересей и, наконец, старообрядчества, но также и внешнеполитических событий. После Люблинской унии 1569 г. позиция католичества на территории Речи Посполитой значительно укрепились. Часть шляхетства литовского и русского происхождения переходила в католическую веру и становилась ее ярым поборником. Пример тому знаменитый Еремия Вишневецкий, один из крупнейших магнатов Речи Посполитой. Потомок православных, он, воспитанный иезуитами, стал едва ли не самым ярым гонителем своих православных соотечественников. Правительству Речи Посполитой удавалось склонить и часть православных иерархов Белоруссии и Украины к принятию унии с Римом. Это была Брестская уния 1596 года. Ее заключению предшествовало поражение Русского государства в Ливонской войне, обострившееся внутреннее положение в стране после смерти Иван IV. Уния большинством белорусского и украинского народа не была принята, и в восстаниях XVII в. борьба за сохранение православия против униатов занимала видное место.

В России XVI - XVII вв. православие являлось государственной религией, и власти церковные и светские способствовали его распространению среди присоединенных "иноверцев". Но эта политика не была последовательной. С одной стороны, после присоединения Казани в 1554 р. была учреждена Казанская епархия, а в самой Казани поседение мусульман-татар било ограничено, С другой стороны, даже переселявшиеся в Россию кабардинские феодалы не всегда крестилась, по крайней мере сразу. Известно, что еще во время похода Александра Бековича - Черкасского в Хиву в 1717 г. плененный глава экспедиции (христианин) был убит, тогда как его братья, оставшиеся мусульманами, были оставлены в живых.

Вместе с тем после присоединения украинских и белорусских земель в XVII - XVIII вв. униатская церковь была там запрещена.

Ислам в качестве господствующей религии утвердился в Восточном Закавказье (Ширване и Аране) после сельджукских завоеваний. На протяжении последующих столетий он довольно успешно вытеснял в этих областях христианство, в результате чего носителями его здесь остались почти исключительно армяне Арана и Щирвана. Труднее обстоит дело с распространением ислама в Дагестане, где Дербент много столетий был островком среди моря "кяфиров" разного рода. Лишь после походов Тимура, который впервые проник в самые глубинные районы гор, ислам стал внедряться в областях аварцев, лакцев, даргинцев, вытесняя христианство и старые языческие культы.

Усилиями золотоордынских ханов, а затем их наследников, крымских Гиреев, ислам укрепил свои позиции в равнинных и предгорных районах центрального Кавказа. Однако массовая исламизация адыгов, чеченцев, ингушей, балкарцев, карачаевцев, а также части осетин наблюдается лишь с конца XVIII в., когда принятие ислама стало формой борьбы горских народов против самодержавия. В этих условиях ислам, который в XVI - XVII вв. рассматривался как религия враждебных горцам Крыма и Османской империи, постепенно стали идеологическим знаменем в борьбе против захватнической политики царизма.

Ислам, как и христианство, с самого своего возникновения начал распадаться на различные направления и секты. Наиболее влиятельной из них был шиизм, возникший еще во второй половине VII в. в сложной борьбе между крупным арабским купечеством, возглавляемым Омейадами, и сторонниками первоначального "демократического" ислама во главе с ближайшими родственниками пророка Алидами, В средние века шиизм нигде в мусульманских странах не сумел надолго прочно укрепить свои позиции.

Положение изменилось в XVI в,, когда иранские Сефевиды, борясь с Османской империей за гегемонию в Передней Азии, сделали шиизм своим религиозным знаменем. При Сефевидах шиизм насаждался насильственными мерами. В свою очередь, турецкие султаны столь же ревностно истребляли шиитов в пределах Османской империи. Так, по приказу Селима I "кызылбаши", то есть шииты в Малой Азии, были вырезаны, а уцелевшие бежали в Иран48. Соперничество османских султанов и иранских шиитов выражалось порою просто в анекдотической форме. Например, Байазид II (отец Селима I) содержал кабана, которому дали имя шиитского шаха Исмаила, а в хлеву у последнего содержался хряк, носивший соответственно имя турецкого султана49.

В результате политики сефевидских владык в Закавказье, когда за исповедание суннизма жители Азербайджана выселялись во внутренний Иран, шиизм стал религией большинства мусульман Закавказья. Сунниты сохранились лишь в районах, прилегающих к суннитскому Дагестану.

Армянская церковь в послемонгольский период и особенно с XV в. переживала тяжелые времена и даже упадок. Связано это было с ликвидацией армянской государственности и процессом деэтнизации на территории исторической Армении, когда здесь в XVII - XVIII вв. практически не осталось районов со сплошным армянским населением. Нередко у армян появлялось несколько верховных иерархов (католикосов)50; например, в XVII в. наряду с Эчмиадзинским существовал католикос Ахтамарский. Армянское население, несомненно, сокращалось и за счет исламизации, сопровождавшейся утратой и этнического самосознания.

В юго-западных частях Грузии (Самцхе-Саатабаго) стараниями османских властей часть грузинского населения была тоже исламизирована51, но сохранила язык и другие атрибуты национальной культуры. На востоке Грузии (в Кахети) после репрессий Аббаса I, выселившего значительную часть кахетинцев в Иран, некоторое число грузин также стало мусульманами. Их потомки (ингилойцы) и ныне проживают в северо-западных районах Азербайджанской ССР.

В период позднего средневековья число последователей иудаизма в странах Восточной Европы сократилось. Иудейские общины сохранилась в Крыму и в Дагестане. Однако с запада, из Германии и Чехии, в пределы Речи Посполитой шел мощный поток переселенцев - европейских евреев. Польские короли оказывали им определенное покровительство, поскольку среди эмигрантов было много купцов и опытных ремесленников. Именно они составили костяк еврейского населения Украины и Белоруссии52. Верхушка еврейских общин сосредоточила в своих руках денежные операции, а также получала у правительства и крупных панов право на сбор податей с населения, Именно алчность этой части еврейской "предбуржуазии" привела к тому, что в ходе восстаний на Украине в XVI - XVII вв. такие арендаторы подвергались преследованиям со стороны повстанцев, причем имелись случаи, когда гнев казаков обрушивался и на более широкие слои еврейского населения, на деле совершенно не причастные к деяниям ростовщиков и арендаторов.

В пределах Русского государства до XVIII в. еврейского населения было немного. Правительство Алексея Михайловича вообще препятствовало поселению в нем евреев, Лишь после присоединения украинских и белорусских земель начался приток еврейского населения и Великороссию, преимущественно в столичные города - Москву и Петербург, Введение "черты оседлости" (со времен Екатерины II) надолго ограничило продвижение еврейского населения на восток от границ прежней Речи Посполитой и Прибалтики.

Таким образом, в Российской империи господствующей религией осталось православное христианство. Оппозиционные ему верования (неправославные течения в христианстве, исключая армянскую церковь) оказались либо официально запрещенными, либо терпимыми. Некоторые из них (старообрядчество, ислам) стали идеологией социальных слоев или целых народов, сопротивлявшихся укреплению власти царизма в пределах империи и в ее пограничье.

Примечания

1. Мовсес Каланкатваци. История страны алуанк. Ереван. 1984, с. 26, 35; Мовсес Хоренаци. История Армении. Тифлис. 1913, с. 151 - 152, 242 (па древнеарм. яз.).

2. Картлис цховреба. Т. I. Тбилиси. 1955, с. 38 - 42 (на груз, яз.); Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. І. М. 1962, с. 7 - 9 (обе легенды близки и, возможно, имеют общее происхождение).

3. Геюшев Р. Б. Христианство в Кавказской Албании. Баку. 1984.

4. Агатангел. История Армении. Тифлис. 1914, с. 115 (на древнеарм. яз.).

5. Манандян Я. А. Разрешение проблемы Хоренаци. Ереван. 1934 (на арм. яз.).

6. Манандян Я. А. Критический обзор истории армянского народа. Т. II, ч. 1, - Труды. Т. И. Ереван. 1978, с. 120, 131 (на арм. яз.); История армянского народа. Ереван. 1980, с. 88.

7. Себеос. История. Ереван. 1939, с. 15 (па древнеарм. яз.).

8. Речь идет о Каланкатваци, который, как мне представляется, принадлежит и албанской и армянской историографиям.

9. Ал-Масуди. Промывальни золота. Т. 4. Париж. 1865, с. 86 (на араб. яз.).

10. Мовсес Каланкатваци. Ук. соч., с, 28.

11. Там же, с. 42.

12. Там же, с. 131 - 133.

13. См. Иноязычные источники об Армении и армянах. Вып. 8. Ереван, 1976. Сирийские источники, с. 315 (на арм. яз.).

14. Мовсес Каланкатваци. Ук. соч., с. 124, 126, 130.

15. Об иудаизме в Иране: Леви Х. История евреев Ирана. Иран. Тт. I - III. Тегеран. 1960 (на перс. яз.).

16. Мец А. Мусульманский ренессанс. М. 1966, с. 42.

17. Фавст Бузанд. История Армении. СПб. 1883, с. 26, 61 (на древнеарм яз.)

18. Картлис цховреба. Т. I, с. 72 - 76.

19. Джавахишвили И. А. История грузинского народа. Т. I. Тбилиси. 1960, с. 233 (на груз, яз.); Очерки истории Грузии. Т. П. Тбилиси. 1988, с. 49.

20. Древнейший вариант изложен в "Мокцевай Картлисай" (Обращение Грузии), памятнике, в окончательном виде сложившемся в X в. (см. Памятники древнегрузинской агиографической литературы. Вып. I. Тбилиси, 1964, с 83 - 89) (на древнегруз. яз.).

21. Левонд. История. СПб. 1887, с. 62 - 63 (на древнеарм. яз.).

22. Картлис цховреба. Т. I, с. 215.

23. Фрай Р. Наследие Ирана. М. 1972.

24. Путешествие Ибн-Фадлана на Волгу. М. - Л. 1939.

25. Тер-Гевондян А. Н. Армения и арабский халифат. Ереван. 1977; Буниятов З. М. Азербайджан в VII - IX вв. Баку. 1965.

26. Минорский В. Ф. История Ширвана и Дербенда. М. 1963, с. 68 - 69.

27. Ибн Русте. Дорогие ценности. Лейден. 1892, с 147 - 148 (на араб. яз.).

28. Коковцов П. К. Еврейско-хазарская переписка X в. Л. 1930, с 117; GoIb. N., Pritsak O. Khazarian Hebrew Documents of the Tenth Century. Ithaca - Lnd. 1982, pp. 114 - 115.

29. Кузнецов В. А. Очерки истории алан. Орджоникидзе. 1984, с. 204 - 206.

30. Минорский В. Ф. Ук. соч., с. 204.

31. Dunlop D. M. The History of the Jewish Khazars. Princeton. 1954; Поляк А. Казария. Исследование еврейского государства в Европе. Тель-Авив. 1944 (на иврите); Артамонов М. И. История хазар. Л. 1962; Golden P. B. Khazar Studies, vol. I - II. Budapest. 1980; Ludwig D. Struktur und Gesellschafit des Chazaren - Reiches im Licht der schriftlichen Quellen. Minister. 1982.

32. Ибн Хордадбех. Книга путей и стран. Лейден. 1889, с. 153 - 155 (на араб. яз.).

33. См. Golb N., Pritsak O. Op. cit., pp. 35 - 43.

34. Введение христианства на Руси. М. 1987; Курбатов Г. Л., Фролов Э. Д., И. Я. Фроянов. Христианство. Античность. Византия. Древняя Русь. Л. 1988; Принятие христианства народами Центральной и Юго-Восточной Европы и крещение Руси. М. 1988; Рапов О. М. Русская церковь в IX - первой трети XII в. М. 1988, и др.

35. Новосельцев А. П. Принятие христианства Древнерусским государством, как закономерное явление эпохи. - История СССР, 1988, N 4.

36. Раушенбах Б. Сквозь глубь веков. - Коммунист. 1987, N 12.

37. Грушевский М. С. Історія Украині - Руси. Т. 3. Львів. 1905, с. 66 - 67; Соловьев СМ. Сочинения. Кн. II. М. 1988, с. 170 - 183.

38. Путешествие Абу Хамида ал-Гарнати. М. 1971, с. 27.

39. Об этом упоминают летописи (см. ПСРЛ. Т. II. СПб. 1908. с. 275); Более подробно о том же пишет В. Н. Татищев. (Татищев В. Н. История российская Т. IV. М. - Л. 1964, с. 180).

40. См. Берлин Н. Исторические судьбы еврейского народа на территории Русского государства. Пг. 1919, с. 162.

41. Тамарашвили М. История католичества среди грузин. Тбилиси. 1902 (на груз. яз.); История армянского народа. Т. IV. Ереван. 1972 (на арм. яз.).

42. Бартольд В. В. Соч. Т. I. М. 1963, с. 533.

43. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Вып. II. М. - Л. 1941, с. 19.

44. Политическая борьба отразилась и на историографии. Именно поэтому Длугош (XV в.), являвшийся не только историком, но и государственным деятелем, включил в свой труд легенду об Аскольде и Дире, потомках легендарного Кия. Ее нет в текстах ПВЛ, и она явно позднего происхождения. Очевидно, этот рассказ возник именно в XIV - XV вв, как противовес политическим притязаниям московских Рюриковичей на Южную Русь.

45. Соловьев С. М. Сочинения. Кн. II, с. 560 - 562.

46. Православный церковный календарь. 1985, с. 3.

47. Зимин А. А. Россия на рубеже XV - XVI столетий. М. 1982; см. также труды А. И. Клибанова.

48. Новичев А. Д. История Турции. Т. I, с 82.

49. Лео. История Армении. Т. III. Ереван. 1946, с. 174 - 175 (на арм. яз.).

50. Аракел Даврижеци. Книга историй. М, 1973, с. 339 - 343.

51. Очерки истории Грузии. Т. IV. Тбилиси. 1973 (на груз. яз ).

52. Берлин Н. Ук. соч., с. 175 - 200.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы

  • Сообщения

    • Крестьянство в пореформенной России
      Продублирую из темы о НЭПе. Это июль 1924:  
    • Крестьянство в пореформенной России
      На деле в разных областях Украины ситуация различалась. Приведу в виде исключения ссылку на внешние ресурсы (блоги жж). http://nazar-rus.livejournal.com/ Там разборы цифр (и вообще ситуации) по областям. В первую очередь, неурожаи, конечно. Товаризация - это уже дополнительный фактор, насколько я понимаю. Нет, просто обратила внимание на "депрессию" в татарских деревнях. Можно сказать, что причину видела в психологии, но это именно наблюдение по ходу.
    • Тактика и вооружение самураев
      Я не вижу прорыва строя судов даже в переводе - да, шел первым. И стрелял по врагу. Вряд ли это можно считать прорывом строя - как правило, когда на тебя прет неуязвимое для абордажа чудовище, изрыгающее огонь, японцы просто тикали. А он действительно метался, чтобы хоть куда-то выстрелить - из него, судя по конструкции, обзор был слабоват. И эффективность их была под вопросом, ИМХО. Больше психологическая эффектность. Борта-то причем? Крышу, да и то, как я понял, не повсеместно. У кобуксонов тактика - вести огонь при максимальном сближении. Не опасаясь абордажа. А то, что в "Пёнхак тхон" - это могут быть и корейские умозрения второй половины XVIII века. Нет указаний про проведение таких манёвров - а без отработки это пшик. Теоретический трактат о том, как должно быть в идеальном флоте. Которым Корея даже в 1592 году не располагала. Я думаю, это была определенная мода в определенный момент. И было их не очень много в целом.  
    • Тактика и вооружение самураев
      Из Вашех статей   У кобуксона. Я так понял пассаж про "гвозди" и "мечи", неправильно? О чем и речь.  Тут тактика совсем другая. Понятно, что полной аналогии нет, но в вашем переводе «Пѐнхак тхон» - вполне себе "галерные маневры".  Пушки в 16 веке на весельно-парусных кораблях по всему свету. А переделывать - почему бы и нет? Если вся переделка - несколько досок да бочка-другая шипов.   
    • Тактика и вооружение самураев
      Где он его прорывал? У кого? У них вообще было много кораблей. Даже в провинции Канвон было 17 кораблей. Не знаю. Наверное.  Как броненосец не был самым массовым кораблем где-либо - все больше крейсера да миноносцы. Только пушками вооружены. И регулярно переделываются в кобуксоны.  И вообще, кроме Имджинской войны, это нигде не пригодилось.
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Дацышен В. Г. Митрополит Иннокентий (Фигуровский)
      Автор: Saygo
      Дацышен В. Г. Митрополит Иннокентий (Фигуровский) // Вопросы истории. - 2009. - № 12. - С. 24-36.
      В отечественной историографии XX в. в силу ряда причин остались незамеченными многие крупные российские деятели, в том числе и фигура первого митрополита Пекинского и Китайского Иннокентия (Фигуровского), о котором современники писали: "Как сложна, как многообразна могучая душа этого сибирского богатыря-монаха, отдавшего всю жизнь скромному миссионерскому служению в далеком Китае. Ученый монах-академик, современник Леонтьева, Розанова, Владимира Соловьева, Страхова, их оппонент и собеседник в религиозно-философских собраниях Петербурга, архимандрит Иннокентий (Фигуровский) нашел в древнем Пекине вторую родину"1.
      Иван Аполлонович Фигуровский родился 22 февраля 1863 г.2 в семье священника Кирико-Иулитинской церкви села Пановского Аполлона Иосифовича Фигуровского и Матроны Гавриловны3. Старинное сибирское село Пановское находилось в среднем течении Ангары, на полпути между Енисейском и Иркутском. В семье Фигуровских было несколько детей. Кроме Ивана заметный след в истории оставили его старший брат Василий, ставший благочинным в Енисейской епархии, и младший брат Павел, служивший в Китае. Племянник епископа Иннокентия - Иван Васильевич Фигуровский участвовал в работе Поместного Собора Русской Православной Церкви в Москве в 1917 - 1918 годах.
      Начальное образование Иван получил в Красноярском духовном училище, а в 1878 г. поступил в Томскую духовную семинарию. В 1882 г. при переходе в 5-й класс он уволился и вернулся на родину. На следующий год он был определен на должность псаломщика в Балахтинской Введенской церкви Ачинского округа Енисейской губернии, а в ноябре 1883 г. женился на старшей дочери местного благочинного - А. П. Симоновой. В 1884 г. Иван Аполлонович был рукоположен в священники Ильинской церкви небольшого села Дербино, ныне затопленного водами Красноярского водохранилища. В феврале 1885 г. священник Фигуровский был перемещен из Дербинского в Верхне-Кужебарский Покровский приход, попав на край русской земли. Здесь он работал до декабря 1885 года4. Очевидно, в это время в семейной жизни молодого приходского священника случилась какая-то трагедия, круто изменившая его жизнь, и Иван Аполлонович навсегда покинул свою родную Сибирь.
      В 1886 г. Фигуровский вновь поехал учиться и уже в мае был принят в число воспитанников 4-го класса духовной семинарии в Петербурге, которую и окончил в 1888 году. Затем, в 1888 - 1892 гг., Иван Фигуровский был студентом Петербургской духовной академии, приняв в 1890 г. монашество с наречением Иннокентий. В 1892 г. иеромонах Иннокентий получил степень кандидата богословия и стал смотрителем Александро-Невского духовного училища. В 1894 г. он был рукоположен в сан архимандрита и занял должность ректора духовной семинарии в Петербурге. Вскоре Иннокентий стал настоятелем второклассного монастыря и в 1895 г. был назначен в миссионерский Покровский монастырь в Москве.
      В это время Иннокентий (Фигуровский) приобрел достаточно высокий авторитет в церковных кругах России. Известный религиозный и общественный деятель Сибири второй половины XIX в., "вселенский протоиерей" В. Д. Касьянов записал в своем дневнике: "Иннокентий Фигуровский Архимандрит настоящий подвижник, строгий настоятель, усердный труженик, не любитель женщин"5. Активно работая в обеих российских столицах, молодой архимандрит успевал посещать и отдаленные регионы страны. Например, летом 1896 г. он совершил поездку в Восточную Сибирь вместе с возвращавшимся с церемонии коронования Николая II архиепископом Иркутским и Нерчинским Тихоном (Троицким).
      Вскоре его жизнь круто изменилась. 28 сентября 1896 г. "По указу Его Императорского Величества, Святейший Правительствующий Синод имели суждение... уволить архимандрита Амфилохия, по прошению от должности Начальника Пекинской Духовной Миссии, назначить на его место, в сию должность, настоятеля Московского Покровского миссионерского монастыря архимандрита Иннокентия"6. 3 октября 1896 г. архимандрита Иннокентия (Фигуровского) окончательно утвердили начальником 18-й Российской духовной миссии в Пекине.
      Первоначально перед Иннокентием (Фигуровским) не ставились какие-либо специальные задачи. Он должен был, как и все его предшественники, проехав через Сибирь и Монголию, взять под свою опеку немногочисленную православную китайскую общину. Было уже принято решение: "Выдать Иннокентию двойных прогонов, на 7 лошадей от Москвы до Кяхты 2009 руб. 72 коп., на проезд от Кяхты до Пекина 300 рублей"7. Однако новый начальник сломал традицию и поехал в Китай другим путем - тем, которым следовали на Дальний Восток христианские миссионеры, начиная с раннего средневековья. Перед отъездом в Китай он встретился с бывшим главой миссии в Пекине архиепископом Флавианом (Городецким).
      По приказу обер-прокурора Св. Синода архимандрит Иннокентий по дороге в Китай посетил Западную Европу, познакомился с работой нескольких миссионерских учреждений в Лондоне, единственного протестантского миссионерского монастыря в Оксфорде. В Париже он ознакомился с работой миссионерской семинарии, готовившей специалистов для работы на Дальнем Востоке, в Риме осмотрел монастырь траппистов (молчальников). В Афоне Иннокентий надеялся найти подвижников, готовых отправиться на Дальний Восток с православной миссией, но среди местных монахов таких не нашлось. Последней остановкой начальника миссии на пути к новому месту службы стало посещение Святой Земли в Палестине. Весной 1897 г. Иннокентий (Фигуровский) прибыл в Китай. По дороге он посетил Шанхай, 1 марта 1897 г. приехал в Тяньцзинь, откуда проследовал в Пекин.
      По прибытии в Пекин глава миссии развернул активную деятельность. Он смог повысить содержание ее членам посредством замены русских серебряных рублей на юани. Архимандрит Иннокентий с помощью купца и подвижника русского дела в Китае А. Д. Старцева открыл в Пекине типографию и переплетную мастерскую. Он также приступил к изучению китайского языка и организовал работу по составлению словарей и переводу на китайский язык богослужебной литературы. Современники отмечали: "Считая изучение китайского языка фундаментом для всего дела в Китае, начальник миссии занялся этим изучением... Вскоре ему удалось осуществить реформу богослужения, сделав его ежедневным и обязательным для полного состава хора певчих"8.
      Спустя несколько месяцев архимандрит Иннокентий заболел малярией и выехал на лечение в Японию. В этой стране он находился с 18 (30) июля до конца сентября 1897 г., пройдя курс лечения в г. Одавара. Здесь он ознакомился с опытом миссионерской работы епископа Николая (Касаткина), который несколько скептически отнесся к молодому миссионеру. Интересными представляются замечания по поводу личности Иннокентия, сделанные в дневнике Н. Японского: "по рассказам о. Амфилохия - крайний идеалист, - собирается основать общежитие из миссионеров в Пекине без жалования и прочее"; "о. Сергий Страгородский в письме хвалил заведенные о. Иннокентием порядки в Санкт-Петербургской Духовной Семинарии"; "о. архимандрит от болезни ли, от характера, или от нажитой важности кажется таким вялым, что не пожелалось бы такого помощника и преемника сюда"; "но какой же он рассеянный! Вещи в комнате в довольно разбросанном виде, железный ящик с кучею денег в серебряной монете не заперт". В конечном итоге глава православной миссии в Японии Николай (Касаткин) сделал вывод: "Хороший он человек, но едва ли обновит Пекинскую Миссию"; "благослови его Бог успехом"9. Время показало, что Николай (Касаткин) во многом ошибся, но благословение, несомненно, сыграло свою роль.
      С первых же дней работы в Пекине глава 18-й миссии наладил сотрудничество с коллегами-миссионерами в соседних странах. Николай Японский в своем дневнике отмечал: "11/23 сентября. Утром показал о. Иннокентию библиотеку и Семинарию... 13/25 сентября. Утром о. Иннокентий, вернувшийся вчера из Никко, пожелал увидеть наши школы в действии. Провел по классам в Семинарии и женской школе инспектор Сенума"10. Глава открытой в 1899 г. Российской духовной миссии в Корее Хрисанф (Щетковский) сразу же "обратился к начальнику Пекинской Духовной Миссии Архимандриту Иннокентию (Фигуровскому) с просьбой выслать ему вероучительные и нравоучительные книги на китайском языке, с которых он мог бы сделать интересовавшие его переводы. О. Иннокентий охотно согласился исполнить просьбу почтенного Архимандрита и выслал ему по одному экземпляру всех имеющихся у него под рукой книг"11. Позднее, став епископом, Иннокентий (Фигуровский) лично посетил Российскую духовную миссию в Корее.
      Весной 1900 г. в столичной провинции Китая началось восстание ихэтуаней, направленное в первую очередь против христианства. Когда в конце мая стихия бунта захлестнула северный Китай, Иннокентий (Фигуровский) выезжал в расположенную в 50 верстах от Пекина деревню Дундинъань. Он не смог спасти свою православную паству от расправы религиозных фанатиков, но сделал все от него зависящее, чтобы поддержать их в трагическое для христиан время. В мае 1900 г. восставшие вошли в китайскую столицу, но Иннокентий (Фигуровский) до последнего отказывался покинуть духовную миссию и перейти под охрану русского отряда. Врач В. В. Корсаков вспоминал: "...утром 26-го мая русский посланник в Пекине М. Н. Гирс лично отправился к архимандриту о. Иннокентию и убеждал его оставить миссию... После долгих убеждений о. архимандрит согласился..."12. Получив гарантии китайских властей сохранить православную миссию архимандрит Иннокентий переехал в посольский квартал, взяв с собой лишь ценную церковную утварь с иконой Св. Николая.
      Все время осады дипломатической миссии в Пекине, продолжавшейся два месяца, Иннокентий (Фигуровский) находился на переднем крае обороны. Он не брал оружия, но оказывал первую медицинскую помощь раненым на территории русской миссии. Благодаря мужеству главы духовной миссии, а также его умению, большая часть русских раненых была спасена и вернулась в строй. Не меньшее значение для защитников миссии имела и духовная поддержка миссионеров. Архимандрит Иннокентий - двухметровый богатырь в монашеском одеянии периодически появляляя на баррикадах.
      После разгрома антихристианских сил архимандрит Иннокентий (Фигуровский) поселился рядом с развалинами Бэйгуаня, на территории буддийского (ламаистского) монастыря Юнхэгун, одно из помещений которого было приспособлено под православную церковь. С первых дней он занялся восстановлением православной миссии и уже 17 августа 1900 г. обратился к архимандриту Хрисанфу со следующим посланием: "Наша осада окончилась, все мы остались живы. Миссию свою я перевел в кумирню Юн-хагунь. От прежней осталась одна груда мусора. Все вещи и книги сгорели. Я очень рад, что успел по Вашей просьбе по одному экземпляру всех наших переводов переслать Вам. Теперь думаю снять с них копии и некоторые книги издать вновь. Поэтому покорнейше прошу выслать их мне вновь, обещаюсь скорее возвратить обратно"13. Кратковременное пребывание главы православной миссии в Юнхэгуне оказалось очень важным как для китайской столицы, так и для миссии. Германские оккупационные войска в отместку за гибель своего посланника хотели разрушить эту китайскую святыню, но Иннокентий не пустил немцев на территорию монастыря. Существует версия, что именно в благодарность за спасение Юнхэгуна китайские власти позволили или даже помогли расширить территорию православной миссии. Посольство Российской Федерации в Пекине, занимающее собранную Иннокентием (Фигуровским) под православную миссию территорию, и сегодня является самым большим по площади дипломатическим представительством в мире.
      Избиение православных китайцев во время восстания ихэтуаней стало рубежным событием всей истории православия в Китае. 11 октября 1901 г. архимандрит Иннокентий (Фигуровский) обратился в Св. Синод с официальным ходатайством: "для увековечения памяти о первых православных мучениках за веру в Китае разрешить: 1 устроить на месте разоренной миссийской церкви в Пекине храм во имя всех святых мучеников православной церкви... 2 установить для православной общины в Китае празднование в память мученической кончины 222 православных китайцев 10 и 11 июня..."14. Состоявшееся в апреле 1902 г. торжественное перезахоронение китайских православных мучеников в склеп под алтарем новопостроенной Церкви Всех Святых Мучеников на территории миссии стало началом строительства Китайской православной церкви15.
      Осенью 1900 г. Пекинская миссия по распоряжению посланника выехала в Тяньцзинь. Российские власти, напуганные антихристианским восстанием, рассматривали планы ограничения присутствия русского православия в Китае. Даже обер-прокурор Св. Синода К. П. Победоносцев в письме к посланнику в Пекине предложил перевести духовную миссию в Порт-Артур или на территорию Сибири. А в июле 1901 г. архимандрит Иннокентий был вызван в Россию для решения вопроса о полном прекращении православной миссионерской деятельности в Китае. Но у Иннокентия (Фигуровского) были другие планы. Уже в 1900 г. он открыл школу для китайских детей в Тяньцзине, а в октябре глава миссии с двумя китайскими сиротами отправился в Шанхай, где приобрел участок земли и дом.
      Вынужденному выехать из Китая Иннокентию (Фигуровскому) удалось переломить настроения в Российской столице. Его планы нашли поддержку у известного "реформаторскими настроениями" митрополита Петербургского Антония (Вадковского). Уже в январе 1902 г. было принято предложение "поручить управление церковными делами в Маньчжурии и вообще в Китае Начальнику нашей духовной миссии в Пекине с возведением его в сан Епископа"16. 6 апреля 1902 г. царским указом начальник Российской духовной миссии в Пекине получал сан епископа с присвоением наименования "Переславский", в соответствии с наименованием первого епископа, назначенного в Китай еще в 1721 году. К лету 1902 г. был сформирован новый состав Пекинской миссии в количестве 34 человек, из которых четверо имели академическое образование.
      В августе 1902 г. епископ Иннокентий (Фигуровский) с членами миссии прибыл в Пекин. Он значительно расширил территорию Российской духовной миссии, а "дворец 4-го князя Сы Е-фу"17 был переоборудован в помещение для начальника миссии и для архиерейской домовой церкви. Миссия была обнесена кирпичной стеной. Епископ Иннокентий вместе со своими соратниками занялся не только восстановлением миссии, но и активной хозяйственной деятельностью. В 1902 г. недалеко от миссии был куплен участок земли, где построили кирпичный завод, а при нем были основаны молитвенный дом и школа. В торговых рядах Пекина миссия приобрела лавку, где производился размол и продажа зерна. На подворье работали переплетная, сапожная и другие мастерские, был посажен сад, заведена пасека, активно заработала типография Успенского монастыря. Особое внимание Иннокентий (Фигуровский) уделил южным районам Китая. В конце 1902 г. епископ посетил Шанхай и Ханькоу, "в обоих пунктах присоединил к православию несколько молодых китайцев"18.
      В 1902 г. в ведение начальника Пекинской миссии было передано "управление церковными делами в Маньчжурии"19. Епископ Иннокентий в начале 1903 г. заложил камень в основание собора в Дальнем, а в мае состоялась церемония начала строительства собора в Порт-Артуре. В октябре 1903 г. владыка Иннокентий начал объезд епархии по линии КВЖД, совершая богослужения как в храмах на всем протяжении дороги, так и в залах на крупных станциях.
      Деятельность Иннокентия (Фигуровского) вызывала нарекания и противодействие со стороны представителей русской власти в Китае. Многим не нравилась критика существовавших порядков, форм и методов русской экспансии в Китае, кроме того, представители финансового и дипломатического ведомств были решительно против распространения православия и русской духовной культуры среди китайского населения. Чиновник особых поручений министерства финансов Д. Д. Покотилов заявлял: "...попытки нашего епископа распространять православие среди туземцев в центральном и южном Китае могут привести только к печальным результатам"20. Министр иностранных дел жаловался Победоносцеву: "Принятый на себя Епископом Иннокентием почин в активной пропаганде православия является прямым нарушением традиционной политики нашей в Китае", он просил "не отказать разъяснить Епископу Иннокентию нежелательность с политической точки зрения предпринятых им шагов..."21. В противостоянии между Иннокентием (Фигуровским) и Покотиловым большинство русских в Пекине было на стороне начальника православной миссии. Например, в частном письме известного востоковеда, в то время директора Пекинского отделения Русско-китайского банка Д. М. Позднеева говорилось: "Личность Покотилова... перестала быть для меня обаятельной... Со всеми, кто не выносит его олимпийского величия, он ссорится... архимандрита "не выносит", и так всех, кого только не может согнуть в бараний рог или обойти..."22.
      Ход событий на Дальнем Востоке в начале 1904 г. изменила война с Японией. Иннокентий (Фигуровский) в первые дни войны находился в Маньчжурии. 25 марта 1904 г. в Харбине было опубликовано его воззвание: "Ныне, когда совершается над нами воочию Суд Божий, благо временно нам очнуться от нравственного дремания. Все верные чада Христовой церкви, в сердце которых горит искренняя любовь к ближним, должны собраться воедино, сплотиться в одну дружную семью, чтобы отстоять православие вне нашего отечества, в открытом поле духовной брани с врагом нашего спасения"23. В феврале 1904 г. по инициативе епископа Иннокентия в Харбине было организовано Братство православной церкви в Китае и "Комитет при нем для попечения о больных, раненых и нуждающихся воинах и их семейств".
      Война с Японией привела к окончательному разрыву епископа Иннокентия с властями КВЖД, и после полуторамесячного пребывания в Харбине 29 марта 1904 г. он отбыл в Пекин. С самого своего основания администрация Общества КВЖД выступала против распространения православия в Маньчжурии, а Иннокентий считал, что на основе православия возможно сближение и объединение "сродных во многом по духу" "двух великих народов". Епископ Иннокентий тяжело переживал неудачи русской экспансии в Маньчжурии, призывал осознать их причины. В журнале "Известия Братства православной церкви в Китае" он писал: "Живя в гор. Дальнем, я удивлялся и скорбел думой о той беспечности и непробудном разгуле, который царил там ... на 1 седмице Великого Поста я выехал в Харбин. Здесь меня окончательно поразила картина нравственного упадка местного русского населения"24. По мнению епископа Иннокентия (Фигуровского) именно нравственное падение русского народа, в том числе и тех, кто работал в Маньчжурии, привело к поражению в войне с Японией и несчастиям, обрушившимся на Россию.
      Руководство Российской империи в конфликте между главой Пекинской миссии и российским финансовым ведомством встало на сторону хозяев КВЖД. Летом 1907 г. Маньчжурия была выведена из-под контроля епископа Иннокентия. В ведении православной миссии в Маньчжурии остались лишь территории, отошедшие под контроль Японии. Так миссионеров освободили от несвойственных им функций, что пошло только на пользу основной работе. Уже в 1905 г. было открыто "Пекинское отделение Братства китайцев православной церкви в Китае". Но возникли проблемы материального плана. Утрата маньчжурских приходов лишила миссию важного источника доходов. Война и проблемы во взаимоотношении с властью отразись на состоянии здоровья Иннокентия (Фигуровского). Осенью 1906 г. он выехал из Пекина в Россию для последующего лечения в Германии. Еще раньше, в 1905 г., был отправлен в шестимесячный отпуск по болезни родной брат епископа - священник Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи Павел Фигуровский.
      В мае 1907 г. Иннокентий (Фигуровский) вернулся в Китай и с новыми силами приступил к работе на посту главы православной миссии. Уже в отчете за 1907 г. он назвал Китай "широким полем деятельности для истинно верующих русских людей", отметив, что "только усиленное распространение православия в недрах Китая может в будущем спасти Россию от нового грозного монгольского нашествия"25. В 1907 г. было крещено 96 китайцев, а численность православной китайской общины превысила 800 человек. К концу 1915 г. в шести провинциях, где велась миссионерская деятельность, насчитывалось уже 5587 православных китайцев, проживавших в 670 населенных пунктах.
      Благодаря Иннокентию (Фигуровскому) было сохранено русское присутствие в городе русской славы Порт-Артуре. В марте 1906 г. епископ Иннокентий отправил своих представителей на Квантун с целью наведения справок об оставленном во время войны церковном имуществе. Японцы вернули Пекинской миссии шесть церковных зданий, две часовни и два православных кладбища. В 1908 г. Иннокентий сам приехал на открытие памятника павшим русским воинам в Порт-Артуре. Очевидцы отмечали: "Сказано было о высоком достоинстве и патриотизме воинского звания, так как усилия людей избежать войны покуда еще не увенчались никаким успехом, что мир обеспечивается боевой готовностью наций, что могилы героев всегда будут почитаться святыней, чему теперь мы видим разительный пример, когда люди, чуждые нам по крови и религии, чествуют память наших героев. Владыка закончил свою прочувственную речь приглашением помолиться об упокоении почивающих здесь наших бойцов"26.
      Особое внимание епископ Иннокентий уделял китайскому языку, истории миссионерства и научно-издательской деятельности. Известный российский ученый Г. Ц. Цыбиков в своем "Дневнике поездки в Китай в 1909 г." отмечал: "Христофор привел меня к епископу Иннокентию, который принял любезно. Он сообщил, между прочим, что "Труды" миссии, все 4 тома, выйдут 2-м изданием через полгода, а словарь месяца через полтора, осталось печатать только 200 страниц"27. В журнале "Китайский благовестник" в 1910 г. отмечалось: "Начальник миссии... ныне закончил издание монументального полного Русско-Китайского словаря, вышедшего в двух больших томах и заключающего в себе 2100 страниц текста. В этом словаре истолковано 16845 китайских иероглифов и 150000 выражений из китайских классиков и разговорной китайской речи"28. Словарь Иннокентия (Фигуровского) был издан в 1909 г. в типографии Успенского монастыря29. В работе над ним использовались связи с китайцами, которые писали в редакцию "Китайского благовестника" о своих замечаниях и пожеланиях по поводу уже существующих словарей, давали объяснения сложным понятиям. Например, в 1909 г. журнал напечатал письмо жившего в Мукдене "капитана китайской армии Хун-хун-е" к епископу Иннокентию (Фигуровскому) с разъяснением терминологии, связанной с императорской фамилией30. В конце второго тома словаря Иннокентия (Фигуровского) были помещены следующие приложения: 1) указатель ключевых знаков, расположенных по количеству черт; 2) указатель иероглифов, расположенных по ключам; 3) указатель к отысканию трудных знаков, расположенных по количеству черт; а также таблицы: "Отличительные признаки чинов гражданских и военных", "Таблицы числительных знаков", "Китайские династии", "Провинции Китая", "Календарь", "Имена числительные". Позднее были изданы и другие словари епископа Иннокентия31. В справочной литературе об Иннокентии (Фигуровском) говорится следующее: "Знаток китайского языка. Знал 62 тыс. китайских иероглифов. К нему обращались китайские профессора за разъяснением непонятных иероглифов"32.
      Стараниями епископа Иннокентия (Фигуровского) были возрождены уничтоженные ихэтуанями библиотека и архив миссии. Для воссоздания архива в начале 1900-х гг. были скопированы документы, касающиеся Российской духовной миссии, которые хранились в Азиатском Департаменте МИДа и в Св. Синоде. В 1915 г. на территории миссии было построено новое здание библиотеки. Опираясь на собранные и восстановленные документы, миссионеры под руководством Иннокентия (Фигуровского) написали небольшую обобщающую работу по истории Пекинской миссии.
      Некоторое время Иннокентий разрешал бесплатно проживать в миссии всем студентам Восточного института, приезжавшим на практику в Пекин. Позднеев писал в 1899 г.: "Я имел случай говорить с архимандритом Иннокентием о том, можно ли будет студентам Восточного Института жить в Миссии, в случае приезда в Пекин. Он ответил согласием, но выразил желание, чтобы они во время пребывания там более или менее считались с монастырскими порядками Миссии и пр."33. Однако позднее ситуация изменилась. Известный синолог И. Г. Баранов в своих воспоминаниях писал: "В русском подворье жить было недорого, занимаясь в тишине и спокойствии китайским языком. В этом я сам лично убедился, посетив Миссию, будучи студентом 2-го курса. К сожалению, примерно с 1909 г. архиепископ Иннокентий уже не позволял студентам во время их командировок селиться в Миссии. Студент Константин Андрущенко пользовался гостеприимством Миссии и добрым ее отношением к начинающему китаеведу. Но когда он вернулся из командировки, то в одной из владивостокских газет опубликовал "обличительную" статью, где критиковал жизнь и быт постоянных насельников - членов Миссии... начальник Миссии обиделся"34.
      Синьхайская революция 1911 - 1912 гг. не поколебала положение Русской духовной миссии в Пекине. Епископ Иннокентий по просьбе президента Юань Шикая провел в 1913 г. торжественное богослужение по случаю открытия всекитайского парламента. Основными же противниками главы православной миссии в Пекине были "финансово-дипломатические" представители Петербурга. В 1907 г., уже став посланником в Пекине, Покотилов писал министру иностранных дел: "Отсутствие у нас здесь миссионеров я всегда считал одним из серьезных преимуществ нашего политического положения в Срединной Империи и позволяю себе высказать мысль, что было бы очень большой ошибкой с нашей стороны осложнять наши и без того нелегкие задачи в Китае искусственным поощрением здесь православной миссионерской деятельности"35. Недовольство дипломатов можно объяснить еще и личными качествами Иннокентия (Фигуровского). Баранов писал: "Не так много лет назад мне довелось слышать рассказ о случае из жизни Пекинской Духовной Миссии. Российский посланник в Китае гофмейстер Н. А. Малевский-Малевич, впоследствии российский посол в Японии, в праздник Рождества оправился с визитом к архиепископу Иннокентию, но приехал к нему не в парадной форме и не в карете, а как бы отправляясь на прогулку верхом на лошади. Начальник Духовной Миссии счел для себя и возглавляемого им учреждения такую форму визита оскорбительною, унижающей достоинство Духовной Миссии, не принял посланника с визитом и написал на него жалобу в Петербург". Советский китаист писал про Иннокентия (Фигуровского): "Он вообще высоко держал знамя первого, старого, со времен Петра I-го российского учреждения в Китае, которое исполняло когда-то и дипломатические поручения русского правительства и действительно имело за собой большие заслуги перед Русским государством и в политике и в науке востоковедения. Архиепископ Иннокентий подчеркивал приоритет учреждения, которое возглавлял, перед Российской Дипломатической Миссией (русским посольством), учрежденной в Китае позднее Духовной Миссии"36.
      Независимая позиция главы миссии привела к тому, что в конце 1913 г. Министерство иностранных дел поставило "вопрос об отозвании Преосвященного Иннокентия из Китая с устранением его от заведования Духовной Миссией в этой стране". Поводом для этого послужило данное на просьбу Вайцзяобу (Министерство иностранных дел) формальное согласие Иннокентия (Фигуровского) отслужить молебен по поводу избрания Юань Шикая императором, что, по мнению российского посланника Крупенского, "поставило бы нас здесь в неловкое положение относительно японцев"37.
      Накануне первой мировой войны Российская духовная миссия в Китае переживала пик своего расцвета. Православными миссионерами с 1902 по 1913 г. было крещено 4130 китайцев38. Внешним выражением величия Российской духовной миссии в Китае должен был стать храм во имя Воскресения Христова как памятник 300-летию воцарения в России династии Романовых. Решение об этом строительстве было утверждено указом Св. Синода от 13 июля 1913 года. Епископ Иннокентий лично приехал в 1913 г. из Пекина в Россию на празднование 300-летия Дома Романовых. За время четырехмесячного пребывания в Петербурге глава Пекинской миссии совершал богослужения при участии протодиакона китайца-албазинца о. Василия. Тогда же начался сбор средств на строительство в Пекине памятника к 300-летию Дома Романовых.
      Вступление России в 1914 г. в мировую войну привело к сокращению финансовых поступлений миссии в Китае. Старые накопления были потрачены на помощь армии, весь капитал миссии, около миллиона золотых рублей, был размещен в военных займах. Кроме того, члены миссии с 1 сентября 1914 г. взяли обязательство отчислять по 5% своего содержания на помощь больным и раненым солдатам. А в 1917 г., в связи с инфляцией, аннулированием военных займов и прекращением поступлений из России Пекинская миссия оказалась на гране банкротства. Епископу Иннокентию (Фигуровскому) удалось не допустить финансового краха, но бюджет был коренным образом пересмотрен. В 1919 г. в Китае были закрыты все миссионерские станы, для погашения долгов пришлось продать имущество миссии в г. Дальнем. Финансовые и материальные средства, сохранившиеся в миссии, были мобилизованы на поддержку беженцев из России.
      В мае 1917 г. Иннокентий (Фигуровский) писал: "Что-то неладное творится в нашей Русской Церкви. Церковные реформаторы хотят обновить церковную жизнь на канонических началах, и в то же время не желают даже заглянуть в Книгу Правил"39. Мнение главы Пекинской миссии, возведенного в марте 1918 г. в архиепископы, в высших церковных кругах всегда было достаточно весомым. Например, в день получения известия о смерти патриарха Тихона Архиерейским Синодом слушалось письмо архиепископа Иннокентия (написанное ранее) с предложением митрополиту Антонию (Храповицкому) возглавить РПЦ в качестве заместителя патриарха, так как патриарх Тихон лишен всякой свободы.
      Не признав Советской власти, Иннокентий (Фигуровский) стал одним из лидеров русской эмиграции. Российская духовная миссия в Китае на основании постановления патриарха Тихона и Высшего Церковного Совета от 7 (20) ноября 1920 г. перешла во временное подчинение Зарубежному Архиерейскому Синоду. В 1922 г. определением Зарубежного Синода была образована новая епархия - Пекинская и Китайская. В 1928 г. владыка Иннокентий (Фигуровский) был удостоен сана митрополита, и Пекинская миссия продолжала активно работать по всему Китаю.
      В первые послереволюционные годы многие беженцы нашли приют у епископа Иннокентия. Бывший председатель Совета министров Сибирского правительства П. В. Вологодский был принят юрисконсультом Российской духовной миссии в Пекине, бывший министр правительства А. В. Колчака И. И. Серебренников стал заведовать принадлежавшей Пекинской духовной миссии типографией "Восточное обозрение". Тогда же началась служба в Пекинской миссии будущего последнего главы Российской духовной миссии в Пекине архиепископа Виктора (Святина), ставшего в начале 1921 г. послушником Успенского монастыря в Пекине. Епископ Иннокентий (Фигуровский) отправил иеромонаха Виктора во Владивосток на учебу в Восточный институт, но вскоре тот вернулся и весной 1922 г. был назначен настоятелем Покровской церкви в Тяньцзине.
      В Пекине после революции остались жить ближайшие родственники Иннокентия (Фигуровского): семья умершего родного брата Павла Аполлоновича Фигуровского. В дневнике А. Н. Серебренниковой отмечается: "9 января. Мы с мужем сделали визит родственникам начальника миссии, архиепископа Иннокентия Фигуровского. Это целая семья: мать (вдова брата владыки Иннокентия, о. Павла), две дочери и сын. Приняли нас очень радушно, угощали чаем, шоколадом. Матушка Фигуровская - славная, чисто русская старушка. Из дочерей одна Клавдия по манерам и разговору напоминает иностранку. Другая, Ольга, - попроще. Сын, Иннокентий, рослый, высокий юноша, отлично говорит по-английски и по-китайски. Я от души позавидовала ему в этом. Все они - сибиряки родом"40.
      Новое Советское правительство заявило свои права на имущество Российской духовной миссии в Китае. В одной из Деклараций, подписанных одновременно с подписанием в мае 1924 г. "Соглашения об общих принципах для урегулирования вопросов между СССР и КР", заявлялось: "в отношении сооружений и земельной собственности русских православных миссий подразумевается, что таковые принадлежат правительству Союза ССР... Китайское правительство примет все меры для возможно немедленной передачи их, в соответствии с законами и правилами"41. Но епископ Иннокентий оспорил советско-китайское соглашение, доказав китайским властям, что правопреемником церкви на владение имуществом не может являться атеистическое государство. Во многом лидерские позиции архиепископа были обеспечены его личностными качествами. Современники так характеризовали Иннокентия (Фигуровского): "Трибун по умению внушать свои мысли, ученый по знаниям и богатырь по внешнему виду он сразу же умел располагать к себе слушателям"; "обладающий чарующей наружностью и довольно недюжинным даром слова"; "высокого роста, величественной осанки, с умным, глубоко проникновенным, энергичным властным взором лучистых глаз, владыка производит на окружающих впечатление архипастыря с железной волей, архипастыря деятельного, строгого, но справедливого"42.
      В новых исторических условиях Иннокентий (Фигуровский) стал противником политики заместителя патриаршего местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского), требовавшего с 1927 г. лояльности духовенства к советской власти. Он жестко критиковал тех представителей высшего духовенства, кто не занял твердой и последовательной позиции. Например, в газете "Царский вестник" в 1930 г. было опубликовано "Открытое письмо Китайского и Пекинского митрополита Иннокентия Епископу Нестору", в котором говорилось: "Не пытайтесь обманывать себя и других словесами лукавствия. Признавать митрополита Сергия своим главою - не значит ли это исполнять все его распоряжения, следовать по тому пути, по которому он сам идет? Быть лояльным к большевикам, отказаться от всякой активной с ними борьбы, чего требует митрополит Сергий от всех признающих его, - не есть ли это отречение от Христа, приятие той печати антихристовой, о которой говорит Св. Евангелист Иоанн Богослов в своем Откровении? ...Не мне судить Вас. Судья Вам Христос. Ему дадите ответ... Я хочу верить, что Вы не стремитесь захватить Харбинскую епархию. Но почему Вы не возвращаетесь в свою епархию, коль скоро Вы признали митрополита Нижегородского Сергия своим Первоиерархом? Этого требуют от Вас как церковные законы, так и благо Камчатской епархии"43.
      Твердый характер помогал начальнику миссии пережить минуты отчаянья, о каковых можно судить, например, по такому воззванию Иннокентия: "Православные китайцы... Но к сожалению ото всюду и от всех я до сих пор встречаю одно недоверие и даже прямое противодействие. Для меня не секрет, что Вы радуетесь, когда мои благие предприятия не удаются. Вы видите, как негодные люди из вашей же среды тащат из миссионерских огородов и сада, похищают миссионерское добро... Вы смотрите на меня, как на чужого для Вас человека, и если бы не материальная зависимость, то Вы давно бы отвернулись от меня... ищите себе заработки на стороне и не смейте обращаться ко мне с Вашими материальными нуждами. Детей своих пристраивайте в другие школы. С каждым месяцем я буду сокращать расходы и доведу Миссию до того состояния, в каком я застал ее при моем вступлении в управление"44.
      Не все русские эмигранты в Китае находили общий язык с главой Пекинской миссии. Известный представитель русской эмиграции Серебренников писал: "Не могу не вспомнить здесь также о том, как несколько лет тому назад покойный митрополит Пекинский привлек к китайскому суду главу русской эмиграции на Дальнем Востоке генерала Д. Л. Хорвата по обвинению не более, не менее как в мошенничестве..."45. Бескомпромиссность епископа Пекинского по принципиальным вопросам вошла в историю, но Иннокентий умел прощать и договариваться, например, в 1931 г. один из его главных оппонентов - епископ Нестор (Анисимов) писал епископу Симону (Виноградову): "Я безгранично счастлив, что мы с Владыкой Иннокентием расстались в полном мире и в братской Христовой любви, выше которой ничего на свете нет"46.
      Митрополит Иннокентий (Фигуровский) умер 28 июня 1931 г. и был погребен в склепе церкви "Всех святых мучеников". Современники писали в память о нем: "Сколько крупных исторических событий прошло перед мудрым, спокойным взором этого замкнутого, вдумчивого, наблюдательного "церковного посланника" России в Пекине. Сколько "контраверз" возникало между архиерейским Бей-гуаном и царскими дипломатами Российского посольства в Китае еще в те дальние времена, когда пылало Боксерское восстание 1900 г. ... Аскет-теоретик, владыка Иннокентий был практиком в повседневной, творческой миссийской работе. Он создавал капитальный русско-китайский словарь, завершил перевод богослужебных книг на китайский язык и широко развил миссийское хозяйство в Бей-гуане... Царская Россия безвозвратно ушла с исторической сцены, угас Святейший Синод в Санкт-Петербурге, иссякла материальная поддержка, а Российская Духовная Миссия все еще держалась и держится - умом, волей и энергией Митрополита Иннокентия и всех ныне здравствующих членов Миссии... Многим насельникам Миссии, особливо семейным, не нравилась иногда скромная пища в Бей-гуане (бесплатная), рассчитанная на трапезу монахов-миссионеров, ехавших в Китай трудиться, а не отдыхать. Не нравились строгие монастырские порядки Миссии и суровые, непримиримые взгляды владыки Иннокентия, не признававшего "легких" разводов, нарушающих таинство брака, не допускавшего светской "романтики" за высокой монастырской стеной. Чуждый всякого китайского компромисса, неподкупный, стойкий и непреклонный, владыка Иннокентий никому не льстил и сам не искал похвал. В старинном мандаринском Пекине, городе вкрадчивых, изысканно-льстивых и лукавых дипломатов, где веками у трона богдыхана вели политическую интригу дальновидные зловредные легаты папского Ватикана, одинок был сибирский богатырь, ученый монах-аскет Митрополит Иннокентий, ныне отошедший в селения праведных"47.
      Примечания
      1. Российская Национальная библиотека. Отдел рукописей (РНБ ОР), ф. 1457. Митрополит Виктор (Святин), д. 6, л. 2.
      2. Все даты даются в оригинале, то есть по действовавшему на тот момент календарю.
      3. Государственный архив Красноярского края (ГАКК), ф. 819 (Енисейское духовное правление), оп. 1, д. 682, л. Зоб.
      4. Енисейские Епархиальные Ведомости. 1886, N1, с. 15.
      5. Дневник Касьянова Василия Дмитриевича, протоиерея Красноярского Кафедрального собора. Красноярский краеведческий музей (ККМ), О/ф 9132 / ПИ(р) 493, с. 2998.
      6. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 796 (Канцелярия Синода), оп. 177, д. 3351, л. 1.
      7. РГИА, ф. 796, оп. 177, д. 3351, л. 4.
      8. РНБ ОР, ф. 1457, д. 210, л. 23.
      9. Дневники святого Николая Японского. Т. 3. СПб. 2004, с. 504, 592, 594.
      10. Там же, с. 592 - 593.
      11. ФЕОДОСИЙ (ПЕРЕВАЛОВ). Российская Духовная Миссия в Корее (1900 - 1925). История Российской Духовной Миссии в Корее. М. 1999, с. 195.
      12. КОРСАКОВ В. В. Пекинские события. СПб. 1901, с. 183.
      13. ФЕОДОСИЙ (ПЕРЕВАЛОВ). Ук. соч., с. 195.
      14. СПЕШНЕВА К. Н. Погибшие за веру. Православие на Дальнем Востоке. СПб. 2004, с. 68 - 69.
      15. ПОЗДНЯЕВ ДИОНИСИЙ. Церковь на крови мучеников. Китайский благовестник. 2000, N1, с. 24 - 25.
      16. Архив внешней политики Российской Империи (АВПРИ), ф. 143 (Китайский стол), д. 172, л. 2.
      17. Китайский Благовестник. 1910, N8, с. 7.
      18. АВПРИ, ф. 143, д. 172, л. 32.
      19. Там же, л. 2.
      20. Там же, л. 32.
      21. РГИА, ф. 796, оп. 184, д. 5210, л. 6.
      22. РНБ ОР, ф. 590, д. 112, л. 398.
      23. Известия Братства Православной Церкви в Китае. 1904, N1, с. 3.
      24. Там же, N5, с. 2.
      25. КЕПИНГ К. Б. Храм Всех Святых Мучеников в Бэй-гуане. Православие на Дальнем Востоке. СПб. 2001, с. 16 - 117.
      26. Известия Братства Православной Церкви в Китае. 1908, N23 - 24, с. 17.
      27. ЦЫБИКОВ Г. Ц. Избранные труды. Т. 2. Новосибирск. 1991, с. 115 - 116.
      28. Китайский Благовестник. 1910, N8, с. 25.
      29. ИННОКЕНТИЙ (ФИГУРОВСКИЙ). Полный китайско-русский словарь. Пекин. 1909.
      30. Китайский Благовестник. 1909, N1, с. 19.
      31. ИННОКЕНТИЙ (ФИГУРОВСКИЙ). Карманный китайско-русский словарь. Пекин. 1914.
      32. Русские православные иерархи с 1893 по 1965 годы. Куйбышев. 1986, с. 264.
      33. РНБ ОР, ф. 590, д. 112, л. 293.
      34. Архив Востоковедов Института восточных рукописей РАН (АВ ИВР РАН), ф. 153, оп. 1, д. 2, л. 17.
      35. СПЕШНЕВА К. Н. Ук. соч., с. 70.
      36. АВ ИВР РАН, ф. I, оп. 1, д. 854, л. 17 - 18.
      37. АНДРЕЕВА С. Г. Политические события начала XX в. в Китае и судьба Российской (православной) духовной миссии в Пекине. Общество и государство в Китае: XXXVI научная конференция. М. 2006, с. 98.
      38. Китайский Благовестник. 1914, N5 - 6.
      39. Там же. 1917, N6.
      40. Китай и русская эмиграция в дневниках И. И. и А. Н. Серебренниковых. Т. I. M. 2006, с. 94.
      41. Советско-китайские отношения. 1917 - 1957. Сб. док. М. 1959, с. 86.
      42. НОЖИН Е. К. Христианство в Китае. - Историческая Летопись. 1914, N1.
      43. Вернувшийся домой: жизнеописание и сборник трудов митрополита Нестора (Анисимова). Т. 1. М. 2005, с. 52 - 53.
      44. РНБ ОР, ф. 1457, д. 232.
      45. Китай и русская эмиграция в дневниках И. И. и А. Н. Серебренниковых, с. 187.
      46. Вернувшийся домой..., с. 55.
      47. РНБ ОР, ф. 1457, д. 6, л. 3 - 4.
    • Гасаналиев М. Русско-иранская война 1804-1813 гг. и Северный Кавказ
      Автор: Saygo
      Гасаналиев М. Русско-иранская война 1804-1813 гг. и Северный Кавказ // Вопросы истории. - 2009. - № 9. - С. 151-155.
      Иран с давних пор имел свои интересы на Кавказе, и в этом вопросе до второй половины XVIII в. соперничал с Турцией. Победа русских войск в русско-турецкой войне 1769 - 1774 гг. поставила и Россию в число претендентов на Северный Кавказ. Переход Грузии под покровительство России в 1783 г. и последующее ее присоединение к империи в 1801 г. позволили России распространить свое влияние и на Закавказье.
      В начале российская администрация на Кавказе действовала весьма осторожно, опасаясь спровоцировать войну с Ираном и Турцией. Такая политика проводилась с 1783 г. до начала XIX века. В этот период под покровительство России перешли шамхальство Тарковское, княжества Засулакской Кумыкии, ханства Аварское, Дербентское, Кубинское, уцмийство Кайтагское, майсумство и кадийство Табасаранские. Но это не было вхождением в состав России, владетели сохраняли за собой политическую власть над своими подданными.
      С назначением в 1802 г. на должность инспектора Кавказской линии главнокомандующего Грузии генерал-лейтенанта П. Д. Цицианова, "сторонника энергичных и крутых военных мер по распространению власти России на Кавказе"1, действия ее стали менее осмотрительными.
      Цицианов практиковал преимущественно силовые методы. Так, в 1803 г. он направил против джарцев отряд генерала Гулякова. Укрепленный пункт Белоканы был взят штурмом, жители приведены к присяге на верность России и обложены данью. В начале января 1804 г. русские войска под командованием самого Цицианова после месячной осады приступом овладели крепостью Гянджа и присоединили ее к России, переименовав в Елизаветполь2.
      Этими и другими неосторожными действиями Цицианов задел интересы Ирана в Закавказье. Шах в резкой форме потребовал вывести русские войска из азербайджанских ханств, Грузии и Дагестана. Кавказским феодалам он писал: "Всех россиян из Грузии выгоню, вырежу и истреблю до последнего"3. Цицианов ответил отказом. Началась русско-иранская война.
      Численность царских войск в Закавказье составляла около 20 тыс. человек. Иранская армия была намного больше, но русские войска превосходили иранскую иррегулярную конницу выучкой, дисциплиной, вооружением и тактикой4.
      Первые столкновения произошли на территории Эриванского ханства. 10 июня отряды генералов Тучкова и Леонтьева разбили иранские силы, возглавляемые наследником шаха Аббас-Мирзой. 30 июня туда же прибыл Цицианов. Его войска взяли крепость Эривань в осаду, которая длилась до начала сентября. Неоднократные ультиматумы и штурмы результатов не дали, восставшие осетины закрыли Военно-Грузинскую дорогу. Цицианову пришлось 2 сентября снять осаду и отступить в Грузию. Отряду генерала Небольсина было поручено прикрыть Грузию и Шурагельскую область со стороны Эриванского ханства.
      Царская администрация на Кавказе при Цицианове жестоко обращалась с местным населением, сам же он вел себя с ханами высокомерно, слал им оскорбительные послания. Так, правителю Элису он писал: "В тебе собачья душа и ослиный ум... доколе ты не будешь верным данником великого моего Государя государей Императора, дотоле буду желать кровию твоею мои сапоги вымыть"5. Восстания осетин, кабардинцев, грузин были жестоко подавлены с применением артиллерии.
      В июле 1805 г. отряд под командованием полковника П. М. Карягина отбил атаки Аббас-Мирзы в Шах-Булахе. Это дало время Цицианову собрать силы и разбить иранские войска, возглавляемые Фетх-Али-шахом.
      В том же месяце к западному побережью Каспийского моря (в Энзели) прибыл морем из России экспедиционный отряд И. И. Завалишина, который должен был занять Решт и Баку. Однако задачу выполнить не удалось, и Завалишин увел эскадру с отрядом в Ленкорань.
      В конце ноября 1805 г. Цицианов приказал Завалишину вновь отправиться в Баку и ждать там его прибытия. В начале февраля 1806 г. к Баку подошел и Цицианов с отрядом в 1600 человек. Он потребовал от бакинского хана сдать город, обещая оставить ханство за ним. Тот согласился, и 8 февраля прибыл к главнокомандующему с ключами от города. Во время переговоров один из нукеров (слуг) Гусейн-Али-хана выстрелом из пистолета убил Цицианова. Завалишин же месяц пробыл у Баку в бездействии, а затем увел эскадру в Кизляр.
      После вступления на должность главнокомандующего на Кавказе генерала И. В. Гудовича в 1806 г. царскими войсками были заняты Дербент, Баку, Куба. Дербент был присоединен к России. Гудович сумел наладить испорченные Цициановым взаимоотношения с феодалами Северного Кавказа. В конце декабря 1806 г. войну России объявила и Турция. Попытка Гудовича в 1808 г. штурмом овладеть Эриванью была неудачной. Он вернулся в Грузию и подал прошение об отставке6.
      На посту главнокомандующего его сменил генерал А. П. Тормасов, который продолжил курс своего предшественника и многое сделал для развития торговли с северокавказскими народами. Попытка Аббас-Мирзы занять Елизаветполь была неудачной, но 8 октября 1809 г. ему удалось занять Ленкорань. Летом 1810 г. Аббас-Мирза вторгся в Карабах, но был разбит отрядом Котляревского у Мигри.
      Попытка Ирана действовать против России совместно с Турцией также потерпела неудачу. Турецкие войска были разбиты 5 сентября 1810 г. под Ахалкалаки7. При этом рядом стоявший иранский отряд не вступил в бой. В 1811 - 1812 гг. к России были присоединены Кубинское и Кюринское ханства Дагестана.
      В начале 1811 г. с помощью англичан Иран провел реорганизацию своей армии. Новый главнокомандующий на Кавказе генерал Н. Ф. Ртищев сделал попытку наладить мирные переговоры с Ираном, но шах выдвинул невыполнимые условия: вывести русские войска за Терек.
      В мае 1812 г. Турция заключила в Бухаресте мирный договор с Россией. Условия этого трактата, подписанного в ожидании вторжения Наполеона в Россию, были не очень тяжелыми для Турции.
      17 октября 1812 г. генерал Котляревский без разрешения Ртищева с полуторатысячной пехотой, 500 казаками при 6 орудиях перешел р. Аракс и разгромил силы Аббас-Мирзы. Преследуя его, Котляревский нанес поражение отряду наследника шаха при Асландузе. При этом взял в плен 500 человек и захватил 11 орудий. 1 января 1813 г. Котляревский штурмом овладел Ленкоранью. В ходе непрерывного 3-часового боя Котляревский потерял 950 человек, а Аббас-Мирза - 2,5 тысячи8. Царь щедро наградил Котляревского: он получил чин генерал-лейтенанта, ордена Св. Георгия 3-й и 2-й степеней и 6 тыс. рублей. Ртищева наградили орденом Александра Невского. В этом сражении Котляревский был тяжело ранен, и его военная карьера закончилась.
      В начале апреля 1813 г. после поражения при Кара-Бенюк шах вынужден был пойти на мирные переговоры. Вести их он поручил английскому посланнику в Иране Аузли. Тот пытался договориться при минимальных уступках со стороны Ирана или заключить перемирие на один год. Ртищев с этим не согласился. Аузли посоветовал шаху принять условия России. В своем донесении Ртищев указал, что Аузли весьма способствовал заключению мира.
      Первого октября боевые действия были остановлены на пятьдесят дней. 12(24) октября 1813 г. в местечке Гюлистан в Карабахе командующий царскими войсками на Кавказе Ртищев и уполномоченный иранского шаха Мирза-Абдул-Хасан подписали мирный договор между двумя странами9.
      14 октября 1813 г. Ртищев писал царю: "Имею счастие всеподданейше донести В. И. В., что всеблагий промысел, благословляющий человеколюбивыя преднамерения В. В. и под справедливым скипетром Вашим наредающий счастие миллионов народов, наконец даровал в здешнем краю вожделенный мир. 12-го числа сего месяца, в Российском лагере, расположенном Карабагского владения в уроч. Гюлистане, заключен и подписан мною и Персидским полномочным Мирза-Абдул-Хасан-ханом трактат вечного мира между Всероссийскою Империею и Персидским государством"10.
      Обмен ратификационными грамотами состоялся 15(27) сентября 1814 года. В договоре была оговорка (секретная статья) о том, что впоследствии принадлежность спорных земель может быть пересмотрена. Однако она была опущена российской стороной при ратификации договора.
      Большие территориальные приобретения, полученные Россией на основании этого документа, привели к осложнению ее взаимоотношений с Англией. Через год Иран и Англия заключили договор, направленный против России. Англия обязалась помочь Ирану добиться пересмотра отдельных статей Гюлистанского договора.
      Российская сторона осталась весьма довольна итогами войны и подписанием договора. "Мир с Персиею оградил спокойствием и безопасностию восточные пределы России. Он заключен был в час решительный, тогда когда Европа увидела новую судьбу свою, и единодушие сие увенчалось победою", - говорилось в высочайшем манифесте.
      "Всевышний, благословляя на Рейне успехи оружия нашего, на спасение Европы подъятаго, благословил возстановить тишину и спокойствие на Араксе. Вы виновник сего последняго заключением столь давно желаемаго и столь достохвальнаго мира с Персиею. Вам предоставлено было прекратить семнадцать лет безпрерывно продолжавшуюся войну - сие да пребудет вам памятником!"11, - писал Ртищеву военный министр России Горчаков.
      Министр иностранных дел России гр. Н. П. Румянцев сообщал Ртищеву: "Удостоясь получить от Г. И. непосредственно Всемилостивейшее уведомление на первое мое донесение о мире с Персиею, что сие известие послужило к совершенной благоугодности Е. И. В., и что по оному донесению моему все уже исполнено, я известился потом с истинным порадованием о тех милостивых, но справедливых выражениях, в коих Е. И. В. благоугодно было ознаменовать торжественно свое благоволение к знаменитым заслугам вашим при пожаловании вас в ген. от инф. и спешу ныне с полным и наиживейшим удовольствием поздравить вас с таковою Монаршею к вам милостью..."12.
      Фетх-Али-шах также остался довольным тем, что с победителем удалось рассчитаться чужими территориями. Он отпустил Ртищеву "500 тавризских батманов шелку", а также наградил "знаками ордена Льва и Солнца, на золотой эмалью цепи, для ношения на шее и зеленою шелковою лентою через плечо, установленнаго нами в особенности для важнейших доброжелательных чиновников"13.
      За Гюлистанский мир Ртищев получил чин генерала от инфантерии и право носить полученный им от персидского шаха бриллиантовый орден Льва и Солнца 1-й степени14.
      По своему влиянию на социально-экономическое и политическое положение Северного Кавказа, на дальнейшее развитие российско-северокавказских военно-политических отношений этот договор занимает исключительное место.
      Статья третья Гюлистанского договора гласит: "Е. ш. в. в доказательство искренней приязни своей к е. в., императору всероссийскому, сим торжественно признает как за себя, так и за высоких преемников персидского престола принадлежащими в собственность Российской империи ханствы Карабагское и Ганжинское, обращенное ныне в провинцию под названием Елисаветпольской; а также ханствы Шекинское, Ширванское, Дербентское, Кубинское, Бакинское и Талышенское, с теми землями сего ханства, кои ныне состоят во власти Российской империи; притом весь Дагестан, Грузию с Шурагельскою провинциею, Имеретию, Гурию, Мингрелию и Абхазию, равным образом все владения и земли, находящиеся между поставленною ныне границею и Кавказскою линиею, с прикосновенными к сей последней и к Каспийскому морю землями и народами"15.
      Историки по-разному оценивают последствия этого договора для Дагестана. "Гюлистанский трактат, подписанный между Россией и Персией 12 октября 1813 года, юридически закрепил присоединение Дагестана к России", - писал И. Р. Нахшунов. "По Гюлистанскому договору Дагестан окончательно вошел в состав Российских владений", - отметил Х.-М. О. Хашаев. "Заключение договора в Гюлистане...означало юридическое оформление присоединения Дагестана к России", - утверждают Н. Киняпина, М. Блиев и В. Дегоев. "Присоединением в 1813 г. Дагестана, по существу, закончился первый этап в истории взаимоотношений народов Северного Кавказа с Россией", - пишет Блиев. Аналогичную оценку этому договору дали В. Г. Гаджиев, авторы обобщенного труда "История Дагестана"16 и некоторые другие.
      Дагестан в тот период не была единой и целостной страной, а был раздроблен на ряд феодальных владений и более 60 вольных обществ. Часть его территории ко времени подписания Гюлистанского мирного договора уже была присоединена к России (Кубинское, Дербентское и Кюринское ханства). Первые два из них названы в договоре отдельно. Этим договором было юридически оформлено их присоединение.
      Другая часть дагестанских феодалов и некоторые вольные общества дали присягу на верность России, они не были присоединены к России, а перешли под ее покровительство (шамхальство Тарковское, ханство Аварское, уцмийство Кайтагское, майсумство и кадийство Табасаранские, княжества Засулакской Кумыкии, федерация даргинских вольных обществ и некоторые другие). Но оставались в Дагестане территории, не вступившие в подданство или под покровительство России (Мехтулинское и Казикумухское ханства и многие вольные общества аварцев). Так что, говорить о Дагестане как о едином субъекте, нельзя.
      Персидский представитель, понимая это, не хотел подписывать документ в такой формулировке. Он заявил, что "...не смеет и помыслить, чтобы именем своего шаха решиться на отречение от каких либо прав о народах, им вовсе неизвестных, опасаясь подать чрез то верный случай своим недоброжелателям..."17.
      В ноябре 1830 г. Ртищев писал Румянцеву: "Статья о признании Персидским правительством всех владений и народов, заключающихся между поставленною ныне границею и Кавказскою Линиею, принадлежащими в собственность Российской Империи стоила мне также чрезвычайных усилий, чтобы склонить Персидского уполномоченного на помещение оной в мирном трактате, с обозначением поименно каждого владения"18.
      С подписанием Гюлистанского договора все владения Дагестана (присоединенные, принявшие подданство и не принявшие его) оказались включенными в состав России.
      Другое толкование статьи 3 этого договора могло повлечь за собой отрицательные последствия. Однако до 1816 г. царское правительство умело поддерживало с дагестанскими феодалами покровительственные отношения.
      Дагестанские владетели свою прорусскую ориентацию выражали принятием присяг, что свидетельствовало о закреплении покровительственных отношений, которые существовали ранее. "Иного же вида "подданства" России в то время еще практически не существовало для народов Кавказа"19.
      Феодальные владения Северного Кавказа являлись государственными объединениями, с которыми правители России, Ирана и Турции поддерживали постоянную связь и переписку20. Вольные общества ничем им не уступали. "Союзы или федерации союзов сельских общин - это своеобразный тип государственного объединения, которое ни по населению, ни по территории, ни по политическому весу и влиянию не уступали горским феодальным владениям"21, - пишет Б. Г. Алиев.
      Персия могла отказаться от дальнейших притязаний на Дагестан, но не могла распоряжаться чужими владениями. В то же время признание Ирана не давало право царскому самодержавию объявить дагестанские земли присоединенными к себе, кроме указанных трех феодальных владений, которые к тому времени были уже присоединены. Н. Самурский писал: "В 1813 году по Гюлистанскому договору Дагестан помимо своей воли и ведома формально оказался присоединенным к Российской империи". Далее, оценивая последствия этого договора, он отмечал: "Гюлистанский договор дал русскому самодержавию основание считать Дагестан покоренной страной и в течение шестидесятилетней Кавказской войны рассматривать дагестанцев не как воюющую страну, но как повстанцев и бунтовщиков"22. Ни один дагестанский или северокавказский феодал не принимал участия ни в подготовке, ни в подписании этого документа. Их даже не информировали об ожидаемой их участи.
      Более двух лет царские власти скрывали от дагестанцев содержание ст. 3 договора. 11 апреля 1815 г. Ртищев вынужден был обратиться к канцлеру гр. Нессельроде с просьбой разрешить ему известить "от себя ханов и разных Дагестанских владельцев об основании, на каком заключен с Персиею мир... без обнародования статей мирного договора мне нельзя приступить ни к каким распоряжениям в разеуждении Дагестана, признанаго Персиею зависящим от единственной власти Российской Империи"23.
      Бесспорно, как положительный факт нужно отметить, что Гюлистанский мирный договор создал предпосылки ликвидации в дальнейшем феодальной раздробленности Дагестана и других северокавказских владений, включения их в общеевропейский рынок, приобщения к передовой русской культуре и русскому освободительному движению.
      Примечания
      1. История народов Северного Кавказа (конец XVIII в. - 1917 г.). М. 1988, с. 21.
      2. ДУБРОВИН Н. Ф. Закавказье от 1803 - 1806 г. СПб. 1866, с. 99; ЕГО ЖЕ. История войны и владычества русских на Кавказе. Т. 4. СПб. 1886, с. 143; ПОТТО В. Кавказская война в отдельных очерках, эпизодах, легендах и биографиях. Т. 1. СПб. 1887, с. 333.
      3. История народов Северного Кавказа..., с. 22.
      4. Там же, с. 23.
      5. Акты Кавказской археографической комиссии (АКАК). Т. 2. Тифлис. 1868, с. 695.
      6. ДУБРОВИН Н. Ф. История войны..., т. 5, с. 65.
      7. ПОТТО В. Ук. соч., т. 1, с. 455.
      8. АКАК, т. 5, с. 685; ДУБРОВИН Н. Ф. История войны..., т. 6, с. 98.
      9. Русско-дагестанские отношения в XVIII - начале XIX в. Сборник документов. М. 1988, с. 320.
      10. АКАК, т. 5, с. 736.
      11. ДУБРОВИН Н. Ф. История войны..., т. 6, с. 129.
      12. АКАК, т. 5, с. 749.
      13. Там же, т. 5, с. 751 - 752.
      14. ПОТТО В. Ук. соч., т. 1, с. 407.
      15. Русско-дагестанские отношения..., с. 307.
      16. НАХШУНОВ И. Р. Экономические последствия присоединения Дагестана к России. М. 1956, с. 33; ХАШАЕВ Х.-М. О. Общественный экономический строй Дагестана в XIX в. М. 1961, с. 35; КИНЯПИНА Н. С., БЛИЕВ Н. М., ДЕГОЕВ В. В. Кавказ и Средняя Азия во внешней политике России во второй половине XVIII - 80-х гг. XIX в. М. 1984, с. 122; БЛИЕВ М. М. К вопросу о времени присоединения народов Северного Кавказа к России. - Вопросы истории. 1970, N 7, с. 53; ГАДЖИЕВ В. Г. Роль России в истории Дагестана. М. 1965, с. 209; История Дагестана. Т. 2. М. 1968, с. 27.
      17. АКАК, т. 5, с. 743.
      18. Там же.
      19. ВИНОГРАДОВ Б. В. Кавказ в политике государя Павла I (1796 - 1801). Армавир. 1999, с. 31.
      20. Русско-дагестанские отношения..., с. 173, 174, 176, 183, 187, 188, 191, 209.
      21. АЛИЕВ Б. Г. Союзы сельских общин Дагестана в XVIII - первой половине XIX в. Махачкала. 1999, с. 259.
      22. САМУРСКИЙ Н. Красный Дагестан. М. 1936, с. 7.
      23. АКАК, т. 5, с. 757.
    • Бежанидзе Ю. И., Фирсов А. Г. Александр Петрович Толстой
      Автор: Saygo
      Бежанидзе Ю. И., Фирсов А. Г. Александр Петрович Толстой // Вопросы истории. - 2014. - № 2. - С. 17-41.
      Граф Александр Петрович Толстой, в 1856 - 1862 гг. обер-прокурор Святейшего Правительствующего Синода, известен, в первую очередь, как один из ближайших друзей Н. В. Гоголя. На страницах исторических исследований его имя появляется редко, не привлекая даже исследователей церковной истории синодального времени. И. К. Смолич, автор фундаментального труда по истории Русской Церкви имперского периода, отмечал, что об обер-прокуроре А. П. Толстом "историку сказать в сущности нечего"1. Работы современных авторов мало что добавляют к этой оценке2.
      Основные вехи жизни и деятельности Толстого известны неплохо. Биографические сведения о нем можно почерпнуть из некрологов, мемуаров и ряда справочных изданий3. Несколько статей посвятил графу известный исследователь жизни и творчества Гоголя В. В. Воропаев4. И все же служебная деятельность графа Толстого остается малоизученной.
      Служебная карьера Толстого во многом определялась его происхождением. Семья Толстых принадлежала к родовитому дворянству и обладала обширными родственными связями в среде российской аристократии. Отец, граф Петр Александрович, боевой генерал, был одним из выдающихся военных и дипломатических деятелей первой трети XIX века. Связи П. А. Толстого в придворных и правительственных кругах не могли не способствовать карьере его детей.
      Александр Петрович, появившийся на свет в 1801 г., был четвертым ребенком из девяти детей, рожденных в браке его отца с княжной М. А. Голицыной. Как и многие дети аристократических семей, А. П. Толстой воспитывался дома гувернерами. В 1817 г. он стал юнкером в лейб-гвардии артиллерийской бригаде.
      Военная служба мыслилась главной стезей деятельности детей П. А. Толстого. Старший брат Александра Алексей, начавший службу в 1812 г., в это время состоял адъютантом начальника штаба 1-ой армии И. И. Дибича, который в немалой степени способствовал его карьере5. Александр Толстой вскоре стал адъютантом того же Дибича. В 1824 г. Дибич был назначен начальником Главного штаба, а Толстого отправили в военную экспедицию на Каспийское и Аральское моря.
      Участие в походах, предполагавших борьбу с морскими разбойниками, дало возможность молодому графу проявить себя: в 1826 г. он получил свою первую награду - орден св. Владимира 4-ой степени с бантом 6.
      Говорили, что по характеру молодой граф не очень подходил для военной службы. По окончании походов Толстой в 1826 г. ушел из армии. Официальная причина увольнения - состояние здоровья7. Впрочем, возможно и иное объяснение: Толстого готовили к дипломатической деятельности на благо Отечества. Отправившись за границу на лечение, он приписался к русскому посольству в Париже в чине коллежского асессора.
      В 1826 - 1827 гг. резко обострились отношения между Османской империей и европейскими державами в связи с подъемом национально-освободительной борьбы в Греции. Россия находилась на пороге очередной войны с Турцией. Первое же поручение "начинающего дипломата" было весьма ответственным: 1 июня 1827 г. он был командирован в Константинополь и на Балканы с целью составления записок о военном и политическом положении в Турции, Сербии и Австрии. С учетом обстановки в регионе в этот период путешествие Толстого было настоящей разведкой. Секретный характер миссии подчеркивал тот факт, что отправившемуся с Толстым поручику Ливену было предписано "именоваться гражданским чином, доколе он там остается"8.
      Поездка Толстого была признана успешной: граф получил очередной чин, а с началом русско-турецкой войны 1828 - 1829 гг. возвратился на военную службу вновь в качестве адъютанта Дибича, командовавшего русскими войсками на Балканском театре военных действий. Участие в этой войне принесло Толстому немало наград: ордена св. Анны 3-й и 2-й степеней, золотую шпагу "За храбрость", пожалование во флигель-адъютанты9.
      По окончании войны Толстой все же расстался с военной службой, вернувшись в 1830 г. в ведомство иностранных дел в чине коллежского советника. Новому этапу в карьере Толстого могли способствовать как старые связи отца, бывшего в 1807 - 1808 гг. посланником в Париже, так и покровительство Дибича. Граф получил назначение на пост первого секретаря русской миссии в Греции.
      По условиям Адрианопольского мира 1829 г., греки получили возможность создать независимое государство. Император Николай I выступал в роли главного покровителя новой страны, и дипломатическая работа в Греции имела большое значение для укрепления позиций России в Восточном вопросе. По всей видимости, Толстой рассматривался в качестве эксперта по Балканам, почему и был назначен на столь ответственный пост. Возможно и сам граф, как и многие русские дворяне того времени, считал своим нравственным долгом оказать посильную помощь молодому греческому государству10.
      Служба по ведомству МИД продолжалась недолго. По официальным данным, уже в феврале 1831 г. Толстой был переведен с дипломатической службы в МВД чиновником особых поручений11. Причины перехода графа в имеющихся биографических описаниях освещены противоречиво и запутанно. В служебной карьере Толстого 1830 - 1831 гг. стали временем серьезных проблем.
      Прежде всего, первый секретарь миссии так и не добрался до места службы. Летом 1830 г. в Новороссийском крае началась очередная эпидемия чумы, в Севастополе вспыхнул бунт, черноморские порты находились на строгом карантине. Новоназначенный дипломат считал, что для него должны были сделать исключение и неоднократно обращался с соответствующими требованиями к находившемуся в это время в Севастополе генерал-губернатору М. С. Воронцову, угрожая пожаловаться непосредственно императору. Дело дошло до Петербурга, однако Воронцов, хотя и был серьезно обеспокоен требованиями Толстого, сумел обосновать свою позицию12. Толстой получил Высочайший выговор, да еще и оказался не в состоянии приступить к своим обязанностям, просидев в Севастополе до осени. Неудача на дипломатическом поприще заставила Толстого обратиться к отцу за помощью: "Десятый раз я прошу Вас, дорогой отец, - писал он из Севастополя в сентябре 1830 г., - подвигнуть небо и землю, чтобы меня забрать из этого несчастного места, где у меня сплошные неприятности всех видов"13.
      Сохранилось еще одно письмо к отцу, из которого следует, что в марте 1831 г. Толстой находился в армии, действовавшей против восставших поляков. Командующим в Польше был старый начальник Толстого генерал-фельдмаршал Дибич. Очевидно именно это обстоятельство определило появление графа в войсках, где он ожидал желательной вакансии14.
      Но в послужном списке Толстого его участие в Польской кампании никак не отражено. Нет сведений об этом и в биографиях графа. Похоже, Толстой так и не дождался назначения - в конце мая 1831 г. скоропостижно скончался Дибич, и новый этап в военной карьере графа окончился так и не начавшись.
      Только теперь Толстой мог реально оказаться на службе в МВД. С июня 1831 г. он руководил Хозяйственным департаментом. Граф успешно возглавлял деятельность департамента по созданию запасов продовольствия. В качестве чиновника центрального аппарата министерства он проявил себя как способный управленец и организатор, дослужился до генеральского чина и был определен на ответственную руководящую должность. В 1834 г. он был произведен в действительные статские советники и назначен Тверским губернатором15.
      Следует учитывать, что деятельность начальника Тверской губернии находилась в поле зрения императора, проезжавшего Тверь на пути из Петербурга в Москву. В 1835 г. Толстой был награжден орденом св. Станислава 1-ой степени, в 1837 г. - св. Анны 1-ой степени, кроме того, в 1835, 1836 и 1837 гг. он удостаивался официальной благодарности императора Николая I. Две орденские ленты за два года и ежегодное выражение монаршего благоволения свидетельствуют о высокой оценке административных способностей Толстого.
      Важным событием его жизни во время пребывания в Твери стало знакомство с выдающимся священником о. Матфеем Константиновским. Проповеднический талант и активная деятельность о. Матфея привлекли внимание губернатора. Отец Матфей, уже известный как ревностный пастырь, в 1836 г. был переведен из сельского прихода в уездный г. Ржев, население которого в значительной мере состояло из старообрядцев. Это назначение входило в число мероприятий по борьбе со старообрядческим расколом, предпринятых совместно губернатором и местным архиепископом Григорием (Постниковым).
      Встреча с отцом Матфеем сыграла особую роль в формировании тех особенностей мировоззрения графа, которые впоследствии стали определять весь образ его жизни и деятельности: "в лице о. Матвея ему [А. П. Толстому] впервые представился никогда до знакомства с ним не виданный им образец такой именно веры, которая выражается не в одних только благочестивых размышлениях, но во всем составе жизни"16.
      Общение между ними привело к установлению дружеских отношений, сохранявшихся до кончины о. Матфея. С этого времени Толстой стал удивлять современников редкими для лиц его круга глубокой укорененностью в православном вероучении и строгим следованием церковным правилам.
      Будучи тверским губернатором, граф, уже не очень молодой человек, принял решение вступить в брак. В 1837 г. он женился на княжне Анне Григорьевне Грузинской. Невеста была на три года старше жениха. Супруги приходились друг другу дальними родственниками: оба были праправнуками грузинского царя Вахтанга VI. Их родители владели крестьянами одного и того же богатого торгового села Лыскова Нижегородской губернии, жители которого снабжали знаменитую Макарьевскую ярмарку съестными припасами. Родовое имение, наследуемое невестой, приносило до 60 тыс. руб. годового дохода. Воспитанная без матери, которой она лишилась в детстве, Анна Григорьевна всегда чуждалась общества, вела уединенную жизнь, отличалась искренним благочестием и высокой нравственностью. Только настойчивость отца, князя Г. А. Грузинского, заставила ее оставить мысль о монашестве и связать себя семейными узами17. Однако по инициативе жены, новобрачные отказались от интимного общения18. Тем не менее, семейная жизнь Толстого протекала в любви, верности, мире и согласии до самого конца.
      Женитьба совпала с новым важным назначением Толстого. В декабре 1837 г. он занял пост Одесского военного губернатора, для чего опять был переведен на военную службу в чине генерал-майора. Толстому вменялись и обязанности градоначальника.
      Хотя по должности он попадал в зависимость от генерал-губернатора Воронцова, отношения с которым ранее складывались неблагоприятно, начало деятельности графа в Одессе казалось, на первый взгляд, успешным. Бывший начальник Толстого министр иностранных дел граф К. В. Нессельроде в письме к Воронцову охарактеризовал его как искреннего, честного человека и добросовестного администратора. Нессельроде утверждал, что Толстой окажется более подходящим сотрудником для Воронцова, чем прежний градоначальник Одессы19. Действительно, спустя три месяца, Воронцов в письме к графу Блудову положительно оценивал работу Толстого, особенно отмечая открытие столь необходимой в условиях частых эпидемий городской аптеки20. Свое благоприятное впечатление о Толстом Воронцов сообщал и его отцу - Петру Александровичу21.
      Однако деятельность Толстого на посту губернатора завершилась скандально. Граф столкнулся с колоссальным количеством беспорядков и злоупотреблений в управлении городом и портом. Систему управления в Одессе даже приверженцы Воронцова оценивали как "какое-то необыкновенное... явление в нравственном мире"22. Новый градоначальник решительно приступил к исправлению замеченных недостатков. Назначались новые чиновники, отдавались необходимые распоряжения, в качестве экспертов привлекались осведомленные горожане. Толстому удалось добиться некоторых результатов, в частности, на две трети уменьшились недоимки по сбору податей23.
      Но для качественных изменений одесский губернатор нуждался в активном содействии начальства. Толстой неоднократно обращался за содействием к генерал-губернатору Новороссии, но получал лишь напоминание о своих обязанностях. Так, например, безуспешными оказались попытки устроить в одесском порту дополнительную землечерпательную машину, переписка о которой с генерал-губернатором началась еще за год до назначения Толстого. При прежнем градоначальнике часть территории порта была передана в ведение органов таможни, не следивших за соблюдением санитарных норм. Добиться от генерал-губернатора реорганизации системы управления одесским портом не удалось. "К содержанию Одесского порта в чистоте и исправности, - сообщалось в ответе на его настойчивую просьбу о проведении необходимых мероприятий, - предоставлены местному начальству все способы... законы, строго требующие содержания гавани в чистоте и исправности указывают ясно и меры к тому"24.
      Практически невозможным для Толстого оказалось наказать виновных. Граф писал: "...я недоумеваю положить мнение относительно должных по закону взысканий и меры ответственности как по количеству лиц, оказывающихся виновными так и потому, что некоторые отступления разрешены моим предшественником, обсуживать действий которого я не вправе" 25.
      Служебная деятельность в таких условиях противоречила нравственным принципам Толстого. Он открыто заявлял: "В Одессе так много злоупотреблений, что человек с совестью не может там служить"26.
      Отчаявшись навести порядок, граф сделал достаточно нестандартный шаг. Испросив отпуск, он подготовил подробный рапорт с изложением всех зафиксированных им злоупотреблений и представил этот документ исправляющему должность генерал-губернатора П. И. Федорову (Воронцов находился в Англии) в день своего отъезда из Одессы, 7 января 1839 года27. Создавалось впечатление, что Толстой выехал в отпуск только для того, чтобы добиваться рассмотрения вопроса о ситуации в управлении Одессой на самом высоком уровне.
      Поступок Толстого всерьез обеспокоил сотрудников генерал-губернатора: действия одесского градоначальника были расценены как начало серьезной интриги, направленной на дискредитацию Воронцова. В срочном порядке были предприняты защитные меры: министру внутренних дел отправили донесение о рапорте Толстого и о мерах, предпринимаемых в Одессе по устранению указанных в рапорте нарушений, известили Воронцова, в Петербург немедленно выехал правитель генерал-губернаторской канцелярии С. В. Сафонов28.
      Сафонов стал действовать через поддерживавшего Воронцова начальника III Отделения А. Х. Бенкендорфа, который доложил императору, что Толстой совершил странный поступок, назвав его рапорт доносом "на все почти присутственные места в Одессе". При этом Бенкендорф выставил виноватым самого Толстого, заявив, что о замеченных недостатках следовало сообщить в самом начале своей деятельности: в этом случае Толстой своевременно получил бы поддержку Воронцова и смог бы сам прекратить злоупотребления. "Государь выслушав, сказал: А понимаю! Впрочем это легко устроить. Он же у меня тотчас и возвратится в Одессу доказать то, что написал и прекратит злоупотребления"29.
      Между тем, Толстой не спешил в столицу, остановившись в Москве. Он и не подозревал, что в Петербурге его ожидают крупные неприятности. Свой рапорт Федорову, представленный столь необычным образом в день отъезда в отпуск, Толстой рассматривал как очередную попытку если не изменить ситуацию, то, во всяком случае, очистить совесть. По данному рапорту могли бы быть приняты соответствующие меры генерал-губернатором. В противном случае у Толстого оставалась возможность личного обращения к императору. При любом исходе Толстой мог считать себя до конца исполнившим и служебный и нравственный долг.
      Только в начале февраля он появился в Петербурге, где сразу же получил резкий выговор от Бенкендорфа. Но самое неприятное - графу было отказано в приеме у императора 30. Стремясь донести свою позицию до монарха, он представил всеподданнейший годовой отчет о ситуации в Одессе, в котором серьезно критиковал положение дел и предлагал ряд мер по улучшению системы управления городом и портом.
      Внимательно ознакомившись с отчетом, Николай I передал документ в Комитет министров с указанием, "чтоб на сие донесение и на мнения в нем обращено было особое внимание"31. По некоторым свидетельствам даже в домашнем кругу император проявил озабоченность обозначенными Толстым проблемами, заметив мимоходом: "плохо в Одессе, пишут, будто, благодаря Воронцову там все развратилось"32.
      В Комитете министров предложения Толстого были рассмотрены подробно и обстоятельно, наиболее существенные из них были переданы для дальнейшей разработки в соответствующие министерства. И все это не изменило позиции императора по отношению к самому Толстому. Заключение монарха мало отличалось от его мнения, высказанного Бенкендорфу: "так как часть сих неустройств может быть немедленно приведено в порядок самим военным губернатором, то велеть ему ехать к месту и неотлагательно к сему приступить"33.
      Глубоко убежденный в невозможности устранить указанные им недостатки в рамках полномочий Одесского губернатора, Толстой попытался уйти в отставку. В Петербурге в это время находился и его отец, граф Петр Александрович. Используя все свое влияние и связи, старый генерал добился для сына приема у царя. Но это не повлияло на принятое решение. "Государь потребовал графа Т[олстого], сделал ему говорят сильный выговор и приказал немедленно ехать в Одессу. Все старания его и просьбы о дозволении оставить место остались тщетны, и он, наконец отправился отселе", - сообщал Сафонов Воронцову34.
      По всей видимости, Николай I был убежден в том, что действия Толстого были инспирированы рядом проживавших в Одессе лиц с сомнительной репутацией. Прежде всего, называли небезызвестного М. Л. Магницкого. Магницкий действительно входил в ближний круг общения одесского военного губернатора, в котором часто критиковали Воронцова. Между тем, Магницкий еще с 1826 г. находился в немилости у Николая I за интригу против князя Голицына. Уже одно имя Магницкого, употребленное в связи с рапортом Толстого, предопределило отношение Государя к одесскому делу. В итоге Магницкий был выслан из Одессы, а Толстому пришлось расстаться с мыслью о тихой отставке.
      По возвращении в Одессу Толстому предстояло подключиться к уже начавшейся работе по устранению изложенных в его отчете недостатков. Но, конечно, ни о каком конструктивном сотрудничестве с администрацией Воронцова не могло быть и речи.
      Дело о настроениях в управлении Одессой продолжалось до ноября 1840 года. Еще не раз рассматривались в Петербурге донесения и П. И. Федорова и вернувшегося из Англии Воронцова. Выявленные Толстым злоупотребления были подтверждены и засвидетельствованы официально, но ему не удалось оправдаться в глазах императора. В то же время даже близкий к Воронцову Нессельроде не изменил своего мнения о Толстом, считая его вполне приличным человеком, ставшим, к сожалению, игрушкой в руках недоброжелателей Воронцова35. В памяти Одесского общества Толстой также остался добрым и благородным человеком. Да и в Петербурге не все разделяли точку зрения императора. Часть членов Комитета министров оказалась на стороне Толстого, так серьезно противодействуя Воронцову, что тому пришлось лично выезжать в Петербург36.
      Осенью 1839 г. отправившись в ежегодный отпуск, Толстой испрашивает продления его на год, мотивируя это необходимостью отъезда за границу для лечения жены. Во время отпуска Толстому удалось добиться желанной отставки. Его карьера прервалась на долгие пятнадцать лет.
      Материальное положение позволяло Александру Петровичу жить по собственному усмотрению. О частной жизни Толстого сохранились достаточно интересные сведения. В воспоминаниях его сотрудника по синодальному ведомству Т. П. Филиппова содержится исчерпывающая характеристика личных качеств графа, его интересов, бытового уклада в доме Толстых в Москве. Именно мемуары Филиппова стали основой для всех последующих биографических описаний его личности37. Биографы выделяли добропорядочность, благочестие, глубокую набожность графа и его супруги. Стремление к духовному совершенствованию лежало в основе жизненного уклада Толстых. Изучение Священного Писания и произведений отцов Церкви, строгое соблюдение церковных предписаний, посещение богослужений, широкая благотворительность были их повседневными занятиями. Домовая церковь Толстых была известна благолепным богослужением. Для людей своего круга граф Александр Петрович выглядел очень строгим аскетом.
      Современники не считали такой образ жизни графа причудой отставленного отдел богатого барина. Характеризуя благочестие Толстого, Н. П. Гиляров-Платонов писал: "... он принадлежит к разряду тех людей, которых я не умею иначе характеризовать, как назвав их оптинскими христианами. Это люди, глубоко уважающие духовную жизнь, желающие видеть в духовенстве руководителей к духовной высоте жизни, жаждущие, чтобы православное христианство в России было осуществлением того, что читаем в Исааке Сирине, Варсонофии и проч. И он сам в своей жизни именно таков"38.
      Впрочем, круг интересов Толстого не ограничивался исключительно религиозными вопросами. Он был в курсе литературных новинок и журнальных публикаций, поддерживал знакомство с известными литераторами и общественными деятелями. Толстой много путешествовал по Европе, проводя время на популярных курортах, подолгу живет в Париже.
      Во время пребывания за границей граф и графиня Толстые встретились с Н. В. Гоголем. Между ними завязалась переписка, устанавились близкие дружеские отношения. После окончательного возвращения в Россию в 1848 г. Толстые купили дом в Москве на Никитском бульваре куда переехал и Гоголь. До самой смерти Гоголь находился на полном содержании графа: ему были предоставлены комнаты в нижнем этаже, питание и прислуга. "Здесь за Гоголем ухаживали как за ребенком, - писал современник, - предоставив ему полную свободу во всем. Он не заботился ровно ни о чем. Обед, завтрак, чай, ужин подавались там где он прикажет. Белье его мылось и укладывалось в комоды... Тишина в доме была необыкновенная"39.
      Интересно, что такая забота Толстого о великом писателе не была вызвана преклонением графа перед талантом Гоголя. Есть основание полагать, что он не является поклонником творчества писателя40. Дружбе Толстого и Гоголя могли способствовать разные обстоятельства. Гоголь, в творчестве которого так ярко проявилось беспокойство о судьбах Родины, увидел в Толстом именно тот тип деятеля, который и был необходим России. "Человек, потому замечательный, - писал Гоголь Н. М. Языкову о Толстом, - что принадлежит к слишком немногому числу тех людей, которые способны сделать много у нас добра при нынешних именно обстоятельствах России... Он много видел... умел видеть ошибки другого и даже свои собственные, и теперь стал на такую точку, что может, не распекая и не разгоняя людей, сделать существенное добро" 41. Толстой, в свою очередь, не понаслышке знал о тех бедах Руси, которые обличал в своих произведениях классик русской литературы: воспоминаний о службе в Одессе хватило бы не на одного "Ревизора". Гоголь и Толстой одинаково видели проблемы российской жизни.
      Поводом для сближения также мог стать обоюдный интерес к религиозной жизни. Ко времени знакомства с Толстым Гоголь уже вступил на путь духовных исканий. Во время своего пребывания в Европе Гоголь переживал определенное увлечение эстетикой католицизма. В завязавшейся переписке с Толстым одним из главных сюжетов стали вопросы о молитве, религиозном чтении, практике постов. Именно Толстой познакомил Гоголя с о. Матфеем Константиновским, который, как известно, сыграл значительную роль в жизни писателя.
      Сближение Толстого с Гоголем на религиозной почве по-разному оценивалось современниками и потомками. Общепризнано, что религиозно-мистические переживания играли важную роль в творчестве Гоголя. Традиционно именно с ними связывают творческий кризис, предшествовавший кончине писателя. "Не погиб ли в Гоголе художник в борьбе с мистиком-христианином", - задавался вопросом писатель-славянофил С. Т. Аксаков. По поводу смерти Гоголя Аксаков писал: "Гоголь умер... страшные слова! Умереть то ему нельзя, потому что он вышел в жизнь нашу; но вот беда: он сжег все "Мертвые души". Вероятно ханжи, гр. Толстой, попы и монахи подвигнули его на это. Нельзя служить двум владыкам; нельзя исповедовать двух религий: христианства и художества"42. Точка зрения Аксакова, ставшая хрестоматийной в советской литературе, не поддерживается современными исследователями жизни и творчества Гоголя. Установлено, что большинство религиозно настроенных людей, окружавших Гоголя, с вниманием относились к творческим исканиям великого писателя43.
      Причиной душевного кризиса, постигшего Гоголя накануне его кончины, обычно называют его чрезмерный аскетизм. Не последняя роль в обострение психического состояния писателя отводилась графу Толстому. "Я приписывал и теперь приписываю, - утверждал Аксаков, - нравственное состояние Гоголя пребыванию его в доме Толстых. Попы, монахи с их изуверными требованиями, ханжество, богомольство и мистицизм составляли его атмосферу, которая, конечно, никому не вредила, кроме Гоголя: ибо он один со всею искренностью предавался этому направлению"44.
      Конечно, двери дома Толстых, где хозяйствовала приверженица традиционных форм православного благочестия Анна Григорьевна, были открыты для представителей московского духовенства. Несомненно, здесь могли найти приют и разного рода странники, богомольцы, монашествующие. Среди них можно было встретить и маргинальные проявления религиозности, впечатлявшие писателя с его тонкой душевной организацией. "У него (Толстого. - Ю. Б., А. Ф.) в доме, - писал Филиппов, - можно было встретить людей весьма разнообразных, тут были и богомолки, юродивые и т. д. часто эти лица не заслуживали никакого уважения"45.
      Но Аксаков в принципе не мог увидеть в укладе жизни и Гоголя и Толстого ничего позитивного, ибо воспринимал этот уклад сквозь призму своих славянофильских представлений о христианской жизни, расходившихся, к примеру, со взглядами знаменитых старцев Оптиной пустыни и близких к ним представителей интеллектуальной элиты России. То, что для Аксакова выглядело как мракобесие и ханжество, для оптинских старцев было проявлением благочестия и духовным подвигом. Так в письме к сыну Аксакова один из виднейших идеологов славянофильства А. С. Хомяков писал, что, по его мнению, "труд для пользы других... есть молитва... высшая, чем лепетание славянских слов в уголке пред Суздальской доскою". Старец Амвросий (Гренков) прокомментировал это так: "Тут, во-первых, смешение понятий. Труд для пользы других хотя и необходим, но не есть молитва и не заменяет молитвы. Во-вторых, смешанное свое понятие Хомяков изложил в кощунственных, не приличных верующему православному Христианину"46.
      Аксаковская оценка роли Толстого в жизни Гоголя противоречит целому ряду фактов: именно Толстой незадолго до смерти Гоголя настоятельно упрашивал писателя следовать указаниям врачей и отказаться от чрезмерного поста. Супруги Толстые даже сами прервали великопостное говение, что для людей, строго придерживавшихся церковных установлений, было существенным поступком. Кроме того, Толстой обратился к глубоко уважаемому Гоголем митрополиту Московскому Филарету с просьбой повлиять на автора "Мертвых душ" архипастырским авторитетом47.
      Правильнее было бы поставить вопрос о влиянии Гоголя на Толстого. Еще в заграничной переписке Гоголь выступал в роли духовного наставника, определяя Толстому круг чтения, регламентируя меру воздержания, настаивая на строгом исполнении всех предписаний. "Все же, что ни говорил я относительно Великого поста и предстоящих вам подвигов говения и пощения, - писал Гоголь в марте 1845 г. Толстому из Франкфурта, - выполните с буквальной точностью, как бы она не казалась вам ненужною или не идущую к делу... Помещайте в ваших письмах статьи, результаты разговоров, слушаний, чтений и наконец результаты душевные ваши"48. Гоголь вообще любил выступать в роли учителя.
      Толстой внимательно относился к наставлениям писателя, выполняя их старательно, хотя и без особого успеха. "Говение, между прочим, никому из нас не удается без Вашего посредства никто не умеет к священному подступиться... В порядочные минуты я с женой или один читаю. Духовное еще не очень, увы, совсем даже не действует на меня" - писал в ответном послании Гоголю граф49.
      Однако степень и продолжительность влияния Гоголя на Толстого не следует преувеличивать. Уже в 1847 г. Гоголь отказывался признать себя учителем Толстого. Когда у о. Матфея Константиновского возникли подозрения о воздействии Гоголя на духовную жизнь графа, писатель сообщал: "Может быть вы опасаетесь какого-нибудь влияния с моей стороны на Александра Петровича (опасение очень естественное для вас, так его любящего!), а потому долгом считаю известить вас, что он теперь не со мной. Я давно уже не видал его"50. Действительно, со временем содержание и тон переписки Гоголя и Толстого меняется: вопросы аскетической практики в них постепенно пропадают.
      Напротив, тема судеб России не сходит со страниц их писем. Что Гоголь действительно считал необходимым и в чем искренне был убежден, так это в необходимости возвращения Толстого на государственную службу. "Я старался подвигнуть его на деятельность, - писал он в том же ответе о. Матфею, - и на взятие должности внутри России, мысля, что должность, взятая в смысле поприща для подвигов христианских, может дать пищу душе его. К этому побуждала меня и любовь к родине, которая страждет много оттого, что слишком мало в ней таких должностных людей, которые заключали бы в себе все качества и способности Александра Петровича"51. По завету ли Гоголя или нет, но с началом царствования Александра II Толстой возвратился к государственной деятельности.
      В мае 1855 г. он оказался во главе Нижегородского ополчения, сформированного в связи с тяжелым положением страны и армии во время Крымской войны. После падения Севастополя ополчение было присоединено к резервным частям армии, необходимость в Толстом отпала, но граф был оставлен на службе. Вскоре административные способности Толстого оказались востребованы в полной мере - в 1856 г. он был назначен на пост обер-прокурора Святейшего Правительствующего Синода.
      Эта должность считалась вакантной со времени смерти в 1855 г. занимавшего ее два десятка лет графа Н. А. Протасова. Исправляющим должность обер-прокурора был определен директор Духовно-учебного управления А. И. Карасевский, неоднократно замещавший часто болевшего в последние годы Протасова. Однако до своей кончины в 1856 г. Карасевский так и не стал полноправным руководителем ведомства.
      За долгие годы пребывания Протасова на посту обер-прокурора в церковной среде накопилось серьезное недовольство методами его деятельности. "Знаменитый в летописях синодального управления граф Протасов был, как известно, самым полным выразителем обер-прокурорского преобладания в делах Синода, и в 1856 г. молва о нем еще гремела и разносила во все концы России вести о разных характеристических проявлениях его самовластия", - вспоминал в свое время государственный контролер Т. И. Филиппов52. Воцарение Александра II порождало надежды на перемены, в том числе и в церковных делах. Император, по видимому, сочувствовал подобным настроениям. Митрополиту Московскому Филарету (Дроздову) новый монарх прямо сказал, что "назначением графа Толстого в обер-прокуроры он желал услужить Церкви"53.
      Личность Толстого, его взгляды на устроение церковной жизни были известны. Митрополит Филарет называл его "человеком благочестивым и благонамеренным"54. Тот же Филиппов писал: "Назначение графа Александра Петровича обер-прокурором... при всей своей неожиданности никого не изумило, напротив, всем показалось совершенно естественным: так успел уже сложиться и отпечататься в общем представлении вполне соответствовавший этому назначению его нравственный образ"55.
      Толстой, конечно, был не единственным известным радетелем церковных интересов. Были и другие, как, например, известный духовный писатель А. Н. Муравьёв, служивший одно время в синодальном аппарате, но оставивший службу из-за разногласий с Протасовым. Эта кандидатура устраивала иерархов, но имевший не очень высокий чин Муравьёв не мог занять столь серьезную должность. "Андрей Николаевич, - писал митрополит Филарет, - по своим познаниям и по расположению духа мог бы нам быть полезен, если бы для нас был употреблен, но едва ли найдут сие удобным. Покойный граф [Протасов] пришел к нам полковником и нашел подчиненных не выше коллежского или много статского советника. Теперь тут есть тайные советники, а Андрей Николаевич только статский советник"56.
      Помимо соответствующего чина Толстой обладал опытом административной работы и, что немаловажно, связями в придворных кругах. Искренне интересовалась вопросами церковной жизни Императрица Мария Александровна, отличавшаяся глубоким благочестием. Большим доверием императрицы пользовалась А. Н. Мальцева, родной брат которой, князь С. Н. Урусов, приходился свояком младшему брату А. П. Толстого - Егору Петровичу.
      В дружеских отношениях с царской четой состояла известная Т. Б. Потемкина. Пережив духовный переворот в молодости, Татьяна Борисовна в петербургском обществе имела репутацию человека, углубленного в духовную жизнь. Ее дом был приютом для разного рода "странников" и "убогих", устраивались приемы для духовенства. Потемкина, из-за ее влияния при дворе, считалась устроительницей церковных дел, зачастую весьма важных. С Толстым ее связывало достаточно близкое родство: Потемкина и супруга графа были двоюродными сестрами.
      Для самого Толстого возвращение на государственную службу было, по всей видимости, вызвано не только и даже не столько карьерными соображениями. Конечно, новое царствование открывало опытному чиновнику определенные перспективы, но Толстой, похоже, руководствовался еще и желанием реализовать свои замыслы в области устройства церковно-государственных отношений. Во всяком случае, в церковно-общественных кругах с именем нового обер-прокурора связывались ожидания значительных перемен. Н. П. Гиляров-Платонов писал А. В. Горскому в октябре 1856 г.: "Если графу А[лександру] П[етрови]чу будет совершенная свобода в действиях, если не приведет его в уныние личный состав нашего высшего духовенства... положению духовенства и духовного просвещения в России, мне кажется, придется вступить в новую эру, принять характер, какого не имели они со времен патриарха Филарета..."57.
      Официальное назначение Толстого состоялось 20 сентября 1856 г., а вступил он в должность 31 октября58. К церковному управлению граф приступил, оставшись военным: в декабре 1856 г. Толстой был произведен в генерал-лейтенанты.
      Насущной задачей нового обер-прокурора стало оздоровление работы аппарата синодальных подразделений. Синодальное чиновничество пользовалось дурной репутацией. "Страшный хаос", "неспособность", "взяточничество" - вот эпитеты, употреблявшиеся современниками для характеристики делопроизводства в ведомстве59. Дела из канцелярии не поступали на рассмотрение Синода и не исполнялись чуть не десятками лет60. Исправить ситуацию было весьма сложно, поскольку бороться предстояло не с отдельными недостатками, а с прочно укоренившейся порочной системой, охватывавшей весь синодальный аппарат вплоть до высших чиновников. Начальник III отделения князь В. А. Долгоруков, характеризуя состояние "главного духовного управления", пессимистично заключал: "... повсюду он [обер-прокурор] будет встречать тайное противодействие со стороны ближайших своих сотрудников - директоров департаментов и канцелярий. Находясь с давних пор в ведомстве они, несомненно, будут всеми средствами поддерживать прежнюю ими же принятую систему"61.
      Не сразу удалось новому обер-прокурору приступить к необходимым кадровым перестановкам. Усилия Толстого более года были направлены на замещение целого ряда должностей, как писал один из крупных синодальных чиновников того времени, "людьми, лично ему известными своими служебными и нравственными качествами"62. Со временем ему удалось произвести значительные перемены и сформировать собственную команду сотрудников.
      Вторым лицом в ведомственной иерархии после обер-прокурора считался директор Духовно-учебного управления. Занимавший этот пост тайный советник К. С. Сербинович обладал большим опытом работы в синодальных структурах, но может быть именно поэтому и не подходил новому руководителю в качестве ближайшего помощника. Толстой инициировал перевод Сербиновича в комиссию по принятию прошений на Высочайшее имя. Несмотря на отсутствие свободной вакансии, обер-прокурор добился назначения Сербиновича в комиссию сверх штата с сохранением прежнего жалования. Правда, для этого пришлось задействовать собственные средства Синода. Жалование новому члену комиссии прошений стали выплачивать из капитала Духовно-учебных заведений и капитала синодальных типографий63.
      На время отсутствия Толстого его обязанности должны были возлагаться на директора духовно-учебного управления. Для графа было весьма важно иметь на этом посту доверенного человека, поскольку значительное время обер-прокурору приходилось проводить в Москве. Жена Толстого графиня Анна Григорьевна не стала переезжать в Петербург, дом Толстых продолжал оставаться в древней столице.
      На место Сербиновича был назначен князь Урусов, входивший в круг родственников Толстого. Обер-прокурор был настолько заинтересован в назначении Урусова, служившего до этого в одном из московских департаментов Сената, что исходатайствовал для него досрочное производство в чин действительного статского советника, необходимый для директорской должности. Урусов стал для Толстого не просто первым из подчиненных, но настоящим соработником, товарищем, своеобразным alter ego обер-прокурора.
      Толстой мог спокойно уезжать в Москву, Урусов замещал его по несколько месяцев в году. Современники даже говорили о "летнем и зимнем" обер-прокурорах и при этом находили существенные различия в их политике. Но по синодальным делам прослеживается единство деятельности Толстого и Урусова при не только формальном но и реальном первенстве и контроле обер-прокурора. Урусов постоянно держал Толстого в курсе дел и испрашивал указаний в сомнительных случаях. За время службы под руководством Толстого Урусов приобрел репутацию специалиста по церковным делам и даже рассматривался в качестве преемника графа, но впоследствии покинул синодальную службу и возглавил II Отделение собственной Его Императорского Величества канцелярии.
      Труды по упорядочению синодального делопроизводства были возложены на действительного статского советника П. И. Саломона, приглашенного Толстым с должности директора канцелярии Государственного контроля. Интересно, что Саломон первоначально был просто причислен к канцелярии обер-прокурора сверх штата. Для ознакомления со спецификой работы церковных структур новый чиновник был отправлен в длительную командировку по епархиям. По возвращении Саломон был назначен управляющим канцелярии Святейшего Синода, сменив тайного советника Я. А. Позняка, ставшего сенатором.
      На этом посту Саломон провел комплекс серьезных мероприятий, направленных на искоренение злоупотреблений и оптимизацию канцелярской работы. Началась настоящая чистка личного состава синодальных подразделений, вводились новые штаты, перераспределялись обязанности служащих, менялись формы делопроизводства. Новый управляющий не только контролировал работу подчиненных, но и лично выполнял ряд их обязанностей. "Я посвящаю все время службе, исправляю то, что подается мне в неудовлетворительном виде, а некоторые дела обрабатываю сам", - отчитывался Саломон перед своим начальником64. Не все намерения управляющего синодальной канцелярией были реализованы, но его деятельность заслужила одобрение не только обер-прокурора, но и иерархии. После ухода в 1864 г. из Синода Саломон, как и его предшественник, стал сенатором.
      Нашлись подходящие кандидатуры и среди прежних сотрудников синодального аппарата. Среди них - назначенный в 1858 г. юристконсультом И. И. Полнер, работавший в Синоде с 1854 г., А. Ф. Тюрин, при Толстом ставший прокурором Грузино - Имеретинской синодальной конторы, а затем директором канцелярии обер-прокурора. Графу удавалось подбирать действительно способных людей. Эти выдвиженцы Толстого в свое время пополнили Сенат.
      Некоторые ближайшие помощники обер-прокурора практически не имели опыта административной работы. Так, чиновником по особым поручениям был назначен упоминавшийся Филиппов, служебная карьера которого ограничивалась должностями учителя словесности и секретаря Басманного отделения дамского попечительства о бедных в Москве. Филиппов, уроженец Ржева, познакомился с Толстым в начале 1852 г. в Москве. В доме Толстых в это время находился о. Матфей Константиновский, приехавший к Гоголю. Филиппов счел необходимым навестить отца Матфея, которого близко знал по родному городу, и сдружился с графом. "Пленник моей набожности, - писал Филиппов о Толстом, - даже не садился без меня обедать"65. За годы знакомства укрепилась схожесть в их умонастроениях, стремлении к благочестивой жизни. При назначении Толстого обер-прокурором Филиппов выразил готовность служить под его началом, единомышленник стал ценным сотрудником, верно и добросовестно выполнявшим свои обязанности. Служба в Синоде открыла Филиппову путь к высшим государственным должностям - вершиной его карьеры стал пост Государственного контролера.
      Еще одним соратником Толстого можно назвать К. Зедергольма. Как и Филиппов Зедергольм был давним знакомым Толстого и его единомышленником. Назначение Толстого обер-прокурором побудило Зедергольма поступить на государственную службу. Как и Филиппов, он стал верным помощником Толстого, со временем получив ту же должность чиновника по особым поручениям, но в отличие от будущего Государственного контролера сразу после отставки Толстого принял монашество в Оптиной пустыни.
      Оптинские старцы вообще играли достаточно заметную роль в жизни и деятельности Толстого и некоторых его приближенных. Возможно, интерес графа к Оптиной пустыни был обусловлен его дружбой с Гоголем, который высоко ценил духовный опыт и наставления старца иеросхимонаха Макария (Иванова). Отец Макарий также был наслышан о благочестии Толстого и с радостью узнал о его назначении. В постоянной переписке со старцем Макарием состоял К. К. Зедергольм, который не только сообщал в Оптину о своих служебных делах, но и по поручению Толстого просил разъяснения некоторых богословских вопросов66. Время от времени посещал Оптину пустынь Филиппов, также прибегавший к советам старца Макария67.
      Соломон, получив назначение в Синод, тоже посетил Оптину пустынь в поисках наставлений по личным и служебным делам, вероятно по совету Толстого и Зедергольма. Тесная связь между синодальными чиновниками и Оптиной пустынью не была секретом для современников, говорили даже о регулярных телеграфных обращениях обер-прокурора в обитель. Таким образом, Гиляров-Платонов имел достаточные основания отнести Толстого к "оптинским христианам" не только по духу, но и фактически.
      Укорененность Толстого в церковной жизни не могла не отразиться на характере взаимоотношений Синода и обер-прокурора. Соотношение полномочий иерархии и представителя правительства было одной из ключевых проблем церковно-государственных отношений синодального периода. Филиппов характеризовал позицию Толстого в этом вопросе так: "главным его побуждением принять на себя звание обер-прокурора была именно мысль и надежда ввести это звание в свойственные ему пределы и установить между ним и между собственно церковною властию те естественные отношения, которые указываются для них самым характером призвания иерархии и наблюдающего за их действиями, с государственной точки зрения лица"68.
      Однако такое убеждение Толстого не исключало возможности лоббирования обер-прокурором собственных соображений по тем или иным церковными вопросам. Готовность Толстого отстаивать свое мнение проявилась с первых дней его вступления в должность в деле о переводе Священного писания на русский язык.
      Очередной этап в длительной истории русского перевода Библии, начавшейся еще в царствование Александра I, наступил как раз в 1856 г., когда сессия Синода проводилась в Москве в связи с коронационными торжествами. На последнем заседании было принято решение о возобновлении работ по переводу, проект соответствующего синодального определения было поручено составить митрополиту Московскому Филарету (Дроздову). Подготовленный проект 14 сентября был отправлен в Синод для утверждения, а только что назначенный обер-прокурором Толстой получил копию документа при личной встречи с митрополитом в Москве.
      Граф Толстой не относился к числу убежденных сторонников перевода. Он считал необходимым учитывать при переводе Священного Писания позицию греческой Церви. По мнению обер-прокурора, без предварительного согласования с греками невозможно будет использовать для создания русской Библии еврейский текст книг Ветхого Завета, поскольку "греческая православная церковь признает еврейский текст поврежденным". Граф всерьез опасался, что русская Библия на православном Востоке может быть объявлена еретической.
      Отстаивая свою позицию, Толстой добился возобновления обсуждения вопроса о переводе. Ему было известно, что митрополит Киевский Филарет (Амфитеатров), не участвовавший в последних заседаниях Синода, являлся приверженцем славянского текста. Толстой сообщил, что обратится к киевскому владыке с предложением изложить его соображения официально.
      Присланую ему записку митрополита Киевского обер-прокурор внес не в Синод, как того следовало ожидать, а представил императору с предложением вновь рассмотреть все аргументы за и против перевода. Недовольному таким нарушением порядка делопроизводства святителю Филарету (Дроздову) Толстой писал, что "не почитал себя вправе излагать собственное суждение", но полагал своей обязанностью заботиться о том, "чтоб никакое соображение, не оставалось в неизвестности пред Святейшим Синодом"69.
      Обсуждение целесообразности русского текста Священного Писания затянулось еще на год. Синодальное определение о начале работ по переводу священного Писания состаялось 24 января 1858 года. Однако соответствующий протокол был оформлен только 20 марта. Почти два месяца обер-прокурор пытался убедить Синод в необходимости обратиться к греческой Церкви. По поручению Толстого была подготовлена особая записка со всеми возможными аргументами. Зедергольм писал в Оптину пустынь: "если Синод на сии окончательные доводы не согласится, граф прибегнет, поневоле к последнему средству: обратится с этим к государю, и объявит Синоду высочайшее повеление сделать запрос об этом переводе, в Грецию"70. Но на эту меру обер-прокурор все же не пошел и представил синодальное решение императору. 5 мая 1858 г. Александр II утвердил определение Синода.
      Стремление к более тесному единению греческой и русской Церквей, выступившее главным побудительным мотивом действий Толстого в решении вопроса о переводе Библии, можно связать с его увлеченностью особенностями церковной жизни греческого православного мира. Интерес Толстого к православию на территории Османской империи был известен задолго до его вступления в должность. Возможно, его истоки следует искать в путешествиях Толстого в Константинополь и на Балканы в 1827 году.
      Жизнь в Одессе, где находилась значительная греческая диаспора, вероятно способствовала формированию у графа пристрастия к традициям восточных церквей. Проживая в Москве в годы своей отставки, Толстой показал себя любителем греческого богослужения, сам бегло говорил и читал по-гречески. По словам святителя Филарета "граф Александр Петрович Толстой обнаруживал необыкновенно высокое мнение о греческой Церкви"71.
      Вступив на пост обер-прокурора, Толстой почти сразу же обозначил проблему отношений с Восточными церквями в качестве одной из самых важных. Во всеподданнейшем отчете за первый год своей руководящей деятельности он писал: "Ревнуя о благе вселенской Православной Церкви, которой мы составляем отрасль, Святейший Синод выше всего ставит единение, в духе веры и любви, с материю церкви нашей, великою Церковью Константинопольскою и прочими Восточными Церквами, да ничто не нарушит сего взаимного священного союза"72. По некоторым сведениям этот пассаж был написан лично Толстым73.
      К середине XIX в. общение между русской иерархией и восточными патриархами осуществлялось только при посредстве и под контролем Министерства иностранных дел, и Синод вынужден был даже при решении протокольных вопросов учитывать внешнеполитический курс правительства. Так в 1853 г. известительное послание об избрании на Константинопольскую кафедру нового предстоятеля осталось без положенного ответа Синода, поскольку император Николай I счел патриарха Анфима VI проанглийски настроенным.
      Толстой всерьез озаботился проблемой восстановления отношений между Синодом и Вселенским патриархом: "Граф Александр Петрович, - вспоминал Филиппов, - возымел намерение положить конец такому неправильному и для иерархии сколько стеснительному, столько же и обидному порядку сношений между единоверными церквами"74. Уже в январе 1857 г. Толстой испрашивал аудиенцию у императора для личного доклада по этому вопросу. Его обращение к монарху имело успех - Александр II соизволил, "чтобы со стороны Святейшего Синода возобновлены были сношения с ... святейшим патриархом Константинопольским"75.
      Выполняя высочайшее повеление, Святейший Синод обратился к занимавшему с 1855 г. патриарший престол Кириллу VII с приветственным посланием, составленным в почтительном и любезном тоне. Ответ патриарха Константинопольского был вскоре получен: в характерном для греков цветастом стиле Кирилл VII благодарил Синод и выражал уверенность в дальнейшем укреплении братской любви и общения между Церквами76.
      Казалось, что цель Толстого достигнута. Однако его намерения оживить отношения Русской Церкви с Константинополем не встретили активной поддержки синодалов. Святитель Филарет прямо писал, что "при виде неустройства в греческой иерархии небезопасно было войти прямо в официальные сношения в имеющихся в виду церковных вопросах, чтобы вместо укрепления единомыслия не впасть в явное разномыслие"77.
      Реакция иерархии сильно огорчила Толстого. "Живо помню я, - писал Филиппов, - и то глубокое огорчение, к которому он, очевидно, не готовился и, которое, однако, ему пришлось изведать, когда, получив Высочайшее разрешение составить и поднести Государю Императору соображение о порядке непосредственных сношений Святейшего Синода и восточными патриархами, он сообщил об этом кому следовало, и, вместо ожидаемой им радости о таком великом успехе, встретил полное равнодушие к делу и сомнение в необходимости и пользе его предприятия"78.
      И снова обер-прокурор, как и в деле с переводом Священного Писания, выяснив, что его инициатива не поддерживается Синодом, не стал навязывать свое мнение. В этом Толстой существенно отличался от своего предшественника на посту обер-прокурора. Протасов не стеснялся добиваться реализации своих замыслов в обход Синода, а синодальные решения оставлял без исполнения. Святитель Филарет (Дроздов), писал о том периоде А. Н. Муравьёву: "При Синоде с некоторого времени возгосподствовал произвол обер-прокурора, по которому он решения Синода останавливает на сколько времени хочет или и совсем оставляет без действия"79.
      Поворот в отношениях обер-прокурора и Синода вполне соответствовал и политической культуре нового царствования с его либерализацией общественной жизни. Неудивительно, что после назначения Толстого обер-прокурором, в околоцерковной среде возникли ожидания скорых перемен в системе церковно-государственных отношений. К этому времени относится появление целого ряда проектов преобразований в церковной жизни: выдвигаются предложения о необходимости созыва Поместного собора, реформы высшего церковного управления, системы духовного образования, обсуждается положение православного духовенства. Эти проекты в виде записок, мнений и отзывов имели широкое хождение в обществе. Среди авторов были как светские деятели, так и архиереи, писатели и публицисты, высшие сановники и диссиденты.
      Один из проектов по реорганизации обер-прокуратуры Муравьёв в марте 1857 г. направил обер-прокурору и членам Синода. Его записка получила одобрение и поддержку Первенствующего члена Синода митрополита Петербургского Григория (Постникова) и императорского духовника протопресвитера В. Бажанова. Реакция Толстого была сдержанней: "записка по своей важности требует внимательного прочтения, - отвечал он Муравьёву, - и, без сомнения, потребует также немало времени для соображения и справок"80. Когда же отрицательное отношение к проекту высказал митрополит Филарет (Дроздов), Толстой и вовсе отказался включать проект в разработку: стал медлить с ответом Муравьёву, несколько раз редактировал его, и в конечном итоге ограничился несколькими любезными письмами с уверением в готовности всесторонне изучить записку и проект и сдал дело в архив.
      Даже идею созыва Поместного собора, которую Толстой в принципе не отвергал, обер-прокурор не взялся разрабатывать. Записка о Соборе была передана Толстому по воле императрицы Марии Александровны. Оставить без внимания такой документ обер-прокурор не мог, но в своем отзыве назвал созыв Собора слишком серьезным делом, требующим тщательной подготовки. Похоже, реформы в сфере церковного управления не увлекали Толстого.
      Но это не означало, что Толстой был принципиальным противником преобразований в церковной сфере. Именно благодаря обер-прокурору началась подготовка реформы системы духовного образования и воспитания. Знакомство Толстого с материалами ревизии Духовных школ стало поводом для соответсвующего синодального определения. Подготовка к реформе велась ближайшими доверенными сотрудниками графа. В 1858 г. во Францию для сбора сведений о системе духовного образования был командирован чиновник особых поручений НА. Сергиевский, а Соломон с той же целью ездил в Грецию. Урусов ознакомился с реалиями семинарской и академической жизни. Были запрошены мнения епархиальных архиереев и ректоров академий и семинарий. Филиппов свел воедино поступившие предложения. Тот же Филиппов в 1860 г. был назначен делопроизводителем синодального комитета, созданного для разработки новых уставов духовно-учебных заведений. И хотя основные мероприятия реформы были осуществлены после ухода Толстого с поста обер-прокурора, его можно с полным правом назвать одним из отцов пореформенной духовной школы.
      В своей деятельности Толстой старался не допускать снижения церковного влияния на общественную и государственную жизнь. Особенно ярко это проявилось в деле о методах противодействия расколу.
      В конце 1857 г. великий князь Константин Николаевич, назначенный членом Секретного комитета по делам раскола, выступил с предложением отказаться от мер принуждения по отношения к раскольникам, перейдя к постепенной легализации старообрядчества. Понимая, что Синод вряд ли согласится с этим, великий князь счел необходимым отстранить Церковь от участия в разработке меропроиятий, касающихся проблемы раскола. Предполагалось упразднить Секретный комитет, объединявший иерархию и представителей правительства, а его дела передать государственным органам.
      Активность великого князя всерьез обеспокоила обер-прокурора. Толстой был убежден в правильности прежнего правительственного курса, направленного на дискриминацию старообрядцев. В противодействии попыткам ослабить давление на раскол, обер-прокурор действовал в единстве и согласии с Синодом. Толстой решил ввести в курс дела митрополита Московского Филарета, который, не являясь членом Секретного комитета, не мог знать о возможном изменении правительственной политики в делах раскола. Будучи в Москве, Толстой проводил консультации со святителем, митрополит начинал готовить систему аргументов и контрпредложений.
      Предложения Константина Николаевича обсуждались в Совете министров 10 и 24 апреля 1858 года. Зедергольм писал старцу Макарию накануне решающего заседания: "кажется все или многие против графа и за раскольников. Сегодня многое будет решено. Граф идет на бой с Конст. Ник. и озабочен - помолитесь батюшка, чтобы Господь помог правому делу и Православию"81.
      В результате обер-прокурору все же удалось доказать, что "... правительство может и должно противодействовать расколу и что подобные правительственные меры и прежде достигали своей цели и вполне законны"82. По итогам заседаний Совета министров император "изволил указать, что в изменении ныне действующей системы надобности не представляется"83.
      Отношение графа к проблеме старообрядческого раскола полностью соответствовало настроениям иерархии. Отстаивая церковную позицию, обер-прокурор не побоялся вступить в конфликт с одним из влиятельнейших правительственных деятелей и братом императора. Святитель Филарет, выражая признательность Толстому за его ревность о православии, писал: "Благодарение Богу и благочестивейшему Государю, что сим решением охранено духовное управление от крайнего затруднения и расстройства"84. "Подвизающимся об истине", назвал Толстого старец Макарий85.
      Еще более непреклонным защитником церковных прерогатив показал себя обер-прокурор при подготовке бюджетной реформы. Новые принципы организации бюджетной системы включали в себя требование о полном сосредоточении финансовой ревизии в ведении органов Государственного контроля. На протяжении нескольких лет, с февраля 1859 г. до своей отставки в марте 1862 г., Толстой при постоянном содействии митрополита Филарета последовательно отстаивал принцип невмешательства государства в денежные дела Церкви.
      Относительно просто оказалось добиться исключения из компетенции Государственного контроля пожертвований и доходов от недвижимости, поступавших в монастыри и приходские церкви. Обер-прокурор организовал подготовку мнения Синода о негативных последствиях участия чиновников в сборе пожертвований, и уже на первых этапах разработки реформы, в мае 1859 г., местные церковные средства были признаны не попадающими под общие правила о финансовом контроле.
      Сложнее обстояло дело с финансами, находившимися в распоряжении Святейшего Синода. На протяжении нескольких месяцев, с октября 1859 по январь 1860 г., сотрудники Толстого пытались не допустить передачи в казначейство капиталов, сформировавшихся от деятельности синодальных типографий: разработчики реформы настаивали на государственном происхождении этих средств. Обер-прокурор требовал признать все вообще синодальные финансы находящимися вне государственной компетенции, отказывался подписывать журналы заседаний готовившей реформу правительственной комиссии, обращался с докладами к императору, привлек мнение митрополита Филарета - словом, развернул настоящую агитацию в защиту церковных средств. Типографский капитал оставили в полном распоряжении Синода, однако на завершающем этапе подготовки реформы настоящая борьба развернулась по казалось бы незначительному вопросу.
      Государственный бюджет должен представлять все без исключения средства и потребности государственные - такой принцип был положен в основу бюджетной реформы. Это означало, что правительством будут контролироваться все расходы на государственные нужды: и бюджетные, и поступающие из внебюджетных источников. Информацию о состоянии синодальных капиталов тоже считалось необходимым иметь в виду при составлении общегосударственного бюджета, для чего предполагалось ежегодно предоставлять такие сведения в Государственный совет.
      Еще при подготовке проекта новых бюджетных правил Толстой решительно выступил против этого предположения. Однако мнение обер-прокурора было отвергнуто комиссией в весьма категоричной форме. В июне 1861 г. император утвердил мнение комиссии, и проект был направлен в Государственный совет для окончательного рассмотрения. Но обер-прокурор не отступил и перед монархом: он подал особое мнение в департамент экономии Государственного совета и нашел там сторонников своей позиции, подключил к обсуждению вопроса Московского митрополита с его авторитетом, влиянием и компетенцией, и, вероятно, использовал все возможности неформального воздействия на царя. Так или иначе, церковная позиция восторжествовала: особым высочайшим повелением 14 марта 1862 г. синодальные капиталы остались в исключительном ведении Синода.
      Позиция Толстого принципиально расходилась с правительственным курсом и в политике по отношению к православной церкви на Востоке. Церковные дела всегда были неотъемлемой составляющей пресловутого "восточного вопроса". После поражения в Крымской войне Россия утратила прежнее влияние на дела восточной Церкви. Тем не менее внутренние проблемы православного Востока позволяли России участвовать в делах Османской империи.
      В конце 1850-х гг. стремление болгар к церковной автономии вылилось в серьезный конфликт с Константинопольским патриархатом, известный под названием "греко-болгарской распри". Обе стороны конфликта поставили вопрос о вмешательстве России. Россия всячески поддерживала национальное возрождение славянских народов в том числе и в церковных делах. Правительство и сам царь склонялись к поддержке болгар: "Православная Церковь должна убедить патриарха признать автокефалию", - писал Александр II86.
      Однако с церковной точки зрения поведение болгар, отказывавшихся от подчинения Константинополю, могло привести к расколу. Поддержка их стремлений к автокефалии со стороны Синода была сомнительна и бесперспективна, на что обращал внимание митрополит Филарет (Дроздов).
      Канонический аспект проблемы был конечно очевиден для укорененного в церковной жизни и озабоченного проблемой православного единения обер-прокурора. Толстой как и в делах с расколом и церковными капиталами привлек авторитет святителя Филарета Московского, обширная переписка с которым составила отдельный том опубликованных мнений митрополита. Граф подготовил для императора обстоятельный доклад, в котором, отстаивая церковную позицию, привел и ряд политических аргументов. Обер-прокурор обратил внимание монарха на реальную опасность церковного разрыва с восточными патриархами и окончательной утраты влияния на Константинополь. Александр II, судя по его заметкам на докладе, не согласился с рядом тезисов Толстого. И все же, благодаря активной позиции графа, Синоду удалось избежать участия в канонически небезупречном вмешательстве во внутренние дела Константинопольского патриархата.
      Во всей своей деятельности на посту обер-прокурора Толстой исходил из соображений церковной пользы. Его мнение могло не совпадать с позицией епископата, но в благих намерениях графа сомнений не возникало. "Дела разделяют иногда наши мнения, - писал митрополит Филарет Толстому, - но милость Господня да сохранит нераздельными наши сердца в желании правды и блага и мира православной церкви"87. Сам Толстой при возникновении разногласий с синодалами обычно уступал, да и в спорах между иерархами не выступал в роли арбитра. Искренне стремясь к единению с духовенством, он оценивал себя лишь как "мирянина, поставленного в соприкосновении с церковными делами"88.
      Такая позиция, конечно, полностью удовлетворяла Синод: "Господь да спасет графа Александра Петровича, - писал своему духовнику митрополит Московский. - Он, уважая митрополита, уступает его мнению, когда имеет свое. Так теперь вызываются (в Синод. - Ю. Б., А. Ф.) желаемые митрополитом, тогда как вместо некоторых граф предложил бы других"89. Действия графа тоже, как правило, одобрялись иерархами: "Он (А. П. Толстой. - Ю. Б., А. Ф.), - писал Санкт-Петербургский митрополит Григорий к митрополиту Филарету, - помогает нам, при всем затруднении, так много, что покойный граф (Н. А. Протасов. - Ю. Б., А. Ф.) едва ли бы решился так много действовать в нашу пользу. Мы весьма счастливы, что он у нас"90. Служба в качестве обер-прокурора не изменила умонастроений Толстого. Он сохранил репутацию глубоко церковного человека. "... душевно радуюсь, иметь такого начальника, - писал Зедергольм о графе, - благочестивого, преданного Церкви"91.
      "Поборник православия" - такой эпитет прилагал к графу преподобный Макарий Оптинский92. Насколько оправдана подобная характеристика, ведь значительных изменений в положении Церкви и духовенства в обер-прокурорство Толстого не произошло, а личное благочестие само по себе не может служить критерием административной деятельности?
      Во-первых, ряд мероприятий, осуществленных за время пребывания Толстого на посту обер-прокурора, все же не могли не отразиться на дальнейшем течении церковной жизни. Окончательное решение вопроса о переводе Священного Писания на русский язык, которому граф не стал противодействовать, хотя и придерживался иного мнения, стало одной из важнейших вех в истории Русской Церкви синодального периода. Впервые со времен царя Алексея Михайловича стал слышен голос Церкви при определении политики правительства в Восточном вопросе. Начавшийся при Толстом пересмотр системы духовного образования стал первым шагом к масштабной реформе духовно-учебных заведений 1867 - 1969 годов.
      Во-вторых, во всей деятельности Толстого прослеживается четкая система взглядов на церковно-государственные отношения в России. В этих взглядах находилось место и принципам церковной автономии и пресловутой "симфонии" Церкви и государства. Защищая церковные капиталы, Толстой четко разграничивал систему церковного управления и государственные учреждения: "... невозможно и самый Синод, или соборное управление Церковью, ставить в одной категории с министерствами и главными управлениями"93. "Русская Церковь, - писал Толстой, - со времени преобразований Петра I, слывет у всех недоброжелателей ея (в том числе и у раскольников) порабощенною светской власти; но до сих пор большинство русского народа не давало этому веры, именно потому, что между представителем патриарха, то есть Святейшим Синодом и Государем не было никаких посторонних посредников... Царь помазанник являлся как бы естественным природным защитником Церкви"94.
      Рисуя "живое нравственное единение, в котором духовная часть пребывала у нас всегда с гражданскою"95, Толстой отмечал, что "Россия есть единственное государство в Европе, в котором и правительство и народ вполне признают, что "несть власть, аще не от Бога". Государь всю законность свою получает от церковного помазания"96.
      Таким образом, сакральность власти и священная обязанность блюсти церковные интересы, как суть православной монархии, были для Толстого не только пафосными выражениями, но руководящим принципом в осуществлении обязанностей обер-прокурора. С учетом его административного опыта и политического веса можно говорить, что граф Толстой представлял собой идеального обер-прокурора в рамках синодальной модели церковно-государственных взаимоотношений.
      Однако даже ему не удалось достичь полного взаимопонимания и единства с Синодом. Обер-прокурор нашел высшее духовенство "слишком бездерзновенным перед светской властью"97. Корректное отношение к членам Синода Толстой видимо полагал достаточным условием для активизации иерархии в общественной и духовной жизни страны. Однако даже самые инициативные представители епископата a priori негативно относились к самому институту обер-прокуратуры и искали пути обновления системы церковно-государственных отношений. Епископ Агафангел (Соловьёв), известный своими выступлениями против участия государства в управлении Церковью, писал, что даже самый благочестивый обер-прокурор не способен по-настоящему понять церковные проблемы, поскольку не принадлежит к духовенству. Наладить тесное взаимодействие Толстому удалось лишь со святителем Филаретом Московским.
      Взгляды обер-прокурора на церковно-государственные отношения не соответствовали и основным направлениям правительственного курса. Хотя Толстому и удавалось отстаивать свою позицию, он не встречал одобрения ни в среде высшей бюрократии, ни у императора. Кроме того, прямым руководителем церковной политики оставался монарх. Даже в вопросах церковного управления мнение обер-прокурора могло игнорироваться. Так назначение Первенствующим членом Синода митрополита Исидора (Никольского) в 1860 г. произошло вопреки желанию Толстого. После смерти Петербургского митрополита Григория (Постникова), граф с митрополитом Филаретом представили по поручению императора характеристики на четырех возможных кандидатов на эту должность. Именно митрополит Исидор был назван ими в качестве наименее подходящего кандидата. По слухам, в пользу Исидора выступили близкий к Александру II князь А. И. Барятинский и царский духовник протопресвитер В. Бажанов98.
      Нарушением прерогатив обер-прокурора выглядела и подготовка проекта церковных преобразований министром внутренних дел П. А. Валуевым, начатая летом 1861 года. Санкция императора на разработку реформ была получена с условием предварительного согласования основных идей с митрополитом Московским. Но с обер-прокурором инициатива Валуева не обсуждалась, он даже не был о ней извещен.
      Толстой был недоволен вмешательством Валуева в сферу собственной ответственности. По этой причине, по мнению американского историка Г. Фриза, обер-прокурор покинул свой пост.
      Отставку Толстого, действительно последовавшую в конце февраля 1862 г., связывали и с делом о контроле над синодальными капиталами. Так, например, один из корреспондентов епископа Курского Сергия (Ляпидевского), проезжая через Москву в середине февраля 1862 г., сообщал: "Он (Толстой. - Ю. Б., А. Ф.) окончательно уволен... Причина удаления графа из Св. Синода - отобрание от церквей и монастырей их капиталов; это новость, известная здесь всем и вовсе не составляющая секрета"99. Это утверждение можно встретить и в современной литературе.
      Решение об отставке Толстого было принято уже в начале декабря 1861 года. Тот же Валуев 6 декабря записал в дневнике планы кадровых перестановок, озвученные Александром II, среди которых назначение обер-прокурором вместо Толстого увольняемого министра народного просвещения Е. В. Путятина. 15 декабря отставку Толстого констатирует близкий ко Двору В. А. Муханов.
      Слухи об увольнении Толстого возникали неоднократно. Весной 1858 г. об этом писал Зедергольм100. К октябрю 1861 г. относятся сведения о том, что Толстой надеялся быть назначенным наместником Царства Польского, и решил оставить службу, когда его расчеты не оправдались. И все же решение об отставке Толстого в декабре 1861 г. выглядит неожиданным.
      24 ноября 1861, за считанные дни до появления информации об увольнении, обер-прокурор в письме святителю Филарету разрабатывал долгосрочные планы по противодействию проекту Валуева. Еще 2 декабря сам Валуев сообщал московскому митрополиту о предполагаемом назначении Толстого в создаваемый, в соответствии с его проектом, комитет по делам духовенства. Похоже, решение об отставке было внезапным и принималось отнюдь не по инициативе самого Толстого.
      С другой стороны, после этого решения Толстой более двух месяцев полноценно исполнял свои обязанности. Хотя преемник Толстого - харьковский губернатор А. П. Ахматов - был определен уже к 22 декабря, официальная отставка последовала 28 февраля 1862 года. Толстой сохранял свой пост, поскольку долго подбирали замену Ахматову в Харькове. Увольнение с поста обер-прокурора формально не означало окончания государственной службы графа. Толстой был назначен членом Государственного совета и награжден орденом Белого Орла.
      Причины отставки следует искать не только в противостоянии Толстого и Валуева. "Главная причина удаления Гр[афа], - писал Зедергольм, - та, что общее направление министров не согласно с его убеждениями, и что потому ему в делах, касающихся Церкви приходилось быть свидетелем таких распоряжений, которых остановить не может, а ответственность за которыя принять на себя не хочет"101. Похоже, что реформаторский курс царствования Александра II, ясно определившийся с отменой крепостного права, не приветствовался Толстым. "Мрачный граф А. П. Толстой, - писал Муханов с своем дневнике 19 февраля 1861 г. - ... в недоумении продолжать ли службу в настоящих обстоятельствах"102. Сомнения в правильности политического курса дополнялись, возможно, недовольством характером собственной деятельности, по роду которой ему приходилось постоянно конфликтовать с теми или иными правительственными деятелями, отстаивая церковные интересы, но оставаясь, при этом чужим для епископата. Толстой, как человек с глубоко церковным сознанием, не мог не понимать противоречивости своего положения.
      В Государственном совете Толстой почти не работал, уже с мая 1862 г. он ушел в длительный отпуск, который фактически не прекращался до полного увольнения со службы в 1866 году. Одним из первых дел графа стало паломничество в Святую землю - интерес графа к восточному православию теперь мог быть реализован в полной мере. Симпатии были взаимными: при посещении Толстым Палестины в 1863 г. "почет ему был необыкновенный"103.
      Посещение Святой земли смягчило строгие аскетические взгляды Толстого. Считавший прежде, что нарушение поста не может быть оправдано никакими обстоятельствами, Толстой теперь отмечал, "что если бы и везде утверждено было правилом для монахов - не есть мясо, для Иерусалима, следовало бы сделать исключение, потому что здесь есть нечего"104.
      Основную часть жизни Толстой проводил в Москве, где продолжал поддерживать тот уклад жизни, который сложился еще до его назначения на пост обер-прокурора. Он сохранил озабоченность состоянием Церкви и духовенства, интересовался ходом синодальных дел. "Для Русской Церкви настали времена гонений", - говаривал граф. С его точки зрения правительство все менее и менее считалось с церковными интересами, "а настоящий состав архиереев не таков, чтобы можно было ожидать пользы". Единственным защитником Церкви перед правительством Толстой называл митрополита Филарета: "владыка наш - последняя плотина: подними ее, воды хлынут, заревут и все потопят"105.
      О политической жизни Толстой отзывался с видимым отвращением. С большим трудом подвигая себя на необходимую поездку в Петербург, граф писал: "Поездка очень неприятная нравственно и физически... мундиры, явления, пустейшие вопросы и ответы"106.
      До конца жизни сохранялась связь графа с Оптиной пустынью. Он часто посещал обитель, иногда с гостями. В 1866 г. Оптина пустынь увидела сразу целый набор представителей восточных церквей: грека, сирийца, еврея и даже эфиопа. Толстой построил дом в обители, возможно намереваясь провести там остаток дней. Впоследствии он предоставил этот дом для жительства своему бывшему сотруднику и единомышленнику Зедергольму, в то время уже монаху Клименту.
      Именно с о. Климентом (Зедергольмом) связаны последние часы жизни графа. Летом 1873 г. Толстой находился в Женеве, где тяжело заболел. Для "подания ему духовной помощи и для напутствования" отец Климент был в срочном порядке направлен в Швейцарию. "Это так скоро и неожиданно устроилось, что мне не дали и опомниться", - писал Зедергольм брату Максиму Карловичу. 18 июля иеромонах Климент прибыл в Женеву, а 21 июля граф Толстой мирно скончался. Тело почившего графа было перевезено в Москву и погребено в Донском монастыре107.
      История служебной деятельности графа Александра Петровича Толстого выглядит необычно. Регулярные переходы из одного ведомства в другое, пятнадцатилетний перерыв в карьере не помешали ему проявить себя деятельным и способным администратором. На высшем из достигнутых постов он старался последовательно проводить достаточно целостную политику, отвечавшую с его точки зрения и интересам Церкви и задачам государства. Добрая репутация, которой отличался граф на всем протяжении службы, также может служить определенным показателем успеха его деятельности. Редко о каком государственном деятеле можно услышать слова: "легче становится жить после встречи с таким человеком, как граф Александр Петрович"108.
      Примечания
      1. СМОЛИЧ И. К. История русской Церкви. 1700 - 1917. Т. 1. М. 1996, с. 164.
      2. РИМСКИЙ СВ. Российская Церковь в эпоху Великих реформ. М. 1999, с. 53; FREEZE G.L. The Parish Clergy in Nineteenth-Century Russia: Crisis, Reform, Counter-Reform. Princeton. 1983, p. 195 - 200; АЛЕКСЕЕВА С. И. Святейший синод в системе высших и центральных государственных учреждений Российской империи. (1856 - 1904 гг.). СПб. 2003, с. 31 - 34.
      3. ФИЛИППОВ Т. И. Воспоминания о Толстом. - Гражданин. 1874, N 4, с. 108 - 113; СЕЛИВАНОВ А. Граф Александр Петрович Толстой 3-й. - Сборник биографий кавалергардов. Т. 3. СПб. 1906, с. 356 - 361; ШИЛОВ Д. Н. Государственные деятели Российской империи. 1801- 1917. Биобиблиографический справочник. СПб. 2001, с. 658 - 659.
      4. ВОРОПАЕВ В. А. Гоголь над страницами духовных книг. Московские друзья Гоголя. М. 2002, с. 65 - 78; ЕГО ЖЕ. Письма святителя Игнатия к обер-прокурору Святейшего Синода графу А. П. Толстому (предисловие); ИГНАТИЙ (БРЯНЧАНИНОВ), свт. Полное собрание сочинений. Т. 6. М. 2004, с. 748 - 761.
      5. Письмо Алексея Толстого отцу. Центральный исторический архив Москвы (ЦИАМ), ф. 1845 (личный фонд Толстых), оп. 2, д. 1110, л. 3.
      6. Сборник биографий кавалергардов, т. 3, с. 356.
      7. Формулярный список графа А. П. Толстого. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. ДЛС и ХД, оп. 464, д. 3252, л. 11.
      8. Там же, ф. СПб. Главный архив. 1 - 1, оп. 781. 1827 г., д. 3, л. 15.
      9. Формулярный список графа А. П. Толстого. АВПРИ, ф. ДЛС и ХД, оп. 464, д. 3252, л. 6.
      10. Сборник биографий кавалергардов, т. 3, с. 357.
      11. АВПРИ, ф. ДЛС и ХД, оп. 464, д. 3252, л. 17.
      12. М. С. Воронцов - А. Х. Бенкендорфу 14 августа 1830. Архив князя Воронцова. Т. 35. М. 1889, с. 477 - 478.
      13. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1665 (личный фонд П. А. Толстого), оп. 1, д. 2, л. 8.
      14. Там же, л. 9 - 10.
      15. Сборник биографий кавалергардов, с. 357.
      16. Гражданин. 1874, N 4, с. 111.
      17. Автобиографические записки высокопреосвященнейшего Саввы, архиепископа Тверского. - Богословский Вестник. Т. 1. 1899, N 2, с. 430.
      18. СМИРНОВА-РОССЕТ А. О. Дневник. Воспоминания. М. 1989, с. 224; Воспоминания Т. И. Филиппова. Государственный архив Российской федерации (ГАРФ), ф. 1099, оп. 1, д. 98, л. 7.
      19. К. В. Нессельроде - М. С. Воронцову 24 декабря 1837. Архив князя Воронцова. Т. 40. М. 1895, с. 224.
      20. М. С. Воронцова - Д. Н. Блудову 4 марта 1838 г. Архив князя Воронцова. Т. 38. М. 1892, с. 311.
      21. С. В. Сафонов - М. С. Воронцову 11 марта 1838 г. Там же, с. 320.
      22. С. В. Сафонов - М. С. Воронцову 16 декабря 1838 г. Там же, с. 346.
      23. Отчет военного губернатора о состоянии Одессы за 1838 г. РГИА, ф. 1281, оп. 3, д. 22, л. 3 - 10.
      24. Там же, л. 47 об. - 48.
      25. Там же, л. боб.
      26. С. В. Сафонов - М. С. Воронцову 16 декабря 1838 г. Архив князя Воронцова, т. 38, с. 362.
      27. РГИА, ф. 1281, оп. 3, д. 22, л. 48об.
      28. С. В. Сафонов - М. С. Воронцову 16 января 1839 г. Архив князя Воронцова, т. 38, с. 355.
      29. С. В. Сафонов - М. С. Воронцову 29 января 1839 г. Там же, с. 358.
      30. С. В. Сафонов - М. С. Воронцову 4 февраля 1839 г. Там же, с. 361 - 362.
      31. РГИА, ф. 1281, оп. 3, д. 22, л. 1 - 19.
      32. Архив князя Воронцова, т. 38, с. 369, прим. П. Бартенева.
      33. РГИА, ф. 1281, оп. 3, д. 22, л. 19об. - 23.
      34. С. В. Сафонов - М. С. Воронцову 15 марта 1839 г. Архив князя Воронцова, т. 38, с. 375.
      35. К. В. Нессельроде - М. С. Воронцову 21 февраля 1839 г. Там же, т. 40, с. 246.
      36. А. И. Левшин - М. С. Воронцову 22 марта, 15 июня 1840 г. Там же. Т. 39. М. 1893, с. 163, 165.
      37. Частично опубликованы (см.: Гражданин. 1874, N 4, с. 108 - 113). Неопубликованные варианты: ГАРФ, ф. 1099, оп. 1, д. 74, л. 1 - 2.
      38. Н. П. Гиляров - А. В. Горскому 4 октября 1856 г. Русское обозрение. 1896, N 12, с. 997.
      39. БЕРГ Н. В. Воспоминания о Н. В. Гоголе. Русская старина. Кн. 1. 1872, с. 123.
      40. ВОРОПАЕВ В. А. Гоголь над страницами духовных книг. М. 2002, с. 73.
      41. ГОГОЛЬ Н. В. Полное собрание сочинений. Т. 12. М. 1952, с. 372.
      42. АКСАКОВ С. Т. История моего знакомства с Гоголем. М. 1960, с. 196.
      43. ВОРОПАЕВ В. А. Гоголь и отец Матфей, с. 338 - 339.
      44. АКСАКОВ С. Т. Ук. соч., с. 198.
      45. Гражданин. 1874, N 4, с. 112.
      46. См.: ФЕТИСЕНКО О. Л. Преподобный Амвросий Оптинский о "богословствовании мирян". Христианство и русская литература. Сб. 5. СПб. 2006, с. 265.
      47. ЯКОВЛЕВ А. И. Святитель Филарет (Дроздов) и развитие русской национальной культуры в первой половине XIX века. Филаретовский альманах. Вып. 1. М. 2004, с. 179.
      48. ГОГОЛЬ Н. В. Полное собрание сочинений в 17-ти томах. Т. 9. М.-К. 2009, с. 42 - 43.
      49. Там же, с. 76.
      50. Там же, т. 13, с. 304.
      51. Переписку Гоголя и Толстого второй половины 40-х - начала 50-х XIX в. см.: ГОГОЛЬ Н. В. Полное собрание сочинений в 17-ти томах. Т. 13. М.-К. 2009, с. 304.
      52. ФИЛИППОВ Т. И. Воспоминания о графе А. П. Толстом. ГАРФ, ф. 1099, оп. 1, д. 74. л. 1об.
      53. Из записок преосвященного Леонида, архиепископа Ярославского. - Душеполезное Чтение. 1906, N 1, с. 24.
      54. Там же.
      55. ГАРФ, ф. 1099, оп. 1, д. 74, л. 1.
      56. Святитель Филарет, митрополит Московский. Письма к преподобному Антонию, наместнику Свято-Троицкой Сергиевой Лавры. 1831 - 1867. Свято-Троицкая Сергиева Лавра. Ч. 2. 2007, с. 304.
      57. Русское обозрение. 1896, N 12, с. 997.
      58. РГИА, ф. 797, оп. 26, отд.1, ст. 1, д. 122, л. 6.
      59. БЕЛЯЕВ А. А. Профессор Московской духовной академии П. С. Казанский и его переписка с архиепископом Костромским Платоном. - Богословский Вестник. 1904, N 3, с. 579.
      60. АЛЕКСЕЕВА С. И. Ук. соч., с. 70.
      61. Россия под надзором. Отчеты III отделения. 1827 - 1869. М. 2006, с. 460.
      62. ПОЛНЕР И. И. Александр Федорович Тюрин. - Русская Старина. 1898, N 10, с. 110.
      63. РГИА, ф. 797, оп. 29, отд. 1, ст. 1, д. 47, л. 1 - 8. Утверждение С. И. Алексеевой о том, что Толстой находился под влиянием Сербиновича, основанное на письме А. Н. Муравьёва, вряд ли можно считать верным. См.: АЛЕКСЕЕВА С. И. Ук. соч., с. 32.
      64. РГИА, ф. 797, оп. 29, отд. 1, ст. 1, д. 9, л. 3.
      65. Записка Т. И. Филиппова "о разных церковных вопросах". ГАРФ, ф. 1099, оп. 1, д. 98, л. 36.
      66. Переписку К. К. Зедергольма и прп. Макария Оптинского см.: Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ), ф. 107, оп. 1, к. 6, д. 28; к. 7, д. 8.
      67. Переписку Т. И. Филиппова и прп. Макария Оптинского см.: ЧЕТВЕРИКОВ С., протоиерей. Оптина пустынь. Paris. 1988, приложения, с. 237 - 238.
      68. ГАРФ, ф. 1099, оп. 1, д. 74, л. 1.
      69. Там же, д. 668, л. 42об.
      70. ОР РГБ, ф. 107, оп. 1, к. 6, д. 28, л. 24об. - 25.
      71. Заметки и письма Филарета, митрополита Московского. - Богословский Вестник. 1916, N 10 - 12, с. 235.
      72. Извлечение из отчета по ведомству духовных дел православного исповедания за 1857 г. СПб. 1859, с. 128.
      73. ГАРФ, ф. 1099, оп. 1, д. 74, л. 2об.
      74. Там же.
      75. РГИА, ф. 797, оп. 27, отд. 2, ст. 2, д. 363, л. 1 - 1об.
      76. Там же, л. 4-боб., 16 - 16об.
      77. Богословский Вестник. 1916, N 10 - 12, с. 235.
      78. ГАРФ, ф. 1099, оп. 1, д. 74, л. 1об.
      79. Письма митрополита Московского Филарета к А. Н. М. 1832 - 1867 гг. Киев. 1869, с. 511.
      80. РГИА, ф. 797, оп. 87, д. 96, л. 15об.
      81. ОР РГБ, ф. 107, оп. 1, к. 6, д. 28, л. 59.
      82. Там же, л. 32.
      83. РГИА, ф. 1275, оп. 1, д. За, л. 95.
      84. ФИЛАРЕТ (ДРОЗДОВ), свт. Мнения, отзывы и письма. М. 1988, с. 215.
      85. ОР РГБ, ф. 107, оп. 1, к. 7, д. 8, л. 85об.
      86. Пит. по: ХЕВРОЛИНА В. М. Игнатьев Николай Павлович: российский дипломат. М. 2009, с. 193.
      87. Митрополит Филарет - А. П. Толстому 5 июня 1860 г. Письма Филарета, митрополита Московского и Коломенского к высочайшим особам и разным другим лицам. Тверь. 1888, с. 86 (2-я пагинация).
      88. А. П. Толстой - митрополиту Филарету 12 февраля 1860 г. ЛЬВОВ А. И. Письма духовных и светских лиц к митрополиту Московскому Филарету. СПб. 1900, с. 438.
      89. Святитель Филарет, митрополит Московский. Письма к преподобному Антонию..., ч. 4, с. 180.
      90. Митрополит Григорий - митрополиту Филарету 14 августа 1858 года. ЛЬВОВ А. И. Письма..., с. 105.
      91. ОР РГБ, ф. 107, оп. 1, к. 6, д. 28, л. 42об.
      92. Там же, к. 7, д. 8, л. 138.
      93. РГИА, ф. 576, оп. 35, д. 21, л. 115.
      94. Собрание мнений и отзывов Филарета, митрополита Московского и Коломенского по учебным и церковно-государственным вопросам в 5-ти томах. Т. 5. СПб. 1885 - 1888, с. 362. Издателем документ ошибочно приписан митрополиту Филарету. Атрибуцию см.: ФИРСОВ А. Г. Ук. соч., с. 156 - 157.
      95. Цит. по.: ЯСНОПОЛЬСКИЙ Л. Н. Ук. соч., с. 244.
      96. Собрание мнений..., т. 5, с. 362.
      97. ОР РГБ, ф. 107, он. 1, к. 6, д. 28, л. 36.
      98. РГИА, ф. 1088, оп. 2, д. 887, л. 2, 10 - 11об.; АЛЕКСЕЕВА С. И. Ук. соч., с. 47.
      99. РГИА, ф. 796, оп. 205, д. 639, л. 1 - 1об.
      100. ОР РГБ, ф. 107, оп. 1, к. 6, д. 28, л. 48.
      101. Письмо К. К. Зедергольма к брату. ОР РГБ, ф. 107, к. 6, ед. хр. 26, л. 53об. - 54.
      102. Русский архив. 1897, N 1, с. 45.
      103. Из записок преосвященного Леонида, архиепископа Ярославского. - Душеполезное Чтение. 1907, N 1, с. 14.
      104. См.: ДМИТРИЕВСКИЙ А. А. Русская духовная миссия в Иерусалиме. М.-СПб. 2009, с. 117.
      105. Душеполезное Чтение. 1907, N 5, с. 16; N 7, с. 317.
      106. ОР РГБ, ф. 107, оп. 1, к. 6, ед. хр. 30, л. 59.
      107. Там же, к. 7, ед. хр. 14, л. 278об., 281; В жизнеописании о. Климента указано, что его специально для поездки к Толстому рукоположили во священника (Православный немец..., с. 9 - 10); Из послужного списка о. Климента известно, что его иерейская хиротония состоялась 8 июля 1873 г. (Формулярные списки монашествующих и послушников Козельской Введенской Оптиной пустыни 1802 - 1889. ОР РГБ, ф. 213, к. 1, ед. хр. 1, л. 1134об. - 1135).
      108. И. В. Киреевский о А. П. Толстом. См.: Гражданин. 1874, N 4, с. 113.
    • Муравьева Л. Л. Летописи Северо-Восточной Руси (конец XIII - середина XV в.)
      Автор: Saygo
      Муравьева Л. Л. Летописи Северо-Восточной Руси (конец XIII - середина XV в.) // Вопросы истории. - 1986. - № 11. - С. 88-101.
      Весной 1377 г. в Нижегородско-Суздальском княжестве появился список на 173 листах пергамента - "Книг ветшаных, глаголемых Летописец", который переписал местный монах Лаврентий. В послесловии к этому труду есть такие слова: "Радуется купец прикуп створив и кормьчий в отишье пристав и странник в отечество свое пришед, тако радуется и книжный списатель, дошед конца книгам"1. Теперь это - единственная рукопись, которая представляет собой общерусский свод начала XIV в., сыгравший большую роль в последующем развитии летописания Северо-Восточной Руси - одного из наиболее значительных и ярких вех многовековой и богатой отечественной письменной традиции.
      Какое содержание вкладывается в понятие "Северо-Восточная Русь"? Так принято называть земли, расположенные в основном в междуречье Волги и Оки. Это их обозначение имеет чисто литературное происхождение и используется преимущественно для противоположения русским регионам времени феодальной раздробленности, лежавшим на юге и западе страны. На северо-востоке располагалась давно обжитая область Руси, сложившаяся в XI - XIII вв., Владимиро (ранее - Ростово)- Суздальская земля2. В сфере ее влияния и ближних контактов были соседние земли - Новгородская, Псковская, Рязанская и Смоленская. В русских и византийских источниках XIII - XIV вв. весь этот район упоминается как "Русь Великая" и "Великая Русская земля"3. Для части данных земель в русских письменных памятниках конца XIV в. встречается название "Залесская земля". С XV в. эти земли именуются Московской Русью, территория которой, будучи в XIII - середине XV в. конфедерацией из многих княжеств и уделов, стала затем центром единой Великороссии.
      Северо-Восточная Русь конца XIII - середины XV в. приняла эстафету ведения летописи от Владимиро-Суздальской земли, которая опиралась на южнорусское летописное дело. Значение такой вехи русского летописания заключается прежде всего в том, что ее памятники обобщили опыт построения и истолкования исторического процесса современниками большого переломного периода в отечественной истории, охватывающего около полутора столетий. Это было время возрождения Русской земли и консолидации ее сил. После определенного спада, вызванного монголо-татарским нашествием, наметился и стал осуществляться общий подъем в жизни средневекового общества, означавший начало образования Русского централизованного государства.
      Еще в середине XIII в. на Руси обозначились три очага феодальной концентрации земель: Галицко-Волынское княжество; области, входившие в состав Великого княжества Литовского, Жмойтского и Русского; Великое княжение Владимирское. В результате исторического развития и конкретного соотношения сил на международной арене Галицкая Русь оказалась под властью Польского государства. В сферу его воздействия попало тогда и Великое княжество Литовское (уния 1385 г.). Великое же княжество Владимирское послужило основой создания централизованного Русского государства. Развитие российской государственности сопровождалось формированием великорусской народности, ее языка и культуры. Крепло и национальное самосознание русских земель: понимание единства исторических судеб, общности материальной и духовной культуры, бытового уклада, традиций и т. п.
      Единение русских земель протекало при дальнейшей феодализации общества, разрушении местной замкнутости, развитии новых крупных центров и общем экономическом оживлении. Оно отмечено и народными движениями. Возрождение Руси выявилось в отчетливо обозначившемся стремлении ее областей к национальной самостоятельности и в нарастании освободительной борьбы. Преодоление феодальной раздробленности на северо-востоке Русской земли проходило в трудных условиях господства Золотой Орды, территориальных претензий северных и западных соседей - Швеции, Литвы и ливонских рыцарей.
      Соперничество за первенство и обладание Владимирским столом "всея Руси" развернулось главным образом между тремя центрами великих княжеств - Тверью, Москвой и Нижним Новгородом, которые занимали ведущее положение в социально-экономическом и политическом развитии северо- восточного региона в целом. В середине XIV в. на первое место выходит Москва, а к началу следующего века ее князья уже играли руководящую роль в объединении русских земель и борьбе за независимость "Великой Руси". Возрождение Русской земли характеризовалось интенсивным развитием общественно-политической, философской и художественной мысли. Особое место заняла тогда историческая литература, включая летописание4.
      Летописное наследие конца XIII - середины XV в. служило "идеологическим фондом" единения Руси и его идейно-политического истолкования с точки зрения правящих кругов, а также различных ориентации, областных интересов и устремлений в общественно-политической жизни классового общества. Развитие летописной работы синхронно отражало процесс собирания русских земель5. Летописное дело имело официальное политическое назначение и являлось предметом специальных забот феодальных властей: оно было подчинено в основном практическим задачам времени и выражало общерусские интересы. В летописных сочинениях нашла отражение идейно-политическая подготовка создания Русского государства. Они отвечали потенциальной линии развития духовного творчества и свидетельствовали о накоплении национальных черт и элементов общерусской письменной культуры, лежали у ее истоков6.
      Летописи пополняли многие княжеские и монастырские библиотеки и имели, очевидно, достаточно активное бытование как книги для чтения в различных слоях населения. По всей видимости, их наряду с повестями, сказаниями, житиями тоже читали и слушали современники. "Древними повестями, книгами... говорить" и "говорить на основании книг"7, т. е. чтение вслух - явление, типичное для русского средневековья. Летописи распространялись в списках, их копировали, они включали обращения летописцев к своим читателям, в том числе с указанием об использованных ими литературных источниках. "Книжный списатель" Летописца начала XIV в. отметил: "чтите исправляя", "занеже Книги ветшаны", а другой летописец при составлении Московского свода начала XV в. указал: "И еще хощеши распытовати, разгни книгу, Летописец Великий руський и прочти"8.
      В. Н. Татищев, а затем Н. М. Карамзин упоминали о наличии в хранилищах России огромного числа рукописных книг и о возможностях их приобретения, в том числе на городских площадях9. Но сравнительно немного этой литературы, в первую очередь летописной, сохранилось до наших дней: множество ее погибло во время пожаров, вражеских набегов и др. Летописец, рассказывая о нашествии ордынского хана Тохтамыша на Москву в 1382 г., записал: "Книг же большое множество снесено со всего города и из его окрестностей и из сел и в соборных церквах до тропа наметано, собрано ради сохранения, то все без вести пропало". В начале XV в. во время нашествия ордынского князя Едигея на Москву сгорели большая часть митрополичьего архива и библиотека Успенского собора10.
      Северо-восточная летописная традиция до середины XV в. представлена сегодня только крупными памятниками: пергаменная Лаврентьевская летопись, ранее известная и как Пушкинская. Ее купил в 1792 г. собиратель древних рукописей А. И. Мусин-Пушкин. Она является копией свода, оканчивающегося 1305 г. и вышедшего из предшествующих владимиро-суздальских и ростовских летописных сочинений; в нем объединен начиная с 80-х годов XIII в. материал нескольких центров летописания, главным образом Твери. Сохранилась в отрывках пергаменная Троицкая летопись, в ее основании лежит Свод 1305 года. Этот памятник представляет собой Московскую летопись начала XV в.; ее заключала под 1408 г. Повесть о нашествии Едигея на Москву. В проростовской семье летописных сочинений находится Суздальская (по Московско-Академическому списку XV в.) летопись, содержащая Свод 1419 г., в котором широко использовано и московское летописание того времени, включая Свод 1408 года. Одной из первых обработок Троицкой летописи является доведенный до 1412 г. Рогожский летописец; другим его источником служит Тверская летопись третьей четверти XIV века11.
      Летописная традиция за изучаемое время не ограничивалась, естественно, названными летописными памятниками и была значительно богаче. В летописях более позднего времени встречаются прямые ссылки на письменный материал за XIII - середину XV в., находившийся в распоряжении сводчиков-летописцев. Страницы московских, тверских, ростовских и других летописей конца XV - XVI в. пестрят названиями использованных их составителями летописных источников предшествующего времени: Русский летописец, Князя летописец, Первый летописец, Летописцы старых списков, Другой старый летописец, Иной летописец, Летописец новый харатьяный12. В отношении некоторых из них высказываются только общие суждения. Представляют интерес упоминания составителей летописных компиляций о Летописце Великом Русском как источнике Троицкой летописи и о Владимирском Полихроне, согласно которому в Летописце Тверского княжения описаны события со времени Ростово-Суздальской Руси. В. Н. Татищев пользовался не дошедшей до нас Ростовской летописью 1318 г. и списком Симоновой летописи, который "кончен разорением Москвы от Тохтамыша"13.
      Воссоздание картины развития летописания на северо-востоке Руси в конце XIII - середине XV в. находится в тесной связи с изучением как современных, так и более поздних летописных памятников Московской Руси - Великороссии и их источников. XV век - время расцвета русского летописания, от него сохранилось довольно большое количество летописных сочинений. Бот некоторые из них: Московский свод 1479 г., который дошел до нас в списках XVI и XVIII вв.; он составлен из нескольких источников, в частности т. н. Свода 30-х годов XV в., отразившегося в Софийской первой (XV в.) летописи, а также Ростовской (первой четверти XV в.) и систематически ведшейся Московской летописи. Этот памятник лег в основу Воскресенской летописи, и с ним сходны Никоноровская и Вологодско-Пермская московские летописи. Тверской сборник XVI в. интересен наличием в его основе общего с Рогожским летописцем тверского летописного источника, охватывающего 1285 - 1375 годы. Симеоновская летопись (московский памятник XV - начала XVI в., в списке XVI в.) особенно примечательна тем, что на всем протяжении вплоть до 1390 г. имеет почти тождественный текст с утраченной главной летописью XIV - начала XV в., т. е. Троицкой. Никоновская летопись - тоже московский памятник XVI в., характеризующийся сложной комбинацией материала московской, тверской, новгородской, ростовской и других летописных традиций, в том числе за XIV - XV века. При ее составлении были привлечены, например, памятники троицко-софийской группы летописей; она правомерно используется для восстановления разных предшествующих этапов развития летописного дела14.
      Как известно, летописные своды многослойны по составу и архаичны в основном по содержанию. При их составлении придерживались строго определенных приемов. Непрерывность летописной традиции и ее. определенная "закономерность" позволяют исследователям проводить реконструкцию работы предшественников обследуемых летописных памятников и распутывать в списках XIV - XVI вв. легшие в их основу комбинации источников. Взгляд на летопись как исторически сформировавшийся памятник отчетливо определился в трудах А. А. Шахматова и развит в советское время исследованиями других ученых, широко применивших в своих изысканиях сравнительно-исторический метод и поставивших создание летописей в прямую зависимость от современных им эпох и этапов общественного развития России. Путь изучения древнерусских текстов в составе содержащего его памятника и в объеме всего цикла рукописного окружения оказался плодотворным: определены отношения сохранившихся летописей и соответственно главные вехи в развитии летописного дела, а также отдельные, наиболее крупные его этапы и связанные с ними конкретные памятники. Обогащена широкая система практики анализа летописных текстов за счет использования развивающихся методик вспомогательных исторических дисциплин: текстологии, палеографии, хронологии, генеалогии, кодикологии и дальнейшего изучения литературных сочинений в составе сводов, разделивших эволюцию их сложения15.
      Так, восстановление истории текста сводов находится в зависимости от полноты наших представлений о формировании определенного сочетания обозначений тем или другим летосчислением летописных статей. В русском летописании отразилось применение на Руси после принятия христианства византийского летосчисления от сотворения мира и удержание восточнославянского, весеннего, начала года с марта (а не с сентября). Летописи обнаруживают попеременное чередование мартовского, ультрамартовского (шестью месяцами ранее сентябрьского) и сентябрьского года в датировке событий. Такая вытекающая из смены хронологического обозначения событий особенность летописных памятников объясняется написанием их статей не по одному источнику, а по двум или нескольким, имеющим разное летосчисление. Составитель свода, как правило, следовал датировке главного источника. Сведение к одному стилю не проводилось, что порождало хронологические расхождения, дублирование материала, пропуски, разбивку событий одного года между разными статьями.
      Имело место сочетание разных систем отсчета и в летописях одной генеалогической линии: в пределах освещаемого периода для конца XIII - начала XIV в. характерно использование и смена мартовского года ультрамартовским, а для XV в. - мартовского сентябрьским в Лаврентьевской, Троицкой, Симеоновской и некоторых других летописях. Установление этого факта дает возможность исследователю не только точно перевести даты событий на современный январский год, но и, в частности, высказать предположение о более точном окончании Свода 1305 г., заключенного в упомянутых летописях, и его главном источнике. В заключительных статьях Свода 1305 г. содержатся тексты, обозначенные иным, мартовским годом, которого придерживался летописец предшествующего времени. Не случайно Н. М. Карамзин, работавший над рукописью Троицкой летописи, отмечал, что эта летопись в описании событий, связанных с великим княжением Андрея Городецкого, имела другой отсчет времени. Далее, после перерыва общего текста с Лаврентьевской (т. е. после 1304/05 г.), Троицкая и Симеоновская летописи сохраняют ультрамартовский стиль в границах еще двух статей - 1305/06 и 1306/07 годов. Тут можно видеть окончание Свода начала XIV в. (с учетом того, что потом ультрамартовский год практически не применялся). Данное обстоятельство раздвигает наши знания об общерусском Своде 1305 г. в целом.
      Уже в намеченной А. А. Шахматовым в общих чертах истории летописания был выделен крупный этап, относящийся к XIV веку. Над разработкой этого сюжета успешно трудились также А. Е. Пресняков, М. Д. Приселков, М. Н. Тихомиров, А. Н. Насонов, Д. С. Лихачев, В. Л. Комарович и др. Была предпринята реконструкция пергаменной Троицкой летописи16. Этот ценнейший памятник находился в научном обороте с конца 60-х годов XVIII в. вплоть до 1812 г., когда сгорело во время пожара хранилище Общества истории и древностей Российских при Московском университете. Название памятнику дал историограф Г. Ф. Миллер в соответствии с местом его хранения - в библиотеке Троице-Сергиева монастыря. Эту рукопись использовали в своих трудах и при подготовке летописных изданий А. А. Барсов, Х. А. Чеботарев, Н. Е. Черепанов, Р. Ф. Тимковский и Н. М. Карамзин. До нашего времени сохранился значительный корпус текстов утраченной летописи, главным образом по выпискам в "Истории государства Российского" Н. М. Карамзина. Сейчас работа по дальнейшему восстановлению Троицкой летописи продолжается17.
      Для освещения истории северо-восточного летописания сделано в отечественной литературе много. Но остаются еще не разработанные или мало разработанные вопросы, часть которых только поставлена. Необходимо продолжать источниковедческие и археографические разыскания. Все еще волнует исследователей возможность обнаружить в наших хранилищах если не самое Троицкую летопись, то во всяком случае ее копию. Ведь есть же свидетельство М. П. Погодина, который на своих лекциях говорил студентам, что Троицкая летопись уцелела в московском пожаре 1812 года. А в 1841 г. А. Ф. Бычков писал Погодину: "Следы существования летописи Троицкой снова находятся. Она теперь у вас, в Москве, в руках раскольника Рахманова. Быв куплена на аукционе у Лаптева одним из здешних раскольников, она потом была передана Рахманову"18. До сих пор существуют разные точки зрения о времени создания Троицкой летописи, ее точном составе и авторе.
      Не получила особой поддержки версия В. Н. Татищева, высказанная им на основании данных какого-то списка Степенной книги, о непосредственном участии в ее составлении церковного и политического деятеля митрополита Киприана и влиятельного архимандрита московского Спасо-Преображенского монастыря на Бору Игнатия19, побывавшего в Константинополе, Афоне и других местах. В последнее время предполагают и авторство писателя того времени Епифания Премудрого. Еще нет ясности, что представляла собой известная в XVIII - начале XIX в. ее рукопись - оригинал или список (как Лаврентьевская летопись) Свода 1408 года? То, что она была "харатейной" (по свидетельству Н. М. Карамзина), не снимает вопроса с повестки дня. Ведь пергамент еще использовался в XV в., хотя и редко (большинство рукописей писалось уже на бумаге).
      Благодаря научным изысканиям установлено, что первые московские и некоторые другие летописные своды связаны с Троицкой летописью начала XV в. и более поздними памятниками. Отчетливо проясняются их единое происхождение, взаимное влияние и сочетание на основе северо-восточной летописной работы XIV - середины XV века. Именно на данном рубеже появляются своды с комплексом традиций летописания Северо-Восточной Руси. Изучение основных закономерностей развития летописания в конце XIII - середине XV в. на северо-востоке Русской земли и близлежащих областей позволило выработать в основном общую точку зрения о главной линии его формирования, характере, специфике и особенностях работы по ведению летописей, о ее этапах и формах, содержании летописных сочинений того времени, в которых переплелись различные идеи и тенденции, выразившие определенное единство протекавших тогда общественных процессов. Направление и характер летописной работы на северо-востоке Руси определялись реальным состоянием самостоятельности ее отдельных земель, конкретным следованием по пути их объединения в системе Великого княжения Владимирского и образования в данном регионе единого государства. На протяжении XIII в. не утратили своего значения в качестве очагов летописания Ростов и Новгород Великий, избежавшие иноземного вторжения. Развивалось с некоторыми перерывами и владимирское летописание20.
      Летописное дело продолжалось в возрождаемой из пепла Рязани. В конце XIII в. следы летописной работы наблюдаются в Смоленске. В этом столетии возникло летописание в Пскове21. Складываются новые летописные традиции в столицах молодых крупных княжеств - Твери, Москве и Нижнем Новгороде. В первой половине XIV в. в Москве происходит становление митрополичьего летописания. Общественно-политическая структура Русской земли в тот период обусловила разнообразие и специфику отдельных летописных сочинений. В конце XIII - середине XV в. существовали семейно-княжеские, епископские, монастырские и митрополичий летописцы; появились областные летописи, владимирские великокняжеские и митрополичьи своды. Княжеское летописание находилось в прямом взаимодействии с епископским (Ростов, Смоленск, Рязань), владимирское (великокняжеское) - с епископским (Тверь, Нижний Новгород) и митрополичьим (Москва). Лаврентьевский список Свода 1305 г. составлялся, согласно свидетельству его "списателя" - нижегородского монаха, по совместной инициативе великого князя и местного епископа.
      Летописным памятникам был свойствен обычный провиденциализм литературных сочинений средневековья (божественное предначертание действий людей и хода событий). Вместе с тем их отличал уже явно светский характер. Они служили культурному и историческому престижу отдельных земель, отражая их возросший политический потенциал на Руси. Это обусловило определенное приурочение и ясно выраженную тенденциозность летописной работы. Летописное дело, будучи идеологическим предприятием господствующего класса, неизменно проповедовало божественность его власти и незыблемость принципа межкняжеских отношений в период феодальной раздробленности - суверенность и цельность "отчины". В памятниках летописания осуждалось нарушение "крестного целования", неуступчивость "молодших" князей старшим в роду. Через летописное слово в противовес местному сепаратизму, пролитовской ориентации, боярской оппозиции - "крамоле", удельной или областной автономии провозглашалась необходимость единой и сильной княжеской власти и прекращения междоусобиц. Летописец усматривает "великое зло" в "княжении руском и вся отечествиа своа", порожденное "и князи ради, зане живяху в которах межи собою много"22. Прославляя гегемонию княжеских династий, он утверждал также преемственность церковной власти на Руси от Византии.
      В летописных сочинениях как памятниках общественно-политической мысли Своего времени нашел отражение самый процесс развития Северо-Восточной Руси и связанных с ней земель по пути преодоления разобщенности ее территории, проходившего в условиях острого противоборства центробежных и центростремительных сил. В летописи, как ни в каких других сочинениях средневековой письменности, можно почувствовать дух эпохи, познакомиться с оценками и взглядами современников на те или иные события и факты в масштабе одного княжества, всего района и за его пределами. Живо откликаясь на происходящее вокруг, летописец понимает, что "сия вся написанная, аще и не лепа кому зрится, иже только о случившихся в нашей земли неговеине (события, действия, наносившие ущерб русским землям. - Л. М.) нам изглаголавшим", объясняя "мы бо не досажающе, не завидяще чести вашей", "тако бо обретаем начальнаго Летописца Киевьскаго,.. и первии наши властодержьци без гнева повелевающе вся добрая и не добрая прилучившаяся написовати... яко же и при Владимире Мономасе, онаго великаго Селивестра Выдобожьскаго, не украшаа пишущаго, почет почиеши. Мы же сим учащеся"23.
      Вместе с тем многие факты, в частности по истории межкняжеских связей, различных церковных перипетий, отношений с Литвой, каким-либо образом противоречащие интересам тех, в чьих руках находилось летописное дело, описаны коротко или вообще не нашли освещения. Имевшиеся в распоряжении летописцев источники подвергались редакционной и цензурной обработке, сокращению. Правда, приверженность к тому или иному центру нередко сочеталась в летописании с беспристрастным отношением к местным событиям, а изложение разных точек зрения на эти события переплеталось с заметными поисками политического равновесия между противоборствующими коалициями. Но, конечно, не все стороны общественного развития Русской земли были в равной степени освещены на страницах летописных сочинений. Так, официальный летописец мельком касается народных волнений, в частности выступлений "черных людей" против бояр, "крамольных" вечевых собраний; он обходит молчанием такой животрепещущий вопрос того времени, как еретические движения, социальная природа которых определялась классовыми интересами растущих демократических кругов города и отчасти крестьянства24.
      Читая сегодня памятники северо-восточного летописания того времени, мы видим постоянное расширение кругозора летописца: здесь можно познакомиться со многими событиями светской и церковной жизни различных русских городов - Владимира, Новгорода Великого, Нижнего Новгорода, Твери, Брянска, Москвы, Смоленска, Ростова Великого, Рязани, Суздаля, Торжка, Ярославля, Юрьева Польского, Костромы, Дмитрова, Серпухова, Переяславля, Галича и т. д. Кроме обычной княжеской хроники (рождения, вступления в права княжения, династические браки, поездки в Орду и др.), в ней много места уделяется описанию княжеских съездов, договорным отношениям между князьями разных областей, а также с другими странами, рассказам о военных действиях, связанных с междоусобицей или борьбой с иноземцами, и о разбоях новгородской вольницы - ушкуев, известиям о строительстве городов, церквей, соборов, монастырей, сведениям о стихийных бедствиях и эпидемиях, обрушивавшихся на русские земли; говорится о сменах на епископских и митрополичьей кафедрах на Руси и на ханском престоле в Орде, событиях в Царьграде (Константинополе) и пр.
      Многое из того, о чем повествуют памятники северо-восточного летописания, носит уникальный характер. Непреходяща ценность их свидетельств о великих живописцах Андрее Рублеве, Феофане Греке, Симеоне Черном, творивших в конце XIV - середине XV века. Автор Троицкой летописи отметил под 1405 г.: "Тое же весны почаша подписывати церковь каменую святое Благовещение на князя великого дворе, не ту иже ныне стоит, а мастеры бяху Феофан иконник Гречин, да Прохор старец из Городца, да чернец Андрей Рублев"; а под 1408 г.: "Того же лета мая в 25 начата подписывати церковь каменую великую соборную святая Богородица иже в Владимире повелением князя великаго, а мастеры Данило иконник, да Андрей Рублев"25.
      И сегодня имеют значение регулярные летописные сообщения о затмениях Солнца и Луны, кометах, различных природных явлениях, отмеченных, например, как "знамения" в небе: 1302 г. - "Того же лета во осенние явися звезда на западе луча имущи, яко и хвост к горе к полуденью лиц"26; 1321 г. - "Того же лета месяца июля 26 в третий час дне погыбе солнце и бысть, яко месяца двою дни, и по едином часе наполнися"; 1381 г. - "Тое же зимы и тое весны являшеся некое знаменье на небеси на востоце пред раньнею зарею, акы столп огнен, и звезда копейным образом", и др. Летописец ведет регулярно записи о пожарах, засухах, неурожаях, наводнениях, о море на людей и скот, голоде. Вот одна из них: 1365 г. - "Того же лета загореся город Москва от всех святых сверху от Черторьи, и погоре посад весь и Кремль и Заречье, бысть бо тогда засуха велика... Се же словет великий пожар"; или другая: 1371 г. - "Бысть же того лета и мгла велика поряду с два месяца и не видети было перед собою за две сажени человека в лице. Птицы же по воздуху не видяху летати, но падаху на землю и по земле хожаху. Бяше же тогда и жито дорого, лето бо бе сухо, жита посохли"27.
      Летописцы из разных центров не беспристрастны, фиксируя современные им события. Голоса их звучат то гневно, то печально, то вдохновенно. Правда, иногда материал при передаче известий сух и лаконичен, на нем лежит отпечаток сокращений и переделок сводчиков. Это относится прежде всего к местным известиям сводов, в частности ростовского или новгородского происхождения. Они во многом "погребены" в памятниках под сильным пластом московских или тверских текстов. Вместе с тем нижегородско-суздальская летопись выделяется обширностью сообщений, даровитостью изложения и незаурядностью литературной манеры в описании событий.
      Летописное дело в XIII в. возобновлялось в условиях ослабления общерусских связей и затем роста автономии земель как областное. Областное летописание оставалось типичным явлением и для XIV в., велось преимущественно в старых культурных центрах и носило характер местных хроник, иногда значительных, которые опирались на предшествующую летописную работу и представляли по своему составу компиляции. К таким областным компиляциям следует отнести выделяемые в разных летописных памятниках Ростовскую летопись 1365 г., Тверскую летопись 1375 г., Смоленскую летопись 1408 г., рязанский Летописец времени Ольговичей, тверской Свод времени епископа Арсения. Они бытовали наряду с небольшими по объему летописными сочинениями, написанными в столицах крупных княжеств или в их уделах и монастырях. Эти сочинения были их источником.
      Среди местных Летописцев выделяются личные княжеские или епископско-княжеские памятники типа смоленского Летописца Федора Черного, тверского Летописца Михаила Ярославича, Летописца Константина Ростовского, московского Летописца Даниловичей, Летописца Владимира Серпуховского, Летописца, Василия Ростовского, Летописца Юрия Смоленского. При ведении летописи в Ростове использовались устюжские, ярославские записи, в Рязани - пронские, муромские, в Смоленске - брянские и т. д. Вполне вероятно существование в XIV в. летописной работы в Устюге, Пронске, Муроме, Брянске, имевших собственные княжеские ветви и проявлявших большую политическую активность. Так, возросшая самостоятельность Кашинского удела, находившегося в составе Тверского княжества, пробудила в его столице интерес к летописной работе и составлению хроники с интерпретацией событий с позиции местных властей. Можно назвать такой центр летописания, как Троице-Сергиев монастырь. Следует говорить и о возможности составления местной хроники в нижегородском Благовещенском монастыре. Тот и другой монастыри являлись в XIV в. особо влиятельными церковными корпорациями.
      Областное летописание противостояло центральному, представленному вначале великокняжеской летописной работой. Великокняжеское владимирское летописание оказалось в руках великих князей новых и сильных княжеских домов Северо-Восточной Руси, с которыми было связано главное направление развития общественно-политической жизни всего региона в целом. Интенсивность формирования великокняжеских сводов была отличительной чертой летописания в рассматриваемый период. Создание Свода 1305 г., известного нам в Лаврентьевском списке 1377 г., положило начало возникновению владимирского великокняжеского летописания в Твери, Москве и, по всей видимости, Нижнем Новгороде. Есть основания говорить о бытовании переяславского Свода 1294/95 г. (времени князя Дмитрия Александровича), Свода 1305 г. (времени князя Михаила Ярославича и его сыновей), московских сводов 1340 г. и 1354/59 г. (времени Ивана Калиты и его сыновей), нижегородско-суздальского Свода 1383 г. (времени князя Дмитрия Константиновича) и, наконец, Летописца Великого Русского 1389 г. (времени Дмитрия Донского). Духу эпохи отвечала организация летописной работы "Великой Руси" при митрополичьей кафедре, опиравшейся на великокняжескую летопись. Первым таким официальным памятником был московский Свод 1408 г., представленный Троицкой летописью, а потом - Свод 1423 года. Появление и смена этих памятников центрального летописания находились в полном соответствии с изменением соотношения сил между ведущими княжествами, соперничавшими в борьбе за обладание столом всея Руси, утверждением особой роли Москвы в деле собирания земель и борьбы их за освобождение от иноземного ига и связанного с этим расширения власти московского великого князя и власти митрополита всея Руси.
      Великокняжеское, а затем митрополичье летописание, как и областное, играло большую роль в пробуждении умственных сил народа и его литературно- общественной мысли. На основе областных летописей составлялись идеологические памятники летописания общерусского значения. В наполненное бурными событиями время летописное слово приобретало нередко острое полемическое звучание. Оно постоянно слышится там, где повествуется об отношениях Великого княжения Владимирского с Новгородской феодальной республикой, куда приглашались на правление великие князья. И нередко можно прочесть, как "заратишася новгородци": "Таков бо есть, - по словам московского летописца, - обычай новгородцев: часто правают (говорят о своих правах. - Л. М.) ко князю великому, и паки рагозятся и не чудися тому: беша бо человеци суровы, непокорови, упрямчиви, непоставни... Кого от князь не прогневаша? или кто от князь угоди им, аще и Великий Александр Ярославич не уноровил им"28.
      В условиях раздробленности "Великой Руси" летописание поддержало идею общности и былой целостности ее земель; проявлялась и затем все более углублялась его антиордынская и антилитовская направленность. Об этом убедительно говорят как владимирские, так и областные летописные сочинения. Предмет постоянного внимания летописцев - отчина как часть "Руси", "Русская земля" и "вся Русская земля". Первые два обозначения противопоставляются третьему, с которым связывается территория, включавшая южные (вместе с Киевом) и западные русские земли. Название "Суздальская Русь", "земля Суздальская" упоминается редко и в основном до начала XIV века. Потом наибольшее распространение имеют обозначения владимиро-суздальских и соседних с ней областей в целом - "Русская земля" и "Русь", перенесенные когда-то с Юга. А. Н. Насонов отмечал: "Термин "Русская земля", который некогда применяли только по отношению к южнорусской земле, перешел со временем на всю страну. В этом новом, общерусском, смысле удержался он и тогда, когда южнорусская земля уже не господствовала над другими "землями"29. В его сохранении в период феодальной раздробленности ученый видел выражение представлений современников о единстве Руси.
      Летописное дело развивалось в тесной связи с общими достижениями письменной культуры, поглощая ее насыщенный "идейностью" литературный материал; исторические повести и рассказы, повествовавшие с большим пафосом о выступлениях против иноземцев за независимость и целостность русских земель, являлись составной частью разных летописных сочинений. За период конца XIII - середины XV в. в составе известных нам летописей выявлено более двух десятков разных сочинений исторического характера, имеющих московское, тверское, нижегородско-суздальское, смоленское, рязанское и иное происхождение. Летописец использовал их как современную описываемым событиям литературу. Благодаря этому на страницах летописных памятников среди действующих лиц все чаще появляются такие герои, как горожане "людие", тверичи, москвичи, новгородцы, дмитровцы, нижегородцы, коломенцы, смоляне, кашинцы, ржевичи, проняне; бояре и "черные люди", "чернь"; "весь народ".
      В каждом из литературных сочинений, перенесенных в летопись, слышится несмолкаемая скорбь современника, вызванная унижением и гибелью тысяч соплеменников, опустошением русских земель и их городов постоянными и жестокими набегами чужеземцев, наездами их "лютых послов", тяжестью татарской поголовной дани ("черный бор"), насилием баскаков. Резко звучит голос тверского летописца против тягот и насилия, чинимых Твери и Тверской волости, тверичам "гражанстим", и "всеа отчьствиа" "безбожными" ордынцами и их "беззаконным" царем-ханом. Гибель в Орде тверских князей оценивается как смерть святых мучеников за "многиа род христианьскый", "отчину свою" и "княжение русское". Ему важно оставить свидетельство того, что во время Дюденевой рати 1293 г. "тферичи целоваше крест, бояре к черным людем, такоже и черныя люди к бояром, что стати с единаго битися с татары". Летописец выражает взгляды не только великого князя, но и свое мнение, когда речь идет о "поругании" и "граблении" Твери, а его властитель призывает терпеть насилия со стороны чужеземцев. В Тверскую летопись им введена Повесть о Чол-хане, автор которой писал: "Народи же гражанстии, повсегда оскорбляеми от поганых, жаловахуса многажды великому князю, дабы их оборонил. Он же видя озлобление людии своих и не могу их оборонити, трьпети им веляше". И он выражает удовлетворение, что "и сего не трьпяше тверичи, искаху подобна времени... и поворотися град весь и весь народ", "и начаша избивати татар", "и самого Шевкала убиша и всех подряд".
      В нижегородско-суздальской летописи, включавшей Повесть о битве на Пьяне, описываются причины неожиданного поражения русского войска во время ордынского набега в 1377 г., когда "ополошися и небреженьем хожаху, доспехи своя на телеги своя въскладоша, а инии в сумы, а иных сулицы еще не насажены бяху, а щиты и копья не приготовлены, а ездят порты своя с плеч спускав, а петли растегав", "бе бо в то время знойно. А где наехаху в зажитьи мед или пиво, и испиваху, до пьяна без меры, и ездят пьяни, поистине за Пьяною пьяни, а старейшины их или князи их или бояре старейшиа, вельможи или воеводы, те все поехаша ловы деюще, утеху си творяще, мнящеся, аки дома. А в то время погании князи мордовьстии подведоша втаю рать татарскую из Мамаевой Орды на князей наших, а князем нашим не ведущим, и про то им вести не было", "и внезапу из невести удариша по нашу рать с тыла" и "татарове одолевше"30. Пройдут десятилетия, и уже в Повести о нашествии Едигея на Москву, рассказывавшей о "великом зле", причиненном ордынцами в 1408 г. русским городам, волостям и селам, летописец вновь запишет: "И быть тогда в всей Русской земли всем христианом туга велика и плачь неутешим и рыданье и кричанье, вся бо земля пленена бысть начен от земли Рязаньскые и до Галича и до Белоозера, вси бо подвизашася и вси смутишася, многы бо напасти и убыткы всем человеком здеяшася и большим и меньшим и ближним и далним, и не бысть такова, иже бы без убытка был, но вси в тузе искорби мнозе и печалью одержими"31.
      Радостью и торжеством отзывается московская летопись, когда Русь одерживает первые крупные победы над Ордой. 1378 г.: "Того же лета ордынский князь, поганый Мамай, собрав воя многы и посла Бегича ратью на князя великого Дмитрия Ивановича и на всю землю Русскую. Се же слышав князь великий Дмитрей Иванович", "поиде противу их в силе тяжце, и переехав за Оку, вниде в землю Рязаньскую. И сретошася с татары у реки Вожи... и удари на них с едину сторону Тимофей околничий, а с другую сторону Данилей Пронский, а князь великий удари в лице. Татарове же в том часе повергаша копья своя и побегоша за реку за Вожу, а..., инии в реце истопоша... Князь же великий Дмитрей, возвратися оттуду на Москву с победою великою"32.
      Большая творческая энергия повестей и рассказов, обращенная к современникам, была созвучна и поколению летописцев Переяславля и Твери, Рязани и Москвы, Смоленска и Нижнего Новгорода. Можно думать, что в Своде 1294/95 гг., например, читаются рассказы о Кодаевой и Дюденевой ратях, в Своде 1305 г. - Повесть о Курском княжении, в Своде 1327 г. - Повести о князе Михаиле Тверском и о Чол-хане, в Своде 1383 г. - Повесть о битве на Пьяне, в Своде 1389 г. - Рассказы о битве на Воже и "Об Ольгердовщине", в Смоленской летописи 1408 г. - Повесть о битве при Ворскле, в Летописце Ольговичей - Рассказ о пленении земли Рязанской от Мамая, Повесть о Рязанском побоище и др. Тема борьбы с Ордой, Мордовской землей и Волжской Булгарией заняла большое место у летописцев названных сочинений из Твери и Нижнего Новгорода, с Литвой и Ордой - из Рязани и Смоленска, с Ордой и немецкой землей - из Москвы и Новгорода Великого. Тема о Литве летописных сочинений - явление новое в литературе рассматриваемого периода, отражающее прежде всего прямой отклик современников на переход тогда литовских князей к активному наступлению на русские земли. В связи с этим представляет несомненный интерес антилитовско-антипольская "окраска" летописной работы, проводимой в Смоленске, вокруг которого возникали острые коллизии из-за экспансионистских действий со стороны Великого княжества Литовского.
      В центре внимания летописца-смолянина стоят события в пределах области в целом, интересы отчины и князей-братьев, порицание усобицы в княжестве и внутренней оппозиции бояр - "переветников", державших сторону Литвы. В этой областной летописи отчетливо выражено стремление Смоленска к союзу с Москвой, Новгородом Великим, Рязанью. Местный летописец рассказывает о "зле" от Литвы и "безбожных татар", "сечении людей" в Смоленской волости "иноверными ляхами" и считает необходимым указать, например, цель похода князя Святослава со смоленской ратью в 1386 г. на Мстиславль, "занеже Мстиславль преже того был город смоленский, но Литва отняли за себе; он же хотяше его от Литвы отняти". Летописец судит о "мятеже" и "крамоле" в Смоленске, когда "овии хотят Витовта, а друзие отчича; князь же Юрьи сослася с гражданы, гражданы же смоляни, не могущи терпети налоги насильства... и град ему отвориша", а "боляр, которые не хотели отчича, князя смоленьского, или бряньских, или смоленьских, тех всех посекоша"33.
      Великокняжеские и митрополичьи своды, представляя центральное летописание, являлись по сравнению с областной летописью усложненной формой исторического повествования и более высокой ступенью "исторических обобщений". Областное летописание (несмотря на достаточно широкий круг тем) было замкнуто в тесных рамках местного письменного творчества. Обращает на себя внимание только, может быть, попытка выйти за эти рамки в Рязани, где обнаруживаются, хотя и в незначительной степени, усилия ведения летописного дела Юго-Западной Руси. Не исключено подобное стремление на определенном этапе в Нижнем Новгороде, прибегавшем в борьбе с московскими князьями к помощи Новгорода Великого и Ростова (при поддержке Литвы). В памятниках областного летописания громко звучит призыв "седем кождо на своих отчинах" и голос большой боли об утраченных отчинах и в защиту самостоятельности "княжеств больших" как от ордынцев, так и от "сильных князей на Руси" и в поддержку тех, кто "не восхоте... покоритися великому князю". Мотивы протеста против укрепления власти великого владимирского князя проникли и в летописи, составленные в Твери и Нижнем Новгороде. Но это - недовольство равных соперников, противоборствующих за преобладание на Русской земле и терпящих здесь неудачи. Нижегородский летописец горячо полемизирует, когда пишет о борьбе с "неправдой", о "великой истоме", измене бояр и "многих напастях", которые претерпели суздальские князья за "свою отчину", о взятии "воли" над ростовскими, галицкими и стародубским князьями, о расправе с "доброхотами" русских князей и заключении их в "железные вериги" московским князем; ему близки действия местного князя, который "честно и грозно боронил" отчину свою "от сильных князей и татар". Но его волнуют и бедствия, переживаемые всей Русской землей, он отмечает не только содеянное "зло" и "злобу" в его Суздальской области, но и то, "что ея учинило на Руси", приветствует совместный поход нижегородской и московской ратей в 1375 г. на Булгары, когда "наша же никако же устрашающеся грозы их, но крепко противу сташа на бои и устремишася единодушно" и "всю свою волю вземше, а даригу (управитель. - Л. М.) и таможника посадиша"34.
      В великокняжеских и митрополичьих памятниках развивается также историческая концепция первенства Владимирского княжения в феодальном союзе русских областей, в котором "князе велиции русстии первоседание и стол земли Русскыа приемлют". Его столица, по свидетельству современника- летописца, - "славный град Володимер, стол земля Русскыа"35. В Троицкой летописи было записано под 1340 г.: "И седе князь великий Семен на столе в Володимере в велицей и сборней церкви святей Богородици, на великом княженеи всеа Руси"; или в московском Своде 1479 г. читаем под 1389 г.: "Того же лета месяца августа в 15 на Успение Богородицы седе на великом княжении в Володимири князь Василей Дмитриевич на столе отца своего и деда и прадеда, а посажен бысть царевым послом Шихоматом"36.
      В центральном летописании довольно рано и отчетливо определилась тенденция к воссозданию единой и независимой Руси и утверждению единодержавной власти над "всеми русскими князьями" владимирского князя всея Руси, вокруг которого началось собирание русских земель. Органической частью такой концепции была идея единства и неделимости православной митрополии Киевской и всея Руси. В конце XIV в. в памятниках центрального летописания, ставших тогда уже исключительно предметом забот Москвы как фактической столицы Владимирского княжения, московский великий князь провозглашается наследственным верховным "властодержцом" Русской земли. Не случайно великий князь литовский Витовт, воюя в 1399 г. вместе с ордынцами против Руси, "похвалився... сяду на Москве на великое княжении, на всей Русской земли"37. Однако первые владимирские великокняжеские своды XIV в., будучи близки политическим интересам той же Твери или другим центрам, по своему идейному содержанию вначале как бы несколько опережали конкретное развитие событий, отвечая общерусским задачам, которые еще только вставали перед великими князьями. Здесь проявлялась зависимость общего воздействия со стороны светской и церковной властей на поступательный ход общественного развития Руси.
      Примечательной особенностью организации летописного дела в Великом княжении Владимирском оказалось создание памятников типа Троицкой летописи, представлявших в нерасторжимом единстве выражение взглядов власти и церкви, великого князя и митрополита. Ей соответствовала разветвленная религиозно-политическая символика сводов, окрашивавшая в них наиболее значительные события на Руси. Имевший место в летописной работе культ "св. Богородицы" и "Дома Богородицы" служил целям усиления авторитета Москвы; поклонение ей в Русской земле олицетворяло надежду на ее единство и независимость. Этой особенностью отличалось "великое летописание" в Москве, где в наибольшей мере проявились усилия к написанию истории не одного княжества или отдельно Северо-Восточной Руси, а всей Русской земли, отвечавшие прогрессивным интересам развивавшихся тенденций государственности. Это находилось в тесной связи с тем, что "Иван Калита и митрополит Петр положили начало тому своеобразному соединению светской и церковной власти, которое, - по словам М. Н. Тихомирова, - было характерно для Москвы допетровского времени"38. Митрополит, покинув в 1300 г. Киев из-за "татарского насилия" и обосновавшись вначале во Владимире, в 1326 г. перевел свою кафедру в Москву; поэтому летописец обычно говорит: "Прииде Пимин митрополит на Русь из Царягорода, не на Киев, но на Москву" или "Киприан митрополит пришел от Киева, седе на Москве, на своей митрополии". Во второй половине XIV в. Византия признает на все времена исключительное право "Великой Руси" на обращение к патриарху в Константинополе с просьбой о кандидатуре митрополита и вслед за этим объявляет русскою столицей "единой власти духовной" Москву39.
      А. А. Шахматов обратил внимание на то, что термин "всея Руси" - происхождения нового: он впервые присоединен был к титулу митрополитов и притом, по-видимому, не ранее конца XIV века. Подражая митрополиту, великий князь владимирский присоединяет слова "всея Руси" к своему титулу не позднее начала XV века40. Очевидно, последнее не было простым "подражанием". Почти одновременное появление такого титулования церковного и светского "властодержцев" Руси не оказалось случайным явлением, а соответствовало сначала если не реальному состоянию ее общественно-политической жизни, то, во всяком случае, явному стремлению митрополита и владимирского великого князя осуществлять эту верховную власть. Подобное титулование - "иже великий князь всеа наименовается" летописец использовал для провозглашения Великого княжения Владимирского или, по его словам, "Великого княжения всея Руси" как главного центра Русской земли.
      Летописание Великого княжества Владимирского было одним из основных областей русской духовной культуры того времени, которая опиралась на литературно-художественное наследие Ростово-Суздальской земли XII - начала XIII в., уходившее, в свою очередь, корнями в культурное богатство Киевской Руси. Такой интерес к умственной жизни домонгольской Руси выражал не только творческую эстафету поколений: в условиях чужеземного ига и разобщения исторически связанных земель их духовные силы были обращены к письменным памятникам периода единства и независимости Руси, к ее героическому прошлому как неиссякаемому роднику обновления, стойкости к бедствиям, надежд. Развитие событий в Северо-Восточной Руси рассматривается там в зависимости от истории Древнерусского государства (со ссылками на начальный Летописец Киевский). В великокняжеских и митрополичьих летописных сочинениях повествование ведется через восприятие Повестью временных лет понятия "Русская земля", но идея единства и независимости проводится уже на основе новых успехов ее социально-экономического развития и крепнувших политических связей. Данные сочинения - прямое продолжение памятников владимирского летописания XIII в., введением к которым оставалась Повесть временных лет.
      Великокняжеская летописная работа времени Александра Невского и его сыновей Дмитрия и Андрея, составившая содержание Свода 1305 г., послужила первоосновой последовательно сменивших его сводов "великого летописания" при новых великих владимирских князьях Всеволодова дома. В этих сводах, создаваемых в центрах - отчинах великих князей (т. е. в Твери, Москве и Нижнем Новгороде), получили дальнейшее развитие традиции предшествующего летописания с его стремлением к общерусскому охвату событий на всей Русской земле и за ее пределами. Это наиболее последовательно проявилось затем в составленных при митрополичьей кафедре общерусских памятниках 1408 и 1423 годов. Но и до того великокняжеское летописание далеко не лишено было подобного стремления.
      В памятниках центрального летописания сводился воедино накопленный материал местного летописания, что позволяло полнее обрисовать положение дел на территории бывшей Ростово-Суздальской Руси, а также в Новгородской, Рязанской, Смоленской, Псковской и некоторых других землях, на которые распространялось влияние как Великого княжества Владимирского, так и Великого княжества Литовского. Писалась общая история "Великой Руси". На страницы сводов официальный летописец выносит описание всекняжеских съездов, военных действий великого князя Владимирского и "все князи, яже суть под ним" против непокорных, совместных выступлений "всех русских князей", "вси за един"41. против Орды и Литвы, церковного "мятежа" и затем мира в русской митрополии. Фиксируемое летописцами часто полно драматизма и большого накала, например, взаимоотношения Москвы и Твери. Под 1375 г. читаем: "Того же лета князь великий Дмитрей Иванович, подвижася с силою многою, собрав воя многы, в силе тяжце поиде ратью к Тфери на князя Михаила Александровича, а с ним... и все князи русстии кыиждо с своими ратьми, служаще великому князю"; "князь же Михаило Тферскый затворися в своем городе Тфери, и стоял князь великий Дмитрей с всею силою у города Тфери 4 недели, посад весь пожгоша около города, и волости, и села, и страны, и пределы Тферскыя повоеваша и пусто створиша, имениа пограбиша, а люди в полон поведоша"; "А по Новъгород князь великий посла, и новогородци... вскоре приидоша в 4 или 5 дни, и под Тферью всташа"; "князь же Михайло... посылаша послы своя с покорением и с поклонением"; "князь же великий ...взя мир с князем Михаилом на всей своей воли; и такое докончаша и грамоты написаша"42..
      Интерес к летописанию разных центров, география мест и круг освещаемых событий (например, повышенное внимание к строительной деятельности в городах) не остаются неизменными, а все время, от свода к своду, расширяются. Именно центральное летописание прежде всего вводит в обращение материал о Византии и Литве, в подчинении которой находилась часть русских областей. Исследователь может найти в этих сводах сообщения из истории разных периодов отношений Северо-Восточной Руси с соседней Литвой, на территорию которой распространялась власть митрополита и с князьями которой, случалось, вместе боролись с Ордой или завязывали династические связи.
      Для памятников центрального летописания становится характерным развертывание литературной основы. Развивается дальнейший процесс централизации исторической мысли. Состав сводов широко пополнялся историко-публицистическими сочинениями, как современными, так и теми, которые были в привлекаемых областных летописях. В первые московские великокняжеские своды включался литературный материал предшествовавших памятников летописания - Свода 1305 г. и Свода 1327 года. В дальнейшем в числе источников московской летописи, начиная с Летописца Великого Русского 1389 г., преобладают уже местные рассказы и повести, в том числе Повесть о Донском побоище 1380 г. - литературный цикл, посвященный освободительной борьбе и с возрастающей силой призывавший словом к единению Русской земли. В составе ранних московских памятников летописания были также сочинения, являвшиеся обычной для средневековья формой биографий крупных политических и церковных деятелей: Сказание об основании Высоцкого монастыря в Серпухове Сергием Радонежским, Житие митрополита Алексея, Повесть о митрополите Митяе-Михаиле, Слово о житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивановича; и др. Подобные сочинения встречаются и в Тверской летописи того времени. Тем самым обогащалось летописное творчество, что давало летописцам возможность глубже и ярче обрисовать общественно-политическую жизнь своего времени.
      Летописное дело занимало важное место в напряженной творческой деятельности русского народа, ставшего в XIV в. на путь образования единого и независимого государства. А параллельно складывались элементы национальной письменной культуры, неотъемлемой частью которой и были летописи.
      Примечания
      1. ПСРЛ. Т. 1. М. 1962, с. 487.
      2. Тихомиров М. Н. Средневековая Россия на международных путях (XIV - XV вв.). М. 1966, с. 7, 19 - 21; Пашуто В. Т. "И въскипе земля руская...". - История СССР, 1980, N 4; Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X - XIV вв. М. 1984, с. 3; и др.
      3. Повесть о Куликовской битве. М. 1959, с. 13; Памятники древнерусского канонического права. - РИБ. Т. 6. СПб. 1880, N 30, с. 204, 226; N 33, с. 234.
      4. См.: Лихачев Д. С. Культура Руси эпохи образования Русского национального государства. М. 1946; Тихомиров М. Н. Русская культура X - XVIII веков. М. 1968; Очерки русской культуры XIII - XV веков. Ч. 2. М. 1970; Муравьева Л. Л. Духовная культура Северо-Восточной Руси (XIV - первая половина XV в.). - Вопросы истории, 1973, N 10; и др.
      5. Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства в XIV - XV веках. М. 1960, с. 15 - 25 и др.
      6. Пашуто В. Т., Флоря Б. Н., Хорошкевич А. Л. Древнерусское наследие и исторические судьбы восточного славянства. М. 1982.
      7. См.: Тихомиров М. Н. Русская культура X - XVIII веков, с. 239; ПСРЛ. Т. 18. СПб. 1913, с. 122.
      8. ПСРЛ. Т. 1, с. 487; Карамзин Н. М. Примечания к "Истории государства Российского". Т. 5. М. 1852, прим. 148.
      9. Татищев В. Н. История Российская. Т. 1. М.-Л. 1962, с. 123 - 125; Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. 1. СПб. 1816, с. XXXVII - XXXVIII.
      10. Карамзин Н. М. Примечания к "Истории государства Российского". Т. 5, прим. 96, 292.
      11. См. об этом подробнее: Шахматов А. А. Симеоновская летопись XVI в. и Троицкая начала XV в. - ИОРЯС, СПб., 1900, т. 5, кн. 2; Насонов А. Н. Летописные памятники Тверского княжества. - Известия АН СССР, Л., 1939, NN 9 - 10; Приселков М. Д. История русского летописания XI - XV вв. Л. 1940; и др.
      12. ПСРЛ. Т. 5. СПб. 1851, с. 14; т. 15. М. 1965, с. 405, 465; т. 18, с. 172; т. 4, ч. I. СПб. 1848, с. 145, прим. "а"; т. 16. СПб. 1889, с. 173; т. 12. М. 1965, с. 63; т. 25. М.-Л. 1949, с. 225.
      13. Татищев В. И. История Российская. Т. 1, с. 45; Пекарский П. П. Новые известия о В. Н. Татищеве. - Записки Академии наук, СПб., 1864, т. 4, с. 58.
      14. См. об этом подробнее: Шахматов А. А. Обозрение русских летописных сводов XIV - XVI вв. М.-Л. 1938; Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М. -Л. 1947; Клосс Б. М. Никоновский свод и русские летописи XVI - XVII веков. М. 1980; и др.
      15. Лихачев Д. С. Текстология. М. -Л. 1962; Бережков Н. Г. Хронология русского летописания. М. 1963; Муравьева Л. Л. Летописание Северо-Восточной Руси конца XIII - начала XV века. М. 1983; и др.
      16. Приселков М. Д. Троицкая летопись: реконструкция текста. М.-Л. 1950.
      17. Моисеева Г. Н. Древнерусская литература в художественном сознании и исторической мысли России XVIII века. Л. 1980; Муравьева Л. Л. Рукописи сочинения по истории России профессоров Московского университета А. А. Барсова и Х. А. Чеботарева. В кн.: Археографический ежегодник за 1982 год. М. 1983, с. 121 - 133; и др.
      18. Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. 6. СПб. 1892, с. 110.
      19. Татищев В. Н. История Российская. Т. 5. М. -Л. 1965, с. 204 - 205.
      20. Приселков М. Д. История русского летописания XI - XV вв., с. 96 - 100; Лимонов Ю. А. Летописание Владимиро-Суздальской Руси. Л. 1959, гл. 8.
      21. Псковские летописи. Вып. 2. М. 1955, с. 5.
      22. ПСРЛ. Т. 15, с. 44; т. 1, с. 481.
      23. ПСРЛ. Т. 15, с. 185.
      24. Клибанов А. И. Реформационные движения в России. М. 1960, с. 4 и др.
      25. Приселков М. Д. Троицкая летопись, с. 459, 466.
      26. ПСРЛ. Т. 1, с. 486.
      27. ПСРЛ. Т. 25, с. 167, 183, 186 - 187, 206.
      28. Карамзин Н. М. Примечания к "Истории государства Российского". Т. 5, прим. 148.
      29. Насонов А. Н. "Русская земля" и образование территории Древнерусского государства. М. 1951, с. 220.
      30. Приселков М. Д. Троицкая летопись, с. 346; ПСРЛ. Т. 15, с. 43; т. 18, с. 118 - 119.
      31. ПСРЛ. Т. 25, с. 239.
      32. См.: Приселков М. Д. Троицкая летопись, с. 415 - 416.
      33. ПСРЛ. Т. 4, ч. I, вып. 2. Л. 1925, с. 343, 379, 391.
      34. ПСРЛ. Т. 10. М. 1965, с. 228; т. 11. М. 1965, с. 148; т. 15, с. 34; т. 18, с. 117- 118; и др.
      35. ПСРЛ. Т. 18, с. 157, 159.
      36. Карамзин Н. М. Примечания к "Истории государства Российского". Т. 4. СПб. 1852, прим. 331; ПСРЛ. Т. 25, с. 218.
      37. Приселков. М. Д. Троицкая летопись, с. 450.
      38. Тихомиров М. Н. Древняя Москва (XII - XV вв.). М. 1947, с. 32.
      39. ПСРЛ. Т. 18, с. 138, 139; Памятники древнерусского канонического права. Т. 6, N 33, с. 226.
      40. Шахматов А. А. Обозрение русских летописных сводов XIV - XVI вв., с. 77.
      41. ПСРЛ. Т. 15, с. 34; т. 18, с. 143.
      42. ПСРЛ. Т. 18, с. 115 - 116.
    • Борисов Н. С. Московские князья и русские митрополиты XIV века
      Автор: Saygo
      Борисов Н. С. Московские князья и русские митрополиты XIV века // Вопросы истории. - 1986. - № 8. - С. 30-43.
      Важнейшим институтом русского средневекового общества была церковь. Обладая мощным аппаратом идеологического воздействия на массы, церковь освящала господство феодалов, утверждала незыблемость существующего общественного строя. Выступая "в качестве наиболее общего синтеза и наиболее общей санкции существующего феодального строя"1, церковь в то же время о каждой конкретно-исторической ситуации имела и свои собственные политические интересы, отличавшиеся от интересов других отрядов и группировок господствующего класса. Опровергая клерикальный тезис о мнимой аполитичности церкви, В. И. Ленин отмечал, что "на деле духовенство всегда участвовало в политике"2.
      На Руси в период феодальной раздробленности и ордынского ига политическое значение церкви было особенно велико. Однако степень и характер ее участия в политической борьбе в тот период зависели от ряда факторов. Сама церковная верхушка в условиях феодальной раздробленности раздиралась внутренними противоречиями. Политическая самостоятельность отдельных княжеств и земель позволяла местным "князьям церкви" - епископам, настоятелям крупных монастырей - держаться весьма независимо по отношению к главе всей церкви - митрополиту Киевскому и всея Руси. Митрополичья кафедра поэтому имела основания поддерживать борьбу за создание единого Русского государства, т. к. только в нем могла быть достигнута централизация церковная, укрепление иерархических порядков. Вместе с тем победа одного из соперников в борьбе за лидерство среди русских княжеств могла повлечь за собой ликвидацию политического суверенитета церкви, превращение ее в один из органов централизованного государства. Эта перспектива настораживала церковные верхи.
      Москва и Тверь, выдвинувшиеся в начале XIV в, как ведущие политические центры Северо-Восточной Руси, стремились заручиться поддержкой митрополичьей кафедры - политической силы общерусского масштаба. Однако она не спешила занимать определенную политическую позицию, оказывать поддержку одной из борющихся сторон. Такая медлительность во многом объяснялась и внешними воздействиями. Византия, Орда, Польша, Литва стремились использовать "митрополита всея Руси" для достижения собственных целей. Общей для всех соседних феодальных государств задачей было помешать объединению русских земель, сохранить политическую раздробленность Руси. Эту же цель преследовала и папская курия, не желавшая появления в Восточной Европе сильного православного государства. В этом сложнейшем противоборстве интересов, внутри- и внешнеполитических факторов и вырабатывался политический курс митрополичьей кафедры в XIV столетии.
      Несмотря на обширную литературу по различным вопросам политической и церковной истории Руси в XIV в., разработка интересующей нас конкретной темы началась сравнительно недавно. Дореволюционная духовная цензура сдерживала усилия не только гражданских, но даже и клерикальных историков, пытавшихся выявить политическую линию митрополичьей кафедры в тот период истории. Так, из-за позиции Синода почти два десятилетия пролежал под спудом второй том "Истории русской церкви" Е. Е. Голубинского.
      Господствовавшее в дореволюционной литературе положение о том, что церковь неизменно и безоговорочно поддерживала политику московских князей, было принято и в советской историографии 20 - 30-х годов. Разумеется, при этом оно получило иную политическую направленность. М. Н. Покровский, Н. М. Никольский прежде всего подчеркивали роль церкви как "служанки самодержавия". В послевоенные годы появился ряд фундаментальных работ по проблемам социально-экономического и политического развития Руси в XIV-XV вв., активно изучались борьба крестьян против духовных и светских феодалов, еретические движения3. Однако исследование политики самой церкви, роли ее различных отрядов в деле объединения Руси практически не велось. Оживление интереса к этой теме связано с работами А. М. Сахарова4. Он отмечал противоречивость позиции митрополичьей кафедры по отношению к процессу образования Русского централизованного государства, указывал на необходимость критического отношения к традиционным представлениям в этой области. Ряд работ, имеющих отношение к различным аспектам данной темы, был опубликован в последние годы5.
      Роль церкви в истории России - одна из тем, наиболее активно используемых буржуазной историографией для всякого рода идеалистических спекуляций. Участие церковных деятелей в создании Русского государства всячески преувеличивали идеологи белой эмиграции. Так, Г. П. Федотов утверждал, что митрополит Петр (1308 - 1326 гг.) являлся "основоположником московской державы", а митрополит Алексей (1354 - 1378 гг.) сделал для объединения Руси "больше, чем кто-либо из князей, потомков Калиты"6. И все же самая большая заслуга в деле возрождения страны, по его мнению, принадлежит игумену Сергию Радонежскому. Объемистые "Очерки" А. В. Карташева также полны восхвалений московских иерархов. Митрополит Петр, по мнению автора, был "другом Москвы", а его преемник грек Феогност "в своей гражданской политике сделался столь усердным москвичом, как только можно было ожидать от местного уроженца". Он неизменно выступал "дружественным сотрудником московских князей в их стремлении к возвышению Москвы"7. Конфликты между великокняжеской властью и церковью в "Очерках" неизменно замалчиваются, а сама церковь представлена как единая, монолитная организация.
      Та же идеализация характера отношений между московскими князьями и церковью в XIV - XV вв. свойственна и работам Д. Оболенского. По его мнению, тогда существовало устойчивое политическое равновесие светской и церковной власти. Образцом для такого порядка была византийская традиция8. Это равновесие служило, по его мнению, основой для политического сотрудничества обеих сил. Н. Зернов утверждал, что "русская церковь временами оказывала решающее воздействие на развитие нации"9. Битва на Куликовом поле, по его словам, "была подготовлена св. Алексеем и вдохновлена его другом и последователем Сергием Радонежским"10. Восхваление церковников идет параллельно с дискредитацией Дмитрия Донского. По утверждению Зернова, "Дмитрий Московский не может быть назван великим правителем"11. Только общение с Сергием Радонежским - "живой совестью нации" - заставило его подняться на борьбу с врагами Руси.
      Тезис о решающей роли церкви в создании Русского государства широко используется и современными буржуазными авторами различного рода псевдоисторических вариаций "на русскую тему". Так, автор широко разрекламированной на Западе книги Дж. Биллингтон утверждает, что митрополит Алексей сделал для возвышения Москвы "может быть даже больше, чем Иван Калита или кто-либо другой из первых московских князей", а Сергий Радонежский был "центральной фигурой" не только "монастырского возрождения", но и процесса объединения Руси в XIV столетии12. Отношения московских князей с церковью Биллингтон рисует в самых розовых тонах.
      Слащавую и насквозь фальшивую характеристику деятельности церкви в эпоху Московской Руси дает С. Масье в книге по истории русской культуры. Оказывается, именно монахи побуждали князей и простой народ бороться против иноземного ига. "Строитель Москвы" Сергий Радонежский чуть ли не силой заставил князя Дмитрия Ивановича повести войска на Куликово поле и даже лично расхаживал перед полками "с самой святой иконой Руси". В целом же в период ига "церковь была Россией, а Россия была церковью"13. Не отличается оригинальностью и трактовка данного вопроса в двухтомном английском издании. Автор главы "Удельная и Московская Русь" Н. Андреев утверждает, что в период ордынского ига русская церковь из городской и аристократической "стала церковью народа и выразительницей его стремлений". "Тесное сотрудничество высших иерархов русской церкви со светской властью было постоянной отличительной чертой эпохи"14.
      Голословные, но категоричные, широковещательные утверждения западных историков об особых заслугах русской церкви, об исконной религиозности русского народа являются существенной частью антисоветских концепций. В конечном счете они оказываются средством для исторического обоснования политической враждебности к нашей стране.
      Данная статья имеет целью проследить линию церкви, и в первую очередь митрополичьей кафедры, в отношении политических усилий московских князей на первом этапе их деятельности - в ту пору, когда они еще не стали общепризнанными руководителями объединения Руси. Именно в тот период позиция митрополичьей кафедры могла оказывать существенное воздействие на ход междукняжеской борьбы.
      Начало XIV в. - сложное, трагическое время в истории Руси. Тяжким бременем лежало на плечах народа иноземное иго. Экономика страны была истощена выплатой огромной дани Орде. Набеги ордынцев уносили тысячи жизней. Жертвами их нередко становились не только крестьяне и горожане, но и князья с их боярами. В этих условиях церковь, освящая иноземное иго своими молитвами "за здравие" хана, получила от него большие экономические и политические льготы. Это позволило ей укрепить свои позиции. Церковные иерархи проводят свою политическую линию, наиболее влиятельные русские князья стремятся заручиться поддержкой митрополита и епископов, провести на высшие церковные должности своих кандидатов.
      В декабре 1305 г. скончался глава русской церкви митрополит Максим. Вопреки желанию тверских князей, выдвинувших в качестве кандидата на митрополию игумена Геронтия, константинопольский патриарх Афанасий сделал новым митрополитом Петра - ставленника галицких князей, игумена небольшого монастыря на р. Рате, близ Львова. Личность и деятельность этого иерарха приукрашиваются клерикальными и буржуазными историками. Между тем факты свидетельствуют о том, что этот митрополит, уже в XIV в. объявленный святым, "небесным покровителем" московских князей, при жизни отнюдь не был "добрым гением" их дома. Лишь обстоятельства принудили его к временному сближению с московскими князьями. Появление Петра во Владимире-на-Клязьме было враждебно встречено великим князем Михаилом Ярославичем Тверским. Князь и тверской епископ Андрей обратились к патриарху с какими-то тяжкими обвинениями против Петра. По-видимому, главным из них была симония - взимание платы за поставление в духовный сан. Этот порок настолько широко был распространен среди верхушки русской церкви, что еще митрополит Кирилл, уступая обычаю, установил в деяниях Владимирского собора 1274 г. норму такой платы - 7 гривен "от поповьства и от дьяконьства от обоего"15.
      Для рассмотрения тверских жалоб на Русь прибыл патриарший посол и был созван в 1310 г. съезд церковных и светских владык в Переяславле-Залесском. Выбор этого города в качестве места проведения своеобразного съезда-собора был на руку митрополиту. Переяславль с 1304 г. принадлежал к московским владениям, и влияние врагов Петра было здесь не столь велико, как во Владимире. Несмотря на все усилия обвинителей, во главе которых стояли сын тверского князя Михаила Ярославича Дмитрий и тверской епископ Андрей16, собор оправдал Петра.
      Уже в 1311 г. Петр нанес тверским князьям ответный удар. Он "не благословил" приехавшего во Владимир-на-Клязьме тверского княжича Дмитрия. Ссора с митрополитом помешала последнему провести намеченный поход на Новгород17. Тверские недоброжелатели Петра и после поражения на Переяславском соборе продолжали борьбу. Известно, что они посылали в Константинополь своих представителей с новыми обвинениями против митрополита. Эти хлопоты не принесли желаемых результатов. Впоследствии князь Михаил Ярославич искал примирения с Петром, однако отношения митрополичьей кафедры с Тверью по-прежнему оставались натянутыми.
      Не находя общего языка с тверскими князьями, Петр в то же время избегал открытого сближения с князьями московскими. Летописи почти не упоминают о деятельности Петра в 1315 - 1325 гг., т. е. в период наиболее ожесточенной борьбы между Юрием Даниловичем Московским и тверскими князьями. Да и за период с 1318 по 1322 г., когда великокняжеский стол занимал московский князь Юрий, также нет сведений о каких-либо совместных акциях его и митрополита. Лишь после того, как великим князем стал Дмитрий, сын казненного в Орде в 1318 г. Михаила, положение изменилось. Опасаясь вспыльчивого и скорого на расправу Дмитрия "Грозные Очи", Петр начал искать сближения с московскими князьями. Он переселяется из Владимира в Москву и, "в пику" тверским князьям, поощряет Ивана Калиту на постройку каменного Успенского собора, не жалея для этого и собственной казны.
      Культ Петра и легенда о его особом расположении к Москве стали создаваться и усиленно распространяться московскими князьями сразу же после его смерти18. Что касается известного "пророчества" Петра о возвышении Москвы, то оно родилось лишь в конце XIV в. под пером митрополита Киприана и служило вполне определенным политическим целям19. Все, что сообщают источники об отношениях между митрополитом Петром и московскими князьями, не дает оснований для возведения его в ранг "крестного отца" Русского государства. Еще В. О. Ключевский полагал, что Петр, может быть, "и не думал о перенесении митрополичьей кафедры с Клязьмы на берега Москвы"20. Факт кончины Петра именно в Москве был в значительной мере случайностью, которой умело воспользовались московские правители. Показательно, что в источниках нет сведений об их земельных пожалованиях митрополиту Петру; городок Алексин на Оке - единственное известное приобретение Петра - был куплен им у тарусских князей на средства митрополии21.
      Личная вражда Петра по отношению к тверским князьям противоречила идее единения русских земель под эгидой великого князя Владимирского, главными выразителями которой до конца 20-х годов XIV в. были тверские князья. Борьба между Москвой и Тверью в первой четверти XIV в. шла с некоторым перевесом на стороне тверских князей. Периодом решающих успехов Москвы стала вторая четверть XIV века. После разгрома ордынцами Тверского княжества зимой 1327 - 1328 гг. и бегства князя Александра Михайловича Тверского во Псков Иван Калита (1325 - 1340 гг.), получив в 1328 г. в Орде ярлык на великое княжение Владимирское (до 1331 г. - совместно с суздальским князем Александром Васильевичем), сумел нанести своим соперникам ряд поражений, расширить сферу влияния московской дипломатии. Успехи, достигнутые Калитой, были закреплены и развиты в период правления его сыновей Семена Ивановича (1340 - 1353 гг.) и Ивана Ивановича (1353 - 1359 гг.).
      Как успехи, так и неудачи московской политики во второй четверти XIV в. были связаны со взаимоотношениями между великокняжеской властью и церковью в тот период. Во главе русской церкви находился тогда ставленник константинопольского патриарха Феогност (1328 - 1353 гг.). Этот иерарх в литературе без достаточных оснований характеризуется иногда как "надежный помощник" московских князей22. Что же сообщают источники об отношении Феогноста к процессу усиления Московского княжества, к различным идейно-политическим акциям его правителей?
      Борьба московских князей за политическое главенство в Северо-Восточной Руси во второй четверти XIV в. шла одновременно на нескольких направлениях. Одной из задач внутренней политики Ивана Калиты и Семена Гордого было расширение территории Московского княжества, закрепление за своей династией великого княжения Владимирского. После восстания 1327 г. в Твери ханская ставка с подозрением относилась к перспективе перехода всей территории великого княжения Владимирского под власть одного князя. Однако Ивану Калите удалось нейтрализовать эти опасения ордынской дипломатии. Калита после смерти в 1331 г. своего соправителя по великому княжению суздальского князя Александра Васильевича получил ярлык на всю территорию великого княжения. В дальнейшем оно уже не уходило из рук московских князей, хотя территория его уменьшилась после образования в 1341 г. самостоятельного Нижегородского княжества. Предпринятая в начале 60-х годов XIV в. попытка Орды и суздальско-нижегородских князей лишить малолетнего московского князя Дмитрия великого княжения окончилась неудачей.
      Одновременно с борьбой за великое княжение Владимирское шел процесс "освоения" московскими князьями территорий, находившихся под властью представителей различных ветвей Ростовского и Ярославского княжеских домов. Стремительный упадок их политического значения и военного могущества в первой четверти XIV в. создавал возможности для территориального роста Московского и Тверского княжеств. В борьбе за "ростовское наследство" Калита пускал в ход все средства. Вскоре после прихода на великое княжение он произвел в Ростове настоящий погром, сопровождавшийся пытками и казнями оппозиционно настроенной местной знати. Одновременно в Ростовском княжестве появились села, принадлежащие московским князьям. В 30-е годы XIV в. Калита купил в Орде право на временное управление Угличем, Белоозером и Галичем23.
      Наряду с действиями, направленными на увеличение собственно московских и зависимых от Москвы территорий на северо-востоке Руси, Калита и его сын Семен вели постоянную напряженную борьбу с Новгородом. Поддержку хана они оплачивали в значительной мере новгородским "серебром". В качестве великого князя Владимирского, ответственного за сбор дани со всей Руси, Калита буквально "выколачивал" из новгородцев всякого рода постоянные и единовременные поборы в пользу Орды. Летописи пестрят сообщениями о московско-новгородских конфликтах на этой почве24.
      Весьма остро стоял во второй четверти XIV в. и вопрос об отношениях между Москвой и Тверью. Отброшенная далеко назад событиями 1327 - 1328 гг., Тверь, однако, не теряла надежды вернуть себе политическое первенство в Северо-Восточной Руси. Верная своей политике раздувания княжеских усобиц, ордынская дипломатия склонна была "простить" и поддержать тверских князей и таким образом создать военно-политический противовес Московскому княжеству. Лишь в 1339 г. Ивану Калите удалось склонить хана Узбека нанести новый удар по Тверскому княжескому дому. После казни в Орде тверского князя Александра Михайловича и его сына Федора Калита совершил поход на Тверь и вывез оттуда символ ее независимости - соборный колокол.
      Источники не дают оснований говорить о какой бы то ни было активной поддержке, оказанной митрополитом Феогностом московским князьям при решении этих важнейших внутриполитических вопросов. В качестве примера такой открытой поддержки часто приводится эпизод с князем Александром Михайловичем Тверским. После восстания 1327 г. в Твери он вынужден был, скрываясь от гнева Орды, бежать в Псков. Иван Калита вместе с другими русскими князьями и новгородцами пошел на Псков "ратью", требуя выдачи тверского князя. Однако лишь после того, как митрополит отлучил от церкви мятежного князя и укрывших его псковичей, князь Александр вынужден был покинуть город и бежать в Литву. Нельзя, однако, упускать из виду, что в этой истории митрополит мог выступать не как добровольный помощник Калиты, но как лицо, зависимое от ордынского "царя". Преследование опального тверского князя отвечало интересам московского князя, но велось оно по распоряжению Узбека, и Феогност, который как раз готовился совершить путешествие в Орду, не мог уклониться от этого дела. Впрочем, по некоторым сведениям, он "тянул до последнего", надеясь, что Калита сумеет решить вопрос без его вмешательства25. Судя по всему, митрополит не стремился устранить с политической сцены главного соперника Ивана Калиты. Отъезжая в Литву, тверской князь оставил в Пскове княгиню и свой двор и вернулся туда через полтора года. На протяжении 30-х годов Александр княжил в Пскове и даже приезжал в Тверь, не опасаясь новых неприятностей от митрополита, хотя формально отлучение все еще не было с него снято26.
      Кроме истории с отлучением Александра Тверского, летописи не содержат примеров прямого участия митрополита в междукняжеской борьбе, фактов, которые можно было бы истолковать как открытую помощь Феогноста московским князьям. Источники не дают оснований для уверенности даже в том, что Феогност постоянно жил в Москве. Напротив, летописи сообщают о его длительных путешествиях по Руси и за ее пределами. В ряде случаев он явно действовал вопреки интересам московских князей. Позднейшие летописцы, зачастую работавшие под контролем церкви, тщательно скрывали такого рода факты. Однако они имели место. В 1336 г. князь Александр Михайлович Тверской принял от Феогноста "благословение и молитву"27. Возвращение князя-изгнанника в лоно церкви послужило прелюдией и к его политическому "воскресению". Вскоре он отправился в Орду, где получил свою "отчину" - тверское княжение. Возврат Александра Михайловича в Тверь был политическим поражением Ивана Калиты. Одним из виновников этого поражения он имел основания считать Феогноста.
      Резкий конфликт между митрополитом и московским князем произошел в 1347 г. в связи с намерением Семена Ивановича вступить в третий брак. "А женился князь великий Семен, утаився митрополита Феогноста, митрополит же не благослови его и церкви затвори", - сообщает летопись28. Брак Семена с дочерью казненного в Орде в 1339 г. тверского князя Александра Михайловича Марьей имел большое политическое значение и должен был послужить укреплению московского влияния в Твери, а также организации совместной борьбы против усилившегося натиска Литвы. Противодействие митрополита этому браку осложняло исполнение политических планов московского князя. Лишь ценой щедрой "милостыни", посланной константинопольскому патриарху, Семен сумел получить от него разрешение на этот брак.
      Для понимания отношений Феогноста с московскими князьями важны наблюдения М. Д. Приселкова, сделанные в процессе изучения ханских ярлыков русским митрополитам. В начале 40-х годов XIV в. произошли существенные перемены в традиционно покровительственной политике Орды по отношению к русской церкви. В 1342 г. "духовенство сразу лишилось ряда льгот: свободы от даней, от постоя в церковных домах". Была ограничена независимость церковного суда. Поводом для этих решений хана Джанибека послужили, по мнению Приселкова, жалобы русских князей, и в первую очередь великого князя Семена Ивановича, на непомерное обогащение митрополичьего дома. О столкновениях между великокняжеской властью и церковью косвенно свидетельствует и то, что в сентябре 1347 г. ханша Тайдула направила великому князю грамоту, запрещавшую светским властям вторгаться в область церковной юрисдикции29.
      Взаимная неприязнь между московскими князьями и Феогностом усугублялась проявлениями присущей митрополиту склонности к стяжательству. "Прииха митрополит Феогнаст, родом Гричин, в Новъгород со многыми людьми; тяжко же бысть владыце и монастырем кормом и дары", - сообщает новгородский летописец под 1341 годом30. На чрезмерные поборы со стороны митрополита жаловались новгородцы и в начале 50-х годов XIV века. Имели под собой реальную основу и жалобы на "сребролюбие" Феогноста в Орде, вызвавшие ограничение церковных льгот. По наблюдению С. Б. Веселовского, "ко времени Феогноста относятся первые определенные указания на приобретение митрополичьим домом земельных владений в Московском и других уездах"31. Стремясь к увеличению доходов митрополии, Феогност окончательно ликвидировал самостоятельную владимирскую епархию, включив значительную часть ее прежней территории в состав митрополичьей.
      Можно было бы предположить, что, избегая открытого участия в событиях междукняжеского соперничества, Феогност все же сотрудничал с московскими князьями в сфере идейной борьбы, которая в силу особенностей средневекового мировоззрения, как правило, была облечена в религиозную оболочку. Опирается ли это предположение на свидетельства источников?
      Важнейшим вопросом идейно-политического характера во второй четверти XIV в. была судьба владимирского наследия. Примерно с середины второго десятилетия XIV в. начался стремительный упадок многих северо-восточных русских княжеств, и в первую очередь ростовского и ярославского. В силу особенностей их политического развития они меньше других пострадали от ордынских погромов последней четверти XIII в.32 и служили своего рода убежищем и хранилищем культурных традиций Владимиро-Суздальской Руси33. Положение резко изменилось к началу XIV в., когда измельчавшие потомки ростовских Васильковичей и их соседи, ярославские князья, погрязли во внутренних распрях, а их владения стали легкой добычей хищных ордынских "царевичей". Бедствия северо-восточных княжеств, резко возросшие в 1315 - 1325 гг., привели к широкому отливу их населения в тверские и московские земли. Вопрос о том, куда направится основной поток переселенцев, становился решающим.
      Прямым следствием военно-политических успехов Москвы стало каменное строительство в Московском Кремле. В августе 1327 г. был освящен Успенский собор, а затем в 1329 - 1333 гг. выстроены еще четыре каменных храма: в честь центральных образов русского православия - Спаса и Михаила Архангела, а также небесных покровителей Ивана Калиты и митрополита Петра - Иоанна Лествичника и апостола Петра. Таким образом, решалась задача создания в Москве не только местного, но и общерусского "архитектурного пантеона". Каждая деталь этого строительства была продумана, наполнена особой религиозно-политической символикой34. В результате этих необычайно крупных для своего времени строительных работ Москва не только обогнала Тверь по количеству каменных храмов - важнейшему в то время показателю экономического потенциала княжества, но и получила возможность претендовать на роль религиозного центра всей Северо-Восточной Руси.
      Погребенный в Успенском соборе митрополит Петр уже в 1327 г. стараниями Ивана Калиты был признан на Владимирском соборе святым. Однако культ его не получил широкого распространения за пределами Московского княжества. Своего рода религиозно-политическим знаменем московских князей становится идея служения Богородице, культ которой носил общерусский характер и был тесно связан с традициями Киевской и Владимиро-Суздальской Руси35.
      Весьма странную для "надежного помощника" Москвы позицию занял по отношению к этому строительству Феогност. Летописи обычно отмечают присутствие митрополита при освящении или закладке храма36. Есть упоминание лишь об участии Феогноста в освящении Архангельского собора 20 сентября 1333 года. Имел ли он возможность присутствовать на закладке и освящении других кремлевских храмов? На этот вопрос можно ответить положительно. Известно, что в первые годы пребывания на кафедре Феогност много путешествовал. Так, весной 1329 г. он был в Новгороде. Но при желании он мог вернуться в Москву и участвовать 21 мая в закладке церкви Иоанна Лествичника. Но не сделал этого. Возможно, митрополит не пожелал своим присутствием санкционировать строительство своеобразного храма-памятника Московскому княжескому дому.
      В марте 1330 г. Феогност провел в Костроме поместный собор северо-восточных епископов и вскоре после этого отправился в Юго-Западную Русь37. Спасский собор в Московском Кремле был заложен 10 мая 1330 года. О присутствии на этой церемонии митрополита летописи не сообщают. Выстроив Спасский собор и задумав основать при нем монастырь, Иван Калита вынужден был послать к Феогносту в Юго-Западную Русь своих послов за благословением38. Если бы строительную деятельность Калита осуществлял с ведома и одобрения митрополита, такое заочное благословение было бы излишним. Весьма скромным было участие Феогноста и в работах по украшению московских соборов, предпринятых Семеном Гордым в 1344 - 1346 годах39.
      Отсутствие эффективной помощи со стороны митрополии в деле идейного обоснования военно-политических успехов Москвы заставило первых Даниловичей создавать собственные центры литературной, в том числе и летописной, работы. Такими центрами были, по-видимому, Данилов монастырь, а затем придворная "богомольня" - Спасский монастырь, с которым исследователи связывают создание Московского летописного свода 1330 года40. Значительным культурным центром стал и московский Богоявленский монастырь, которому покровительствовал боярский род Вельяминовых. В монастырях работали княжеские "сказатели книг", создатели первых московских религиозно-политических теорий. Пользуясь материальной поддержкой и покровительством княжеско-боярской верхушки, монастырские "старцы" быстро превращались в особый, самостоятельный и влиятельный отряд церковных сил, с которым приходилось считаться и митрополиту. Из числа московских монастырских "старцев" подбирались кандидаты на замещение высших церковных должностей. Так, бывший первый архимандрит Спасского монастыря Иоанн в 1346 - 1356 гг. занимал ростовскую епископскую кафедру. Источники не дают оснований говорить о постоянном содействии митрополита политическим видам московских князей в ходе борьбы за епископские кафедры во второй четверти XIV века. Что касается ростовской кафедры, то ее связь с Москвой определялась прежде всего политической ориентацией самих ростовских князей.
      Традиционным примером "услуги", оказанной Феогностом Московскому княжескому дому в области идейной борьбы, обычно называют канонизацию митрополита Петра константинопольским патриархом Иоанном Калекой в 1339 году. Этот акт существенно укрепил престиж Москвы как религиозного центра и в конечном счете содействовал ее политическим успехам. Однако канонизацию Петра источники отнюдь не связывают с именем Феогноста. Серия "чудес" у гроба митрополита Петра, составление его жития, канонизация на Владимирском соборе 1327 г., наконец, строительство Петроверижского придела - небольшого храма, примыкавшего к Успенскому собору и служившего своего рода памятником митрополиту Петру, - все это было результатом деятельности Ивана Калиты. Князь, а не митрополит выступал заказчиком всех этих работ, исполнителями которых были московские книжники, зодчие, проповедники.
      Канонизация Петра состоялась в 1339 г., одновременно с постройкой новой московской крепости. Уступчивость патриархии, обыкновенно не желавшей признавать новоявленных русских "святых", объяснялась быстрым ростом экономического и политического потенциала Москвы. Канонизации предшествовала щедрая "милостыня" Ивана Калиты константинопольскому патриарху. Несомненно, решению патриарха дать согласие на канонизацию Петра способствовало и упрочившееся к тому времени положение московского князя, достигнутое благодаря многолетним усилиям Калиты и его подношениям хану.
      Примером содействия Феогноста московскому князю в церковно-политической сфере часто считают утверждение им Алексея в качестве своего преемника на митрополичьей кафедре. Однако нельзя забывать о том, что в 1353 г., когда митрополит возвел Алексея в сан епископа Владимирского и "благословил его в свое место на митрополию"41, политическое лицо митрополичьего викария было далеко не столь определенным, как впоследствии. Кандидатура Алексея имела в глазах Феогноста одно весьма существенное достоинство. Сын черниговского боярина Федора Бяконта, выехавшего на московскую службу в самом конце XIII в., Алексей лучше других знал обстановку в брянско-черниговских землях, что имело существенное значение для борьбы за сохранение единства русской митрополии, юго-западные епархии которой находились под властью великого князя литовского Ольгерда (1341 - 1377 гг.) и польского короля. Эту задачу ставил перед митрополитом всея Руси константинопольский патриархат, опасавшийся, что дробление митрополии приведет к укреплению связей церковных иерархов с местными светскими властями и в конечном счете к ослаблению византийского церковно-политического влияния в Восточной Европе. Сохранение единства митрополии в тот период отвечало также интересам ордынской дипломатии42.
      Спорным представляется распространенное в литературе мнение, будто в сохранении единой русской митрополии были заинтересованы московские князья. События второй половины XIV в. показали, что "свой" митрополит, хотя бы и не признанный в Польше и Литве, был для московского князя полезнее, чем иерарх, сохранявший единство митрополии путем лавирования между различными политическими центрами.
      Подводя итоги наблюдений над отношениями между митрополичьей кафедрой и московскими князьями во второй четверти XIV в., необходимо признать, что источники не дают серьезных оснований видеть в Феогносте "надежного помощника" Ивана Калиты и Семена Гордого. Ни прямо, ни косвенно митрополит не проявлял стремления содействовать усилению позиций Москвы43. Именно он положил начало тому обособлению митрополии от участия в государственных делах московских князей, которое впоследствии проявилось в деятельности других митрополитов - выходцев из Византии: Киприана (1390 - 1406 гг.) и Фотия (1408 - 1431 гг.).
      В третьей четверти XIV в. отношения между митрополитом и московскими князьями изменились ввиду глубоких сдвигов в соотношении политических сил в Восточной Европе. В клерикальной литературе анализ конкретных фактов, относящихся к данному периоду, неизменно подменяется славословием митрополиту Алексею, занимавшему кафедру с 1354 по 1378 год44. Уже в середине XV в. Алексей был канонизирован и с тех пор стал почитаться как один из главных московских святых. Впервые его деятельность критически рассмотрел А. Е. Пресняков45. Однако и он не удержался от некоторого преувеличения национально-патриотического начала в ней. В советской историографии наиболее глубокую характеристику роли Алексея дал Л. В. Черепнин46. Однако он не учел, что Алексей неоднократно менял свой политический курс.
      Первые годы своего управления русской церковью митрополит провел весьма деятельно: дважды (в 1356 и 1357 гг.) побывал в Орде, где заручился поддержкой самых влиятельных лиц ханского двора. В эти же годы он еще раз ездил в Константинополь. В начале 1358 г. Алексей попытался "явочным порядком" утвердиться в Киеве, где уже был свой иерарх - ставленник Ольгерда митрополит Роман. Эта попытка едва не кончилась трагически для Алексея. Схваченный по приказу великого князя Литовского, он около двух лет провел в темнице и лишь в 1360 г. с помощью своих местных приверженцев бежал из заключения и вернулся в Москву.
      В первые пять лет управления русской церковью Алексей, подобно своему предшественнику Феогносту, по-видимому, не отдавал заметного предпочтения Москве. Его усилия были направлены на реализацию программы единой русской митрополии. Вернувшись в Москву в 1360 г., Алексей оказался перед лицом совершенно иной, чем в середине 50-х годов XIV в., политической ситуации. Прежде всего было ясно, что ни Литва, ни Польша не признают московского митрополита, даже если он не будет открыто проявлять свои политические симпатии. Вместе с тем именно к концу 50-х годов возникла реальная возможность усиления политического значения московского великого княжения. Традиционная ордынская политика разобщения и натравливания друг на друга русских князей была одним из главных препятствий на пути объединения страны. Длительная ожесточенная усобица в Орде, начавшаяся в 1357 г., резко ослабила ее влияние на Руси.
      Для реализации открывшейся возможности быстрого возвышения Москвы необходимо было единовластие, наличие во главе ее правительства авторитетного, общепризнанного руководителя. Между тем в правление Ивана Красного престиж московского князя заметно пошатнулся. Еще более тяжелая ситуация сложилась, когда после кончины Ивана в ноябре 1359 г. на престоле оказался его девятилетний сын Дмитрий. Воспользовавшись этим, суздальский князь Дмитрий Константинович в июне 1360 г., получив в Орде ярлык на великое княжение, сел во Владимире.
      Малолетство московского князя не могло не вызвать вспышку вражды в среде московских бояр. Вернувшись в Москву в первой половине 1360 г., Алексей оказался перед выбором: либо отстраниться от политической борьбы и ждать ее исхода, либо присоединиться к одной из сторон. Первый путь был для него, пожалуй, даже более опасным, чем второй. И утверждение во Владимире суздальского князя Дмитрия Константиновича, и победа враждебной боярской группировки грозили лично ему как ставленнику московского князя и сыну боярина Федора Бяконта большими осложнениями. Потеряв незадолго перед тем половину своей митрополии, он теперь мог потерять все. И Алексей сделал свой выбор. Трудно назвать хотя бы одну значительную акцию московского правительства в 60-е годы XIV в., в которой не было бы заметно участие митрополита. Помимо общего руководства московской политикой, Алексей широко применял в борьбе с политическими противниками Москвы "меч духовный" - отлучение от церкви.
      В литературе высказывалось мнение, будто отношения великого князя Дмитрия Ивановича и митрополита Алексея были безоблачными. Однако уже А. Е. Пресняков обращал внимание на то, что для Алексея "элементы московского политического строительства" были "неотделимы от задач и интересов митрополичьей власти"47. А в действительности интересы митрополии могли разойтись с задачами Московского княжеского дома. Именно это и проявилось в 70-е годы XIV в., когда ряд блестящих побед высоко поднял авторитет молодого князя Дмитрия. Внук Калиты готовился к открытому вооруженному выступлению против ига Золотой Орды. Эти планы, видимо, не нашли поддержки у Алексея и значительной части московского боярства48. В результате отношения между митрополитом и великим князем стали весьма напряженными.
      Противостояние двух политических программ дополнялось и личным конфликтом: великий князь Дмитрий был человеком, у которого "сознание себя не было ниже его положения"49. Он не желал разделять власть с митрополитом. На политических позициях Алексея должны были сказаться и такие события 70-х годов, как политический крах Вельяминовых, давних союзников митрополичьей кафедры, а также позорное поведение родного брата митрополита воеводы Александра Плещея в бою с ушкуйниками под Костромой в 1375 году. На отношения великого князя и митрополита не мог не повлиять и тот факт, что правительственная деятельность Алексея сопровождалась приобретением им крупных земельных владений. Затраты на содержание митрополии быстро возрастали50.
      Перемены в отношениях между великим князем и митрополитом ярко проявились в вопросе о выборе кандидата на митрополичью кафедру. Вопреки желанию Алексея великий князь наметил ему в преемники своего ставленника, московского архимандрита Михаила, известного в миру под именем Митяя. Желая превратить церковь в надежного союзника в борьбе за объединение Руси, великий князь в 70-е годы вынашивал планы создания "управляемой" митрополичьей кафедры. Со своей стороны стремилась к консолидации своих сил и церковь, форсируя, в частности, проведение "монастырской реформы", укреплявшей экономический и политический потенциал монастырей.
      В середине 70-х годов XIV в. назревал острый конфликт между московским княжеско-боярским правительством и церковью. История "смуты на митрополии", продолжавшейся с конца 70-х до конца 80-х годов XIV в., подробно описана в литературе. Кризис в отношениях великокняжеской власти и церкви в 80-е годы XIV в., имевший далеко идущие последствия, - явление весьма сложное, его итоги нельзя оценивать однозначно и сводить лишь к поражению московского князя. Великокняжеской власти в ходе "смуты" удалось разъединить два главных отряда церковных сил - митрополичью кафедру и монастыри, политическое объединение которых наметилось при Алексее. Поначалу Дмитрий Иванович предпринял попытку овладеть митрополичьей кафедрой, возведя на нее своего духовника Михаила-Митяя. Однако, столкнувшись с недовольством широких церковных кругов, и в первую очередь авторитетных деятелей "монастырской реформы" во главе с Сергием Радонежским, великий князь вынужден был изменить курс. Он вернулся к традиционной политике сотрудничества с московскими "старцами". Вместе с тем Дмитрий Иванович принял меры, чтобы не допустить политического альянса митрополичьей кафедры и монастырей. Осенью 1382 г. он выслал из Москвы близкого к "старцам" митрополита Киприана. Его место занял возвращенный из ссылки Пимен (1382 - 1389 гг.), обманным путем получивший после смерти Митяя в 1379 г. поставление от патриарха. Пимен не имел собственной прочной опоры и всецело зависел от князя.
      Куликовская битва подняла значение Москвы как общерусского центра борьбы против ордынского ига. Патриотические настроения усиливаются ив церковной среде. Однако в силу недостаточной зрелости процесса политической централизации, а также ряда обстоятельств внешнеполитического характера митрополичья кафедра вновь перешла в руки ставленников Константинополя Киприана (1390 - 1406 гг.) и Фотия (1408 - 1431 гг.). Чувствуя глухую оппозицию со стороны церковных верхов, московский князь Василий Дмитриевич держался весьма настороженно, сохраняя по отношению к митрополичьей кафедре внешний пиетет и оказывая ей поддержку лишь в тех случаях, когда интересы сторон совпадали. Земельные владения митрополичьей кафедры в этот период не возрастали за счет великокняжеских пожалований.
      Критическое рассмотрение всех имеющихся в нашем распоряжении сведений об отношениях между московскими князьями и митрополитами в XIV в. позволяет утверждать, что традиционный тезис о постоянном сотрудничестве, взаимопонимании между этими политическими силами носит умозрительный характер и не находит убедительного подтверждения в источниках. Для этого периода можно говорить лишь о выжидательном нейтралитете как преобладающей тенденции в политике митрополитов всея Руси. Откровенно промосковская позиция митрополичьей кафедры, ее активное участие в политической борьбе в период правления Алексея были для своего времени скорее исключением, нежели правилом.
      Примечания
      1. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., Т. 7, с. 361.
      2. Ленин В. И. ПСС. Т. 22, с. 81.
      3. Рыбаков Б. А. Ремесло Древней Руси. М. 1948; Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы XIV - XV вв. Ч. 1. М.-Л. 1948; ч. 2. М. - Л. 1951; его же. Образование Русского централизованного государства в XIV - XV веках. М. 1960; Казакова Н. А., Лурье Я. С. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV - начала XVI века. М. -Л. 1955; Сахаров А. М. Города Северо-Восточной Руси XIV - XV вв. М. 1959; Клибанов А. И. Реформационное движение в России в XIV - первой половине XVI в. М. 1960; Будовниц И. У. Монастыри на Руси и борьба с ними крестьян в XIV - XVI вв. М. 1966.
      4. Сахаров А. М. Церковь и образование Русского централизованного государства. - Вопросы истории, 1966, N 1; его же. Главы, относящиеся к XIII - XV вв. В кн.: Церковь в истории России (Критические очерки). М. 1967; его же. Раздел "Церковь" в кн.: Очерки русской культуры XIII - XV вв. Ч. 2. М. 1970; его же. Образование единого Российского государства и идейное воздействие церкви на этот процесс. В кн.: Вопросы научного атеизма. Вып. 20. М. 1976.
      5. Щапов Я. Н. Княжеские уставы и церковь в Древней Руси. XI - XIV вв. М. 1972; Прохоров Г. М. Повесть о Митяе (Русь и Византия в эпоху Куликовской битвы). Л. 1978; Хорошев А. С. Церковь в социально-политической системе Новгородской феодальной республики. М. 1980; его же. Политическая история русской канонизации (XI - XVI вв.). М. 1986.
      6. Федотов Г. П. Святые Древней Руси (X - XVII ст.). Нью-Йорк. 1959, с. 107.
      7. Карташев А. В. Очерки по истории русской церкви. Т. 1. Париж. 1959, с. 303 - 305.
      8. Obolensky D. Russia's Byzantine Heritage. In: Readings in Russian History. Vol. 1. N. Y. 1970, pp. 114 - 115; ejusd. Byzantium and the Slavs. Lnd. 1971. Pt. 7, pp. 252 - 253.
      9. Zernоv N. The Russians and Their Church. Lnd. 1978, p. 4.
      10. Ibid., p. 35.
      11. Ibid., p. 38.
      12. Billington J. The Icon and the Axe (An Interpretative History of Russian Culture). N. Y. 1966, pp. 49, 50.
      13. Massie S. Land of Firebird (The Beauty of Old Russia). N. Y. 1980, pp. 40 - 41, 43.
      14. Companion to Russian Studies. Vol. 1. An Introduction to Russian History. Lnd. 1976, pp. 94, 95.
      15. Русская историческая библиотека (РИБ). Т. 6. СПб. 1880, стб. 92.
      16. См. "Житие Петра" по списку второй половины XIV в., опубликованное в Приложениях к кн.: Прохоров Г. М. У к. соч., с. 211.
      17. ПСРЛ. Т. 18. СПб. 1913, с. 87. Относительно целей похода 1311 г. в литературе существуют различные мнения (см. Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X - XIV вв. М. 1984, с. 209 - 211). Бесспорно одно: митрополит помешал проведению важной военной акции Твери.
      18. Кучкин В. А. "Сказание о смерти митрополита Петра". В кн.: ТОДРЛ. Т. 18. М.-Л. 1962.
      19. Борисов Н. С. Социально-политическое содержание литературной деятельности митрополита Киприана. - Вестник МГУ, серия 8, история, 1975, N 6, с. 68 - 70.
      20. Ключевский В. О. Соч. Т. 2. М. 1957, с. 24.
      21. Веселовский С. Б. Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси. Т. 1. М.-Л. 1947, с. 332.
      22. Кучкин В. А. Сподвижник Дмитрия Донского. - Вопросы истории, 1979, N 8, с. 104.
      23. Кучкин В. А. Формирование государственной территории, с. 247 - 256.
      24. Янин В. Л. "Черный бор" в Новгороде XIV - XV вв. В кн.: Куликовская битва в истории и культуре нашей Родины. М. 1983.
      25. ПСРЛ. Т. 10. СПб. 1885, с. 202 - 203.
      26. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Пг. 1922, стб. 47 - 48.
      27. Там же, стб. 48.
      28. Там же, стб. 57. Этот конфликт обычно объясняют чисто религиозными причинами: византийская церковь крайне неодобрительно относилась к третьему браку. На Руси же в XIV в. запрет на него был далеко не таким строгим. Известный ревнитель церковного благочестия митрополит Киприан в 1381 г. в "Ответах игумену Афанасию" фактически разрешает третий брак при условии покаяния и вкладов в церковную казну (РИБ. Т. 6, стб. 252). Митрополит Фотий в 1427 г. в послании псковичам, молчаливо признавая существование "троеженцев", т. е. лиц, вступивших в третий брак, советовал лишь не избирать их церковными старостами (АИ. Т. 1. СПб. 1841, с. 67).
      29. Приселков М. Д. Ханские ярлыки русским митрополитам. Пг. 1916, с. 78 - 81.
      30. НПЛ, с. 353.
      31. Веселовский С. Б. Ук. соч., с. 333.
      32. Насонов А. Н. Монголы и Русь. М. -Л. 1940, с. 56 - 67.
      33. Борисов Н. С. Русская архитектура и монголо-татарское иго (1238 - 1300). - Вестник МГУ, серия 8, история, 1976, N 6.
      34. Борисов Н. С. К изучению датированных летописных известий XIV - XV веков. - История СССР, 1983, N 4, с. 124 - 127.
      35. Воронин Н. Н. Андрей Боголюбский и Лука Хризоверг. - Византийский временник, 1962, т. 21, с. 29 - 32.
      36. ПСРЛ. Т. 18, с. 92; т. 20, с. 217, 335; Приселков М. Д. Троицкая летопись. Реконструкция текста. М.-Л. 1950, с. 443 - 444.
      37. Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси. Т. 3. М. 1964, с. 340 - 341.
      38. ПСРЛ. Т. 10, с. 203.
      39. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 56 - 57; т. 18, с. 94 - 96.
      40. Муравьева Л. Л. Летописание Северо-Восточной Руси конца XIII - начала XV века. М. 1983, с. 119 - 120, 143 - 144.
      41. ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1, стб. 62.
      42. Греков И. Б. Очерки по истории международных отношений Восточной Европы XIV - XVI вв. М. 1963, с. 37 - 38; его же. Восточная Европа и упадок Золотой Орды на рубеже XIV - XV вв. М. 1975, с. 52 - 57.
      43. Этим можно объяснить пренебрежительное отношение к памяти Феогноста, которое проявил Иван III во время работ по перестройке Успенского собора Московского Кремля в 70-е годы XV в. (ПСРЛ. Т. VI. СПб. 1853, с. 198).
      44. См., напр.: Журнал Московской патриархии, 1978, N 2, с. 30 - 31, 74 - 76.
      45. Пресняков А. Е. Образование Великорусского государства. Пг. 1918, с. 290 - 298.
      46. Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства, с. 549 - 550.
      47. Пресняков А. Е. Ук. соч., с. 293.
      48. Хорошев А. С. Политическая история русской канонизации, с. 112 - 113.
      49. Голубинский Е. Е. История русской церкви. Т. 2. 1-я половина тома. М. 1900, с. 216.
      50. Веселовский С. Б. Ук. соч., с. 414.