Лузянин С. Г. Дипломатическая история событий на Халхин-Голе. 1932-1939 гг.

   (0 отзывов)

Saygo

Вооруженный конфликт СССР, МНР с Японией и Маньчжоу-Го на р. Халхин-Гол в 1939 г. продолжает вызывать интерес у историков, писателей, журналистов и общественных деятелей Монголии, России, Японии и других стран. Открываются ранее неизвестные архивные документы, появляются новые подходы, различные трактовки причин, характера и результатов этого конфликта.

Stomonjakov.jpg
Б. С. Стомоняков, советский дипломат с болгарской фамилией
1024px-Khalkhin_gol_map_fr.png
1024px-Khalkhin_gol_carte_attaques_debut_juillet_39.png
1024px-Khalkhin_gol_aout_1939.png
"Граница у реки"
Battle_of_Khalkhin_Gol-Mongolian_cavalry.jpg
Монгольские кавалеристы
Japanese_soldiers_cross_Khalkhyn_Gol_river_1939.jpg
Японцы переправляются через реку Халхин-Гол
Battle_of_Khalkhin_Gol-Japanese_Type_89_Chi-Ro_midium_tank.jpg
Механизированные части японцев
Japanese_light_tanks_moving_forward_the_front_of_the_Khalkha_River.jpg
Японское наступление
Soviet_tanks_cross_Khalkhin_Gol_river_1939.jpg
Советский БТ-7 форсирует Халхин-Гол

 

В статье предпринимается попытка взглянуть на корни халхингольских событий в свете открывшихся новых архивных документов, в частности на вопрос определения границы между МНР и Маньчжоу-Го в 1932-1939 гг. В статье не рассматривается военный аспект Халхин-Гола, поскольку он уже подробно изучен российскими и зарубежными историками, а главное внимание уделяется анализу международной ситуации в Северо-Восточной Азии.

 

Система международных отношений, сложившаяся вокруг МНР в 20-х - начале 30-х годов XX в., являлась результатом взаимодействия совершенно разнородных явлений - официальных советско-монгольских отношений, охватывавших широкий спектр вопросов от подъема монгольской экономики до прямой военной и дипломатической помощи, революционно-идеологических связей Коминтерна, Монгольской народно-революционной партии (МНРП), Гоминьдана и КПК, японской политики. На международное положение МНР в начале 30-х годов оказывало влияние созданное Японией в марте 1932 г. марионеточное государство Маньчжоу-Го, в состав которого вошли часть земель Внутренней Монголии (Восточная Монголия), Барги и Маньчжурии.

 

24 февраля 1933 г. проблема японской агрессии в Китае вышла на новый уровень. На заседании Лиги Наций в Женеве была принята резолюция о японо-китайском конфликте, в которой предлагалось создать специальный комитет из 19 государств с представителями СССР и США для разработки механизма урегулирования инцидента, вопрос же о признании Маньчжоу-Го, активно проталкивавшийся Японией, оставался открытым. 4 марта 1933 г. Япония оккупировала китайскую провинцию Жэхэ, а 27 марта 1933 г., в знак протеста против политики Лиги Наций, вышла из этой организации.

 

В 1933 г. во Внутренней Монголии на первый план вышло националистическое крыло под руководством авторитетного и независимого в то время от японцев князя Западного сунита Силингольского сейма Дэмчиг Донрова (Дэвана), который 23 апреля 1934 г., объединив князей, не вошедших под японское покровительство, добился от Нанкинского правительства права на создание автономного внутримонгольского государства с центром в монастыре Пайлан провинции Суйюань1. Создание такого государственного образования было прямым результатом борьбы Дэвана против китайской администрации, которая шла во Внутренней Монголии с начала 30-х годов.

 

Одновременно новый лидер занимал и жесткую антияпонскую позицию, вплоть до готовности его сторонников начать широкую партизанскую войну против Японии2. Последняя, учитывая это, старалась найти с Дэваном общие точки соприкосновения, предлагая ту или иную форму сотрудничества с Маньчжоу-Го. В Улан-Баторе и Москве также внимательно следили за маневрами Дэвана, но тогда занимали выжидательную позицию.

 

Осенью 1933 г. администрация Маньчжоу-Го и японская дипломатия через советских представителей в Китае и Японии начали зондировать почву на предмет установления прямых отношений между Маньчжоу-Го и МНР3. Советское руководство, рассматривая данную проблему, учитывало различные варианты и как возможность получения от Японии серьезных уступок в ходе проходивших в Маньчжурии советско-японских переговоров о продаже КВЖД4 и как перспективу заключения с Японией в той или иной форме соглашения о разграничении "сфер влияния" в маньчжуро-монгольском регионе с гарантией Токио не вмешиваться в дела МНР.

 

Летом 1934 г. Япония продолжала наращивать военно-политическое присутствие во Внутренней Монголии. В июле-августе в районе Долоннора (Внутренняя Монголия) Япония построила большое количество военных объектов - аэродромы, укрепленные пункты, оружейные склады, установила несколько радиостанций, провела дорожные коммуникации. В сентябре того же года была учреждена специальная военная миссия в Калагане под руководством полковника Мацуи. Внутренняя Монголия была заполнена японскими офицерами и агентами, занимавшимися самой разной работой - от сбора разведывательной информации до обычной агитации местных князей. Особое внимание уделялось Силингольскому и Уланцабскому сеймам, пограничным с МНР. В конце сентября 1934 г. представитель японского генерального штаба генерал Доихара с инспекционной поездкой посетил провинцию Жэхэ.

 

11 октября 1934 г. заместитель наркома по иностранным делам Б. С. Стомоняков отправил в Улан-Батор советскому поверенному в делах И. Я. Златкину следующее сообщение: "Отдельные факты, имевшие место за последние 2 месяца на восточной границе, вскрывают характер возможных провокаций японцев: переброску разведпартий под видом охотников, нападение диверсионных групп со стороны Барги. То обстоятельство, что японское правительство в Москве заявило, что "Внешняя Монгольская Республика самовольно передвигает свои границы на Восток", показывает, что вопрос о границах МНР стоит в центре внимания не только японского военного командования, но и МИД. В связи с этим полпредству усилить бдительность монгольского руководства. Быть готовым к осложнениям на восточной границе. Необходимо специально заняться вопросом о границе, как с точки зрения исторической, так и ее юридического статуса и фактического положения"5.

 

Последнее замечание Б. С. Стомонякова было не случайно. Точной границы между МНР и Маньчжоу-Го фактически не существовало. Вместо нее была пограничная зона шириной от нескольких десятков до сотни километров без каких-либо опознавательных знаков. Исторически эта территория не была спорной, по ней столетиями кочевали восточные монголы, бар гуты и другие местные племена. Однако в условиях нараставшей напряженности, в связи с японской агрессией в Китае, эта территория превратилась в место постоянных стычек и столкновений монгольских и маньчжурских пограничных разъездов, причем процесс этот был обоюдным и установить изначальную виновность или невиновность той или иной стороны было почти невозможно.

 

Новые политические реалии - агрессия Японии, образование Маньчжоу-Го и государства Дэвана - заставили монгольское руководство искать оптимальный вариант развития своей внешнеполитической стратегии. Несмотря на этническую близость и некоторое сходство с Маньчжоу-Го по внешним признакам (неопределенность международно-правового статуса, влияние "старшего партнера"), МНР объективно не могла идти на союз с ним, во-первых, из-за японской опасности, и без того волновавшей Улан-Батор; во-вторых, по причинам идеологического характера, разделявшим оба государства. Союз с автономным внутримонгольским государством, несмотря на панмонгольскую привлекательность, предполагал разрушение советско-монгольского блока и отход от Москвы, что также не устраивало Улан-Батор. Поэтому в сложившихся условиях наиболее реальной политикой для сохранения государственности и для поддержания национальной безопасности было дальнейшее военно-политическое и экономическое сближение с СССР. В обстановке нараставшей угрозы со стороны Японии этот союз хотя и потерял былой революционный "романтизм" 20-х годов (МНР - коминтерновский "коридор" в Китай), но зато приобретал черты жесткого военно-оборонительного механизма. В октябре - ноябре 1934 г. состоялся официальный визит председателя Монгольской народно-революционной партии П. Гэндэна в СССР. После посещения Киева Гэндэн провел в Москве переговоры с советским руководством, где и сделал предложение о заключении договора о взаимной помощи и поддержке в связи с японской угрозой6.

 

27 ноября 1934 г. стороны договорились о заключении джентльменского, устного, соглашения, предусматривавшего в случае нападения на одну из договаривавшихся сторон поддержку и оказание помощи, в том числе и военной.

 

В январе 1935 г. взаимоотношения МНР и Маньчжоу-Го получили новый импульс - маньчжурская дипломатия предложила Улан-Батору обсудить проблему спорных территорий7 на специальной встрече уполномоченных двух государств. Одновременно власти Маньчжоу-Го поставили вопрос об установлении официальных дипломатических отношений и обмене представителями. Такие инициативы происходили на фоне усиливавшихся пограничных конфликтов между монгольскими и японо-маньчжурскими погранотрядами.

 

3 июля 1935 г. на станции Маньчжурия начался первый раунд официальной монголо-маньчжурской конференции по урегулированию пограничных конфликтов. Монгольскую делегацию возглавлял дипломат, работавший в ранге полномочного представителя МНР в Москве Ж. Самбу, маньчжурскую - губернатор Северного Хингана Лин Щин. Накануне открытия была выработана совместная советско-монгольская позиция о тактике ведения переговоров. Особенностью ее была изначальная установка Москвы и Улан-Батора на сведение переговоров к обсуждению конкретного пограничного инцидента и, как отмечалось в письме советского представителя в МНР В. Х. Таирова Самбу, "недопущению расширения переговоров в плане обсуждения общих перспектив в развитии отношений МНР и Маньчжоу-Го"8. В инструкции НКИД, специально разработанной для монгольской делегации, подчеркивалось, что монголам на первом заседании необходимо добиться включения в повестку дня вопроса о конфликте в районе Халхин-Сумэ, освобождение которого от японцев и маньчжуров входит в "ближайшие задачи делегации"9. Маньчжурская делегация, фактически возглавлявшаяся сотрудником японского министерства иностранных дел И. Канаки, на первом заседании поставила вопрос о необходимости расширения сферы переговоров и предварительного установления официальных дипломатических отношений между МНР и Маньчжоу-Го. Японцы ссылались на прецедент задержания топографической группы Инукаи на территории восточной МНР, посланной туда японцами в июне 1935 г., и на предложение руководителя японской миссии майора Сакураи о проведении прямой телеграфной линии между Улан-Батором и ст. Маньчжурия10. 5 июля монгольское правительство опубликовало заявление "О вторжении японо-маньчжурских войск на территорию Монголии", а 8 июля полпредом В. Х. Таировым была получена телеграмма Б. С. Стомонякова с выражением поддержки позиции МНР на переговорах на ст. Маньчжурия11.

 

В августе 1935 г. Самбу на очередном заседании конференции сообщил о согласии монгольского правительства вступить в официальные переговоры об обмене уполномоченными, по одному человеку от каждой стороны и о создании пограничной комиссии. Маньчжуры настаивали на прежнем количестве (по три человека) и тех же пунктах представительства. Сторонами был объявлен перерыв.

 

2 октября 1935 г. переговоры на ст. Маньчжурия возобновились. Самбу получил рекомендации советских представителей ни в коем случае не идти на уступки японцам, стараясь всячески затягивать переговоры. Вновь была подтверждена установка на бойкот предварительного условия японцев об установлении отношений и тактика на обсуждение статуса пограничных комиссий. Удобным предлогом для нового перерыва считалось возникшее противоречие в ходе переговоров о количестве и местах пребывания будущих представителей МНР и Маньчжоу-Го. В течение октября - ноября 1935 г. монгольская делегация упорно настаивала на своей версии представительства - по одному человеку в Тамцак-Булане и на ст. Маньчжурия, а японо-маньчжурская делегация - на своей - по три представителя в Улан-Баторе, Баин-Тумене, Тамцак-Булане и Чаньчуне, Хайларе, ст. Маньчжурия соответственно от Маньчжоу-Го и МНР. Наступил новый кризис, и 25 ноября 1935 г. на 21-м заседании Маньчжурская конференция прервала работу. Делегация Самбу покинула ст. Маньчжурия и выехала в Улан-Батор.

 

В декабре 1935 г. в отношениях между МНР и Маньчжоу-Го наступил новый этап напряженности и пограничных конфликтов. 19 декабря произошло столкновение монгольских и маньчжурских отрядов по вине последних в районе Буин-Дерсу на восточной границе МНР. Правительство МНР направило Маньчжоу-Го ноту протеста. 30 января 1936 г. произошло новое нападение японо-маньчжурских отрядов, в котором японцы потеряли 12, а монголы - 5 человек. 12 февраля того же года агрессоры устроили еще один пограничный инцидент недалеко от оз. Буир-Нур, в котором также имелись жертвы - восемь японских и семеро монгольских пограничников. В связи с этим западная пресса с тревогой начала писать о том, что японцы пытаются использовать проблему "неопределенности монголо-маньчжурской границы" для дальнейшей эскалации напряженности. Так, английская "Дэйли Телеграф" замечала, что "любая серьезная попытка (японцев - С. Л.) отбросить монголов из спорных районов может вызывать войну"12. "Манчестер Гардиан", "Ньюс Кроникл" и "Экономист" указывали, что японское наступление против МНР и СССР в значительно "большей мере грозит катастрофой, чем японская экспансия в Китае", нападение "марионеточного Маньчжоу-Го на советское марионеточное государство Внешней Монголии ... неизбежно вызовет советско-японскую войну"13.

 

Проблемы монголо-маньчжурских отношений все больше упирались в логику и внутренний механизм советско-японских контактов. 16 декабря 1935 г. в Токио состоялась беседа между членом японского правительства виконтом Иноуэ и советским полпредом в Японии К. К. Юреневым. В ходе беседы Иноуэ заявил, что "Квантунская армия будет и впредь добиваться установления дипломатического контакта с Монгольской Республикой"14. В другой встрече Юренева с членом парламента Сидэхарой в начале февраля 1936 г. послу был задан вопрос о причинах срыва переговоров об урегулировании пограничного конфликта и возможности нового их возобновления, на что Юренев уклончиво ответил: "Нельзя требовать от стран дипломатических отношений, если они их не хотят. В случае, если бы штаб Квантунской армии отказался от политики террора в отношении Внешней Монголии, то ... не исключено, что Внешняя Монголия согласилась бы на установление нормальных отношений с Японией"15.

 

14 февраля 1936 г. в Москве состоялась беседа японского посла Т. Ота и Стомонякова. В ходе разговора последний изложил советскую позицию относительно монголо-маньчжурского конфликта, подчеркнув, что СССР не допустит агрессии против Внешней Монголии и окажет необходимую поддержку монгольскому народу. Информация о разговоре была передана в Токио. 17 февраля состоялось совещание в министерстве иностранных дел Японии, на котором обсуждались возможные сценарии дальнейшего развития советско-японских отношений по монгольской проблеме. Судя по поступившей информации в Москву по дипломатическим и разведывательным каналам, заявление Стомонякова несколько остудило пыл японских политиков, заговоривших о сохранении статус-кво в спорных районах и поиске между МНР и Маньчжоу-Го приемлемого для обеих сторон компромисса"16.

 

Позиция советской дипломатии в Токио была направлена на то, чтобы выиграть время, необходимое для укрепления военно-экономического потенциала МНР, создания в восточных районах соответствующих оборонительных коммуникаций. Одновременно, не снимая с повестки дня японской угрозы, и в Москве, и в Улан-Баторе считали, что Япония пока не готова вести широкомасштабную войну. Так, в секретном послании Б. С. Стомонякова Таирову указывалось: "Международное положение Японии и ее военная подготовка не таковы, чтобы решиться начать войну против МНР и, следовательно, против СССР"17.

 

17 февраля 1936 г. Стомоняков собрал совещание в Наркоминделе, пригласив и представителей Наркомата обороны - зам. наркома обороны А. И. Егорова и С. П. Урицкого, а также работников, ответственных за топографическое дело и издание географических карт. Главная тема совещания - проблема реальных границ МНР и Маньчжоу-Го. Совещание, несмотря на тщательную подготовку и долгую дискуссию, не прояснило картину. В письме от 20 февраля 1936 г. Таирову Стомоняков, излагая итоги совещания, просил прислать в Москву "точную официальную карту ... с нанесением на ней указанных границ". Далее он писал: "Ввиду чрезвычайной настойчивости, с которой японцы и маньчжурцы настаивали и настаивают на том, что столкновения происходили на территории Маньчжоу-Го, и, в особенности, ввиду того, что мы имеем серьезные доказательства, что на этот раз японское правительство действительно было уверено, что столкновения происходили на маньчжурской территории, я запросил Вас, уверены ли Вы полностью в верности монгольской информации по этому вопросу. Этот вопрос был еще более естествен ввиду отмеченной выше неточности наших карт"18. Однако ответ Таирова не дал четких ориентиров, так как в Улан-Баторе имелось несколько картографических версий восточной границы МНР и ни одна из них не могла быть взята за основу.

 

Во второй половине 30-х годов классический "треугольник" СССР - МНР - Китай превратился в новую систему СССР - МНР - Япония - Китай. Последняя отличалась большей противоречивостью и конфликтностью, усиливая международную напряженность в регионе.

 

Структура СССР - МНР - Япония - Китай, во многом державшаяся на советско-японских и японо-китайских отношениях, имела два варианта существования - мирное развитие с последующим разделом "сфер влияния" между СССР и Японией в монголо-маньчжурском регионе (по аналогии с российско-японским союзом 1907-1917 гг.); и военное разрешение как в рамках монголо-маньчжурской пограничной конфронтации, так и в плане более масштабного столкновения СССР и Японии и Японии и Китая. Учитывая общую ситуацию в мире - формирование "оси" Рим - Берлин - Токио и агрессивную паназиатскую стратегию Японии, последний вариант к 1936 г. стал наиболее реальным.

 

Международная обстановка, сложившаяся в 1937 г. на Дальнем Востоке, отличалась крайней напряженностью. 7 июля 1937 г. Япония начала широкомасштабную войну против Китая. Западные державы осудили японскую агрессию, но их протесты не дали должного результата. 21 августа 1937 г. был подписан договор о ненападении между Советским Союзом и Китаем. Было подтверждено, что если бы одна из сторон подверглась нападению одной или нескольких третьих держав, другая сторона была обязана не оказывать помощи третьей стране или странам19. В Лиге Наций на Брюссельской конференции в ноябре 1937 г. обсуждалось положение на Дальнем Востоке в связи с японской агрессией против Китая. 5 октября 1937 г. было принято решение Лиги Наций, в котором она рекомендовала своим членам воздержаться от действий, могущих ослабить Китай, а также рассмотреть вопросы помощи Китаю.

 

В 1935 г. началась подготовка Маньчжурской конференции, первый этап которой закончился в 1937 г. Конференция по урегулированию монголо-маньчжурских пограничных отношений как в зеркале отразила комплекс противоречий и прежде всего между Советским Союзом и Японией.

 

Международный фон готовившейся Маньчжурской конференции создавали стремительно развивавшиеся события во Внутренней Монголии. Созданный еще в 1935 г. автономный Хэбэй-Чахарский политический совет в мае 1936 г. выдвинул князя Дэвана председателем сформированного военного правительства провинции Чахар. Японцы же в апреле-мае 1936 г. в Чахаре и Суйюане провели ряд совещаний и съездов монгольских князей и чиновников с прояпонскими лозунгами и программами, пытаясь создать альтернативное политическое движение правительству Дэвана, Одновременно, на оккупированной японцами территории хошунов, где проживали баргутские племена, зрела волна недовольства японским режимом, вылившегося в ряд антияпонских акций. Вначале мая командование Квантунской армии по подозрению в подрывной деятельности арестовало бывшего руководителя делегации от Маньчжоу-Го на Маньчжурской конференции, предводителя монгольских князей и чиновников в Барге Лин Шеня и без долгих разбирательств расстреляло его и его ближайших помощников20. Известие о казни быстро распространилось по Внутренней Монголии, усилив антияпонские настроения даже среди лояльно расположенных к Японии князей и чиновников, поднимая симпатии к Дэвану. Резко упали шансы Японии на создание объединенной Внутренней Монголии под названием "Менгу-Го", нового варианта уже существовавшего Маньчжоу-Го. Последнее обстоятельство было подчеркнуто в беседе, состоявшийся в Тихоокеанском институте г. Владивостока 14 апреля 1936 г. между американским ученым монголоведом и китаеведом О. Латтимором и советскими представителями - Г. А. Войтинским, Мотылевым, Сванидзе, А. Кантаровичем и С. С. Борисовым. Информация О. Латтимора о событиях во Внутренней Монголии и Маньчжоу-Го подтверждала многие донесения советской резидентуры в Маньчжурии и Внутренней Монголии. Так, Латтимор отмечал, что был свидетелем военного продвижения японцев в Жэхэ и видел, насколько быстро и четко действовали их мотомехчасти. "Полученный японцами опыт, - продолжал он, - может быть использован ими в восточном районе МНР при наступлении со стороны Барги". На вопрос Войтинского: "Можно ли ожидать в ближайшем будущем объединение Внутренней Монголии японцами и создание Менгу-Го?" О. Латтимор ответил, что "Создание японцами Синаньской (Хинганской) провинции (в 1932 г. - С. Л.) есть некоторая гарантия против аннексии ими Внутренней Монголии, но у японцев есть шансы объединить монгол на контрреволюционной основе, против МНР и СССР"21.

 

Дипломатическая обстановка, влиявшая на ход подготовки Маньчжурской конференции, была связана с развитием советско-японских отношений по монголо-маньчжурской проблеме. Токио, пытаясь отмежеваться от репрессий Квантунской армии в отношении Лин Шэня (китайский чиновник, находившийся на службе у японцев) и его людей, постоянно заявлял свои "права" и претензии на Внутреннюю Монголию. В дневнике К. К. Юренева от 11 мая 1936 г. отмечалось: "Далее разговор перешел на монгольские дела. Виконт Иноуэ резко осудил расстрел штабом Квантунской армии высших монгольских чиновников Маньчжоу-Го, совершенно резонно подчеркнув, что эта активность лишь скомпрометировала штаб и создала враждебные Японии настроения во Внутренней Монголии. На мой вопрос, как обстоит дело с последней? Иноуэ ответил, что вопрос о судьбе Монголии остается открытым. Форма его решения зависит от того - будет ли взята Японией линия на мир с СССР или на войну. В случае войны, во что мой собеседник не верит. Внутренняя Монголия будет занята Японией"22.

 

МНР как и раньше находилась в условиях политической и дипломатической изоляции, с ней имел отношения только Советский Союз. Объяснялось это, с одной стороны, неопределенным статусом самой МНР, а с другой, острой международной обстановкой, сложившейся на ее южных и восточных рубежах. Последнее обстоятельство заставляло Советский Союз не допускать контактов Монголии с внешним миром. Так, в конце 1936 г. английский Форин Оффис поручил своему посольству в Москве выяснить через монгольское представительство, а также Народный комисса-риант иностранных дел СССР, возможно ли посещение МНР английским генконсулом в Мукдене Батлером, возвращавшимся из Лондона в Мукден через Советский Союз. В ответе НКИД говорилось: "Советское правительство отклоняет принятие обращений посреднического характера к правительству МНР, к которому все могут обращаться непосредственно"23. Одновременно, монгольскому послу была отправлена рекомендация "не предоставлять визы ... чтобы не создавать прецедента, на который могли бы ссылаться потом японцы, при аналогичных просьбах"24.

 

В первой половине 1937 г. шла активная дипломатическая переписка между правительствами МНР и Маньчжоу-Го. Переписка касалась двух основных проблем - продолжавшихся пограничных конфликтов и возобновления переговоров о недопущении их. 17 февраля 1937 г. в Улан-Батор поступила очередная нота протеста правительства Маньчжоу-Го по поводу "нарушения ... монгольскими отрядами границы и ... проникновения их на маньчжурскую территорию". 28 февраля того же года в Москве состоялась беседа Таирова с заведующим Восточным отделом НКИД В. И. Козловским по поводу последнего инцидента, в которой Козловский спросил посла: "Где находятся пункты в маньчжурской ноте, на монгольской или маньчжурской территории?". Таиров не смог сразу дать определенный ответ и для прояснения ситуации сделал запрос заместителю начальника Разведуправления РККА А. М. Никонову и сотруднику отдела картографии РККА Саенко. Последний 2 марта 1937 г. сообщил: "По карте военных топографов РККА удалось установить следующие из перечисленных в маньчжурской ноте пункты. 1) Хол-хоит расположен у пересечения руки Керулен на монголо-маньчжурской границе. Маньчжуры пишут, что нарушение границы имело место в 30 км на восток от этого пункта и тогда получается на территории Маньчжоу-Го. 2) Гора Ген-Ула (другой пункт нарушения) расположена на маньчжурской территории; 3) Тундан-обо находится в 12 км к востоку от горы Алын-Ула и, следовательно, в спорной зоне"25.

 

В то время руководство НКИД и генеральный штаб РККА оперировали двумя основными картами монголо- маньчжурской границы: картой генштаба российской армии 1906 г. и советским вариантом этой же версии, изданным в январе 1934 г. Управлением Военной Топографии РККА. В последнем варианте граница между МНР и Маньчжоу-Го нанесена по условной линии: Ара-Дулайн - Модон - Тембек - через гору Дархан-Ула на Улан-Удук - Халхин-сумэ и далее севернее реки Халхин-Гол26. В январе 1936 г. карта издания 1934 г. была доложена начальнику Генерального штаба РККА А. И. Егорову как наиболее достоверный источник. В этом же году Генштаб отправил экземпляр карты в Улан-Батор правительству МНР, которое нанесло на свои карты ориентиры согласно советской версии: от Итр-Обо до Булун-Дэрису, далее севернее реки Халхин-Гол и по Ара-Дулайн, Модон, Тембек, Улан-Удук и Халхин-сумэ. В Генштабе имелась еще одна карта издания 1933 г., по которой граница проходила уже непосредственно по реке Халхин-Гол, но эта карта была вспомогательным и запасным вариантом. Так или иначе, но полной и объективной картины о монголо-маньчжурской границе на 1937 г. ни в Москве, ни в Улан-Баторе не было.

 

17 марта министр иностранных дел Маньчжоу-Го Чан Иен-чэн направил премьер-министру МНР А. Амору следующую телеграмму: "Конференция должна возобновиться без всяких предварительных условий... Несмотря на Вашу позицию всячески избегать переговоров, предлагаем возобновить конференцию"27.

 

26 июля 1937 г. монгольская делегация под руководством Самбу вновь прибыла на ст. Маньчжурия для продолжения переговоров. Маньчжуры прибыли с новым руководителем японцем Яно. 2 августа состоялась предварительная беседа Самбу и японского представителя о возможных вариантах повестки дня. Стороны, не договорившись, решили все-таки начать работу и 3 августа состоялось 24-е заседание конференции, обозначавшее старое противоречие по подходу к порядку обсуждения проекта. 4 августа Самбу получил из Улан-Батора от Таирова письмо, в котором предлагалось оставить в покое 1-ю статью проекта и перейти к обсуждению остальных28.

 

9 августа 1937 г. на 25-м заседании переговоры сдвинулись с мертвой точки и началось обсуждение других пунктов проекта. 11 августа стороны приступили к редактированию 2-го и 3-го пунктов - о работе смешанных пограничных комиссий, продолжавшемуся вплоть до 7 сентября 1937 г. (до 35-го заседания). 7 сентября возникла новая дискуссия по формулировке 3-го пункта. Маньчжуры упорно настаивали на своем варианте - организации работы и проведении первых заседаний смешанных погранкомиссий в Улан-Баторе, а монголы были категорически против такой формулировки. Отказ Самбу вызвал ультимативное заявление Симомуры о том, что "монголы не хотят допускать иностранцев на свою территорию... и вопрос о работе пограничных комиссий остается открытым"29. На 35-м заседании конференция окончательно прекратила работу.

 

Сентябрьский кризис в переговорах свел на "нет" всю работу конференции, финал которой был закономерен. Ни Улан-Батор, ни Москва, ни японо-маньчжурское руководство не хотели реального достижения компромиссов. Монголо-маньчжурские переговоры были видимостью, ширмой для демонстрации международной общественности "желания" урегулировать пограничные конфликты. Каждая из сторон фактически готовилась к войне.

 

Оценивая позицию СССР и МНР на конференции, необходимо отметить, что она была продиктована, с одной стороны, желанием оттянуть вооруженное столкновение СССР и Японии, а с другой - не допустить мирного проникновения Японии в форме взаимного дипломатического признания между МНР и Маньчжоу-Го в Монголию. Тактика же японских и маньчжурских представителей строилась на выдвижении заведомо неприемлемых вариантов урегулирования, с расчетом на дальнейшую эскалацию напряженности, что окончательно делало работу Маньчжурской конференции бесперспективной.

 

Крах Маньчжурской конференции свидетельствовал о завершении дипломатического "спектакля". На сцену выходили реально действовавшие стороны - СССР и Япония. В этих условиях угроза безопасности МНР со стороны Японии возрастала. В связи с этим центральным и приоритетным направлением международной политики и системы безопасности МНР продолжал оставаться курс на тесное военно-политическое и экономическое сотрудничество с СССР. Контакты с Китаем как на революционно-идеологическом уровне (МНРП - КПК), так и по официальным каналам с Нанкинским (первое местопребывание правительства) и Чуньцинским (второе местопребывание правительства) правительствами Чан Кайши, отходили на второй план. К тому же последнее продолжало считать МНР "частью" Китая, временно находившейся под контролем Советского Союза, аналогично Северо-Восточному и Центральному Китаю, оккупированных Японией.

 

Проблемы безопасности МНР поднимались в ходе визита японского премьер-министра А. Амора летом 1936 г. в Москву30, а также в процессе переговоров монгольского министра торговли и промышленности Медээ 13 сентября 1937 г. с Б. С. Стомоняковым.

 

В январе 1936 г. состоялся ряд заседаний президиума ЦК МНРП, на которых было решено обратиться к СССР с просьбой о введении советских войск на территорию МНР. 1 февраля 1936 г. Советское правительство известило монгольское руководство об удовлетворении его просьбы. В сентябре 1937 г. начался ввод советских войск в МНР. Отдельные воинские части стали прибывать туда еще раньше.

 

Советские части дислоцировались в основном вдоль восточных и юго-восточных границ МНР на территориях Восточно-Гобийского, Центрального, Хэтэйского, Сухэ-Баторского и Восточного аймаков. Штаб 57-го Особого корпуса, которым командовал комбриг Н. В. Фекленко, располагался в Тамцак-Булаке. Советское правительство выделяло значительные денежные дотации на монгольскую армию. Так, в 1935 г. они составили 6 млн., а в 1936 г. - 8 млн. рублей31.

 

В 1937-1938 г. Советский Союз реализовал масштабную программу экономической помощи МНР. В ней предусматривалось строительство кирпичного, цементного, известкового, механо-ремонтного заводов, расширение добычи каменного угля в Налайхе, обширные научно-изыскательские проекты и многое другое. 19 января 1937 г. было принято постановление Совнаркома о строительстве узкоколейки Улан-Батор - Налайха и выделении на это строительство дотаций в размере 2,8 млн. рублей. Позже, по ходатайству монгольской комиссии32 от 20 января 1938 г. в ЦК ВКП(б) смета была увеличена до 20 млн. рублей. В течение 1938 г. Комиссией были решены вопросы о поддержке Монгольского банка, Центрвоенторга о дополнительном направлении советских специалистов в МНР и подготовке в СССР монгольских кадров, повышение эффективности товарооборота. Размер советских дотаций Монголии, не считая кредитования по промышленным объектам, которые шли отдельной статьей, составил в 1938 г. 10 млн. тугриков33.

 

Создавая в МНР индустриальную базу, современную инфраструктуру, Советский Союз, кроме решения задач развития экономики страны и подъема благосостояния монгольских народных масс, исходил из государственно-стратегических интересов - формирование мощной и эффективной системы национальной безопасности на Дальнем Востоке. Модернизированная МНР, с современной армией, жизнеспособной индустрией и сельским хозяйством могла бы стать надежным звеном в общей структуре безопасности в Центральной Азии и на Дальнем Востоке, создававшейся советским руководством с середины 30-х годов.

 

Определенное влияние на военно-политическую ситуацию оказывал Китай, политика которого с усилением японской агрессии постепенно менялась - от проявления примиренческих настроений в отношении Японии в середине 30-х годов до решения в сентябре 1937 г. о создании единого антияпонского фронта34. 14 декабря 1937 г. на совещании высшего китайского руководства в Нанкине Чан Кайши назвал СССР "единственным союзником Китая в борьбе с Японией"35.

 

Военно-дипломатическая обстановка накануне событий Халхин-Гола определялась двумя основными факторами. Во-первых, причинами самого конфликта, связанными с желанием Японии получить в МНР выгодный плацдарм на границах с Советским Союзом. Последнее обстоятельство усиливалось стремлением японского военного командования добиться "компенсации" за поражение от СССР в пограничном столкновении у озера Хасан в 1938 г. А главное, стремлением Японии оказать решающее влияние на быстрое завершение войны в Китае. Токио раздражала усиливающаяся военная помощь Советского Союза Китаю, создание при дипломатической и политической поддержке Москвы единого фронта между Гоминьданом и КПК и другие мероприятия. Министр иностранных дел Японии И. Мацуока в 1939 г. заявил, что война против СССР и МНР "сможет оказать воздействие на Чан Кайши, что приведет к окончательному миру"36. Успешный для Японии исход боев на Халхин-Голе, несомненно, поставил бы вопрос о неминуемой гибели Китая как национального государства. Японские правящие круги надеялись победоносной войной подавить мощное антияпонское движение во Внутренней Монголии. Это движение объединяло самые различные политические силы - от националистических группировок, настроенных и против Японии, и против Китая, до различных прогоминьдановских и прокоммунистических организаций37.

 

Во-вторых, самой пограничной проблемой, требовавшей какого-либо разрешения. Начало такому "разрешению" положила Япония своей агрессией в Китае - оккупацией Северной Маньчжурии, а затем и всего Северо-Восточного и Центрального Китая. Следующей фазой стал непосредственно монголо-японский территориально-пограничный конфликт, который развивался с 1932 г. с взаимными вторжениями и на территорию МНР, и на территорию Маньчжоу-Го. При этом использовалась неопределенность границы и наличие спорных зон, включая территорию реки Халхин-Гол. Так, 21 мая 1939 г., когда уже начались халхингольские сражения, в секретном донесении И. В. Сталину и В. М. Молотову Л. П. Берия сообщал, что в Улан-Баторе "нашлась еще одна карта, датированная 5 июля 1887 г., причем аналогичных экземпляров ни в архивах НКИД, ни в Управлении Военной Топографии РККА, ни в генштабе РККА, обнаружить не удалось38. Найденная карта опровергала все ранее фигурировавшие версии о границе и определяла ее "восточнее реки Халхин-Гол", что автоматически превращало шедшие бои на спорной территории в войну на территории МНР, Относительно же карт, изданных в СССР и МНР в 1934-1937 гг. и их издателей, Берия писал: "Нами ведется расследование, на основании каких материалов и документов в январе 1934 г. Управлением Военной Топографии РККА была издана карта, по которой государственные границы показаны проходящими по реке Халхин-Гол, а также выясняется, что послужило основанием к обозначению государственной границы МНР и Маньчжоу-Го (по обнаруженной карте - С. Л.) к северо-востоку от реки Халхин-Гол"39.

 

Военные действия на Халхин-Голе, происходившие с середины мая до 16 сентября 1939 г., закончились полным поражением Японии и Маньчжоу-Го40. В результате переговоров в Москве между народным комиссаром иностранных дел В. М. Молотовым и послом Японии С. Того обе стороны пришли к соглашению о прекращении с 16 сентября 1939 г. в районе конфликта всех военных действий. В тот же день был подписан соответствующий протокол между СССР и Японией41.

 

Победа на Халхин-Голе подтвердила "дееспособность" советско-монгольского военно-политического союза и эффективность его стратегии национальной безопасности на Дальнем Востоке. Военное поражение Японии означало установление на определенное время мира и баланса сил в регионе между СССР и МНР с одной стороны, и Японией - Маньчжоу-Го - с другой. Одновременно, подписанный в августе 1939 г. советско-германский пакт о ненападении, кроме прямых и непосредственных целей Гитлера и Сталина по разделу "сфер влияния" в Европе и другим регионам, оказал определенное влияние и на Дальний Восток. Япония, в свете заключенного пакта, также была готова пойти на диалог с Москвой и договориться на тех или иных условиях о ненападении и нейтралитете. Китай, в этих условиях, вновь становился основным объектом японской агрессии. Заключенное в июле 1939 г. англо-японское соглашение Арита-Крейги способствовало этому, обеспечивая Японии невмешательство Великобритании в китайские дела. МНР, в отличие от Китая, находилась в более выгодном международном положении - Советский Союз, оказав прямую военную защиту в мае - сентябре 1939 г., продолжал осуществлять дипломатическую поддержку Монголии, как в рамках идущих советско-японских переговоров о нейтралитете, так и в целом в отношениях с другими державами.

 

Примечания

 

1. Bisson Т. A. Outer Mongolia. A new Danger Zone - The Far East. - Foreign Polisy Reports. New York, 1935, p. 31-33.
2. Фаньцзю. Мэнгу гайкуан юй нэйменгу цзичжи юньдун (Обзор Монголии и движение за автономию во Внутренней Монголии). - Шанхай, 1934, с. 14.
3. Архив внешней политики Российской Федерации (далее - АВП РФ), ф. Референтура по Монголии, оп. 16, пор. 13, пап. 12, д. 23, л. 58.
4. АВП РФ, ф. Секретариат Литвинова, оп. 14, пор. 111, пап. 102, д. 021, л. 17.
5. Там же, оп. 14, пор. 57, пап. 99, д. 021-022, л. 14 об.
6. АВП РФ, ф. 011, oп. 15, пап. 23, л. 2.
7. Особенно острой была ситуация в районе южнее оз. Буир-Нур, в местности Халхин-Сумэ, в которую в январе 1935 г. вошли маньчжурские отряды. Обе стороны имели свои картографические версии относительно этого района - монгольская ссылалась на древние китайские карты, а маньчжурская - на более поздние цинские карты, однако полной ясности в этом вопросе ни в Москве, ни в Улан-Баторе, ни в Токио не было.
8. АВП РФ, ф. Референтура по Монголии, оп. 18, пап. 158, д. 5, л. 53-54.
9. Там же.
10. Там же.
11. Там же, л. 54.
12. Там же, oп. 19, пор. 11, пап. 18, инв. 420, д. МО- 025, л. 58.
13. Там же, л. 53.
14. АВП РФ, ф. Секретариат Литвинова, оп. 16, пор. 140, пап. 124, л. 26.
15. Там же, с. 137.
16. АВП РФ, ф. Референтура по Монголии, оп. 19, пор. 11, пап. 18, инв. 420, д. МО-025, л. 3.
17. Там же, ф. Секретариат Литвинова, on. 16, пор. 88, пап. 121, д. 021/022-МО, л. 1.
18. Там же, л. 2.
19. Капица М. С., Коваленко В. И. Дружба, завоеванная в борьбе. М., 1965, с. 92.
20. АВП РФ, ф. Секретариат Литвинова, оп. 16, пор. 141, пап. 124, л. 142.
21. Там же, ф. Референтура по Монголии, оп. 18, пап. 158, д. 8, л. 42.
22. Там же, оп. 16, пап. 158, д. 8, л. 142.
23. Там же, оп. 18, пап. 158, д. 8, л. 1.
24. Там же, л. 2.
25. Там же, д. 5, л. 26-28.
26. Там же, ф. Секретариат Молотова, оп. 1, пап. 132, д. 6, л. 26-28.
27. Там же, ф. Референтура по Монголии, оп. 18, пап. 158, д. 6, л. 36.
28. Там же, л. 54.
29. Там же, д. 1, л. 147.
30. Это был первый официальный визит А. Амора в СССР, в отличие от П. Гэндена, посетившего Москву в 1932 г., 1934 г. (совместно с X. Чойбалсаном) и в конце 1935 - начале 1936 г.
31. АВП РФ, ф. Референтура по Монголии, оп. 18, пап. 19, д. 10, л. 3.
32. 16 марта 1932 г. при Политбюро ЦК ВКП(б) была создана Монгольская комиссия во главе с К.Е. Ворошиловым "для разрешения всех вопросов, касающихся Монголии". - См.: В. Шепелев. "Монгольский вопрос" на заседаниях Политбюро ЦК ВКП(б) // Научно-информационный бюллетень, вып. 8. - М., 1996. С. 63.
33. АВП РФ, ф. Референтура по Монголии, оп. 19, пор. 4, пап. 160, д. 10, л. 215-216.
34. См. подробнее: Мировицкая Р. А. Советский Союз в стратегии Гоминьдана (20-е - 30-е годы). М., 1990; Григорьев А. М. Японская агрессия и продолжение гражданской войны в Китае. - Новейшая история Китая, 1928- 1929. М., 1984, гл. 2, с. 51-94; Никифоров В. Н., Мировицкая Р. А., Титов А. С. Образование единого национального фронта в Китае (сентябрь 1937 г.). - Проблемы Дальнего Востока, 1977, N 3, с. 123-141; Овчинников Ю. А. Автономистское движение в Китае и проблема единого антияпонского фронта (1935-1937 гг.). - Восьмая научная конференция "Общество и государство в Китае". М., 1977, с.157-163.
35. Кедров Ю. Как были сорваны планы нападения Японии на Советский Союз. - Азия и Африка сегодня, 1995, N 12, с. 3.
36. Вартанов В. Н. Влияние событий на Халхин-Голе в 1939 г. на военно-политическую ситуацию на Дальнем Востоке. - 70 лет Монгольской Народной Революции. Материалы межд. науч. конф., 4 июля 1991 Г.М., 1992, с. 53.
37. Дылыков С. Д. О партизанском движении в Маньчжурии и Внутренней Монголии в период господства реакционных режимов Пу И и Дэ Вана. - "Олон улсын монголч эрдэмтний IV их хурал" номонд. Улаанбаатар, 1984, Б. 1, Хх. 114-120.
38. АВП РФ. Ф. Секретариат Молотова, оп. 1, пор. 132, пап. 13, л. 62.
39. Там же, л. 66.
40. См. подробнее: Сафронов В. П. СССР и японская агрессия (1937-1941). - Советская внешняя политика. 1917-1945 гг. Поиски новых подходов. М., 1992, с. 261; Гаврилов В. А. Японский фактор во второй мировой войне: новый взгляд через 50 лет. - 50-летие Великой победы и Восток. М., 1996; Ганин Н. И. Необъявленная война. Халхин-Гол. 1939. -Там же, с. 14-21; Кошкин А. А. Как готовился Халхин-Гол. - Новая и новейшая история, 1989, N 4, с. 42-55; Зориг Г. Халх голын байлдааны тухай японы хэвлэлд. - Дорно дахины судлалын асуудал. У.-Б.. 1985, N 1 (10). - Хх. 69-74.
41. Советско-монгольские отношения, т. 1, с. 434-435.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Иконография монголов XIII-XIV вв.
      Автор: Чжан Гэда
      Фактически, аутентичная иконография монголов времен монгольского великодержавия оказалась весьма немногочисленной.
      К этим категориям можно причислить работы, созданные в XIII-XIV вв. в таких странах, как Китай, Япония, Иран, Италия и некоторых других, в местах, где происходил прямой контакт с монголами, прибывшими туда в качестве завоевателей, пленников, торговцев или дипломатов.
      Начинаю собирать сюда подобную "прижизненную" иконографию.
      Начинаем с Ли Гуаньдао "Охота императора Хубилая", исполненной им в 1270-х годах:

    • Русский Человек о татарском иге. (Новое осмысление общеизвестных фактов). Персональная ветка.
      Автор: Русский Человек
      Теперь уже дошло до того. что открыто заявляют что Русские сами себе устроили иго, сами сожгли свои города, сами себя поубивали, сами себя продавали в рабство. А татары принесли цивилизацию на Русь: первую перепись населения, карандаши и прочую муйню. Официальная историческая школа тоже не подкачала: накрепко вбила в головы граждан понятие татаро-монголы, после гос. переворота стало уже монголо-татары, а в последнее время и монголы без упоминания татар. Татары стали чистенькие, белые и пушистые. Но незнание своей истории приводит к её повторению в ещё худшем и ужаснейшем виде.
      Живу среди Поволжских татар с малолетства, знаю их характер как народа, рядовых татар дурят так же как и Русских.  Правители воспитывают в них ненависть к Русскому народу. На моей памяти теракты в Татарстане проходят ещё с Советских времён, самые громкие примерно начинаются после смерти Сталина. Уничтожают музеи, кладбища, археологические объекты, взрывают церкви, поджигают их, взрывают линии электропередач, нефтепроводы, нормальных служителей ислама убивают, бегают по столице Татарстана и по крупным городам с плакатами "Чемодан, вокзал, Россия/Русь".  Устроили геноцид Русского населения в Татарстане, выгнали Русских с руководящих должностей. Двадцать лет как запретили изучать Русский язык и насильно заставляют изучать татарский язык. Даже президент в кои веков вынужден был вмешаться.  Но даже после этого Министр образования Татарстана велит директорам школ "Ставить Русских родителей на колени" чтобы Русские дети изучали татарский язык ни к чему не пригодный, которым в Татарстане даже татары не пользуюутся.  У сына президента Татарстана и всей татарской элиты в школе не преподают татарский язык. Русских заставляют его изучать исключительно с целью нагнуть Русский народ. Татарское иго уже 20 лет действует на территории России в отдельно взятом Татарстане.
      Крымские татарские мигранты пришедшие на ПМЖ в кол-ве всего 3-х тыс. воинов в 1437г. с подачи официальных историков возомнили себя коренными на Русской земле Волгарей Волгарского княжества Руси. Подлые официальные историки во всех исторических учебниках пишут что Русские колонизировали Среднее Поволжье. И поймите чувства татарина которому внушили что Русские захватили его землю. Поэтому в Татарстане террористы не выводятся, вот и на днях обезвредили очередную группу.
      Вот поэтому надо писать правдивую историю татарского ига, разъяснять и Русским и татарам как было на самом деле без прикрас, все ужасы татарского ига, откровенно, что было - то было. Потомки не виноваты, до тех пор пока они следуют правде и здравому смыслу.
      Кочевники Башкиры оказались намного умней татар. Они приняли условия Ивана Грозного и согласились не торговать Православными в обмен на надел их Русской землёй княжества Волгарии и сохранение религии. Кочевники татары, а вернее их княжеская верхушка обдурила рядовых татар и отказалась от подписания договора. Убила 1000 Касимовских татар и 200 Русских стрельцов которые были в Казани для соблюдения договора. И после этого 9 месяцев татары грабили Русь и уводили в рабство Русичей. Но сколько верёвочке не виться, а конец будет. Последовал сокрушительный разгром этого грабительского работоргового гнезда свитого в Русском городе Казани. Были освобождены десятки тысяч Русичей из плена и рабства. Ещё 3 года освобождали пленных из ям по всей территории Казанского ханства. Вскоре последовал разгром Астраханского ханства. Вот только тогда было поконченено с игом.
      Это должны знать и Русские и татары. Правда она объединяет народы, лживая история служит для разъединения. О главных этапах и подробностях сказано в  книгах "Очерки по истории Казанского ханства" русофоба М.Худякова. изд. Фонд татарского языка и культуры. г.Казань и справочник русофоба В.В.Похлёбкина "Татары и Русь" 360 лет отношений.
    • Наставление 訓練操法詳晰圖說 (1899)
      Автор: Чжан Гэда
      Интереснейшее наставление по строевой подготовке и обучению владению оружием - "Сюньлянь цаофа сянси тушо" (訓練操法詳晰圖說) - было издано в 1899 г. в Китае.
      Для начала - несколько полезных ссылок:
      Фехтование в кавалерии
      Некоторые страницы (винтовка, строевая подготовка и т.п.)
      Об оригинальном издании
      Некоторые реалии предсиньхайского и синьхайского Китая
      ИМХО, можно и нужно то, что доступно разобрать и перевести.
    • Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик
      Автор: Saygo
      Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик // Отечественная история. - 1998. - № 1 - С. 42 - 55.
      Вторая половина XIX и начало XX в. были одной из самых напряженных эпох в истории России, когда решалось - устоит ли "старый порядок" или страна свернет на путь, ведущий к революции. В 1860-1870-е гг. самодержавие провело серию Великих реформ, глубоко обновивших социально-политические структуры страны; однако резкая, сжатая модернизация "сверху" оказалась весьма болезненной. Экономика с трудом перестраивалась на новый лад; росла социальная напряженность, зачатки самоуправления плохо уживались с бюрократией, общество раскололось на яростно враждующие течения. Апогеем кризиса стала гибель в 1881 г. царя-реформатора Александра II от бомбы террориста. В этот момент на авансцену вышел политик, настоявший на крутом разрыве с курсом реформ, предложивший свою альтернативу развития России. Советам этого деятеля следовали Александр III и Николай II, он глубоко повлиял на политику правительства, а в начале XX в. казался многим главным виновником революции. "Его деятельность в течение двадцати пяти лет - история России за этот период, - писала в 1907 г. одна из российских газет. - По его воле мы неуклонно шли назад, хотя все чувствовали необходимость идти вперед"1.
      Кем же он был - Константин Петрович Победоносцев? Об отдельных сторонах его политической карьеры написано немало, но до сих пор в историографии недостает обобщающего взгляда на жизнь и деятельность этого сановника, ученого, публициста2.




      * * *
      Победоносцев родился в 1827 г. Он был сыном профессора словесности Московского университета и внуком приходского священника. Окончив в 1846 г. Училище правоведения, Победоносцев служил в московских департаментах Сената и к 1863 г. стал действительным статским советником, обер-прокурором восьмого департамента. Одновременно Константин Петрович изучал историю русского гражданского права, с 1858 г. начал публиковать свои работы, а в 1859-1865 гг. состоял профессором Московского университета. Главный труд Победоносцева-правоведа - "Курс гражданского права" - выдержал пять изданий, став настольной книгой для ряда поколений русских юристов. Литературных и ученых занятий Константин Петрович не оставлял до конца жизни: он написал свыше 70 статей, 17 книг, перевел 19 книг, издал 11 сборников исторических и юридических материалов. Победоносцев был почетным членом Российской и Французской академий наук, Московского, Петербургского, Киевского, Казанского и Юрьевского университетов.
      В 1881 г. Константин Петрович был приглашен в царскую семью преподавать правоведение. Он был наставником цесаревича Николая, великих князей Александра (стал наследником после смерти Николая) и Владимира, цесаревны Марии Федоровны. В 1865 г. Победоносцев перебрался в Петербург, приобщившись к высшей государственной деятельности и придворным сферам через салоны графини А. Д. Блудовой и великой княгини Елены Павловны. В 1868 г. он стал сенатором, в 1872 г. - членом Государственного совета, состоял в комиссиях по рассмотрению отчетов Министерства народного просвещения (1875-1876) и по тюремной части (1877). В 1880 г. Победоносцев был назначен обер-прокурором Святейшего Синода и членом Комитета Министров.
      Эпоха Александра III стала апогеем могущества Победоносцева, но заметную роль играл он и позднее. В 1894 г. Победоносцев получил звание статс-секретаря, а спустя два года был награжден орденами Святого Владимира первой степени и Андрея Первозванного. Обер-прокурор входил в совещание, рассматривавшее петиции литераторов о смягчении цензуры (1895); возглавил два совещания по рабочему вопросу (1896 и 1898); играл видную роль в комиссии о законодательстве для Финляндии (1898-1899). В отставку обер-прокурор подал через два дня после выхода Манифеста 17 октября 1905 г. и в марте 1907 г. скончался.
      Молодость Победоносцева, казалось бы, ничем не предвещала ни громкой государственной роли, ни мрачной славы врага прогресса. "Это был прелестный человек, - вспоминал о Победоносцеве начала 1860-х гг. его коллега-профессор Б. Н. Чичерин. - Тихий, скромный, глубоко благочестивый... с разносторонне образованным и тонким умом, с горячим и любящим сердцем, он на всем существе своем носил печать удивительной задушевности, которая невольно к нему привлекала"3.
      Победоносцев вырос в большой патриархальной семье, где десять братьев и сестер были намного старше его. С детства замкнутый и одинокий, он привык к упорному труду, страстно любил чтение и был необычайно привязан к церкви. "Если бы не случай, - замечал о Победоносцеве сановник и литератор Е. М. Феоктистов, - из него вышел бы замечательный деятель на ученом или литературном поприще"4.
      Впоследствии Константин Петрович с тоской вспоминал годы уединенных занятий наукой, "когда он жил без забот, тихо и незнаемый людьми, в Москве, в родительском доме".
      Многие современники соглашались с тем, что научно-литературная стезя больше всего подошла бы Победоносцеву. И внешность, и манеры его до конца жизни несли печать академизма. "В его сухой, худой фигуре, - вспоминал литератор Е. Поселянин, - в пергаменте выбритого лица, в глазах, бесстрастно глядевших на вас сквозь стекла больших черепаховых очков, было что-то удивительно напоминавшее немецкого ученого"5.
      Начало Великих реформ Победоносцев встретил с энтузиазмом. Как и многие современники, он возмущался произволом и бюрократизмом николаевских времен, мечтал приобщить Россию к новейшим успехам науки и цивилизации. В 1859 г. Константин Петрович защитил магистерскую диссертацию о реформе гражданского судопроизводства (опубликована в "Русском вестнике" М. Н. Каткова), отослал Герцену в Лондон памфлет против министра юстиции графа В. Н. Панина, а с 1861 г. активно участвовал в разработке судебной реформы.
      Что же погасило либеральные стремления молодого реформатора? Что толкнуло замкнутого московского ученого на широкое политическое поприще? Истоки этого поворота восходили к давнему прошлому, к духовной атмосфере родительского дома, наложившей глубокую печать на мировоззрение Победоносцева.
      Отец будущего обер-прокурора Петр Васильевич (1771-1843) был типичным разночинцем-поповичем, интеллигентом в первом поколении. Усердно занимаясь всеми видами умственного труда для того, чтобы "выбиться в люди", Петр Васильевич благоговел перед наукой, просвещением, европейской культурой, но воспринимал их главным образом внешне. Переводя западных авторов, он и не предполагал, что их идеи могут болезненно столкнуться с основами российского жизнеустройства. Судя по публикациям Победоносцева-старшего, он никогда не задумывался над справедливостью окружавших его социально-политических порядков, принимал их как данность и непоколебимо верил в неизбежный прогресс посредством распространения просвещения, утверждения морали и хорошего вкуса6.
      Сходным было отношение Победоносцева-младшего к либеральным началам в эпоху Великих реформ. Он твердо отстаивал гласный, устный, состязательный и независимый суд (т.е. переустройство в рамках механизма юстиции), но умалчивал о расширении прав общества (выборный мировой суд, присяжные). Живая деятельность духа в суде, писал Победоносцев, "явилась бы сама собою, и те же судьи стали бы действительно судьями, когда бы вместо немой бумаги стали бы перед ними живые люди... Если бы притом в залу присутствия проник свет... тогда в священном и торжественном обряде суда не было бы... неправды". Успех, полагал Победоносцев, придет и без глубоких перемен. "Не нужно писать новых законов; стоит только понять и применить к делу учреждения уже существующие"7.
      Что же должен был испытать Победоносцев, когда реформы начали выходить из намеченного им русла, казавшегося столь разумным и спокойным? "Я... протестовал, - вспоминал впоследствии Константин Петрович, - против безрассудного заимствования из французского кодекса форм, несвойственных России и, наконец, с отвращением бежал из Петербурга в Москву, видя, что не урезонишь людей"8.
      Сознание Победоносцева, не осмыслившего либеральные идеи во всей их сложности и глубине, пережило в пореформенную эпоху катастрофический перелом. Он не смог более или менее плавно скорректировать свои взгляды, перейдя к безусловному отрицанию прежних оценок. "Царствование Николая как будто отодвинуло нас далее в глубину минувших эпох", - доказывал Победоносцев в герценовской публикации, а спустя четверть века он тосковал по тому времени: тогда "просты и ясны казались те задачи жизни, которые с тех пор усложнились и запутались невообразимо". В 1859 г. Победоносцев порицал николаевский режим за "суровое отдаление от народа", а в 1896 г. утверждал, что плодотворные меры исходят лишь «от центральной воли государственного деятеля и меньшинства, просветленного высокой идеей и глубоким знанием... а масса, как всегда и повсюду, состояла и состоит из толпы "vulgus"». "Правда не боится света. Что прячется от света и скрывается в тайне, в том, верно, есть неправда", — категорично заявлял Победоносцев в магистерской диссертации. "В наше время, когда задумывается доброе и чистое дело, надобно тщательно укрывать его от гласности, как курица ищет тайного угла, чтобы снесть яйцо свое", - утверждал он двадцать лет спустя9.
      Подобный мировоззренческий сдвиг не был плодом холодного расчета - за ним стояли человеческие эмоции и переживания. Константина Петровича страшило развитие пореформенной России, где все менялось с небывалой быстротой, исчезла привычная опека власти, рушился патриархально-сословный уклад с его вековой размеренностью и определенностью. "Как же тяжел этот мир, - жаловался Победоносцев своей доверенной собеседнице Е. Ф. Тютчевой. - Как и куда от него укрыться, чтобы не видеть и не слышать!.. Есть что-то фантастически дикое и страшное в этом трепетании жизни"10.
      Фактически все социальные и идейные новшества 1860-1870-х гг. с ужасом и презрением отвергались Победоносцевым. "Накопилась в нашем обществе, - писал он, - необъятная масса лжи, проникшей во все отношения, поразившей саму атмосферу, которой мы дышим, среду, в которой мы движемся и действуем, мысль, которой мы направляем свою волю, и слово, которым выражаем мы мысль свою"11. Константина Петровича глубоко травмировало исчезновение прежней ясности и предсказуемости, постепенное размывание сословных и бюрократических "рамок", избавлявших в прежние времена от необходимости мучительного личного выбора.
      В пугающе жестком мире Победоносцев после переезда в Петербург пытался создать теплый "микрокосм" - узкий круг доверенных собеседников. К их числу принадлежали сестры А. Ф. и Е. Ф. Тютчевы, хозяйка известного интеллектуального салона баронесса Э. Ф. Раден, профессор-ботаник и сельский педагог С. А. Рачинский, а также супруга Константина Петровича - Екатерина Александровна, урожденная Энгельгардт, бывшая его ученица. В кругу литературно-научных тем, в личных отношениях сановник был подчеркнуто учтив и деликатен, что резко контрастировало с его жесткой политической позицией.
      От "испорченного" общества пореформенной эпохи Победоносцев стремился бежать в уединение, на лоно природы, в мир религиозных чувств. "Я смог позабыться, - писал он в 1864 г. А. Ф. Тютчевой из смоленского имения будущего тестя, - и пожить органической жизнью простого человека, отложив в сторону всякие заботы... которые не дают перевесть дух... в кругу так называемой общественной деятельности. Для того, чтобы так пожить и так забыться, лучше нет места, как русский монастырь или русская деревня"12. Победоносцев истово любил богослужение, часто посещал храм, ежегодно Страстную (последнюю предпасхальную) неделю проводил с женой в Троице-Сергиевой пустыни под Петергофом.
      Что же касается официальной столицы, то она вызывала у Победоносцева крайнюю неприязнь. "Пока живу в Петербурге, - жаловался он Е. Ф. Тютчевой, - мне все кажется, что я в чужом городе - и где-то в гостинице". Космополитичный "град Петра" с его бюрократической сухостью и контрастными индустриального прогресса казался после старозаветной Москвы наваждением, фантасмагорией. Порой Победоносцев страшился даже выйти на улицу. "В сырости, в слякоти, в мерцании фонарей, - описывал он прогулку по Невскому, - со всех сторон шмыгали какие-то фигуры странного, казалось, вида - было что-то мрачно-таинственное в этом движении. Я подумал: если бы это привиделось во сне, человек проснулся бы с тяжелым ощущением"13.
      Вообще переезд в северную столицу стал для Победоносцева своеобразным шоком, чем-то вроде психологической травмы. "Вдруг, - писал он Е. Ф. Тютчевой, - однажды раскрылось окно... и меня выперло на большую дорогу, на рынок житейских дел, на берега Невы, на остров блаженного законодательства". Особенно горька была для бывшего профессора необходимость поминутно отрываться от книги, погружаясь в нелюбимую чиновничью суету и рутину. "Мой кабинет возле самой передней и звонка, - жаловался он Тютчевой, - так что всякий желающий может достать меня немедленно и кто только не достает меня. И так книгу постоянно у меня вырывают. А их так много, и таких интересных"14.
      Строгий моралист из арбатских переулков неодобрительно поглядывал на царившую вокруг расточительность и "вольные нравы" высшего света. Въехав в 1880 г. с женой в обер-прокурорский дом, Победоносцев писал Тютчевой: "Не поверите, как неприятно видеть всю эту роскошь... Мы ходили тут с задней мыслью о том, что не наша вина, что мы право не виноваты". В своей публицистике он клеймил "великолепные чертоги", "где разряженные дамы рассказывают друг другу про любовные игры свои, где слышится во всех углах щебетание взаимного самодовольства и беззаботной веселости, где извиняют друг другу все - кроме строгого отношения к нравственным началам жизни"15. Дважды Константин Петрович предлагал Е. Ф. Тютчевой начать среди светских дам движение против роскоши в одежде - обзавестись общей портнихой, уговориться шить недорогие платья.
      В свою очередь и свет платил Победоносцеву неприязнью, награждая его за глаза обидными кличками: "попович", "пономарь", "просвирня". Все это углубляло природный пессимизм и мизантропию Победоносцева: лейтмотивом его писем были болезни, смерти, похороны, всегдашняя усталость и безысходность. По мнению многих современников, Победоносцев в 1870-е гг. оказался попросту не на своем месте, однако сам он никогда не пытался уйти с раздражавшего его поприща: все повороты в своей судьбе Константин Петрович связывал с волей Провидения и страстно стремился искоренить в окружающем мире все, что не вписывалось в его взгляды.
      Чем же, по Победоносцеву, были вызваны беды пореформенной России? Их корнем сановник считал порочный принцип, положенный в основу реформ, - веру в добрую природу человека, стремление максимально освободить его. "Печальное будет время... - доказывал Константин Петрович, - когда водворится проповедуемый ныне культ человечества. Личность человека немного будет в нем значить; снимутся и те, какие существуют теперь, нравственные преграды насилию и самовластию"16.
      Порочная идея "народовластия", по мнению Победоносцева, дала буйную поросль проникнутых ложью учреждений. Выборное начало вручает власть толпе, которая, будучи не в силах осмыслить сложные политические программы, слепо идет за броскими лозунгами. Так как непосредственное народоправство невозможно, народ передоверяет свои права выборным представителям, однако те, поскольку человек эгоистичен, оказавшись у власти, помнят лишь о своих корыстных интересах. Свобода печати дает огромную и по сути бесконтрольную власть случайным людям, сулит успех лишь изданиям, рассчитанным на низменные вкусы; в суде присяжных решения выносят люди некомпетентные и подверженные сторонним влияниям.
      Все пороки, полагал Победоносцев, приходят вместе с усложнением, отходом от "естественных", исторически сложившихся форм социальной жизни. Опорой порядка Победоносцев считал "простой народ", интуитивно, на основе традиции и опыта отделяющий добро от зла. "Во всяком деле жизни действительной, - настаивал сановник-публицист, - мы более полагаемся на человека, который держится упорно и безотчетно мнений, непосредственно принятых и удовлетворяющих инстинктам и потребностям природы, нежели на того, кто способен изменять свои мнения по выводам своей логики"17. Носителями деструктивных тенденций виделись "беспочвенные" слои - интеллигенция и бюрократия, склонные перестраивать жизнь по рациональным схемам на основе западных образцов.
      Бывший московский профессор с большим недоверием относился к теоретическим конструкциям, опасался насилия отвлеченной догмы над жизнью. В его научных трудах царил культ "факта" при неприязненном отношении к выводам, теории, умозаключениям. "Самые драгоценные понятия, какие вмещает в себя ум человеческий, находятся в глубине поля и в полумраке, - подчеркивал Победоносцев. - Около этих-то смутных идей, которые мы не в силах привесть в связь между собою, - вращаются ясные мысли"18.
      Победоносцев с опаской воспринимал и яркие проявления индивидуальности, способные поколебать прочность сложившегося уклада. «Самолюбия, выраставшие прежде ровным ростом... стали разом возникать, разом подниматься во всю безумную высоту человеческого "я", - писал он. - Прежде было больше довольных и спокойных людей, потому что люди не столько ожидали от жизни, довольствовались малой, средней мерою, не спешили расширять судьбу свою»19. Оптимальным историческим путем при таком подходе виделся механизм, максимально близкий к животному или растительному росту, огражденный от всяких волевых вторжений.
      Неоднозначность и противоречивость пореформенного развития казались Победоносцеву признаком деградации, ему хотелось внести во все безусловную четкость и определенность. «Главная наша беда в том, - писал обер-прокурор царю, - что цвета и тени у нас перемешаны. Мне всегда казалось, что основное начало управления - то же, которое явилось при сотворении мира Богом. "Различа Бог между светом и тьмою" - вот где начало творения вселенной»20. В соответствии с этой схемой вся власть должна была сосредоточиться в руках самодержавия, а общество по сути своей являлось ведомым, управляемым началом. Страна спокойна, доказывал обер-прокурор, когда правительство твердо следует раз усвоенным принципам; все смуты связаны с политикой уступок, лавирования, маневров, за которыми, по Победоносцеву, стояло лишь малодушие и тщеславие правителей.
      Политические выкладки Победоносцева перекликались с его историческими штудиями: он полагал, что у России "не было своих средних веков", здесь не сформировалось "третьего сословия" с присущими ему склонностями и понятиями. Все служилые и тяглые корпорации в России были "собственностью государства"; на русской почве не могло сложиться ни полноценной частной собственности, ни понятия о "самостоятельной гражданской личности"21.
      Самодержцу, согласно взглядам Победоносцева, отводилась в обществе исключительно большая роль. "Вся тайна русского порядка и преуспеяние - наверху, в лице верховной власти... - наставлял Победоносцев Александра Александровича. - Ваш труд всех подвинет на дело, ваше послабление и роскошь зальют всю землю послаблением и роскошью... Нигде, а особливо у нас, в России, ничего само собою не делается, без правящей руки, без надзирающего глаза, без хозяина"22. Власть рассматривалась как высший арбитр абсолютно во всех вопросах, к которому можно обратиться за разрешением любой коллизии.
      При этом самодержавие Победоносцева вовсе не было "диктатурой дворянства" - монарху надлежало стоять над классами и сословиями, выражая общенациональные интересы. "Вот неудобство - оттенять то или другое сословие в смысле какого-то преимущественного права на преданность престолу и отечеству. В этом все равны, - писал обер-прокурор Александру III23. Социальным идеалом Победоносцева был гармоничный союз традиционных сословий - патриархального крестьянства, купечества, "коренного" дворянства, живущего в своих имениях. Важнейшим залогом стабильности виделось духовное единство власти и народа, исключавшее, по мысли Победоносцева, свободу совести, отделение Православной церкви от государства и уравнение исповеданий.
      Каково было предназначение каждого верноподданного в рамках "двухцветной" (власть - народ) государственной системы? Ему надлежало выбрать определенный, строго очерченный круг занятий и замкнуться на нем, не задаваясь общими вопросами. Сам Победоносцев как администратор не доверял официальным управленческим структурам, казавшимся слишком сложными и разветвленными. "Часто думаешь, - писал Победоносцев Тютчевой, - что во всей нашей призрачной, самообольстительной, суетной деятельности одно лишь не призрачно: дело в самой простой его форме - алчущего накормить, жаждущего напоить, нагого одеть"24.
      Образцом такого "дела" виделась филантропия, которой Победоносцев занимался всю жизнь: его жена вспоминала, как по праздникам Константин Петрович заказывал массу игрушек, которые лакей разносил по квартирам бедным, а по воскресеньям после церковной службы много денег раздавал нищим25.
      Обратной стороной "черно-белого" видения мира было стремление относить все беды на счет чьих-то происков. "Я не имею никакого сомнения, - писал Победоносцев Тютчевой в 1879 г., - что весь нынешний террор того же происхождения, как и террор 1862 г.: тот же польский заговор, только придуманный искуснее прежнего, а наши безумные, как всегда, идут, как стадо баранов... Главным сознательным орудием служат жиды - они ныне повсюду первое орудие революции"26. Подобный взгляд на мир порождал гнетущее чувство бессилия перед таинственным заговором, состояние паники, истерии на крутых поворотах истории: "Я живу... в каком-то кошмаре, от которого лишь изредка как будто просыпаешься, а потом опять что-то ложится на грудь и давит" (1876); "Как печально, как бестолково, как безнадежно... Свету нет, нет воздуха, нет движения, нет мысли и воли" (1879)27.
      На излете эпохи реформ обличения Победоносцева встречали сочувствие в разных общественных кругах, отнюдь не только ортодоксально-реакционных. "Он производил очень хорошее впечатление, - вспоминал о Победоносцеве конца 1870-х гг. А. Ф. Кони. - Ум острый и тонкий, веское и живое слово были им обыкновенно обращаемы на осуждение правительственных порядков царствования, которое началось так блестяще, а кончалось так плачевно"28. Четкость и ясность идей Победеносцева казалась желанным ориентиром в запутанной ситуации конца 1870-х гг.: не случайно к Победоносцеву тянулся, считал его своим другом и наставником в последние годы жизни Ф. М. Достоевский. Все сильнее попадал под влияние Победоносцева и наследник престола Александр Александрович - человек волевой и упорный, однако весьма ограниченный, жаждавший простого объяснения причин неурядиц пореформенной России и столь же простых рецептов их искоренения.
      Доверительные отношения между бывшим учителем и учеником постепенно приобретали оттенок оппозиции курсу правительства, особенно по церковному и национальному вопросам. В 1867 г. Победоносцев рекомендовал наследнику поехать в Москву на похороны митрополита Филарета (Александр II счел это неуместным). По совету своего наставника цесаревич прочел запрещенные в России "Письма из Риги" Ю. Ф. Самарина, принял (несмотря на возможный протест Вены) опальных славянских деятелей из Австро-Венгрии.
      Балканский кризис 1875-1876 гг. Победоносцев встретил на позициях панславизма, резко порицал пассивность правительства, а после начала войны с Турцией слал наследнику, возглавившему Рущукский отряд, подробные реляции об обстановке в России. Эти письма стали для цесаревича фактически единственным источником политических новостей из России (по официальным каналам до наследника доводили только военную информацию). Воспользовавшись этим, Победоносцев повел большую и опасную политическую игру: в своих письмах он твердил (со ссылками на "толки" и "слухи") о воровстве и развале в ведомствах либералов - Морском министерстве великого князя Константина Николаевича и Военном министерстве Д. А. Милютина. В 1878 г. Победоносцев занял и официальный пост при цесаревиче, возглавив состоявший под его патронажем Добровольный флот. Между тем либералы проглядели возвышение Победоносцева, считая его взгляды немыслимым и неопасным анахронизмом. Победоносцева называли "человеком из XVII, а не из XIX века", "русским китайцем", а глава правительства М. Т. Лорис-Меликов с улыбкой говорил ему: "Вы оригинально честный человек и требуете невозможного"29. По ходатайству Лорис-Меликова, искавшего контактов с наследником, "русского китайца" ввели в Верховную распорядительную комиссию, а затем и в правительство.
      1 марта 1881 г. смешало все карты и в одночасье вознесло "дьячкова внука" на вершины государственной власти. «Хотя Победоносцев не кичился и не рисовался своим влиянием, - вспоминал Кони, - все немедленно почувствовали, что это "действительный тайный советник" не только по чину». Большинство ораторов в Государственном совете "стало постоянно смотреть в его сторону, жадно отыскивая в сухих чертах его аскетического лица знак одобрения"30. Обер-прокурор сыграл главную роль в разгроме всех покушений на незыблемость самодержавия - "конституции" Лорис-Меликова (март-апрель 1881 г.), Земского собора Н. П. Игнатьева (май 1882 г.), аристократической Святой дружины (ноябрь 1882 г.)31. Однако, когда пришло время воплощать в жизнь общие политические декларации, Победоносцев стал проявлять удивившие многих колебания и нерешительность. В чем же заключалось своеобразие позиции обер-прокурора?
      Для ответа на этот вопрос необходимо осмыслить поведение Победоносцева весной 1881 г., когда решалась и судьба России, и личная карьера обер-прокурора. На одном из правительственных совещаний (21 апреля), опровергая заявления либеральных бюрократов о том, что болезни России коренятся в незавершенности реформ, Победоносцев говорил: "Все беды нашего времени происходят от страсти к легкой наживе, от недобросовестности чиновников, от недостатка нравственности и веры в высших слоях общества, от пьянства в простом народе"32. Либералы попросту не приняли эту тираду всерьез, между тем для обер-прокурора она была исполнена глубокого смысла. Прямым ее продолжением стал написанный Победоносцевым Манифест 29 апреля 1881 г., не только отвергавший покушения на самодержавие, но и намечавший определенную позитивную программу - "Мы призываем всех верных подданных Наших... к утверждению веры и нравственности, к доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения"33.
      Думается, сердцевиной речей и деклараций обер-прокурора, основой его взглядов был принцип "люди, а не учреждения". К этому его подталкивало и воспитание в духе морализаторских концепций XVIII в., и былой профессорский опыт, и своеобразие политической ситуации 1880-х гг. Глубже и раньше других осознавший сложность положения правительства (либеральные реформы не принесли благоденствия, но их отмена в перспективе грозила общественными потрясениями), Победоносцев попытался предложить "третий путь": заморозить статус-кво в сфере "учреждений", а тем временем переродить людей внутренне. "Мы живем в век трансформации всякого рода в устройстве администрации и общественного управления, - писал Победоносцев Рачинскому. - До сих пор последующее оказывалось едва ли не плоше предыдущего... У меня больше веры в улучшение людей, нежели учреждений"34.
      Следует отметить, что Победоносцев действовал в русле давней традиции консервативной политической мысли. Еще в начале XIX в., протестуя против конституционных проектов М. М. Сперанского, Н. М. Карамзин писал: "Не формы, а люди важны"; "общая мудрость рождается только от частной"; "дела пойдут как должно, если вы найдете в России пятьдесят мужей умных, добросовестных"35. За несколько месяцев до 1 марта старая коллизия "ожила" в полемике вокруг Пушкинской речи Достоевского, причем сам писатель, защищавший приоритет внутреннего совершенствования человека, прямо ссылался в своих письмах на советы и наставления Победоносцева36.
      В сфере государственного управления опора на "людей" предполагала назначение достойных правителей вместо административных реформ, напряженный личный труд царя, контроль за всеми сферами государственной жизни. "Устроить порядок, - внушал Победоносцев Александру Александровичу, - можно только людьми способными и горячими и толковыми... А для того, чтобы их выбрать, нужно иметь, кроме ума, горячее сердце и быть в живом общении с живыми людьми"37. Связывать монарха с народом призван был честный и близкий к народной жизни советник, в этой роли Победоносцев видел прежде всего себя. "Я русский человек, живу посреди русских и знаю, что чувствует народ и чего требует, - писал он царю. - Вы, конечно, чувствуете, при всех моих недостатках, что я при вас ничего не искал, и всякое слово мое было искренним"38.
      В то же время контрреформы, переделку институтов 1860-1870-х гг. обер-прокурор воспринял настороженно - ведь это было столь нелюбимое им волевое вмешательство в статус-кво, пусть и реакционное. "Зачем строить новое учреждение... когда старое учреждение потому только бессильно, что люди не делают в нем своего дела как следует?" - говорил Победоносцев царю при обсуждении университетского устава 1884 г., первого законодательного акта в цепи контрреформ39. Эту же мысль Победоносцев внушал своему однокашнику государственному секретарю А. А. Половцову, надеясь через него повлиять на судьбу законопроекта. "Приходит Победоносцев и в течение целого часа плачет на тему, что учреждения не имеют важности, а что все зависит от людей, а людей нет", - отмечал Половцов в дневнике в мае 1884 г. «Победоносцев не перестает восклицать "Нету людей! Художника нету, чтобы все это сводить к единству"», - записал он месяц спустя40.
      Идейные установки Победоносцева отчетливо проявились в его практической деятельности. Он подбирал кандидатов на ключевые посты в правительстве (министра внутренних дел, народного просвещения, юстиции, финансов), следил за замещением постов начальников государственной полиции и цензуры, генерал-губернаторов окраинных земель. Иногда обер-прокурор напрямую вмешивался в текущую деятельность администраторов - например, главы цензуры Е. М. Феоктистова, министра внутренних дел Н. П. Игнатьева. Последнему за год его министерства (1881-1882) Победоносцев отправил 79 директивных писем.
      Стремясь внести справедливость и порядок в жизнь государства, Победоносцев обращался непосредственно к царю по всем вопросам, которые казались ему важными. "Простите, Ваше Величество, - писал обер-прокурор императору, - что я слишком, может быть, часто утруждаю Ваше внимание своими писаниями. Но что же делать, когда сердце не терпит в таких делах, в коих только у Вашего Величества можно искать крепкую опору живого движения к правде"41. С недоверием относясь к "столичной публике", обер-прокурор во время многочисленных разъездов по стране пытался выявить и поощрить "на местах" каждого отдельного усердного работника, отсылая царю подробные реляции о состоянии дел в провинции и детальные характеристики местной администрации.
      Победоносцеву в высшей степени был присущ "синдром педагога" - желание всех наставлять, всем указывать, ничего не пускать на самотек. Порой его подозрительность принимала маниакальный характер. Так, он затеял особую переписку с министром внутренних дел, заметив в продаже конверты подозрительного красного цвета; водяной знак на почтовой бумаге, по мнению Победоносцева, напоминал "галльского петуха" и мог быть понят как намек на революцию.
      Особо строго Победоносцев надзирал за духовной жизнью общества - репертуаром театров и выставок, работой народных читален, составом библиотечных фондов, развитием литературы и периодики. "Я всегда изумлялся, - вспоминал Феоктистов о Победоносцеве, — как у него хватало времени читать не только наиболее распространенные, но и самые ничтожные газеты, следить в них не только за передовыми статьями и корреспонденциями, но даже (говорю без преувеличения) за объявлениями, подмечать в них такие мелочи, которые не заслуживали ни малейшего внимания. Беспрерывно я получал от него указания на распущенность нашей прессы, жалобы, что не принимается против нее достаточно энергичных мер"42. С 1882 г. обер-прокурор вошел в Верховную комиссию по печати, получившую право административным путем закрыть любое издание. Под давлением и при личном участии Победоносцева до 1887 г. было ликвидировано 12 газет и журналов, в том числе "Голос" А. А. Краевского и "Отечественные записки" Салтыкова-Щедрина, резко ограничено открытие новых изданий43.
      Одним из первых Победоносцев осознал важность "идеологического обеспечения" для государственной политики: в 1880-1890-е гг. им было организовано 17 массовых церковно-общественных торжеств - 1000-летие кончины св. Мефодия (1886, Петербург), 900-летие крещения Руси (1888, Киев), 500-летие кончины Сергия Радонежского (1892, Москва) и др.
      Поощрялась реставрация древних святынь (Успенских соборов в Москве и Владимире, Софии Новгородской, Ростовского Кремля) и строительство новых храмов в "самобытном" стиле - Владимирского собора в Киеве, храма Спаса на Крови в Петербурге. Администрация была призвана блюсти и "чистоту нравов": обер-прокурор стремился подчинить общественный быт церковным нормам, препятствовал женской эмансипации и реформе законодательства о браке.
      Важнейшее, если не главное место в планах Победоносцева занимала церковь. Именно в ней обер-прокурор видел основной рычаг "внутреннего перерождения" людей, призванного решить острейшие проблемы российской действительности. Церковная проповедь покорности, смирения, дисциплины виделась Победоносцеву главной плотиной на пути пореформенного "хаоса" и "своеволия". При активном содействии обер-прокурора за 1881-1905 гг. количество монастырей выросло с 631 до 860, число церквей - с 41 683 до 48 375, численность монашествующих - с 28 500 до 63 080, численность белого духовенства - с 94 437 до 103 437. Особенно бурным был рост церковных школ для народа: их число увеличилось почти в 10 раз (с 4 404 до 42 884), количество учащихся в них - в 20 раз (с 104 781 до 2 006 847)44. Политика Победоносцева заметно отличалась от привычного обер-прокурорского утилитаризма по отношению к церкви и заставила многих говорить о начале "новой эры" в церковно-государственных отношениях. Не случайно светская бюрократия заподозрила обер-прокурора в "клерикализме", в намерении поставить церковь выше государства и даже прозвала его "русским папой".
      Победоносцев наметил и пытался воплотить в жизнь обширную программу социальных акций церкви: развитие проповеди, внебогослужебных собеседований, благотворительности, учреждение библиотек, распространение церковных братств. За 1880-е гг. примерно вдвое выросло число церковных журналов и газет, втрое - продукция синодальных типографий45.
      Обер-прокурор и сам активно брался за перо, публиковал множество сочинений по вопросам религии, семьи и школы, а квинтэссенция его публицистики - "Московский сборник" - вышел пятью изданиями и был переведен на несколько языков.
      В школьных и издательских программах Победоносцева явно просвечивало наследство идей просветительства - вера во всемогущество "учения" и "воспитания". Со сходных "просветительских" позиций оценивались и негативные (для Победоносцева) процессы: так, религиозное брожение в пореформенной России объяснялось "невежеством" масс и "подстрекательствами" извне. В связи с этим просветительские меры по отношению к "инаковерующим" дополнялись ужесточением репрессий. Старообрядцам было отказано в ходатайстве о распечатании алтарей на Рогожском кладбище, об отмене порицаний на старые обряды в синодальных изданиях, сорвано признание старообрядческой иерархии Константинопольским патриархатом. Русским баптистам (штундистам) запретили молитвенные собрания, чем фактически поставили это движение вне закона.
      В Прибалтике возбуждались уголовные дела против пасторов, совершавших требы для формально приписанных к православию (в 1890-е гг. в крае по данным властей числилось 15 тыс. "упорствующих" бывших лютеран)46. В Западном крае бывших униатов, обращавшихся за требами к ксендзам, облагали штрафами, конфисковывали их имущество, сажали под арест, высылали из края (в западных губерниях по официальным данным числилось 74 тыс. "упорствующих"). Победоносцев лично следил за производством дел в суде, полиции и прокуратуре, требуя как можно шире трактовать законы о вероисповедных преступлениях. "Всякая уступка с нашей стороны, хотя бы во имя формальной справедливости, становится победным успехом для противной стороны", - доказывал он47.
      Вплоть до первой русской революции Победоносцев казался публике могущественным "серым преосвященством", наделенным огромной и таинственной властью. Литераторы-символисты видели в обер-прокуроре чуть ли не воплощение вселенского зла: Андрей Белый сделал его прототипом сенатора Аблеухова в романе "Петербург", Блок описывал, как "Победоносцев над Россией простер совиные крыла". Между тем реальное влияние стареющего сановника пошло на убыль уже через семь-восемь лет после его взлета48. Осведомленных современников в конце 1880-х гг. поражал катастрофически пустевший кабинет Победоносцева, еще недавно переполненный просителями и прожектерами. Объясняли этот факт по-разному: сам Победоносцев жаловался на "интриги", в "свете" судачили о тех или иных промахах обер-прокурора, но главное было в другом - сама жизнь год за годом неумолимо выявляла неприменимость большинства рецептов Победоносцева.
      Попытки поставить массу мельчайших вопросов под личный контроль самодержца расшатывали механизм управления. Сам обер-прокурор, вмешиваясь абсолютно во все, провоцировал бесконечные межведомственные войны, оказался буквально затоплен волной людей и бумаг. "У меня, - жаловался друзьям Победоносцев, - сидят люди с утра до вечера и до ночи и совсем отнимают у меня время, нужное для... изучения больших вопросов, коих множество... Удивляюсь, как голова моя выдерживает такой напор с утра до ночи. Иногда в середине дня я не в силах припомнить раздельно, кто был у меня и кто о чем говорил мне"49.
      Нельзя было улучшить ход государственного управления лишь за счет личного фактора. К тому же Победоносцев, будучи человеком кабинетным, плохо разбирался в людях: его любимцами были такие авантюристы, как петербургский градоначальник Н. М. Баранов и "завоеватель" Абиссинии Н. И. Ашинов. Мысль же о том, что нужды страны надо узнавать не через представительные учреждения, а советуясь с "честными выходцами из народа", исподволь готовила при дворе почву для появления и триумфа в начале XX в. Распутина50.
      В этих условиях неприязнь обер-прокурора к административно-законодательным переустройствам все чаще казалась странным капризом, до крайности раздражая коллег по охранительному лагерю - министра внутренних дел Д. А. Толстого, М. Н. Каткова, да и самого Александра III. Победоносцева начали осторожно "отодвигать" в сторону как почтенный, но практически бесполезный реликт прошлого. В начале 1890-х гг., вводя С. Ю. Витте в курс государственных дел, царь предупреждал, "что вообще Победоносцев человек очень ученый, хороший... но тем не менее из долголетнего опыта он убедился, что Победоносцев отличный критик, но сам ничего никогда создать не может"51.
      Жизнь всякий раз мстила Победоносцеву за попытку направлять ее приказами. Взявшись упорядочить саморазвитие общества неким контролем сверху, обер-прокурор на деле дал гораздо больше места субъективизму и случайностям: поощрял религиозную живопись В. М. Васнецова, но преследовал картины Н. Н. Ге и И. Е. Репина, выхлопотал у царя денежное пособие П. И. Чайковскому, но боролся против книг Л. Н. Толстого, B. C. Соловьева, Н. С. Лескова. Административные запреты в сфере семьи и брака обернулись ростом проституции, количества внебрачных детей и незаконных сожительств. Что касается "неугодной" прессы, то победоносцевские гонения лишь прибавляли ей популярности. "Нередко случалось, что то же развращающее чтение, которое запретным своим свойством привлекало воспитанников, составляло в то же время любимую духовную пищу... у самих начальников и преподавателей", - признавал обер-прокурор в циркуляре к руководству духовных семинарий52.
      Но самым, пожалуй, тяжким ударом стали для Победоносцева неудачи его церковной политики. При всех заботах о материальных нуждах церкви обер-прокурор решительно отвергал ее самостоятельность: здесь ему чудилась тень ненавистного либерализма. "Идеалисты наши, - писал Победоносцев Тютчевой о славянофилах, - проповедуют... соборное управление церковью посредством иерархов и священников. Это было бы то же самое, что ныне выборы земские и городские, из коих мечтают составить представительное собрание для России"53. Итог не заставил себя ждать: клирики вяло и неохотно подключались к выполнению программы Победоносцева, что вынуждало его ужесточать контроль и принуждение54.
      Стремясь вернуть церковь к "исконным" основам, обер-прокурор ограничивал в ее жизни начала самоуправления и автономии. Упразднялась выборность благочинных (священников, ведавших рядом церквей епархии), съезды приходского духовенства ставились под строгий контроль архиереев. Однако и сами архиереи были бесправны перед лицом обер-прокурора.
      "Кого ни вызови в Синод, - замечал управляющий синодальной библиотекой А. Н. Львов, - результат всегда будет один. Ведь центр тяжести не в Синоде, а в канцелярии его"55. При всем своем личном благочестии Победоносцев не только не изжил "синодальный" бюрократизм, но даже довел его до апогея, что во многом обессилило церковь перед лицом социальных бурь XX столетия.
      Тяжелым ударом стала для церкви и победоносцевская тяга к "опростительству", боязнь самостоятельного духовного творчества и сложной культуры. Духовно-учебные заведения ставились под жесткий контроль администрации, воспрещался доступ посторонних на лекции и диспуты в духовные академии, ограничивалось число студентов-богословов, над их кругом чтения и повседневной жизнью устанавливался бдительный надзор. Усиливался утилитарный и прикладной характер семинарского образования, принятые при Победоносцеве правила для рассмотрения диссертаций фактически блокировали развитие богословской науки. Обер-прокурор попытался и вовсе обойтись без просвещения, организовав широкий приток в клир простолюдинов-начетчиков. "В действительности это было отступление Церкви из культуры, - писал об акциях Победоносцева известный православный богослов Г. В. Флоровский. - Спорные вопросы... снимались. И естественно, что на них искали ответов на стороне. Влиятельность Церкви этим несомненно подрывалась"56.
      К началу XX в. все яснее выявлялись и идейные, и практические провалы Победоносцева. Сочетание репрессий и просветительства в борьбе с иноверием оказывалось безуспешным: священники и миссионеры, имея возможность в любой момент обратиться за помощью к властям, редко утруждали себя духовной работой. Религиозные гонения отталкивали от правительства многих лояльных и консервативных людей, переключали религиозное брожение в русло социального и политического протеста. Деятельность духовного ведомства показывала, что в пореформенной России было крайне трудно организовать преследования на религиозной, идеологической основе: этому мешала и относительно свободная печать, и независимый суд, призванный охранять формальную законность.
      Своими акциями обер-прокурор невольно ставил под сомнение весь сложившийся к концу XIX в. в России политический строй. Разуверившись в собственных замыслах, Победоносцев дал волю пессимизму и цинизму, поражавшим современников. «Слышал, - записывал в дневник Половцов, - как государь, подойдя к Победоносцеву, сказал ему, что был в Александро-Невской лавре и нашел там большой беспорядок, а Победоносцев ответил на это: "Что же мудреного, Ваше Величество, там настоятель целый день пьян"». Обер-прокурор даже утверждал, что "никакая страна в мире не в силах была избежать коренного переворота, что вероятно и нас ожидает подобная же участь и что революционный ураган очистит атмосферу"57.
      В то же время Победоносцев не уставал выступать против всех новшеств, которые расходились с его собственными идеями; именно в этом - чисто отрицательном плане - он и в 1890-1990-е гг. сохранил немалое влияние. Он составил знаменитую речь Николая II перед представителями общества (1895), которая с самого начала задала новому царствованию крайне напряженный тон. В 1904 г. Победоносцев сорвал планы министра внутренних дел П. Д. Святополк-Мирского ввести депутатов от земства в Государственный совет. Последний акцией Победоносцева стал совет царю не допускать созыва церковного собора, способствовавший отсрочке этого события до 1917 г.
      Какое же место занимал Победоносцев в истории пореформенной России? Думается, что его воззрения были плодом того тяжелого, почти катастрофического перелома, который пережила страна на пути от патриархально-сословного уклада к индустриальному. Попытки обер-прокурора "выпрыгнуть из истории", вернуться от сложной культуры, неизбежных формальностей и разветвленных управленческих механизмов к неким элементарным, а потому и безопасным формам были глубоко утопичны и способствовали разрушению самодержавной государственности "изнутри".
      Невозможно было на пороге XX в. обойтись без политической стратегии, волевого конструктивного вмешательства в социально-политическую структуру, решить "терапевтическим" перевоспитанием проблемы, требовавшие "хирургического" вмешательства - реформ. Сам Победоносцев наглядно подтверждал это: он на каждом шагу зримо нарушал собственный принцип "выбрать дело в меру сил своих", лично занимаясь сразу всеми вопросами.
      В антидемократических инвективах Победоносцева человек выступал исключительно с дурной стороны, а воспеваемый им "народ", как только речь заходила о политических свободах, немедленно превращался в "массу" и "толпу". По сути, в этом было столько же упрощения и схематизма, как в либерально-радикальных взглядах, которые обер-прокурор так страстно обличал. Непримиримо воюя с "левыми", Победоносцев в пылу борьбы незаметно для себя отразил их взгляды с зеркальной точностью: "левые" идеализировали свободу, народовластие, обер-прокурор с ходу их отвергал. Такая позиция делала Победоносцева бессильным перед лицом надвигавшейся революции, каждым своим шагом он не столько гасил радикальное движение, сколько разжигал, провоцировал его.
      Чем была вызвана знаменитая непреклонность Победоносцева? Думается, за ней стояла не только духовная несгибаемость, но и боязнь серьезной внутренней работы, тяга к душевному комфорту, нежелание расстаться с раз усвоенными понятиями. Путь тотального отрицания идейных и социальных новшеств с их неизбежными темными сторонами был самым несложным, но он блокировал все попытки совершенствования государственного организма - не только в либеральном, но и в консервативном духе. "Твоя душа, - писал Победоносцеву хорошо знавший его славянофил И. С. Аксаков, - слишком болезненно-чувствительна ко всему ложному, нечистому, и потому ты стал отрицательно относиться ко всему живому, усматривая в нем примесь нечистоты и фальши"58.
      Среди современников, ставших свидетелями жестких мер и циничных высказываний Победоносцева о церкви, родилась легенда о тайном безбожии "русского Торквемады". Думается, с этим нельзя согласиться. Религиозность Победоносцева была, безусловно, искренней и пламенной, но, как заметил Н. А. Бердяев, она обращалась лишь к высшим, потусторонним сферам. В отношении же к человеку и миру Победоносцев по сути был атеистом, не видел в них Божественного начала, не верил в силу добра. Мировоззрение Победоносцева было удачно названо Бердяевым "нигилизмом на религиозной почве"59.
      "Религиозный нигилизм" пронизал практически все сферы деятельности Победоносцева, заставляя его с сомнением относиться ко всем защищаемым им началам. Декларативно превознося на словах "русские устои", он в частных разговорах называл русских "ордой, живущей в каменных шатрах", заявлял, что Россия - "это ледяная пустыня без конца-края, а по ней ходит лихой человек". "В течение более чем двадцатилетних дружеских отношений с Победоносцевым, - вспоминал консервативный публицист В. П. Мещерский, - мне ни разу не пришлось услыхать от него прямо и просто сказанного хорошего отзыва о человеке"60.
      В социокультурном плане Победоносцев был своеобразным отражением российской модернизации XIX в. - зачастую сжатой, торопливой, а потому неорганичной. В сознании советника последних царей смешались, не слившись, черты разных традиций - аскетическая неприязнь к свободному творчеству и сложной культуре и поверхностно-просветительские представления о путях решения общественных проблем. Не сумев реализовать на основе таких воззрений стоявшие перед ним вопросы, Победоносцев перешел к голому отрицанию, став страшным символом исчерпанности творческого потенциала предреволюционного самодержавия.
      Примечания
      1. Пензенские губернские ведомости, 1907, № 60. Цит. по: Преображенский И. В. Константин Петрович Победоносцев, его жизнь и деятельность в представлении современников его кончины. СПб., 1912. С. 8.
      2. Последние работы о Победоносцеве вышли в конце 1960-х гг.: Эвенчик С. Л. Победоносцев и дворянско-крепостническая линия самодержавия в пореформенной России // Ученые записки МГПИ. № 309. М., 1969; Вуrnеs R. Pobedonostsev. His Life and Thought. Bloomington-London, 1968; Simоn G. Konstantin Petrovic Pobedonoscev und die Kirchenpolitik des Heiligen Synod. Gottingen, 1969. Эти обстоятельные, но сравнительно давние труды страдают известной односторонностью: С. Л. Эвенчик рассматривала политику Победоносцева с классовых позиций (как отражение интересов крепостнического дворянства), Бирнс и Зимон обращали главное внимание на субъективный момент - психологические характеристики и особенности управленческой деятельности Победоносцева. Недавний очерк Н. А. Рабкиной (Вопросы истории. 1995. № 2) опирается главным образом на уже известные источники и не дает систематического обзора государственной деятельности Победоносцева.
      3. Чичерин Б. Н. Воспоминания. Земство и Московская дума. М., 1934. С. 102-103.
      4. Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы. Л., 1929. С. 219.
      5. Цит. по: Глинский Б. Б. Константин Петрович Победоносцев (материалы для биографии) // Исторический вестник. 1907. №. 4. С. 273.
      6. См.: Вуrnes R. Op. cit. P. 7-13, 19-20.
      7. Победоносцев К. П. О реформе в гражданском судопроизводстве // Русский вестник. 1859. № 7. С. 17-18; Победоносцев К. П. Граф Панин. Министр юстиции // Голоса из России. L., 1859. С. 32.
      8. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. 1. Полутом 2. М.; Пг., 1923. С. 485.
      9. Победоносцев К. П. Граф Панин. С. 4, 6; Победоносцев К. П. О реформе в гражданском делопроизводстве. С. 176; Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ), ф. 230, к. 4410, е/х. 1. л. 5. Победоносцев К. П. Московский сборник. М., 1896. С. 27, 43; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. П. М., 1926. С. 5.
      10. ОР РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х. 2, л. 19.
      11. Победоносцев К. П. Московский сборник. С. 97.
      12. ОР РГБ, ф. 230, к. 5273, е/х. 2, л. 5 об.
      13. Там же, к. 4409, е/х. 2, л. 48 об, 81 об.
      14. Там же, ф. 230, к. 4408, е/х 13, л. 21; е/х 11, л. 7-7 об.
      15. Там же, ф. 230, к. 4409, е/х 2, л. 66 об-67, Победоносцев К. П. Московский сборник С. 134-135.
      16. Победоносцев К. П. Московский сборник. С. 177.
      17. Там же. С. 73.
      18. Там же. С. 189.
      19. Там же. С. 97, 92.
      20. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 145.
      21. См.: Победоносцев К. П. Исторические исследования и статьи. СПб., 1876.
      22. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. M., 1925. С. 54, 52.
      23. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 46. В 1889 г. обер-прокурор критиковал продворянский закон о земских начальниках, год спустя высказался против автоматического включения в земские собрания крупных землевладельцев. Победоносцев "ко всему, что связано с дворянством, относился почти неприязненно", - замечал известный публицист В. П. Мещерский. (Мещерский В. П. Мои воспоминания. Т. III. СПб., 1912. С. 287). Сам обер-прокурор в письме к С. Ю. Витте предельно четко высказался о сословном начале в государственном управлении: "Создано учреждение земских начальников с мыслью обуздать народ посредством дворян, забыв, что дворяне, одинаково со всем народом, подлежат обузданию" // Красный архив. 1928. Т. 5. С. 101.
      24. ОР РГБ, ф. 230, к. 4408, е/х. 13, л. 10 об.
      25. РГИА, ф. 1574, оп. 1, д. 29, л. 6.
      26. ОР РГБ, ф. 230, к. 4409, е/х. 1, л. 14 об.
      27. Там же, к. 4408, е/х. 12, л. 28; к. 4409, е/х 1, л. 29 об.
      28. Кони А. Ф. Триумвиры // Собр. соч. Т. II. М., 1966. С. 258-259.
      29. ОР ГБЛ, ф. 230, к. 4410, е/х. 1, л. 49, 2 об.
      30. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 255.
      31. См.: Готье Ю. В. Борьба правительственных группировок и манифест 29 апреля 1881 г. // Исторические записки. Т. 2. М., 1938; 3айончковский П. А. Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х гг. М., 1964. С. 302-474.
      32. Цит. по: Перетц Е. А. Дневник Е. А. Перетца. М.; Л., 1927. С. 63.
      33. Полное собрание законов Российской империи. Собрание 3-е Т. I. СПб., 1885. № 118.
      34. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ), ф. 631. Письма к С. А. Рачинскому. Сентябрь-декабрь 1883, л. 44 об.
      35. Карамзин Н. М. О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях // Литературная учеба. 1988. № 4. С. 127.
      36. Достоевский и Победоносцев // Красный архив. 1922. № 2. С. 248.
      37. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. С. 250-251.
      38. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. Полутом 1. С. 48; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. С. 317.
      39. Там же. Т. П. С. 169-170.
      40. Половцов А. А. Дневник государственного секретаря А. А. Половцова. Т. 1. М., 1966. С. 212, 231. Сочувствуя главной цели контрреформ (укрепление сильной власти), обер-прокурор обставлял движение к ней множеством поправок, сводивших на нет существо законопроектов. Он выступал за сохранение выборного ректора в университетах, против введения государственных экзаменов (1884); отвергал чисто сословный характер института земских начальников, слияние в их руках судебной и административной власти (1889); возражал против ликвидации земских управ с превращением земств в консультативный орган при губернаторе (1890). Сам Победоносцев подал только один проект контрреформ (в судебной сфере), но и в этой области на практике он отстаивал прежде всего меры, лежавшие в русле его "морализаторской" концепции (ограничение публичности судов для ограждения общественной нравственности, изъятие дел о многобрачии из ведения присяжных и др.). См.: 3айончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. М., 1970. С. 322-323, 366-368, 388-389, 405-406, 247-250, 255-256.
      41. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 66. Темы лишь некоторых посланий Победоносцева к Александру Александровичу, разработка "воздухоплавательных снарядов" для бомбардировки Англии (июль 1878); сооружение подводной лодки для русского флота (май-декабрь 1878); реформа гимназий и реальных училищ (январь 1882); политика по отношению к князю Николаю Черногорскому (июль 1882); вопрос об иностранном транзите по Кавказско-Бакинской железной дороге (декабрь 1882); открытие женского мусульманского училища в Тифлисе (октябрь 1883); разрешение американской компании строить в России элеваторы и зерновые склады (февраль 1884); споры о сооружении памятника Александру II в Кремле (апрель 1885); война Сербии против Болгарии и возможность переворота в Сербии (ноябрь 1885); протесты против открытия университета в Томске (январь 1886); пожар в г. Белом Смоленской губ. (апрель 1886); расширение полномочий кавказского наместника (июль 1886); вопрос о нормировке сахарного производства (ноябрь 1886); причины падения курса рубля, планы тайной скупки русским правительством акций балканских железных дорог (декабрь 1886); протест против вынесения взыскания Каткову (март 1887); дело о присоединении Ростова-на-Дону к области Войска Донского (март 1887); пожары на уральских горных заводах, обмеление Камы и Волги (июль 1890); протест против возобновления высших женских курсов (1891).
      В социально-экономической сфере Победоносцев выступал за консервацию крестьянской общины, ограничение иностранного предпринимательства в России, против "социальной политики" начала 1880-х гг. (отмена соляного налога, снижение выкупных платежей, учреждение Крестьянского банка) и развития рабочего законодательства в 1890-х гг. В сфере международных отношений Победоносцев стремился укрепить влияние России в славянских землях Австро-Венгрии, на Балканах и на Ближнем Востоке (Палестина, Абиссиния).
      42. Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 220-221.
      43. См.: Зайончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. С. 263-264, 266-267.
      44. Извлечение из всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода К. Победоносцева по ведомству православного исповедания за 1881 г. Приложение. С. 15, 17, 22-23, 91; Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за 1905-1907 гг. СПб., 1910. Приложение. С. 5, 7, 9, 28, 210-211.
      45. Извлечение... за 1881 г. СПб., 1883. С. 80; Всеподданнейший отчет... за 1888-1889 гг. СПб., 1891. С. 404; Рункевич С. Г. Русская церковь в XIX в. СПб., 1902. С. 208-210.
      46. РГИА, ф. 797, on. 60, отд. 2, от. 3, д. 386, л. 87.
      47. Там же, оп. 51, отд. 2, ст. 3, д. 128, л. 57.
      48. См.: Половцов А. А. Дневник... Т. II. М., 1966, С. 271.
      49. ОР РНБ, ф. 631, Письма к С. А. Рачинскому. Январь-июль 1882, л. 1 об.; РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х 1, л. 123.
      50. Нельзя не согласиться с А. Я. Аврехом в том, что появление при дворе Николая II личности, подобной Распутину, во многом было предопределено (См.: Аврех А. Я. Царизм накануне свержения. М., 1989. С. 44—45). К этому неизбежно вела риторика о "необходимости единения царя с народом" при сохранении прежних авторитарно-бюрократических структур. Можно выделить и иные аспекты влияния обер-прокурора на политическое сознание последнего царя (который, как и его отец, был учеником Победоносцева): это и убежденность в необходимости незыблемого самодержавия, и попытки "личного управления" страной, и вера в безусловную преданность "простого народа" царю.
      51. Витте С. Ю. Воспоминания. Т. I. M., 1960. С. 368-369.
      52. РГИА, ф. 797, оп. 60, отд. 1, ст. 2, д. 63, л. И об.
      53. ОР РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х 1, л. 75-75 об.
      54. Характерно, что Победоносцев с недоверием относился ко всякой яркой фигуре в церковной среде, даже придерживавшейся консервативных взглядов - например, к Иоанну Кронштадтскому, епископу Антонию (Храповицкому).
      55. Львов А. Н. Князья церкви // Красный архив. 1930. № 2. С. 114.
      56. Флоровский Г. В. Пути русского богословия. Вильнюс. 1991. С. 417.
      57. Половцов А. А. Дневник. Т. П. С. 35; Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 220.
      58. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. Полутом 1. С. 277.
      59. Бердяев Н. А. Духовный кризис интеллигенции. СПб., 1910. С. 201-207.
      60. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 263; Гиппиус 3. Н. Слова и люди // Литературное обозрение. 1990. № 9. С. 104, Мещерский В. П. Указ. соч. С. 336.
    • Константин Петрович Победоносцев
      Автор: Saygo
      Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик // Отечественная история. - 1998. - № 1 - С. 42 - 55.