Sign in to follow this  
Followers 0

Халфин Н. А. Вторая англо-афганская война (1878-1880 гг.)

   (0 reviews)

Saygo

Халфин Н. А. Вторая англо-афганская война (1878-1880 гг.) // Вопросы истории. - 1979. - № 3. - С. 117-130.

В конце 1878 г. британские войска вторглись в Афганистан. Мощная мировая держава напала на небольшое азиатское государство. То была типичная колониальная война со всеми присущими ей атрибутами: дипломатическими провокациями, грубым политическим шантажом, вторжением хорошо оснащенной армии. Но события пошли не по обычным канонам империалистического разбоя. Героическое сопротивление афганского народа помешало осуществить замыслы интервентов, вынудив их отказаться от планов превращения Афганского государства в колонию.

К 70-м годам XIX в. Афганистан представлял собой феодально-деспотическую монархию с сильными родоплеменными пережитками. После смерти эмира Дост Мухаммад-хана (1863 г.) началась ожесточенная борьба за власть. Лишь в 1869 г. наследнику престола Мухаммад Шер Али-хану удалось овладеть положением. Главный соперник нового эмира, его племянник Абдуррахман-хан, потерпев поражение, бежал на правобережье Амударьи.

Изрезанный горными хребтами Афганистан населяли тогда примерно 4 - 5 млн. человек. Южную часть страны занимали преимущественно афганские племена и различные их объединения. Среди последних выделялись дуррани, гильзаи и моманды. Дуррани, делившиеся на ветви зирак и панджпао, расселились в обширной области вокруг Кандагара, первой столицы Афганского государства. К северу и северо-востоку от них, от Калати-Гильзаи до Кабула и Джелалабада, разместились гильзаи. Моманды обосновались в районе Сулеймановых гор, которые считаются родиной афганцев. На периферии этих объединений жили мелкие племена - тараки, сари, шинвари, вардаки, дзадзи, дзадран, мангал, какари, хугиани и другие. Огромную роль среди афганцев играли местные вожди - ханы, малики и старшины, постепенно утверждавшие свое господство над большей частью общественных угодий. Крайний юг Афганистана населяли белуджи, центр и северо-запад - в основном монголоиды-хазарейцы и тюркоиды: таймани, джемшиды и фирюзкухи; север - таджики, узбеки и туркмены.

Основными занятиями населения были земледелие и скотоводство. Некоторые племена специализировались на повинде - транзитной караванной торговле. Большое развитие получили ремесленное производство и мелкая внутренняя торговля. Специфика отсталого общества была тормозом для прогресса. "Афганцы разделяются на кланы, причем различные вожди осуществляют нечто вроде феодального господства над ними, - подчеркивал Ф. Энгельс еще в 1857 году. - Только их неукротимая ненависть к государственной власти и любовь к личной независимости мешают им стать могущественной нацией"1. Необходимость ликвидации межфеодальных раздоров, недовольство горожан междоусобицами, перспективы расширения товарообмена - все это настоятельно требовало создания централизованного государства, и оно постепенно возникало. Но господствующую роль в стране играла по-прежнему феодально-племенная знать.

Афганистан занимает важное географическое положение. Через его территорию проходят кратчайшие пути из Индии в Среднюю Азию и в Иран. Еще в первые десятилетия XIX в. утверждавшиеся на Индийском субконтиненте британские колонизаторы стремились распространить сферу своего влияния на Афганистан, а за ним - и на Среднюю Азию. Отказ Дост Мухаммад-хана стать вассалом Лондона привел к первой англо-афганской войне (1838 - 1842 гг.). Сначала колонизаторы овладели значительной частью страны, включая Кабул, и посадили на престол марионеточного правителя Шуджу уль-Мулька. Однако затем афганские патриоты разгромили 15-тысячное войско, захватившее их столицу, и к власти опять пришел Дост Мухаммад-хан. Война закончилась поражением Британской империи2.

Не отказавшись от своих замыслов, англичане в 1840-е годы захватили соседние с Афганистаном Синд и Пенджаб и вышли непосредственно к самым афганским границам. Они заключили с эмиром в 1855 и 1857 гг. договоры о "дружественных отношениях", но наличие на восточных рубежах опасного соседа держало Кабул в состоянии неизменного беспокойства и вынуждало расходовать скудные государственные ресурсы преимущественно на военные нужды. Шер Али-хану создать сильную армию не удалось. Малочисленное войско располагало устаревшим вооружением: дедовскими ружьями - джезаилями либо мушкетами, захваченными ранее при разгроме британской армии. К началу 1870-х годов страна еще не оправилась от шестилетних междоусобиц. Финансы были расстроены. Эмиру требовалось много усилий для того, чтобы обеспечить хотя бы относительную покорность племенных и родовых вождей и поступление в казну налогов и податей. Однако вплоть до середины 70-х годов XIX в. Великобритания занимала по отношению к Афганистану осторожную позицию. Временно возобладала точка зрения сторонников выжидательной политики "закрытой границы", в основном из партии либералов, считавших нецелесообразным прямое вмешательство в афганские дела. Такую линию и осуществляли на практике вице-короли Индии, в чьем ведении находилась британская политика на Востоке: лорды Лоуренс (1864 - 1869 гг.), Мэйо (1869 - 1872 гг.) и Норсбрук (1872 - 1876 гг.). Лица, призывавшие к "наступательной политике" и требовавшие установления английского господства над Афганистаном, отражали прежде всего интересы консерваторов. Теоретики "выжидания", впрочем, стремились усилить британское влияние в Кабуле. Еще при Мэйо и Норсбруке английские агенты зачастили в Герат, которым управлял сын Шер Али-хана Мухаммад Якуб-хан. Они разжигали его недовольство тем, что отец не назначил его наследником престола, и в мае 1870 г. спровоцировали мятеж3. Мятеж потерпел неудачу, а эмир простил сына. Но интриги англичан не прекращались. Побывавший в Герате капитан Марч в конце 1872 г. констатировал готовность Якуб-хана принять помощь Англии в борьбе за власть. Поэтому в 1874 г. последнего посадили в Кабуле под замок. Норсбрук безуспешно пытался добиться его освобождения "во имя дружбы с британским правительством"4.

Sher_Ali_Khan.thumb.jpg.44bedf9f7dd30334

Шер Али-хан

Cavagnari.jpg.216bde39d1c242148de5a31fdb

Пьер Луи Наполеон Каваньяри с афганцами

Yaqub_Khan.thumb.jpg.eed9b91f5e9fb500509

Гандамак, май 1879. Слева направо: британский офицер Дженкинс, британский дипломат Каваньяри, афганский эмир Якуб-хан, афганский главнокомандующий Дауд-шах, афганский премьер-министр Хабибулла-хан

AyoubKhan.jpg.ecc84d040586e31b2ac6d7c337

Аюб-хан

Roberts.thumb.jpg.debded11097962ae4ba312

Фредерик Слей Робертс

В Лондоне не скрывали, что разногласия по вопросам афганской политики сводятся только к методам ее реализации. "Хотя между властями существовало и до сих пор еще существует различие во мнениях относительно того, какой именно пограничной политики следует придерживаться,., но это различие во мнениях касается скорее способов действий, чем самой сути", - писал статс-секретарь по делам Индии виконт Крэнбрук вице-королю 18 ноября 1878 года5. Главной целью английского правительства являлось дальнейшее распространение своих колониальных владений и сфер влияния. Его линия имела на Среднем Востоке ярко выраженную антирусскую направленность. В качестве отвлекающего маневра, призванного "обосновать" агрессивную сущность действий, британские лидеры выдвинули ложную концепцию "обороны Индии". Многочисленные речи в парламенте, десятки книг, сотни журнальных и газетных статей посвящались в Англии опасности, якобы нависшей с севера над "жемчужиной британской короны". Под предлогом ликвидации мнимой угрозы английские войска постепенно придвигались все ближе к Афганистану и Средней Азии.

На всем протяжении XIX-начала XX в. у России не было ни намерений, ни возможности, ни конкретных планов организации "похода на Индию" (сумасбродный поступок Павла I, двинувшего казаков "с Дона на Инд" во имя союза с Наполеоном, не может идти в счет)6. Британские правители, впрочем, знали, что Россия не стремилась овладеть их колонией. Индийский историк К. С. Менон на материалах Форин оффис убедительно доказал, что шумиха о "русской угрозе" долгие годы попросту маскировала британскую экспансию в Азии. Новые аргументы о том же привели Д. К. Гхоз и А. Ч. Капур7. Индийский ученый К. М. Паниккар подчеркивал, что агрессия Англии на Востоке носила отнюдь не "ответный", "оборонительный" характер, а преследовала самостоятельные экспансионистские цели8 .

Скрывая свои истинные цели, Лондон предложил Петербургу считать Афганистан нейтральной территорией, разделяющей владения обеих держав. После двусторонних переговоров 1869 - 1872 гг. это предложение было принято9. Несмотря на это, ряд британских политиков продолжал призывать к захвату Афганистана. Их подстегивали также циклические кризисы перепроизводства, регулярно охватывавшие с 1857 г. капиталистический мир. На Англии тяжело отразились кризисы 1866 и 1873 годов. Она усиленно стремилась к расширению рынков сбыта и приобретению новых ресурсов. Активным глашатаем наступательной политики был член Совета по делам Индии, президент Королевского географического общества Г. Раулинсон. Выходец из торгово-промышленной семьи, он участвовал в первой англо-афганской войне, долго служил на Востоке и отражал интересы как военно- политических, так и предпринимательских кругов. С 1865 г. Раулинсон постоянно публиковал в "Quarterly Review" статьи, в которых муссировал версию о "внешней угрозе" для Индии, а в июле 1868 г. адресовал британскому правительству "Меморандум по среднеазиатскому вопросу", где предложил, чтобы Англия провела железную дорогу к границам Афганистана, утвердилась на подступах к его южным районам и добилась господствующего влияния в Кабуле10. Раулинсон призывал интенсивно развивать английскую торговлю за пределами Индии и разместить своих облеченных широкими полномочиями агентов в крупных афганских городах. Эти идеи он обобщил в сборнике статей, ставшем настольной книгой сторонников британской экспансии11.

Практическая реализация этих замыслов началась, когда в 1874 г. пал либеральный кабинет У. Гладстона и к власти пришло консервативное правительство Б. Дизраэли. Статс-секретарь по делам Индии лорд Солсбери, вскоре занявший пост министра иностранных дел, полностью солидаризировался с Раулинсоном, называя его книгу "Моя библия". 22 января 1875 г. Солсбери предложил Норсбруку добиться согласия Шер Али-хана на открытие в Герате и Кандагаре британских информационных агентств12. Адепт выжидательной политики, Норсбрук проявил пассивность, считая подобные меры несвоевременными, но 19 ноября 1875 г. получил предписание: "Немедленно... изыскать какой-либо предлог", чтобы послать в Кабул миссию для переговоров с Шер Али-ханом о размещении в Афганистане английских должностных лиц. Солсбери предлагал, не останавливаясь перед откровенным шантажом, "серьезно объяснить эмиру" рискованность любого противодействия мерам, которые правительство Великобритании "найдет нужным осуществить"13. Норсбрук ответил указанием на нецелесообразность такого давления и отмечал отсутствие у России стремлений установить свое влияние в афганских землях14. Отношения между консервативным кабинетом и вице-королем обострились. В конце 1875 г. Норсбрук отказался от своего поста.

По рекомендации Раулинсона Дизраэли предложил высшую должность в колониальной администрации Индии сыну своего политического единомышленника послу в Лиссабоне Э. Р. Литтону15. Ранее последний побывал на дипломатической службе в Вашингтоне, Петербурге, Афинах, Вене и др. Будучи близок с Раулинсоном, он стал восторженным почитателем его теорий16. Дизраэли высоко отзывался о Литтоне, считая его "человеком честолюбия, воображения, тщеславия и силы"17, и обратился к нему с таким предложением: "Критическое положение дел в Центральной Азии требует государственного деятеля, и я думаю, что если Вы примете этот высокий пост, то получите возможность не только послужить своей стране, но и приобрести длительную славу"18.

Новый вице-король с инструкциями статс-секретаря по делам Индии, намечавшими активные действия по созданию в Афганистане постоянных резидентств Англии и укреплению там ее влияния, энергично занялся осуществлением этой программы. Официально приступив в апреле 1876 г. к обязанностям, он уже в мае потребовал от Шер Али-хана принять британское посольство, передать англичанам контроль над проходами в Гиндукуше и допустить к себе британских агентов. Переписка Литтона недвусмысленно свидетельствует о его русофобстве и антироссийской направленности действий19. Однако Шер Али-хан не поддался нажиму и предложил отправить своих представителей в Индию, чтобы выяснить, какие же "благородные стремления зародились снова в благородном сердце английского правительства"20. Оказалось, что эти "благородные стремления" преследуют цель военно-политического окружения Афганистана. В 1876 - 1877 гг. англичане утвердились в Келатском ханстве и в княжестве Читрал. "Англия берет Кветту (1876)", - отмечал позднее В. И. Ленин, изучавший историю колониальной экспансии21.

Готовясь к новому вторжению в Афганистан, Лондон одновременно стремился оказать и моральный нажим на Кабул. В январе 1877 г. в пограничном городе Пешаваре уполномоченный вице-короля Л. Пелли встретился с приближенным эмира Сеид Hyp Мухаммад-ханом. Родственник и единомышленник Раулинсона, Пелли тоже был сторонником "решительных действий". Герцог Аргайль, будучи в конце 60-х - начале 70-х годов XIX в. статс-секретарем по делам Индии, характеризовал его как "настоящий образец всего того, что делает британских резидентов наиболее страшными для индийских владетелей, дорожащих своей независимостью или желающих удержать за собой хотя бы ее тень"22. При переговорах Пелли сразу же потребовал допуска английских офицеров в Кабул и на границы Афганистана. Сеид Hyp Мухаммад-хан категорически отклонил подобные попытки и передал секретарю британской делегации Беллью слова эмира: "Британская нация - великая и могучая, и афганский народ не может сопротивляться ее силе, но народ имеет свою волю, он независим и дорожит своей честью больше жизни"23. На Кабул производился непрерывный нажим. "Трудно читать описание требований, выдвигавшихся сэром Льюисом Пелли, чтобы не пришла на ум басня о волке и ягненке", - констатировали даже английские исследователи24. Однако никакие угрозы и уговоры не возымели действия: Сеид Нур Мухаммад-хан отверг все английские претензии. Вскоре этот афганский деятель скончался от сердечного приступа.

Суть происходившего на Пешаварской конференции раскрыл позднее сам Пелли, признавший, что по принятии требований Англии в Кабуле должно было вспыхнуть восстание для свержения власти эмира. О содержании требований Лондона писала 25 июля 1877 г. калькуттская газета "Statesman and Friend of India": "Правдивая история миссии сэра Льюиса Пелли заключается в том, что мистер Дизраэли окончательно решил воевать с Россией, и нам надлежало атаковать ее одновременно в Европе и Средней Азии. Сэр Льюис Пелли был послан, чтобы убедить эмира позволить нам сделать Афганистан настоящей базой наших операций и занять некоторые афганские крепости. На границе было сосредоточено большое войско в надежде, что уговоры сэра Льюиса Пелли окажутся успешными, а после объявления войны русские обнаружат две сильные британские колонны, продвинувшиеся через Кветту и Кабул в Герат с целью поднять против них Бухару, Хиву, Коканд, Кашгар и всю Среднюю Азию... Противодействие эмира оккупации Афганистана расстроило этот план". Ответственный деятель англо-индийской администрации Дж. Р. Элсми в 1908 г. подчеркивал, что эта газетная статья раскрыла "истинную тайну миссии Пелли"25.

Стремясь поскорее развязать войну против Афганистана, Литтон воспользовался смертью Сеида Hyp Мухаммад-хана и распорядился прекратить переговоры, хотя и знал, что на смену скончавшемуся уже ехал в Пешавар другой афганский представитель с инструкцией пойти на уступки. В северо-западные районы Британской Индии срочно перебрасывались дополнительные контингента войск. 30 марта 1877 г. вице-король отозвал из Кабула агента, через которого осуществлялась дипломатическая связь с эмиром. Это означало разрыв отношений26. В Лондоне между тем разработали план расчленения Афганистана. 2 июля 1877 г. вице-король сообщал своему правительству: "Может наступить время в недалеком будущем, когда для укрепления британского господства в Индии будет абсолютно необходимо предпринять военную оккупацию Западного Афганистана (с согласия правителя этой страны или без него), включая важную Гератскую крепость. Положение нынешнего эмира, очевидно, очень непрочно, и возможно, что ход событий приведет к расчленению его королевства и созданию отдельного ханства в Западном Афганистане, которое можно будет вполне реально поставить под британское влияние и протекторат"27.

Консервативный кабинет активно подталкивал вице-короля к провокационным действиям. Вот письмо премьер-министра королеве Виктории от 22 июля 1877 г., спустя три месяца после начала русско-турецкой войны. Дизраэли отмечал, что если на стороне Османской империи выступит Англия, то "в этом случае Россию надо атаковать из Азии, войска должны быть посланы в Персидский залив, императрица Индии должна приказать своим армиям очистить Среднюю Азию от московитов и загнать их в Каспийское море. Мы имеем хорошее орудие для этой цели в лице лорда Литтона, и он на самом деле послан туда с этой целью"28.

По инициативе посла Англии в Стамбуле Лэйярда Лондон привлек турецкого султана для воздействия на афганского правителя. В Кабул отправилось посольство Османской империи, возглавленное А. Хулусси-эффенди. Его переезды британские власти оплатили из индийской казны. Стамбул призвал Шер Али-хана принять английские требования и присоединиться к Турции в борьбе с Россией29. Однако и султану не удалось оказать существенного влияния на позицию Афганского государства. Слишком свежи еще были в памяти его народов воспоминания о недавнем вторжении британских войск и реальны представления о враждебных замыслах Англии в настоящем.

Между тем на афганских границах завершалась подготовка к новой агрессии. 8 апреля 1878 г. вице-король информировал статс-секретаря по делам Индии Крэнбрука о дальнейших планах: "Я убежден, что политика создания в Афганистане сильного и независимого государства, над которым мы не можем осуществлять никакого контроля, является ошибкой. Если вследствие войны или смерти нынешнего эмира, что, конечно, станет сигналом для столкновения соперничающих кандидатов на престол, у нас появится возможность (а она может возникнуть внезапно в любую минуту) разделить или сломать кабульскую державу, я искренне надеюсь, что мы не упустим такой возможности. Полагаю, что таково мнение и лорда Солсбери... Наилучшим явилось бы образование западноафганского ханства, включающего Мерв (туркменское ханство, никогда не входившее в состав Афганистана. - Н. X.), Меймене, Балх, Кандагар и Герат под властью какого-либо выбранного нами правителя, который зависел бы от нашей поддержки. При наличии созданного подобным образом западноафганского ханства и нашей небольшой базы возле границы в Куррамской долине судьбы самого Кабула были бы для нас вопросом, не имеющим значения"30.

Вынашивая эти планы, консерваторы и Литтон готовы были использовать любой предлог для вторжения в Афганистан. Поводом явилась миссия Н. Г. Столетова. Когда весною 1878 г. обострились отношения между Россией и Англией, настаивавшей на отмене Сан-Стефанского мирного договора от 3 марта 1878 г. с Турцией, обе великие державы оказались на грани войны. 7 июня туркестанский генерал-губернатор К. П. Кауфман вручил в Ташкенте генерал-майору Столетову предписание "отправиться в г. Кабул, к эмиру афганскому, для скрепления с ним наших дружественных отношений... и для заключения, если то окажется возможным, с ним союза на случай вооруженного столкновения нашего с Англией"31. Выбор главы миссии был очень удачным. Герой обороны Шипки, руководитель болгарского народного ополчения и командир авангарда колонны генерала М. Д. Скобелева при переходе через Балканы, Столетов, окончивший ранее Московский университет и Военную академию Генерального штаба, долго служил на восточных окраинах России и владел языком фарси, широко распространенным в Афганистане. Его сопровождали полковник Н. И. Разгонов, топограф, два переводчика (с английского и тюркских языков), врач, фельдшер, урядник, 21 казак, двое слуг.

В начале августа русское посольство прибыло в Кабул, тепло встреченное властями и местным населением. После бесед Столетова с эмиром 9 августа был выработан проект афгано-русского договора. Его §1 констатировал: Россия "считает государство Шер Али-хана, эмира Афганистана, независимым и желает, как с другими независимыми государствами, иметь с ним дружественные отношения, по старой дружбе". В §2 говорилось, что правительство России "во внутренние дела страны вмешиваться не будет". Проект предусматривал развитие взаимной торговли, оказание Афганистану помощи в подготовке различных специалистов и пр.32.

Однако успешный исход переговоров Столетова был сведен на нет развитием событий в Европе. 13 июля 1878 г. под давлением Англии, поддержанной другими западными странами, был подписан Берлинский трактат, который пересматривал условия мира в Сан-Стефано, лишив Россию некоторых серьезных выгод, но и устранив угрозу новой войны. А одновременно британские правящие круги развернули политическую кампанию, заявив, что укрепление русско-афганских отношений "угрожает Индии". Эта шумиха приобретала все большие масштабы, хотя 16 сентября 1878 г. А. М. Горчаков официально заверил лорда Биконсфилда: Россия не ищет влияния в Афганистане; ее действия не должны вызывать у Англии опасений33. Избегая обострения международной напряженности, Петербург отозвал Столетова из Кабула.

В Лондоне спешили использовать ситуацию. Английские историки Э. Томпсон и Дж. Гаррэт подчеркивают, что после Берлинского конгресса британские власти могли наладить нормальные отношения с Шер Али-ханом. Но вице-король с его личным секретарем и военным консультантом полковником Дж. Колли предпочли войну. Последний заверял, что "новейшие технические усовершенствования дают подавляющее превосходство британскому оружию, и тысяча человек, вооруженных ружьями Мартини, могут пройти в Афганистане где угодно"34. Литтон решил идти напролом. 17 августа эмир получил извещение об отправке в Кабул посольства Британской империи. В истории дипломатии не часто случалось, чтобы главу государства не удосужились спросить, желает ли он принять направленных к нему послов. У вице-короля имелся такой "довод": поскольку Шер Али-хан вел переговоры со Столетовым, он, дескать, не вправе отклонять встречу с английскими дипломатами. Афганскому правителю в категорической форме заявили, что отказ принять посланцев Литтона будет считаться проявлением открытой вражды35. По случайному совпадению 17 августа умер любимый сын эмира Абдулладжан, провозглашенный наследником престола36. Отец, ссылаясь на свое состояние и необходимость соблюдать траур, просил отсрочить приезд миссии. Но эта просьба была отвергнута.

Посольство возглавил главнокомандующий Мадрасской армией генерал Н. Чемберлен, который, участвуя еще в первой войне против Афганистана, познакомился тогда с Шер Али-ханом37. Основная роль при Чемберлене отводилась его помощнику майору П. Л. Наполеону Каваньяри, пешаварскому политическому комиссару. Сын ирландки и итальянца, французского генерала, назвавшего его в честь императора Франции, он окончил военное училище Ост-Индской компании в Аддискомбе, натурализовался в Англии, а затем провел всю жизнь в Индии, главным образом на афганских границах: участвовал в военных экспедициях на земли пограничных племен, подкупал их вождей, настраивая против эмира, и подготавливал боевые операции. Общая численность людей, сопровождавших Чемберлена, превышала 1 тыс. человек и представляла собой фактически небольшое войско.

Шер Али-хан был возмущен вестью об отправке миссии: "Получается, что они приходят насильно. Я против того, чтобы посольство приезжало подобным образом... По существу выходит, что меня хотят опозорить... Русский посол приезжал, но приезжал по моему разрешению. Я все еще преисполнен горести в связи с потерей сына и не могу размышлять над каким-либо делом"38. Разгонов, готовившийся вернуться в Россию вслед за Столетовым, так охарактеризовал суть британской акции в письме Кауфману от 20 ноября: "Что английское посольство есть замаскированная война, - в этом нет ни малейших сомнений"39. 21 сентября Чемберлен со спутниками выступил из Пешавара. На границе, перед узким Хайберским проходом, комендант афганского форта Али-Масджид капитан Файз Мухаммад-хан заявил возглавлявшему передовой отряд Каваньяри, что применит оружие, если англичане двинутся дальше без разрешения эмира. Миссия возвратилась в Пешавар. "Мой лорд, первый акт сыгран", - извещал 22 сентября Чемберлен вице-короля40.

Литтон, едва получив желанное сообщение, 23 сентября отправил Крэнбруку следующее послание: "Я полностью понимаю и лично сочувствую возмущению сэра Невилла Чемберлена тем унизительным положением, в которое он поставлен. Однако пожертвовать его личным достоинством было существенно необходимо для общественного блага. ...Вы можете видеть из приложенной переписки, что Чемберлен, естественно, не желая открыто участвовать в получении явно неизбежного оскорбления, хотел прервать переговоры с эмиром, не выезжая из Пешавара, и что я дал ему инструкции проехать со своей миссией в Джамруд - передовой пост в пределах нашей границы... Мои мотивы для такой инструкции очевидны. Если бы отношения с эмиром были прерваны без какого-либо открытого враждебного акта с его стороны, наша общественность никогда не поняла бы причины разрыва и мы оказались бы в очень затруднительном положении. Политика эмира заключалась в том, чтобы дурачить нас в глазах всей Средней Азии и всей Индии, не давая нам никакого предлога для активного возмущения. Моей целью было, естественно, заставить эмира либо изменить свою политику, либо раскрыть ее таким образом, чтобы общественность стала партнером правительства". Термином "дурачить" Литтон обозначал стремление Шер Али-хана проводить самостоятельную политику. Далее в послании говорилось: "Я думаю, что до сих пор мы не делали неверных ходов в игре, и если Каваньяри будет иметь успех в своих переговорах с хайберцами, то мы выиграли, а эмир потерял первую взятку. Теперь начинается второй роббер, и я полагаю, что мы начнем его с решающим козырем в руках. Обычные дипломатические средства, разумеется, исчерпаны, и мы должны немедленно принять другие меры"41.

Характер этих "мер" ставленник лорда Биконсфилда на Востоке уже продумал. Сочетая "немедленный политический и военный нажим, оказываемый одновременно во всех пунктах", он рассчитывал добиться: "1) безоговорочного подчинения эмира или 2) его свержения и распада его королевства", считая необходимым всячески убеждать афганский народ, "что наша ссора - это ссора с эмиром, который преднамеренно навязал ее нам, а не с народом, изолируя таким образом эмира от его народа вместо того, чтобы объединить его народ вокруг него в национальном противодействии нашим усилиям"42. На подступах к Афганистану быстро сосредоточивались войска. Газеты в Англии и ее индийских владениях сообщали о "неслыханном оскорблении", нанесенном британской короне, и призывали смыть его кровью. Авторитетная "India Tribune" 19 октября 1878 г. в статье "Предстоящая война" разъясняла, что войну против Афганистана собирались развязать еще в начале 1877 г., но помешало обострение обстановки в Европе. После Берлинского конгресса старые замыслы ожили, а когда Шер Али-хан отказался принять посольство, то английское правительство "получило главный повод, и войну объявят, как только завершат необходимые приготовления". Горчаков, в свою очередь, писал 11(23) января 1879 г.. послу России в Лондоне П. А. Шувалову, что английское правительство воспользовалось позицией эмира "для действия, которое оно долго обдумывало и подготовляло не столько для безопасности своей индийской границы, сколько для поднятия одним ударом своего престижа"43.

Литтон уже распорядился о вторжении в Афганистан. Однако довод для этого был столь надуманным, что в лондонском кабинете мнения по этому вопросу разошлись. 4, 25 и 30 октября состоялись бурные заседания министров. Лорд-канцлер Кэйнс, министр внутренних дел Кросс и другие не усмотрели в поведении Шер Али-хана повода к войне44 и опасались, что консерваторы в палате общин могут не поддержать, правительство, если вопрос о войне будет обсуждаться в парламенте. Биконсфилд и Солсбери предложили "продемонстрировать силу и решимость Англии",, оккупировав Куррамскую долину в качестве "материальных гарантий" принятия Афганистаном требований Британской империи. Такой шаг не нуждался в одобрении со стороны парламента, но его отверг Крэнбрук, назвав полумерой, которая повсеместно станет рассматриваться как "акт робости". Статс-секретарь по делам Индии призывал к войне, хотя и отмечал, что подготовка к ней еще не завершена. Кабинет министров в конце концов решил максимально форсировать подготовку вторжения, поручив Литтону, пока она ведется, предъявить змиру ультиматум со сроком выполнения к 20 ноября. Перечень содержавшихся в нем претензий к Шер Али-хану заканчивался указанием на то, что Англия ждет извинений за происшедшее у Али-Масджида и принятия ее постоянной миссии45.

"Страницы истории переполнены декларациями и манифестами могущественных королей и правительств, стремившихся под благовидными предлогами скрыть акты насилия и несправедливости против более слабых государств, - констатировал предшественник Крэнбрука на его посту герцог Аргайль. - Однако весьма сомнительно, чтобы во всем этом печальном списке нашелся какой-либо пример, более несправедливый в своих обвинениях и более необоснованный в своих утверждениях, чем ультиматум, направленный эмиру Кабула кабинетом королевы"46. 9 ноября, в "День лорда-мэра", глава британского кабинета выступил с речью, в которой сказал, в частности, что "северо-западная граница Индии является случайной и ненаучной" и что вся ситуация в этом районе порождена стремлением Англии изменить такое положение. Но в чем же тогда заключалась вина Шер Али-хана? Присутствовавшие при речи министры встретили ненужные, по их мнению, разъяснения Биконсфилда с беспокойством, а "либеральная пресса и партия немедленно возопили, описывая политику правительства как бессмысленную и воинственную провокацию"47. Так оно и было на самом деле.

Шер Али-хан, хорошо разбираясь в общей направленности британской политики, не учел особенностей сложившейся обстановки, и его ответ опоздал к назначенному сроку. Афганский правитель разъяснял, что отказался принять Чемберлена, опасаясь замыслов англичан: "Если бы это опасение не было обоснованным, а британское правительство было дружественным и не проявляло насильственных действий и угроз, то в приеме не было бы отказано, как этого и не бывает между дружественными соседними государствами"48. Впрочем, что бы эмир ни написал, для вице-короля это не имело значения. Вечером 20 ноября Литтон и его сподвижники "сидели вокруг стола, ожидая телеграммы из Пешавара об ответе, долженствовавшем прибыть из-за границы с заходом солнца. Ответ не пришел, и была отдана соответствующая команда"49. На рассвете 21 ноября 35-тысячное англо-индийское войско, разбитое на три полевые колонны, двинулось из Кветты на Кандагар, из Кохата Куррамской долиной на Газни и Кабул и из Пешавара Хайберским проходом на Кабул. Оно продвигалось вперед, преодолевая упорное сопротивление несравненно более малочисленной, значительно хуже вооруженной и слабо обученной афганской армии. Пушки и скорострельные ружья Гатлинга прокладывали дорогу британским солдатам. А "конница святого Георга" - золотые монеты щедро расходовались на подкуп неустойчивых и корыстолюбивых вождей племен. Оккупанты грабили и сжигали селения. 2 ноября Куррамская колонна утвердилась на перевале Пайвар-Котал, Пешаварская - 20 декабря овладела Джелалабадом, Южная - 8 января 1879 г. вступила в Кандагар.

В Лондоне и Калькутте нетерпеливо ожидали реакции афганского правителя. Теперь-то он наконец капитулирует! Но реакция его оказалась неожиданной. Литтон именовал Шер Али-хана "дикарем с признаками умопомешательства"50. В действительности на редкость мягкий и деликатный, 53-летний эмир был миролюбивым и любезным человеком. Он обладал живым умом, проявлял любознательность, поразившую членов миссии Столетова, следил за развитием международных отношений и хорошо знал всемирную историю, а особенно интересовался деятельностью Петра I51. Один из чиновников эмира регулярно читал ему английские газеты. 13 декабря 1878 г. эмир объявил своим придворным, что отправляется в Россию, чтобы созвать международный конгресс для осуждения вторжения Англии в его страну. Накануне отъезда из Кабула он снял домашний арест с Якуб-хана и временно передал ему власть над страной, полагая, что к нему англичане будут относиться с большими симпатиями. Эмирский кортеж добрался до Мазари-Шарифа и надолго осел там перед границей - рекой Амударьей. С фронтов приходили неутешительные вести, и правитель не решался покинуть страну. Затем он заболел и 21 февраля умер.

Минимум два человека должны были исчезнуть, чтобы эмиром стал проанглийски настроенный Якуб-хан. Еще совсем недавно между ним и престолом находились пребывавший в расцвете сил Шер Али-хан и назначенный наследником 16-летний Абдул-ладжан. Теперь не стало ни того, ни другого. Напомним, кстати, что герой первой войны с Англией Акбар-хан умер в 29 лет. "Некоторые считают, что смерть славного вазира Акбар-хана произошла вследствие отравления алмазными крошками, подсыпанными ему по наущению иностранцев", - писал афганский автор Сеид Касем Риштия52. М. Коулинг отмечал, что мать Абдулладжана сделала Литтону "добровольное и приятное предложение" отравить мужа, если вице-король гарантирует воцарение ее сына. Это воодушевило вице-короля, убедив его в наличии проанглийской группировки в Кабуле, и он "намеревался спровоцировать группировку на переворот, если эмир отклонит требования вице-короля"53. Возможно, что именно сторонники Якуб-хана устранили Абдулладжана, а затем с помощью британских агентов и Шер Али-хана. Во всяком случае, русский врач И. Л. Яворский, который присутствовал при болезни эмира и кончине его сына и самого Шер Али-хана, с ужасом описывает применявшиеся методы лечения, считая, что уж эмира-то вполне можно было спасти54.

Воцарившись официально, Якуб-хан без особых затяжек пошел навстречу домогательствам Англии. В начале мая 1879 г. он прибыл со свитой в селение Гандамак, занятое английскими войсками, где вступил в переговоры с Каваньяри, в тот момент политическим офицером при генерале С. Броуне. 26 мая они подписали договор, немедленно утвержденный Литтоном. Гандамакский трактат лишал Афганистан внешнеполитической независимости и сужал его внутреннюю самостоятельность. Британская империя получала право разместить в его столице резидента, а на его границах - "агентов с достаточной охраной". Эмир отказывался от всяких сношений с другими странами и обязывался содействовать торговле английских подданных. Ему возвращались города Кандагар и Джелалабад, но британские власти отторгали округа Куррам, Пишин и Сиби, а также сохраняли контроль над Хайберским и Мичнийским проходами, которые вели к жизненно важным центрам страны. Якуб-хану разрешалось отправить своего представителя "для пребывания при его сиятельстве вице-короле и генерал-губернаторе Индии" и была обещана помощь деньгами, войсками и оружием "против всякого иностранного нападения" (с ежегодной субсидией в 600 тыс. рупий)55.

Суть этого соглашения исчерпывающим образом охарактеризовал русский востоковед Л. Н. Соболев: "Чтение текста Гандамакского договора совершенно ясно указывает на желание англичан прочно установить свою власть в пределах всего Афганистана, вплоть до правого берега Амударьи и до Герата включительно. О независимости Афганистана после Гандамакского мира не могло быть и речи"56. Капитуляция Якуб-хана вызвала среди афганцев возмущение. Недовольство кабальным трактатом выразил и младший брат эмира Аюб-хан, управлявший Гератом. Практически договор одобрила лишь кучка феодалов, готовых сотрудничать с врагами Афганистана. Зато британские правящие круги ликовали. На политиков и военных, участвовавших в установлении над Афганистаном английского господства, пролился дождь наград. Каваньяри стал сэром и командором ордена Бани. Литтону дали понять, что предусматривается присвоение ему графского титула. Тем временем вице- король спешно отправил в Кабул официальное посольство. Полномочным министром был назначен Каваньяри. 24 июля он прибыл в Кабул. Эмир предоставил в его распоряжение усадьбу неподалеку от своего дворца, в обширной крепости Бала-Хиссар. И с первых же дней Каваньяри стал вести себя как хозяин страны: вмешивался в отношения Якуб-хана с подданными, разжигал внутренние распри, всячески старался укрепить положение проанглийски настроенных феодалов и сановников и т. д.

Война бедственно отразилась на экономическом положении Афганистана. Нашествие британской армии, которую сопровождала орда вспомогательных войск и всевозможного обслуживающего персонала, истощило продовольственные ресурсы страны. Жители многих местностей влачили полуголодное существование. Казна была пуста.

Государственным служащим месяцами не платили жалованья. Цены на рынках резко возросли, особенно в столице после приезда британского посольства. Подлинную боль вызывали в афганских патриотах национальное унижение страны и торжество ее давних врагов. Английская миссия была окружена стеной ненависти и презрения. Правда, самонадеянного Каваньяри это мало смущало. В ответ на предупреждение одного из своих агентов о тревожной обстановке в городе он пренебрежительно бросил: "Те собаки, которые лают, не кусаются!" 2 сентября 1879 г. из посольства в Индию была направлена телеграмма, заканчивавшаяся словами: "Все в порядке". А 3 сентября в Кабуле вспыхнуло восстание. В тот день афганским солдатам поблизости от резиденции англичан выдавали жалованье. Денег не хватило, и им за несколько месяцев недоплатили. Расходясь, возмущенные сарбазы выкрикивали патриотические лозунги и швыряли камнями во двор британской усадьбы. Оттуда раздался выстрел (по некоторым данным, стрелял Каваньяри)57, и один из сарбазов был убит. После этого остальные побежали в казармы за оружием и начали штурм вражеского гнезда. Им активно помогали горожане.

Эмир пытался пресечь столкновение, посылая к месту схватки то наследника престола с кораном в руках, то главнокомандующего войсками Дауд Шах-хана. Однако успеха они не добились. С наступлением темноты посольство было разгромлено, а Каваньяри и его коллеги убиты. Известие о случившемся вызвало в Англии и британских кругах в Индии ярость. Газеты были переполнены призывами "стереть Кабул с лица земли" и раздробить Афганистан "на сотню небольших округов"58. Деятели правительства, оправдывая свою политику, старались изобразить события "случайной вспышкой волнения среди какой-то части мятежных полков". Либеральная же оппозиция обоснованно именовала их национальным восстанием59. Неплохой анализ происшедшего дала 20 сентября 1879 г. либеральная газета "Mayfair": "Нам приходится сталкиваться с чем-то более серьезным, нежели взрыв бешенства диких солдат, выместивших свою злобу на нашем посланнике. Очевидно, мы имеем дело с восстанием народа, раздраженного присутствием англичан и воспламененного ненавистью к нам... Пройдет немало времени, пока покоренные примирятся с покорением".

Ни Биконсфилд, ни Литтон, однако, не собирались отказываться от колониального насилия. 4 сентября, едва узнав о случившемся в Кабуле, вице-король изложил премьер-министру новую программу действий, призванную ликвидировать остатки самостоятельности, которые сохранял Афганистан: "Так тщательно и терпеливо сплетенная политическая паутина грубо порвана. Теперь нам нужно сплести новую... Сейчас судьбой выдвинуты полный крах всех условий для существования независимого правительства в Афганистане, вынужденное занятие Кабула и немалая трудность эвакуировать его без риска нового хаоса для Якуб-хана или любого другого марионеточного правителя, от имени которого мы должны теперь удовлетвориться фактическим управлением страной". Далее верховный правитель Индии выражал сожаление в связи с необходимостью дополнительных финансовых расходов; "но, с другой стороны, вскроются крупные преимущества нашей новой границы... Нам предстоит предпринять ныне новые усилия более широкого масштаба, которые не могут иметь иной результат, чем более прочное установление бесспорного господства Британской державы от Инда до Амударьи"60.

Лондон одобрил эту программу, заверив вице-короля в полной поддержке самых решительных его мер. Кандагар был снова занят английской дивизией. В Куррамской долине сформировали Кабульский полевой отряд во главе с генералом Ф. Робертсом. Преодолевая самоотверженное сопротивление народного ополчения афганцев и подкупая отдельных феодалов, он 27 сентября пересек Шутургарданский перевал и вступил в долину р. Логар, выводящую к Кабулу. В селении Хуши генерала неожиданно встретил Якуб-хан со свитой. Эмир оказался меж двух огней, ибо соотечественники не простили ему постыдной капитуляции. Афганский историк так охарактеризовал период его пребывания на троне: "Правление нового эмира началось с заключения позорного Гандамакского договора,., а закончилось всеобщим восстанием народа и вторым походом англичан на Кабул. Этим Мухаммад Якуб-хан навечно запятнал и опозорил свое имя"61.

6 октября 1879 г. у селения Чарасиа, в 10 км от столицы, развернулось ожесточенное сражение. Несмотря на свое мужество, плохо вооруженные афганские крестьяне и ремесленники не смогли противостоять профессиональной армии. 12 октября Робертс вступил в Кабул. "Бее деревни вокруг Кабула враждебны нам", - сообщала 13 октября английская "Daily News". Аналогичным было положение и в городе. Колониальное командование с помощью свирепого террора укрепляло свои позиции. 20 октября перед зданием бывшей резиденции Каваньяри повесили несколько человек, включая главного кабульского муллу и двух видных военнослужащих, по обвинению в нападении на миссию. Затем последовали массовые казни. Роберте "принял отставку" эмира. Поскольку не было никаких улик против Якуб-хана в связи с разгромом посольства, его обвинили в том, что он не оказал надлежащего содействия Каваньяри, и выслали в Индию.

Но афганские патриоты продолжали борьбу и взорвали пороховой склад в Бала Хиссаре, где собирались разместиться оккупанты. Генерал Мухаммад-Джан Вардак и мулла Мушки-Алам сосредоточили в Газни силы для отпора интервентам. Их воины непрерывно совершали нападения на вражеские гарнизоны и 14 декабря нанесли Робертсу серьезное поражение на Асмайских высотах, вынудив его перебраться в Шерпурский укрепленный лагерь, к северу от Кабула. Вокруг столицы не прекращались вооруженные столкновения. Они проходили с переменным успехом и получили название "кабульских качелей". Назначенные оккупантами правители некоторых округов сохраняли власть и жизнь, лишь пока их охраняли британские войска.

Потерпев неудачу в попытках навязать афганскому народу кабальное соглашение, Лондон вернулся к планам разделения Афганистана. Британский посол в Тегеране Томсон начал вести переговоры о передаче Ирану Герата. Этот подарок шаху должен был привлечь его на сторону Англии в ее соперничестве с Россией. "Очевидно, что англичане очень хитро стараются втянуть персиан в сферу своих замыслов, направленных против нас"62, - квалифицировал эти переговоры Д. А. Милютин. Лишь противодействие России помешало тогда отторжению Герата. Однако там, где англичанам ничто не препятствовало, они осуществили свои планы. 5 апреля 1880 г. Литтон известил двоюродного брата скончавшегося Шер Али-хана, что тот облекается верховной властью над Кандагарским округом с титулом вали (наместник). 11 мая 1880 г. его торжественно провозгласили "независимым правителем Кандагарского государства". Там оставались британские войска, а фактическое управление находилось под полным контролем, английского политического комиссара O. Сент-Джона. Суверенитет наместника проявлялся лишь в том, что он мог чеканить монету со своим именем, а в мечетях читали "хутбу" - молитву в его честь.

Подыскав подходящего кандидата для управления Кандагаром, Лондон нуждался в таком же для Кабула63. Однако ситуация там продолжала оставаться напряженной. "Никто не мог рассчитывать на то, - указывает британский автор, - что англичан будут приветствовать в Афганистане. Их ненавидели, и они знали это"64. Несмотря на кровавые расправы, сочетавшиеся с подкупом англичанами влиятельных лиц, сражения вокруг афганской столицы не утихали. "Кабульские качели" подлетали все ближе к Шерпуру. Отбивать натиск повстанцев становилось все труднее. Даже самые рьяные сторонники агрессии начинали понимать, что поставить на колени свободолюбивый афганский народ не удастся.

Еще в конце марта 1880 г. в Кабул прибыл назначенный на пост политического комиссара Северного Афганистана Л. Гриффин. Ему поручалось побыстрее найти надежного человека для передачи ему власти над "Кабульским ханством" и не позднее осени подготовить отход британских войск из афганских районов65. Задача была нелегкой. Вывести войска, не посадив на престол проанглийски настроенного эмира, означало для Лондона вернуться к исходным позициям 1878 года. В результате народы Востока сделали бы вывод о поражении Британской империи в Афганистане. Но среди феодалов, сотрудничавших с оккупантами или хотя бы нейтрально относившихся к ним, не было ни одной мало-мальски авторитетной фигуры. Тем не менее Гриффнн отправлялся в Кабул с почти готовым решением. Оно пришло с иной, стороны.

На протяжении своего 10-летнего изгнания находившийся в Самарканде двоюродный брат смещенного Якуб-хана Абдуррахман-хан не раз порывался вернуться на родину. Петербург не желал создавать трудностей в отношениях с Афганистаном и, пока правил Шер Али-хан, задерживал его соперника. После захвата Робертсом Кабула и высылки Якуб-хана в Индию ситуация изменилась. Туркестанский генерал-губернатор дал понять Абдуррахман-хану, что закроет глаза на его "бегство" домой. Такая форма отъезда была определена нежеланием вызвать возможные нарекания Лондона66. Внуку Дост Мухаммад-хана удалось в 1880 г. сравнительно быстро овладеть положением на Севере. Хитрый и расчетливый, он поселился в городке Рустаке, возобновляя старые связи и рассылая антианглийские воззвания с призывами к священной войне. Завоевывая политический капитал, сардар, однако, не предпринимал никаких усилий, чтобы повести решительную борьбу с интервентами. Те быстро извлекли из этого надлежащие выводы. Гриффин сделал ему предложение прибыть в Кабул для переговоров о занятии эмирского престола. Абдуррахман-хан не торопился, не желая дискредитировать себя в глазах народа общением с ненавистными "инглизи".

Весной 1880 г. в Англии состоялись парламентские выборы. Они завершились провалом консерваторов, в немалой степени вызванным их неудачами в Афганистане и Южной Африке. Биконсфилд, а вместе с ним и Литтон подали в отставку. Пришедшие к власти либералы во главе с У. Гладстоном и новый вице-король Индии лорд Рипсн продолжали на Среднем Востоке политику тори и принялись энергично спасать то, что можно было спасти. В июне 1880 г. Англия признала Абдуррахман-хана кабульским эмиром; его требование о передаче ему Кандагара было отклонено под предлогом того, что там уже создано "самостоятельное государство". Подтверждались отдельные пункты Гандамакского договора: Британская империя удерживала округа Куррам, Сиби и Пишин, Хайберский и Мичнийский проходы и сохраняла контроль над внешней политикой эмира. В Лондоне были довольны: многие цели достигнуты, и непокорная страна расчленена. Но, пожалуй, ни одна слаборазвитая страна не преподносила британским колонизаторам столько "сюрпризов", сколько Афганистан.

До англичан доносились слухи, что гератский правитель Аюб-хан готовится нанести им удар. По настоянию политического комиссара Сент-Джона вали двинул свое войско к р. Гильменд. Командир английской дивизии в Кандагаре генерал Примроуз усилил его бригадой генерала Бэрроуза. Аюб-хан действительно направился к Кандагару, рассчитывая прорваться к Газни, центру партизанского движения. Когда он уже приближался к переправе через Гильменд, большая часть солдат наместника восстала и перешла на сторону гератцев, остальные разбежались. Бэрроуз отвел свои силы поближе к Кандагару. Здесь у селения Майванд 27 июля 1880 г. произошла кровопролитная битва. На помощь гератским полкам со всех сторон спешили жители Кандагарского оазиса - крестьяне и ремесленники. Сохранилось предание о девушке Малалай. Оказавшись на поле боя, она сорвала с себя чадру, размахивала ею, словно знаменем, и, воодушевляя соотечественников, пела традиционные афганские двустишия "ландэй" на тему о том, что лучше погибнуть в битве, чем прослыть трусом67. Афганцы почти полностью уничтожили вражескую бригаду, захватили несколько полковых знамен и пушки. Аюб-хан, сразу ставший национальным героем68, осадил Кандагар. Примроуз с британским гарнизоном укрылся в местной цитадели.

Майвандский разгром вызвал широкий отклик среди народов Востока и серьезно подорвал английский престиж. "Лишь только известие о нем стало двигаться на юг от Кандагара до Белуджистана, а оттуда до границ Индии, оно стало вызывать по всей этой дороге и в окрестностях враждебные движения против Англии в народах, которые считались вполне дружественными Англии: племенах у Чамана на плато Тоба, в долине Пишина, у горцев в Мури и Какара, сипаев келатского хана и, наконец, у патанов южиобелуджистанекой границы, - информировал Петербург русский военный атташе в Лондоне. - Волнение дошло до города Суккура, где призвали милицию, и значительное беспокойство распространилось далее в самом Бомбее"69. Стремясь как можно скорее ликвидировать последствия Майванда, английские власти вывели свои войска из Кабула и направили значительный отряд под начальством Робертса к Кандагару. В упорном сращении Робертсу удалось нанести поражение Аюб-хану, армия которого была ослаблена тяжелым переходом от Герата и боевыми операциями. Осада Кандагара была снята. Успех Робертса вызвал бурю восторга в Лондоне. Его сравнивали с адмиралом Нельсоном и герцогом Веллингтоном, сделали рыцарем Большого креста ордена Бани и баронетом, дали ему две шпаги "за храбрость", 12,5 тыс. ф. ст. и множество почетных званий. Высокопоставленные особы осыпали генерала благодарностями, а королева Виктория наградила боевыми медалями даже его лошадь и собаку70.

Тем не менее после Майванда стало ясно, что "инглизи" не удастся удержаться и на юге Афганистана. Правда, они еще пытались сохранить добычу. В 1881 г. при дебатах в парламенте лорд Литтон упорно защищал прежнюю политику, призывая "не уходить из Кандагара", провести к нему железную дорогу и превратить его в опорную базу для проникновения в соседние земли. Бывшего вице-короля поддержал Биконсфилд. Но от них уже немногое зависело. Англия была вынуждена очистить вскоре весь Южный Афганистан. Прекратило свое существование и "Кандагарское государство". Марионетка-наместник разделил участь Якуб-хана, уехав в обозе английских войск в Индию. А в дальнейшем Абдуррахман-хан объединил весь Афганистан. Получив определенное количество английского оружия и денежную субсидию, он одержал верх над Аюб-ханом и вынудил его покинуть родину.

Колонизаторы не сумели добиться основного, к чему стремились: полного подчинения Афганистана или его расчленения. Этому помешало героическое сопротивление афганского народа, подтвердившего справедливость высказанного Ф. Энгельсом мнения: "Афганцы - храбрый, энергичный и свободолюбивый народ"71. Славные традиции освободительной борьбы свято чтят в Афганистане, вступившем в апреле 1978 г. на путь социального обновления и демократического развития.

Примечания

1. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 14, стр. 78.

2. См. подробнее: Н. А. Xалфин. Провал британской агрессии в Афганистане (XIX в. - начало XX в.). М. 1959; М. А. Бабаходжаев. Борьба Афганистана за независимость (1838 - 1842). М. 1960.

3. А. Вамбери. Моя жизнь. М. 1914, стр. 261.

4. Duke of Argyll. The Eastern Question. From the Treaty of Paris to the Treaty of Berlin 1878 and to the Second Afghan War. Vol. II. L. 1879, p. 345.

5. Л. Н. Соболев. Страница из истории Восточного вопроса. Англо-афганская распря (очерк войны 1879 - 1880 гг.). Т. I. СПБ. 1882, стр. 516.

6. Е. Л. Штейнберг. Английская версия о "русской угрозе" Индии. "Исторические записки". Т. 33. 1950; Н. А. Xалфин. "Русская угроза" Индии как обоснование английской экспансии. "Английская колониальная политика на Среднем Востоке (70-е годы XIX века)". Ташкент. 1957; П. М. Шаститко. К вопросу о мифической "русской угрозе" Индии в XIX-XX вв. "Против фальсификации истории колониализма". М. 1962.

7. K. S. Menon. The "Russian Bogey" and British Aggression in India and Beyond. Calcutta. 1957; D. K. Ghose. England and Afghanistan. A Phase in Their Relations. Calcutta. 1960; A. Ch. Capur. Disraeli's Forward Policy on the North-West of India, 1874 - 1877. "The Research Bulletin (Arts) of the University of the Panjab", 1951, N4.

8. K. M. Panikkar. Asia and the Western Dominance. L. 1954.

9. "Афганское разграничение. Переговоры между Россией и Великобританией, 1872 - 1885". СПБ. 1886.

10. "Correspondence Respecting the Relations between the British Government and That of Afghanistan since the Accession of the Ameer Shere Ali Khan". L. 1878, pp. 31 - 41.

11. H. Rawlinson. England and Russia in the East. A Series of Papers on the Political and Geographical Condition of Central Asia. L. 1875.

12. "Causes of the Afghan War, being a Selection of the Papers Laid before Parliament with a Connecting Narrative and Comment". L. 1879, p. 55.

13. Ibid., p. 73.

14. Ibid., pp. 76 - 77.

15. A. B. Harlan. Owen Meredith. A Critical Biography of Robert, First Eari of Lytton. N. Y. 1947.

16. A. Swinson. North-West Frontier. People and Events 1839 - 1947. L. 1967, p. 147; G. Rawlinson. A Memoir of Maior-General Sir Henry Creswicke Rawlinson, Bart. L. - N. Y. - Bombay. 1898, p. 272.

17. Viscount Mersey. The Viceroys and Governors-general of. India 1757- ?1947. N. Y. 1971, p. 94.

18. Lady B. Balfour. The History of Lord Lytton's Indian Administration.. N. Y. - Bombay. 1899, p. 2.

19. Ibid., pp. 29 - 30.

20. В. Исполатов. Англия и Афганистан. "Дело", 1879, N 2, стр. 104.

21. В. И. Ленин. Хронологические таблицы к истории империализма. М. 1940, стр. 6. ...

22. Duke of Argуll. Op. cit. Vol. II, p. 409.

23. Lady B. Balfour. Op. cit., pp. 136 - 137.

24. E. Thompson, G. T. Garratt. Rise and Fulfilment of British Rule in India. L. 1934, p. 515.

25. G. R. Elsmi. Thirty-five Years in the Punjab, 1858 - 1893. Lahore. 1975, p. 235.

26. M. Maccoll. The Afghanistan Imbroglio. "The Gentleman's Magazine", vol. CCXLIII, November 1878, p. 670.

27. B. Prasad. The Foundations of India's Foreign Policy. Vol. I: 1860 - 1882. Bombay - Madras - Calcutta. 1955, pp. 202 - 203.

28. G. E. Buckle. The Life of Benjamin Disraeli, Earl of Beaconsfield. Vol. VI. L. 1920, p. 155.

29. R. L. Shukla. Britain India and the Turkish Empire 1855 - 1882. New Delhi. 1973, pp. 146 etc.

30. Lady B. Balfour. Op. cit., pp. 246 - 247.

31. ЦГА Узбекской ССР, ф. И-1, оп. 34, д. 389, л. 1.

32. Там же, лл. 53 - 62.

33. G. E. Buckle. Op. cit. Vol. VI, pp. 376 - 377.

34. E. Thompson, G. T. Garrall. Op. cit., p. 517.

35. Field-Marshall Lord Roberts of Kandahar. Forty-one Years in India from Subaltern to Commander-in-Chief. Vol. II. L. 1897, p. 112.

36. И. Л. Яворский. Путешествие русского посольства по Афганистану и Бу-харскому'ханству в 1878 - 1879 гг. Т. I. СПБ. 1882, стр. 334.

37. A. Swinson. Op. cit., p. 155.

38. Duke of Argyll. Op. cit. Vol. II, pp. 504 - 505.

39. ЦГА Узбекской ССР, ф. И-1, on. 34, д. 389, л. 143.

40. C. W. Forrest. Life of Field-Marshall Sir Neville Chamberlain. Edinburgh - L. 1909, p. 480.

41. Lady B. Balfour. Op. cit., pp. 284 - 285.

42. Ibid., p. 286.

43. ЦГА Узбекской ССР, ф. И-1, оп. 34, д. 389, лл. 267 - 263.

44. H. Dodwell. A Sketch of the History of India. L. 1925, pp. 138 - 139.

45. G. E. Buckle. Op. cit. Vol. VI, pp. 383 - 390.

46. Duke of Argyll. Op. cit. Vol. II, pp. 274 - 276.

47. H. Pearson. Dizzy. The Life and Personalities of Benjamin Disraeli, Earl of Beaconsfield. N. Y. 1952, p. 281; R. W. Seton-Watson. Disraeli, Gladstone and the Eastern Question. L. 1935, p. 540.

48. ЦГА Узбекской ССР, ф. И-l, on. 34, д. 389, л. 108.

49. Sir M. Durand. Life of the Right Hon. Sir Alfred Lyall. Edinburgh - L. 1913, p. 218.

50. Byron Farwell. Queen Victoria's Little Wars. N. Y. - Evanston - San Francisco - L. 1972, p 202.

51. И. Л. Яворский. Указ. соч. Т. 2. СПБ. 1882, стр. 228 - 229.

52. С. К. Риштия. Афганистан в XIX веке. М. 1958, стр. 231.

53. М. Cowling. Lytton, the Cabinet, and the Russians. August to November 1878. "English Historical Review", vol. LXXVI, 1961, p. 63.

54. См. И. Л. Яворский. Указ. соч. Тт. 1 - 2.

55. "A Collection of Treaties, Engagements and Sanads relating to India and Neighbouring Countries". Vol. XIII. Calcutta. 1933.

56. Л. Н. Соболев. Указ. соч. Т. I, стр. 2.

57. J. Duke. Recollections of the Kabul Campaign 1879 and 1880. L. 1883, p. 90.

58. Этого, например, требовала 20 сентября 1879 г. "Army and Navy Gazette", которая отражала взгляды военщины.

59. P. W. Clayden. England under Lord Beaconsfield. L. 1971, pp. 491 - 492.

60. Lady B. Balfour. Op. cit., pp. 359 - 360.

61. С. К. Риштия. Указ. соч., стр. 417.

62. "Дневник Д. А. Милютина". Т. 3. М. 1950, стр. 202.

63. P. Fredericks. The Sepoy and the Cossack. N. Y. -Cleveland: 1971, p. 218.

64. Byron Farwell. Op. cit., pp. 211- 212.

65. Field-Marshall Lord Roberts of Kandahar. Op. cit. Vol. II, p. 317.

66. А. А. Семенов. "Бегство" Абдур-Рахман-хана из Ташкента в Афганистан. "Кауфманский сборник". М. 1910.

67. S. Shpoon. Paxto Folklore and the Landey. "Afghanistan", 1968, N 20, pp. 40 - 50.

68. M. Ali. The Victor of Maiwand. Kabul. 1970.

69. ЦГВИА СССР, Главный штаб, ВУК, Д. 31-а, 1880 г., лл. 32-33.

70. Byron Farwell. Op. cit., pp. 213 - 217.

71. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 14, стр. 78.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback


There are no comments to display.



Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now



  • Categories

  • Files

  • Темы на форуме

  • Similar Content

    • Sean Davies. War and Society in Medieval Wales 633-1283: Welsh Military Institutions
      By hoplit
      Sean Davies. War and Society in Medieval Wales 633-1283: Welsh Military Institutions. University of Wales Press. 2004
      CONTENTS
      EDITORS ’ FOREWORD
      ACKNOWLEDGEMENTS
      ABBREVIATIONS
      MAP OF MEDIEVAL WALES
      INTRODUCTION
      I THE TEULU
      II THE LLU
      III CAMPAIGN STRATEGY AND TACTICS
      IV EQUIPMENT AND TACTICAL DISPOSITIONS
      V FORTIFICATIONS
      VI CONDUCT IN WARFARE
      CONCLUSION
      BIBLIOGRAPHY
      INDEX
    • Sean Davies. War and Society in Medieval Wales 633-1283: Welsh Military Institutions
      By hoplit
      Просмотреть файл Sean Davies. War and Society in Medieval Wales 633-1283: Welsh Military Institutions
      Sean Davies. War and Society in Medieval Wales 633-1283: Welsh Military Institutions. University of Wales Press. 2004
      CONTENTS
      EDITORS ’ FOREWORD
      ACKNOWLEDGEMENTS
      ABBREVIATIONS
      MAP OF MEDIEVAL WALES
      INTRODUCTION
      I THE TEULU
      II THE LLU
      III CAMPAIGN STRATEGY AND TACTICS
      IV EQUIPMENT AND TACTICAL DISPOSITIONS
      V FORTIFICATIONS
      VI CONDUCT IN WARFARE
      CONCLUSION
      BIBLIOGRAPHY
      INDEX
      Автор hoplit Добавлен 18.07.2019 Категория Западная Европа
    • Борисовский Б. Е. Тайная война во времена Алой и Белой Роз и первых Тюдоров
      By Saygo
      Борисовский Б. Е. Тайная война во времена Алой и Белой Роз и первых Тюдоров // Вопросы истории. - 1969. - № 9. - C. 142-158.
      В канун английского Возрождения, замыкая классическое средневековье, разразилась война Алой и Белой роз, мрачная "готическая" эпопея, как ее позднее назвал Вальтер Скотт1. Так именуют растянувшуюся на три десятилетия междоусобицу между двумя ветвями королевского дома - Ланкастерами и Йорками в борьбе за королевский престол (1455 - 1485 гг.). Английские бароны, для которых после окончания Столетней войны исчезла возможность с помощью грабежа во Франции приумножать свои доходы, рьяно включились в эту борьбу. То было время нового разгула, своеволия и беззакония феодальной аристократии. Победившие овладевали поместьями побежденных и, что не менее важно, получали возможность благодаря близости к короне обогащаться за счет налогов и других поборов с населения. Самое ослабление королевской власти усиливало междоусобную войну2; престол несколько раз переходил из рук в руки, что сопровождалось убийствами побежденных "изменников". Враг централизации - старая феодальная знать истребила сама себя в этой ожесточенной схватке.
      А средние и мелкие помещики, горожане, зажиточные крестьяне, хозяйство которых страдало от междоусобных войн, были заинтересованы в сильной королевской власти, надеясь, что она наведет порядок в стране. Первоначально успех был на стороне Йорков. Герцог Ричард Йоркский сумел добиться объявления его наследником престола при бездетном тогда Генрихе VI. В 1455 г. началась открыто война Роз, названная так по наличию алой розы в гербе рода Ланкастеров и белой - у Йорков. В битве при Сент-Олбансе королевское войско было разбито, а Генрих VI попал в плен. Ричард Йоркский стал протектором королевства и снова наследником престола. Однако вскоре власть захватила от имени короля жена Генриха VI Маргарита Анжуйская. Ричард Невил (граф Уорвик) нанес новое поражение Ланкастерам. Генрих VI был опять захвачен в плен, но в конце того же года чаша весов снова склонилась в пользу Ланкастеров. Герцог Йоркский потерпел поражение и был казнен. Короля освободили из лондонского Тауэра - тюрьмы государственных преступников, но ненадолго. Главой йоркистов стал старший сын Ричарда Йоркского, Эдуард, и его братья: Ричард, получивший позднее титул герцога Глостерского, и Джордж, в будущем герцог Кларенс. Наибольшую поддержку оказывала Йоркской партии могущественная семья Невилей. Ричарда Невила современники даже прозвали "созидателем королей". Новая армия йоркистов в марте 1461 г. разгромила войско Ланкастеров. Маргарита и Генрих VI бежали в Шотландию, а победитель был коронован под именем Эдуарда IV. Через несколько лет Генрих еще раз был захвачен в плен и опять водворен в Тауэр.
      Секретная служба английских королей получила в годы войны Алой и Белой роз невиданное развитие. Как правило, партия, потерпевшая поражение, находила поддержку за рубежом - во Франции, Бургундии, Испании. По династическим или другим соображениям иностранные государства помогали побежденным собраться с силами, навербовать новые войска и, высадившись в Англии, снова попытать счастья в борьбе за престол. Поэтому создание сети агентов за границей стало для английского правительства (все равно, при королях из Ланкастерской или Йоркской династии) одним из важных вопросов. Борьба между Ланкастерами и Йорками сопровождалась при Эдуарде IV резкими столкновениями внутри победившей Йоркской партии. Секретная служба Эдуарда просмотрела "измену" графа Уорвика, который выступал против брака короля с Елизаветой Грей (урожденной Вудвил), вдовой одного из погибших дворян ланкастерской партии. В результате Уорвик, заключив союз с братом короля герцогом Кларенсом, занял столицу. Эдуард спасся бегством, а победители стали править от имени потерявшего рассудок короля Ланкастерской династии Генриха VI. Через несколько месяцев, в апреле 1471 г., Эдуарду удалось возвратиться на престол. Уорвик и его брат были убиты в сражении. Джордж Кларенс помирился с Эдуардом, но тот не доверял ему и вскоре приказал бросить его в Тауэр. Тогда Маргарита Анжуйская и ее сын Эдуард вновь собрали своих сторонников, однако в битве при Тьюксбери были разгромлены армией Эдуарда IV. Захваченный в плен принц Эдуард был казнен, а его мать заключена в Тауэр. Генрих VI, освобожденный было из темницы Уорвиком, снова стал узником мрачной тюрьмы и в конце концов был там убит по приказу Эдуарда IV. В Тауэре погиб и герцог Кларенс; ходили слухи, что его утопили в бочке с вином.
      "...Ужасное и жалкое убийство"
      После смерти Эдуарда IV (1483 г.) королем был провозглашен его сын, малолетний Эдуард V, а регентом стал брат Ричард, герцог Глостерский (печально знаменитый Ричард III). Коварный и зловещий убийца, устранявший одного за другим своих родственников, стоявших на его пути к трону, таким он предстает в исторических трагедиях Шекспира ("Генрих VI", "Ричард III"), на века закрепивших за ним мрачную, обагренную кровью известность. Считалось, что именно по наущению Ричарда был убит в Тауэре Генрих VI и казнен принц Эдуард, что по приказу Глостера умертвили его брата Джорджа, герцога Кларенса. Этот хромой и уродливый человек шел к трону, не останавливаясь ни перед какими преступлениями. Прежде всего, Ричард поспешил расправиться с родственниками королевы Вудвилами, которые могли оспаривать у него влияние на Эдуарда V. Брат королевы Елизаветы Энтони Вудвил (герцог Риверс), лорд Грей (сын Елизаветы от первого брака) и другие вельможи были схвачены и переданы в руки палача. Еще до этого Ричард женился на Анне Уорвик, дочери убитого им (или при его соучастии) графа Уорвика и невесты (у Шекспира - жены) принца Эдуарда, сына Генриха VI. Сцена обольщения Глостером Анны у гроба короля Генриха VI принадлежит к числу наиболее известных мест в трагедиях гениального драматурга. В ней Шекспиру удалось показать всю силу безграничного вероломства и изворотливости герцога Глостерского, сумевшего привлечь на свою сторону женщину, ненавидевшую его до глубины души за преследования и убийства ее близких. Ричард предстает в этой сцене не просто убийцей и злодеем, но и человеком выдающегося ума и огромных способностей, служащих ему, чтобы творить зло. Все свои жестокие дела, говорит Ричард, он совершил из-за любви к ней, к леди Анне. Страстными речами, как сетями, он опутывает свою жертву, заверениями в безграничной любви обезоруживает взрывы ее ненависти и отчаяния и добивается согласия на брак. При этом Ричард нисколько не любит Анну: женитьба на ней ещё один шаг в сложной политической игре. После ухода Анны Ричард сам останавливается в изумлении перед своим искусством:
      "Как! Я, убивший мужа и отца,
      Я ею овладел в час горшей злобы,
      Когда здесь, задыхаясь от проклятий,
      Она рыдала над истцом кровавым!
      Против меня был бог, и суд, и совесть,
      И не было друзей, чтоб мне помочь.
      Один лишь дьявол да притворный вид"3.
      Некоторые критики упрекали Шекспира за психологическое неправдоподобие этой сцены. Но все дело в том, что Анна действительно согласилась стать женой Ричарда! Она, правда, пробыла ею недолго, скончавшись при довольно подозрительных обстоятельствах. К тому времени Ричарду Анна была уже не нужна и даже мешала осуществлению его дальнейших планов... Ловко расправившись с родными королевы, Ричард Глостерский решился на следующий шаг. По его наущению брак Эдуарда IV с Елизаветой Вудвил был объявлен незаконным, поскольку Эдуард был еще до этого помолвлен с двумя невестами, в том числе с дочерью Людовика XI Французского. Эдуард V как "незаконный" сын был лишен престола и вместе со своим младшим братом Ричардом посажен в Тауэр. Обоих мальчиков после этого видели лишь несколько раз, и об их дальнейшей судьбе долго ничего не было известно. Однако уже тогда ходили слухи об убийстве принцев. Убийство детей считалось особо тяжким преступлением и по тем временам. В шекспировской хронике, когда Ричард предлагал осуществить это убийство герцогу Бэкингему, даже верный приспешник кровавого короля отшатнулся в ужасе. Правда, за палачом дело не стало: Ричарду представили сэра Джеймса Тирела, который в надежде на милости монарха согласился исполнить его черный замысел. Слуги Тирела Дайтон и Форрест, по словам их хозяина, "два стервеца, два кровожадных пса", задушили принцев в их темнице. Ричард упрямо шел к своей цели. Он решился жениться на дочери королевы Елизаветы, сестре убитых им принцев, чтобы укрепить свое положение и, главное, не допустить, чтобы принцесса вышла замуж за Генриха Тюдора, претендента на престол от ланкастерской партии, который готовился во Франции к высадке на Британские острова и пытался привлечь на свою сторону всех недовольных Ричардом из рядов йоркистов. У Шекспира здесь следует потрясающая воображение зрителя сцена переговоров между Елизаветой и Ричардом, убеждавшим ее отдать дочь за него, убийцу ее сыновей и брата. Однако час мщения уже близок, судьба неумолима... Шекспир не рассказывает, как король пытался отсрочить этот роковой час и устранить нависшую угрозу со стороны Генриха Тюдора. Агенты Ричарда держали под наблюдением каждый шаг Генриха. Они не раз предпринимали попытки похитить его и увезти в Англию. Однако, переезжая с места на место по Бретани и другим областям континента, Генрих не только умел обходить ловушки, создаваемые для него шпионами Ричарда, но и организовал свою секретную службу, успешно соперничавшую с разведкой Ричарда. В августе 1485 г. Генрих высадился со своими сторонниками у себя на родине, в Уэллсе, и двинулся навстречу спешно собранной королевской армии. 22 августа в битве при Босворте Ричард потерпел полное поражение и был убит. Сражение было выиграно в большей степени опять-таки благодаря усилиям тайных агентов Генриха, сумевших договориться с одним из главных военачальников Ричарда, Уильямом Стенли, и его братом Томасом. Три тысячи тяжеловооруженных всадников, составлявших отряд Стенли, в разгар сражения неожиданно перешли на сторону неприятеля, что решило исход битвы. Такова вкратце история заключительной стадии войны Алой и Белой роз, при изложении которой (за исключением некоторых фактов, специально относящихся к нашей теме) мы следовали за шекспировской трагедией "Ричард III". Основная канва событий, о которых повествуется в этой трагедии, соответствует действительности. Иной вопрос, какова должна быть оценка самого Ричарда, какова степень ответственности, которую он несет за инкриминируемые ему преступления.
      Шекспир писал более чем через столетие после событий, о которых идет речь в исторической трагедии "Ричард III". В течение всего этого века престол находился в руках победителя Ричарда Генриха VII Тюдора и его потомков. Во время написания драмы трон занимала внучка Генриха VII королева Елизавета I, и это в известной мере предопределяло отношение любого писателя той эпохи к фигуре Ричарда III, от которого Англию "спас" основатель династии Тюдоров. Все источники, которыми мог пользоваться молодой Шекспир при создании своей драмы, исходили из той же схемы: злодей Ричард III и "спаситель" страны от его тирании Генрих Тюдор Мы знаем эти источники: хроника Холиншеда, которой пользовался Шекспир и которая, в свою очередь, основывалась при освещении последнего периода войны Роз на изданной в середине XVI в. работе Холла, а особенно на биографии Ричарда III, написанной автором знаменитой "Утопии" Томасом Мором. Эту биографию Мор писал в 1513 г. и во многом основывался на рассказах архиепископа Мортона, активного участника войны Роз, одно время руководителя разведки Генриха VII. Участник свержения Ричарда III, Мортон рисовал его в самых черных красках. Томас Мор, воспроизведя версию архиепископа в своем жизнеописании Ричарда III, явно преследовал определенную цель - обличение королевского произвола, жестокости и деспотизма, которое возможно было сделать на примере такого официально признанного злодеем короля, как Ричард III. Другие историки эпохи Тюдоров, писавшие о войне Роз, особенно приглашенный Генрихом VII гуманист Полидор Вергил, историограф короля, столь же пристрастны в освещении истории Ричарда III.
      Поэтому для восстановления подлинной картины ученым пришлось обратиться прежде всего к документам, относящимся ко времени правления Ричарда, изданным при нем законам, королевским распоряжениям и другим подобным материалам и к донесениям иностранных дипломатов, чтобы по возможности проверить все сообщения историков, писавших в тюдоровскую эпоху, и ни в чем существенном не полагаясь только на их сведения". Так же надлежало поступить, в частности, с рассмотрением вопроса о главном преступлении, вменявшемся Ричарду, - убийстве его племянников. В остальных убийствах периода правления Эдуарда IV Ричард, вероятно, участвовал, хотя это трудно, доказуемо. Можно предположить, что он выступал в роли соучастника. А казнь противников была в те времена обычной мерой, к которой прибегали и предшественники и преемники Ричарда на троне английских королей. Нуждается же в разборе именно вопрос об убийстве принцев, который ряд исследователей называет "самым известным детективом" в истории Англии и который тесно переплетен с событиями тайной войны конца XV века.
      Признание Джеймса Тирела
      Как это ни покажется удивительным, однако версия об убийстве Ричардом его племянников, рассказанная не только Шекспиром, но повторявшаяся на протяжении столетий в сотнях и тысячах исторических книг, не имеет никаких документальных подтверждений. Конечно, участники тайного убийства, заботясь о своих интересах, по логике вещей не должны были оставлять такие следы, которые можно было бы счесть за безусловные доказательства. Трудно предполагать, чтобы Ричард отдавал письменные распоряжения об убийстве принцев, а исполнители представляли ему верноподданнические отчеты о свершенном преступлении. А если и оказались какие-то письменные свидетельства, восходившие ко времени убийства и к непосредственным его участникам, то у них было очень мало шансов осесть в государственных и частных архивах. Является фактом, что никто не видел сыновей Эдуарда IV, заключенных в Тауэр летом 1483 г., после весны следующего, 1484 года. По слухам, они были убиты еще предшествующей осенью, хотя это никем не доказано. Запретить кого-либо допускать к принцам Ричард мог вовсе не только для того, чтобы незаметно убить племянников. Он мог опасаться, что среди бывших слуг Эдуарда V и его брата находятся агенты Вудвилов, стремившихся вырвать принцев из рук нового короля. Если же принцы действительно были мертвы к тому времени, то убить их могли только по приказанию одного из двух лиц (или совместному), а именно: Ричарда III и его ближайшего советника Генри Стаффорда, герцога Бэкингема (до того, как последний поднял в октябре 1483 г. мятеж против Ричарда, был разбит и обезглавлен 2 ноября на рыночной площади в Солсбери). Если, однако, принцы были убиты не до весны 1484 г., а позднее, загадка допускает и другие решения...
      Слухи о смерти принцев передает современник итальянец Манчини, уехавший из Англии летом 1483 г. и составлявший свои заметки в декабре того же года. Однако он оговаривается, что это лишь слух и что ему неизвестно, как были умерщвлены Эдуард V и его брат, если они действительно погибли в Тауэре. Как отмечается в составленной примерно через два десятилетия "Большой хронике", известия о смерти принцев широко распространились весной 1484 года. Слухи эти, возможно, имели основания, но могли ходить и безотносительно к тому, были живы или мертвы принцы, скрытые в каземате Тауэра. Дело в том, что свержение короля с престола почти всегда сопровождалось последующим убийством. Такова была судьба Эдуарда II и Ричарда II (XIV в.), Генриха VI, ряда лиц королевской крови, которые могли стать соперниками монарха и были казнены по приказу Эдуарда IV, а впоследствии Тюдоров - Генриха VII и его сына Генриха VIII. Хотя "опыт" этих последних и не мог быть еще известен и 1484 г., но и других примеров было вполне достаточно, чтобы послужить почвой для молвы, тем более что говорить об убийстве принцев было в интересах многочисленных противников. Ричарда III. В январе 1484 г. об убийстве принцев заявил на собрании французских Генеральных штатов в Туре канцлер Франции Гильом де Рошфор. Ничего не известно об источниках, на которых он основывал свое заявление. Однако можно догадаться: стараниями исследователей доказано, что канцлер был связан с Манчини и, вероятнее всего, говорил с его слов, тем более что отношения французского двора с Ричардом III были очень напряженными и Рошфору было выгодно повторить слух, порочивший репутацию английского короля. Хроники, составленные в. первые годы царствования Генриха VII, ничего не прибавляют к уже известному, хотя к написанию одной из них имел отношение Джон Рассел, канцлер в правительстве Ричарда. В этой последней лишь подчеркивается, что слух об убийстве принцев намеренно распространялся сторонниками герцога Бэкингема накануне его мятежа. И только у историков, писавших в начале XVI в., у придворного историографа Полидора Вергила и Особенно у Томаса Мора мы находим подробный рассказ об убийстве сыновей Эдуарда IV. Там же мы узнаем о роли, сыгранной Джеймсом Тирелом, его слугами Форрестом и Дайтоном, о том, что тела убитых принцев были сначала спрятаны под камнями, а потом, поскольку Ричард счел это место недостойным для погребения лиц королевской крови, тайно похоронены священником Тауэра, который только один знал место, где были закопаны трупы. В этом рассказе много неправдоподобного, даже если отвлечься от тех "дословно" передаваемых разговоров между Ричардом и Тирелом, которые Мор явно не мог знать и которые он вставил в свое сочинение, следуя традиции, идущей от античных историков. Рассказ о том, что Ричард искал человека, способного на убийство, и что ему представили Тирела, неверен. Тирел, занимавший важные административные посты, был более десяти лет до этого доверенным лицом Ричарда.
      Мор повествует, что еще до Тирела Ричард обратился к наместнику Тауэра Роберту Брекенбери, но тот отказался участвовать в убийстве. Между тем Брекенбери по приказу Ричарда с готовностью передал ключи от Тауэра в руки Тирела. Как явствует из документальных свидетельств, "благородный" Брекенбери вопреки всей этой истории нисколько не утратил расположения короля, который пожаловал ему ряд высоких наград и доверял ответственные посты. В решительный час в августе 1485 г. Брекенбери погиб, сражаясь за Ричарда. Может быть, это спасло его от казни и от "признаний" вроде исповеди Тирела4, ибо факты делают малоправдоподобной историю "отказа" Брекенбери от участия в преступлении. Напротив, эта история могла возникнуть, чтобы как-то объяснить позицию коменданта Тауэра, пользовавшегося в целом неплохой репутацией у современников. Однако поведение Брекенбери становится понятным, если предположить, что "ужасное и жалкое убийство" совершилось не в то время, когда Брекенбери занимал пост коменданта Тауэра.
      Неясен в рассказе Мора еще один момент: Тирел, не доверяя тюремщикам, решил осуществить дело с помощью собственных слуг. Но где были в ту роковую ночь стражники и надзиратели Тауэра, остается неизвестным. Ничего не сообщается, как заткнули рот всем этим людям, которые, вернувшись в крепость, если их оттуда удалили на время, должны были узнать или догадаться о свершившемся злодеянии. О слугах Тирела, участвовавших в убийстве, вообще нет никаких сведений. Все попытки исследователей обнаружить лиц с этими именами в документах периода правления Ричарда окончились неудачей: однофамильцы совсем не походили на Дайтона и Форреста в изложении Мора. Возможно, это простая случайность, но и она имеет значение, если учесть явные несообразности в рассказе о поведении главных действующих лиц. И все же эти несообразности могли возникнуть от тех или иных неточностей в изложении событий, а не потому, что в своей основе версия Мора не соответствует действительности.
      Чтобы проверить рассказ Мора, надо выяснить, на основании каких источников он писал. Оказывается, источник довольно неожиданный: признание самого Тирела, сделанное им почти через два десятилетия после событий, в 1502 году. Обстоятельства, при которых оно было сделано, заслуживают внимания. Но прежде обратимся к карьере Тирела после 1483 - 1484 гг., когда он, по его же признанию, стал убийцей сыновей Эдуарда IV. Один из биографов Ричарда III, П. М. Кендалл, правильно подчеркивает, что Тирел был едва ли не единственным приближенным Ричарда, продолжавшим занимать важные должности и при короле Генрихе VII. Тирел не участвовал в битве при Босворте. Он в то время находился на посту капитана в Гине - крепости, прикрывавшей французский город Кале, которым владели англичане. Генрих после смерти Ричарда III лишил Тирела двух ответственных должностей, но не провел через парламент обвинение коменданта Гине в государственной измене, как это было сделано в отношении других сторонников Йоркской партии. Можно предположить, что Генрих, еще непрочно чувствуя себя на троне, не желал окончательно порывать с Тирелом, в руках которого находилась сильная крепость. Менее объяснимо, почему подозрительный Генрих скоро вообще сменил гнев на милость и Тирел начал делать карьеру при новом короле. В феврале 1486 г. его пожизненно утвердили в тех должностях, которые у него были ранее отняты. Более того, ему стали даваться важные дипломатические поручения, а Генрих именовал в документах Тирела своим верным советником. На протяжении первых полутора десятков лет правления Генриха у Тирела не раз были возможности перейти на службу врагов Тюдора, однако он рискнул это сделать лишь в 1501 г., когда во главе Йоркской партии стал граф Сеффолк. Разведка Генриха быстро обнаружила измену. Тирел к тому времени настолько прочно владел доверием короля, что один из дтионов сообщал об опасении, высказанном сэром Ричардом Нэнфаном, помощником коменданта Кале, не воспримут ли в Лондоне известие об измене Тирела как наветы его врагов, в частности того же Нэнфана.
      В начале 1502 г. гарнизон Кале осадил крепость Гине, где укрылся Тирел. Его решили выманить для переговоров с канцлером казначейства Томасом Лазелом, послав для этого скрепленный государственной печатью документ, в котором коменданту Гине гарантировалась безопасность. Тирел попался в ловушку. Потом под угрозой смерти ему приказали вызвать из крепости своего сына Томаса. Когда и это удалось, Джеймс и Томас Тирелы были доставлены в Лондон и брошены в Тауэр. 2 мая 1502 г. Тирел вместе с еще несколькими йоркистами был доставлен в суд, приговорен к смерти и 6 мая обезглавлен на Тзуэр-Хилле. Однако Томас Тирел, осужденный на другой день после отца, не был казнен. Более того, в 1503 - 1504 гг. он добился отмены приговора в отношении себя и своего отца.
      Признание Джеймса Тирела было сделано, вероятно, незадолго до казни, во всяком случае, после его заключения в Тауэр. Несомненно, Генриху VII было нужно такое признание: на протяжении всего его царствования не прекращались попытки свергнуть первого Тюдора с трона при помощи самозванцев, принимавших имена сыновей Эдуарда IV, К тому же у Генриха имелось еще одно серьезное основание: умер наследник престола принц Артур, и сохранение династии Тюдоров на троне зависело от жизни младшего сына короля, что должно было оживить надежды сторонников Йоркской партии. Артур умер в апреле, за месяц до казни Джеймса Тирела.
      Генриху было крайне необходимо заручиться признанием Тирела в убийстве. Но чтобы это признание имело значение, его нужно было сделать по обычной форме - как предсмертное заявление осужденного, уже на эшафоте, за минуту до того, как голова преступника падет под секирой палача. Такое признание считалось не подлежащей сомнению истиной. В данном случае ничего подобного не произошло, по крайней мере историки об этом молчат. Лишь после казни коменданта крепости Гине Генрих разрешил распространить слухи (неясно, когда точно) о "признании" Тирела. В этом рассказе фигурирует и такой факт, как допрос Джона Дайтона - слуги Тирела и участника убийства. При этом добавлялось, что Дайтон, являвшийся главным распространителем знакомой нам версии об убийстве, после допроса был отпущен на свободу. Томас Мор и Полидор Вергил излагают эту версию не со слов Джона Дайтона; они узнали ее из вторых рук. Оба автора ничего не говорят о том, что им приходилось встречаться с Дайтоном. Мор в одном месте замечает, что основывается на признании Тирела, в другом - что передает услышанное от хорошо осведомленных людей. По-видимому, слухи о признании Тирела были либо слишком скудными, либо весьма противоречивыми, чтобы Мор мог составить более точное описание события, воспроизводя официальную версию. Он даже добавляет, что многие до сих пор сомневаются в гибели принцев при Ричарде III5. Полидор Вергил, рассказывая об убийстве принцев, расходится с Мором в ряде существенных деталей, не упоминает о слугах Тирела и делает неожиданное признание: неизвестно, как именно были убиты сыновья Эдуарда. Он не знает той самой драматической сцены, которую передает Мор и которую с такой художественной силой воспроизводит Шекспир. "Большая хроника", составленная также после казни Тирела, сообщает, что убийцей был или Тирел, или кто-либо из приближенных Ричарда. В хронике указывается, что принцы были либо задушены, либо утоплены, либо умерщвлены отравленным кинжалом. Иначе говоря, в хронике лишь перечисляются возможные способы убийства и нет свидетельств о том, как обстояло дело в действительности. Последующие тюдоровские историки лишь пересказывали Вергила и Мора. Таким образом, многое говорит за то, что Джеймс Тирел, возможно, и не делал признания, которое благодаря Шекспиру обеспечило приближенному Ричарда мрачную известность у потомства. А если Тирел пошел на такой шаг, то правдивость его признания, вырванного у обреченного на казнь, вопреки мнению современников очень сомнительна: тому имеется немало примеров. Не следует забывать и о помиловании сына Тирела, которое могло быть платой за выгодное правительству заявление отца об участии в убийстве принцев. Действительное же или мнимое признание Тирела все равно никак нельзя считать доказательством правдивости официальной версии.
      Урна принцев
      Одно время казалось, что разгадка убийства принцев найдена. В 1674 г. при ремонте одного из помещений Белого Тауэра (здания внутри крепости Тауэр) "под лестницей" были обнаружены скелеты. Как предполагалось, это были останки Эдуарда V и его брата. Они были положены в урну и захоронены в Вестминстерском аббатстве. В 1933 г. урну с прахом извлекли и кости подвергли медицинскому анализу. Вывод гласил, что кости принадлежат подросткам, одному из которых было 12 - 13 лет, а другому 10. Это совпадало с возрастом принцев в 1483 - 1484 гг. (Эдуард родился в ноябре 1470 г., Ричард - в августе 1473 г.). Однако утверждение медиков, проводивших анализ, что обнаружены следы насильственной смерти от удушья, оспаривалось другими учеными. Некоторые эксперты высказывали предположение, что старший из подростков был моложе, чем Эдуард V. Выражалось даже сомнение в возможности доказать, что останки принадлежат детям мужского пола. Экспертиза не установила одно очень важное обстоятельство: к какому времени относятся подвергнутые исследованию кости? Это, впрочем, нелегко определить даже ныне, при более совершенных методах исследования. При условии полного согласия с выводами экспертизы из нее можно извлечь следующее: если исследуемые скелеты являются останками Эдуарда V и его брата, то принцы были действительно убиты осенью 1483 г. или через несколько месяцев после того. Однако это "если" крайне обесценивает доказательную силу сделанного вывода, А установить, действительно ли речь идет об останках Эдуарда V и его брата, видимо, не представляется возможным. К тому же отчеты об обнаруженных скелетах, составленные в 1674 г., были настолько неопределенны, что не позволяют сколько-нибудь точно определить место погребения. Исследователи давно обратили внимание на весьма неправдоподобную деталь в рассказе Мора, По его словам, Ричард III выразил недовольство, что место захоронения убитых принцев, которое на скорую руку подыскали слуги Тирела, недостойно лиц королевской крови. После этого трупы были выкопаны и снова зарыты священником, а где - неизвестно. Чем можно объяснить эту версию, как не тем фактом, что Тирел не знал места погребения принцев, что их могила так и не была разыскана (или ее вовсе не искали)?
      Примерно за тридцать лет до обнаружения скелетов "под лестницей" были найдены человеческие кости, замурованные в стене комнаты, находящейся рядом с казематом, где содержались принцы. Это также могли быть их останки ( тем более, что, если верить слуху, ходившему в конце XV в., принцев уморили голодной смертью). Но возможно и другое: за 900 лет существования Белого Тауэра здесь совершалось немало казней, лишь о части которых сообщают исторические хроники. Таким образом, найденные человеческие кости вовсе не обязательно были останками убитых сыновей Эдуарда IV. Еще менее возможно решить другую загадку - кто являлся убийцей6.
      В середине 60-х годов XX в. было сделано одно открытие, которое также пытаются использовать для разгадывания интересующей нас тайны. Во время строительных работ в Степни, в восточной части Лондона (Ист-Энд), на территории, где в XV столетии был монастырь, нашли свинцовый гроб, надпись на котором свидетельствовала, что в нем находится тело восьмилетней "жены" младшего из упомянутых принцев, Ричарда, умершей в 1481 году. Такие ранние "браки", заключавшиеся из политических соображений, были не редкостью в средние века. Некоторые английские ученые высказывали предположение, что девочка была убита по указанию Ричарда Глостерского. Однако подтвердить это опять-таки не представляется возможным. Трудно доказать, что такое убийство, которое должно было быть произведено еще при жизни Эдуарда IV, настолько соответствовало интересам его брата, что тот решился на столь опасный шаг. Таким образом, отсутствие прямых доказательств убийства Ричардом III своих племянников вряд ли может подлежать сомнению. Однако он остается под серьезным подозрением в убийстве. Чтобы проверить, насколько это подозрение можно считать приближающимся к доказательству, надо обратиться к помощи старинного правила, рекомендующего выяснить: cui prodest? Кому было это выгодно?
      Кому выгодно?
      В исторической литературе высказывалось предположение, что слух об умерщвлении принцев был пущен самим Ричардом: не осмеливаясь признаться в этом злодеянии, он тем не менее, хотел, извлечь из него пользу, убедив население, что возможные претенденты на престол - свергнутый Эдуард V и его брат мертвы и что, следовательно, Ричард вне всякого спора является единственным представителем Йоркской династии, имеющим права на трон. Однако такая аргументация неубедительна. Подобный слух мог повредить Ричарду не меньше, чем заявление о смерти принцев. В то же время он не помещал распространению молвы о том, что принцы живы и что их надо Вырвать из рук узурпатора. Враги Ричарда поэтому могли использовать оба слуха против него: с одной стороны, настраивая своих сторонников против убийцы принцев, а с другой - подавая надежду, что сыновья Эдуарда IV еще живы. Так в действительности, очевидно, и происходило дело. Вероятно, при оценке "за" и "против" интересы Ричарда в целом требовали физического устранения принцев, хотя ряд соображений говорил в пользу оставления их в живых при условии строгой изоляции. Однако признание выгодности убийства для Ричарда еще не решает дела. Могли быть лица, которым это убийство было так же или даже еще более выгодно, чем Ричарду, и которые совершили это преступление. Исследователи обнаружили приказ Ричарда от 9 марта 1485 г. о доставлении каких-то вещей "лорду Незаконному сыну", Возможно, речь шла о незаконном сыне Ричарда III Джоне, назначенном капитаном крепости Кале. Но он не являлся лордом и мог быть так назван только из "внимания к тому, что является королевским сыном. Под именем "лорд Эдуард", "незаконный сын Эдуард" обычно фигурировал в официальных документах свергнутый с престола Эдуард V. В современной событиям "Кройлендской хронике" указывается, что двое приближенных Ричарда (канцлер казначейства Уильям Кетсби и лорд Ричард Рэтклиф) возражали против женитьбы Ричарда на его племяннице, так как опасались, что, став королевой, она попытается отомстить им за участие в казни ее родных - дяди и сводного брата, лорда Ричарда Грея. Хроника не упоминает, однако, что принцесса стала бы мстить и за своих братьев Эдуарда V и Ричарда, убитых в Тауэре. На наш взгляд, не следует придавать чрезмерного значения этому странному умолчанию хрониста. Быть может, Кетсби и Рэтклиф по каким-то причинам могли думать, что принцесса станет считать их соучастниками только казни Риверса и Грея, а не убийства ее братьев.
      Но самым загадочным является поведение королевы Елизаветы, правильно истолковать которое на основании известных фактов вряд ли удалось даже Шекспиру. Осенью 1483 г. вдова Эдуарда IV тайно выразила согласие на брак своей дочери с Генрихом Тюдором, и в конце года тот клятвенно заявил о своем намерении взять в жены принцессу. К этому времени королева должна была знать о смерти своих сыновей, иначе она вряд ли согласилась бы на брак дочери с Генрихом, смысл которого заключался именно в том, чтобы укрепить его права и повысить шансы на занятие престола. Этот брак еще более уменьшал возможность для Эдуарда V - вернуться на трон, и Елизавета могла дать согласие только в том случае, если уже не сомневалась в смерти своих сыновей, заточенных Ричардом III в Тауэр.
      Однако через полгода, в марте 1484 г., позиция королевы в корне меняется: в обмен на обещание Ричарда III достойно содержать ее и ее дочерей она покидает надежное убежище и отдает себя в руки этого человека. Своей капитуляцией Елизавета наносила серьезный удар планам Генриха Тюдора, а следовательно, и ее дочери - стать королевой; она теряла надежду видеть своих потомков на троне английских королей. Более того, она написала своему сыну маркизу Дорсету, бежавшему к Генриху Тюдору, письмо с просьбой вернуться в Англию. Тот попытался выполнить это указание матери, тайно покинув Генриха, но был задержан его разведчиками, которые побудили Дорсета отказаться от намерения принять сторону Ричарда III.
      Каким же образом Ричард смог повлиять на Елизавету? Предложением жениться на ее старшей дочери, что, по слухам, он и пытался позднее сделать? Но этот слух не заслуживает доверия. Ведь женитьбой на принцессе Елизавете Ричард сам бы опроверг собственное утверждение о "незаконности" брака Эдуарда IV с Елизаветой Вудвил, ее матерью и, следовательно, о незаконности происхождения Эдуарда V и его младшего брата. Иначе говоря, браком с Елизаветой Ричард признавал бы себя узурпатором престола. Трудно поверить, чтобы такой тонкий политик, как Ричард III, решился настоль нелепый образ действий. Чем же Ричард мог привлечь Елизавету? Как убедительно отмечает Кендалл, Ричард мог повлиять на нее только доказательством того, что ее сыновья живы и находятся в его власти7. Трудно поверить, что Елизавета пошла на сделку с Ричардом, по-прежнему убежденная, что вступает в соглашение с убийцей принцев. Могло быть еще одно объяснение: Ричард представил ей убедительные доказательства, что он не убийца ее детей (если оба принца к этому времени уже были мертвы). До октября 1483 г., кроме короля, убийцей мог стать только герцог Бэкингем.
      Был ли королевский фаворит заинтересован в этом убийстве? Ответ будет, несомненно, положительным. В обоих случаях - если Бэкингем мог считать, что убийство укрепит к нему доверие Ричарда, и если, собравшись изменить Ричарду, он хотел перейти на сторону Генриха, вероломный, герцог понимал, что весть об убийстве принцев будет вдвойне приятна ланкастерской партии. Тем самым устранялись бы возможные соперники Генриха Тюдора (и самого Бэкингема, если он намеревался добиваться трона). Гибель Эдуарда V и его брата могла, быть поставлена в вину Ричарду, вызывала к нему ненависть влиятельных сторонников вдовствующей королевы и расстраивала ряды Йоркской партии. В современных хрониках есть намеки на то, что Ричард убил принцев по наущению Бэкингема. Разумеется, подобного, рода утверждения ничего не доказывают кроме того, что уже тогда для многих было понятно, насколько смерть принцев была в интересах Бэкингема. Этот слух воспроизводят некоторые английские современники: французский хронист Молине, известный писатель и политический деятель Филипп Коммин. Нетрудно установить и время, когда герцог мог совершить убийство, - середина июля 1483 года. В те дни Бэкингем задержался на несколько дней в Лондоне после отъезда Ричарда, чтобы потом нагнать короля в Глостере, а оттуда отправиться в Уэллс и стать во главе мятежа, имевшего целью свержение Ричарда III. Убийство принцев именно тогда было особенно выгодно герцогу, поскольку оно восстанавливало против Ричарда всех сторонников королевы и создавало возможность поддержки мятежа большой частью Йоркской, партии. А в качестве великого констебля Англии Бэкингем имел свободный доступ в Тауэр.
      В рассказах Мора и Вергила "есть одно очень неясное место. Оба источника утверждают, что Ричард отдал приказ об убийстве принцев через несколько дней после расставания с Бэкингемом. Возникает вопрос: откуда тогда сторонники королевы Елизаветы и Генриха Тюдора узнали о столь тщательно оберегаемой тайне? Ответ прост: лишь от Бэкингема, а он мог об этом знать только в том случае, если убийство произошло до его последнего свидания с королем, так как маловероятно, чтобы Ричард рискнул посылать сведения об убийстве Бэкингему в Уэллс. Наконец, если бы даже Ричард решился на это, то, вероятно, архиепископ Мортон, сторонник Генриха VII, находившийся тогда вместе с Бэкингемом, впоследствии не стал бы молчать о столь важной улике против Ричарда или по крайней мере поведал бы о ней Мору, когда сообщал ему сведения о последнем периоде войны Роз. Однако дело меняется, если принцы были убиты Бэкингемом, а Ричард узнал об уже свершившемся факте. В этом случае у Мортона были основания молчать об обстоятельстве, оправдывавшем Ричарда III.
      Если предположить, что принцы были убиты Бэкингемом, то становится более объяснимым поведение королевы. Она, убедившись в этом злодеянии, могла в гневе порвать отношения с союзником Бэкингема Генрихом Тюдором; ради которого было совершено убийство. В случае если убийцей был Бэкингем, делается более понятным и поведение коменданта Тауэра Брекенбери, которое остается загадочным при других версиях. Интересно отметить, что после поражения мятежа Бэкингема захваченный в плен герцог отчаянно молил устроить ему свидание с королем. Возможно, это было вызвано надеждой как-то повлиять на Ричарда просьбами и обещаниями. Но наиболее вероятно, что среди своих заслуг, на которые мог сослаться герцог, прося о пощаде, могло быть и напоминание о том, что он погубил свою душу, совершив убийство малолетних принцев в интересах Ричарда.
      Правда, если придерживаться версии о виновности Бэкингема, возникает другое загадочное обстоятельство. Почему после подавления мятежа Ричард не обвинил изменника-герцога в таком одиозном преступлении, как убийство принцев? Очевидно, и здесь все же можно найти разумные причины такого умолчания: Ричарду было невыгодно привлекать внимание народа к принцам, которых он сверг с престола и заточил в Тауэр; никакие доказательства не смогли бы убедить недоверчивых, что король не пытается снять с себя вину за преступление, взваливая ответственность на своего недавнего ближайшего советника, а теперь поверженного мятежника. Зато предположение об ответственности Бэкингема за убийство хорошо согласуется с поведением Генриха Тюдора, который в своих обвинениях, выдвигавшихся против Ричарда в 1484 и 1485 гг., нигде не возлагал непосредственно на него вину за убийство принцев, а лишь глухо, при перечислении прочих преступлений, говорил о пролитии детской крови. Должно быть, у Генриха VII не было явных доказательств этого, или он хорошо знал имя действительного убийцы, или, наконец, молчание Генриха было вызвано тем, что ему стало известно другое: принцы живы и находятся в Тауэре.
      Последнее предположение также не противоречит известным фактам, объясняя и поведение Ричарда, и действия Бэкингема, и, главное, позицию Генриха VII. Когда последний отправлялся в Англию для завоевания трона, он мог и не знать о том, живы ли принцы. Для Ричарда это не было существенным вопросом, так как он ни при каком случае не мог использовать их против своего врага. Другое дело, если они были еще живы, когда Генрих овладел Лондоном. Тогда их исчезновение стало для Генриха, столь непрочно сидевшего на завоеванном троне, политической необходимостью (Тюдоры сурово расправлялись и с куда менее опасными для них дальними родственниками свергнутой Йоркской династии). Если убийство было совершено по распоряжению Генриха, то становится понятным и его стремление приписать преступление Ричарду, и его опасение сделать это открыто и прямо, поскольку могла неожиданно проясниться подлинная картина событий. Лишь через 17 лет, в 1502 г., решается Генрих, да и то со ссылкой на возможно мнимое признание Тирела, распространить версию, которая до сих пор преобладает в исторических трудах. А сколько раз у Генриха за те годы были серьезные мотивы, чтобы попытаться всесторонне выяснить картину убийства и сделать ее достоянием всего народа! Тогда бы исчезла возможность выставлять против короля все новых и новых самозванцев, именовавших себя Эдуардом V и его братом.
      Наконец, предположение об ответственности Генриха еще более, чем версия о вине Бэкингема, делает понятным поведение королевы. И не только ее загадочное примирение с Ричардом, но и последующие действия, уже после воцарения Генриха и его женитьбы на ее дочери. Первоначально вдовствующая королева и ее сын, маркиз Дорсет, заняли почетное положение при дворе. Но в конце 1486 г., когда Генрих узнал о появлении первого самозванца, все изменилось, Королева была лишена ее владений и заточена в монастырь, а Дорсет арестован с издевательским разъяснением, что, если он подлинный друг Генриха, ему нечего обижаться на эту меру предосторожности, принятую королем. Какой был смысл для Елизаветы Вудвил поддерживать Йоркскую партию, которая выставила самозванца и которой руководил сын сестры Ричарда III граф Линкольн? Ведь Линкольн был назначен наследником престола после смерти малолетнего сына Ричарда III в апреле 1484 года8. Другим возможным претендентом мог быть сын герцога Кларенса, а герцог был врагом Елизаветы, и к казни его по приказу Эдуарда IV она приложила руку не менее, чем Ричард Глостерский. В случае успеха йоркистов дочь Елизаветы должна была лишиться короны, а ее родившийся в сентябре 1486 г. внук Артур - права наследовать трон. И опять трудно найти другое объяснение поведению этой вспыльчивой, решительной женщины, кроме как в ненависти к человеку, который прямо или косвенно участвовал в убийстве ее сыновей9.
      Сомнения в виновности Ричарда III высказывались еще в XVII веке. В XVIII столетии их повторил Уолпол, позднее Халстед, Мэркэм и другие исследователи10. Нет нужды, впрочем, следовать и некоторым английским историкам, включая Кендалла и Лэмба, которые в азарте борьбы против тюдоровского мифа о "виновном Ричарде" слишком рьяно оправдывали его11. Он был не лучше и не хуже своих предшественников и следовавших за ним королей. И все же нельзя не признать, что версия об ответственности Ричарда за убийство сыновей его брата вызывает серьезные сомнения. Трудно рассчитывать на решение загадки иным путем, как только обнаружением новых документов, способных пролить свет на этот загадочный эпизод кровавой войны Роз.
      Люди Анны Болейн
      Секретная служба в немалой мере помогла основателю династии Тюдоров завоевать престол и в еще большей степени способствовала тому, чтобы он удержался на престоле. Эпоха Тюдоров стала временем королевского абсолютизма, который опирался на поддержку нового, разбогатевшего при нем дворянства и на, городскую буржуазию, заинтересованную в ликвидации феодальных усобиц, "Старую феодальную знать, - писал К. Маркс, - поглотили великие феодальные войны, а новая была детищем своего времени, для которого деньги являлись силой всех сил". Это была эпоха так называемого первоначального накопления капитала, время массового захвата лордами общинных земель для ведения выгодного скотоводческого хозяйства, массовых крестьянских движений12, пора возникновения капиталистической мануфактуры и колониальной торговли, кровавого законодательства против разоренных крестьян и ремесленников, эпоха, столь ярко обрисованная К. Марксом в "Капитале". То было время, когда, говоря словами Маркса, "новорожденный капитал источал кровь и грязь из всех своих пор, с головы до пят"13. А у порога новой эпохи стоял первый из королей Тюдоровской династии - ловкий и беспощадный человек, холодный политик, привыкший взвешивать любое свое действие на весах "государственного интереса", под которым он понимал расширение своих прав, укрепление власти и накопление все больших богатств.
      Одним из тиглей, переплавлявших золото в могущество для короля и несших поражение его врагам, стала секретная служба Генриха. С ее помощью Генриху без особого труда удалось в зародыше задушить ряд попыток восстаний, предпринятых Йоркской партией для его свержения, Йорки использовали самозванцев. Сначала им стал сын оксфордского горожанина Ламберт Симнел, объявленный племянником Эдуарда IV, позднее "французский мальчик" Перкин Варбек. Оба самозванца не раз колебали трон Генриха VII, но в конечном счете эти предприятия йоркистов окончились полной неудачей.
      После смерти Генриха VII английский престол занял его сын Генрих VIII (1509 - 1547 гг.), мнения о котором и при его жизни и в последующие века резко расходились. Этому не приходится удивляться: при нем произошла антикатолическая Реформация в Англии и воцарилась новая, англиканская церковь. Поэтому изображение его то в нимбе святого, то в обличий дьявола или по крайней мере преступного многоженца и кровавого тирана было вызвано тем, от кого именно исходила характеристика, - от католика или протестанта. Однако даже далекий от католических симпатий Диккенс именовал Генриха "самым непереносимым мерзавцем, позором для человеческой природы, кровавым и сальным пятном в истории Англии"14. А реакционные историки, например, Фроуд, видели в Генрихе "народного героя"; Некоторые авторы, отказывая Генриху во всех хороших качествах, признавали за ним лишь храбрость и твердость в достижении поставленной цели. Напротив, известный английский историк М. Юм писал: "Генрих был, что гроб повапленный... Подобно многим людям такого физического облика, он никогда не был в моральном отношении сильным человеком и становился все слабее по мере того, как его тело обрастало вялым жиром. Упрямое самоутверждение и взрывы бешенства, которые большинство наблюдателей принимали за силу, скрывали дух, всегда нуждавшийся в руководстве и поддержке со стороны более сильной воли... Чувственность, исходившая целиком из его собственной натуры, и личное тщеславие были свойствами, играя на которых, способные советники один за другим использовали короля в своих целях, пока уздечка не начинала раздражать Генриха, так что его временный хозяин должен был испытать месть со стороны слабохарактерного деспота". Сейчас в буржуазной историографии возобладала "средняя линия"15.
      Секретная служба, созданная основателем династии Тюдоров, пришла в упадок в начале правления его сына. Для Генриха VIII, крепко сидевшего на престоле, услуги разведки первоначально показались не очень нужными. Исчезли всевозможные претенденты на престол, борьба с которыми была главным занятием тайных агентов Генриха VII. Однако растущая международная роль Англии побудила кардинала Уолси, фактического главу правительства в первые десятилетия царствования Генриха VIII, использовать секретную службу для достижения внешнеполитических целей.
      А потом пришла Реформация с ее ожесточенной борьбой партий, находивших поддержку извне, - и у Карла V, испанского короля и германского императора, и у французского короля Франциска I, и у германских князей, и у папского престола. В ходе этой борьбы господствовавшая партия широко использовала против своих противников секретную службу. А те, в свою очередь, создавали собственную разведку, сложно переплетавшуюся через агентов-двойников с "официальной" секретной службой. Как правило, поражение в тайной войне приводило руководителей побежденной стороны на плаху. Правда, этому предшествовала формальность судебного процесса по обвинению в государственной измене. Но судьи - обычно тайный совет, то есть группа лордоз, принадлежавших к стану победителей (или перебежавших в него), - лишь оформляли результаты тайной войны. Юстиция вообще не отличалась особой склонностью к милосердию в тот кровавый век, когда вся государственная машина была направлена на подавление недовольства: обезземеленных крестьян. Считалось, что не менее 72 тыс. человек (около 2,5% населения!) было повешено за годы правления Генриха VIII. Закон того времени редко обращал внимание на смягчающие вину обстоятельства даже в деле о мелкой краже. Что касается процессов о государственной измене, то статут, принятый в 1541 г., предусматривал смертную казнь и для сумасшедших, уличенных в преступлении. Много путей вело к эшафоту в правление Генриха VIII...
      Как известно, формальным поводом к началу Реформации в Англии послужили семейные дела "защитника веры" - титул, который носил Генрих VIII как верный сын католической церкви, лично занявшийся опровержением протестантской ереси Мартина Лютера. Все изменилось после того, как римский папа отказался узаконить развод Генриха, увлекшегося придворной красавицей Анной Болейн, с его первой женой, Екатериной Арагонской. Неожиданная непреклонность папы Климента VIII и его преемника Павла III определялась весьма вескими мотивами: Екатерина была сестрой Карла V, во владения которого входила большая часть Италии. Даже ярые католики опасались, что Рим будет действовать как орудие Испании16.
      Анна, проведшая юные годы при французском дворе и владевшая искусством придворных интриг, начала упорную борьбу против кардинала Уолси. Основной целью, которую преследовала секретная сеть Анны Болейн, было раздобыть доказательства двойной игры кардинала, формально одобрявшего развод, а втайне пытавшегося помешать его осуществлению. Материалов, добытых разведкой Анны, оказалось достаточно, чтобы Генрих не пожелал слушать оправданий кардинала. В ответ он лишь показал какую-то бумагу и издевательски спросил: "Э, милорд! Не написано ли это вашей собственной рукой?"17. Уолси был лишен места главного министра короля, всех государственных должностей и отослан в Йорк. Лишь смерть спасла его от эшафота.
      В 1531 г. Генрих VIII объявил себя верховным главой церкви в своих владениях. Для расторжения брака короля с Екатериной Арагонской теперь уже не требовалось разрешения папы. В 1533 г. король отпраздновал свадьбу с Анной Болейн. В числе противников церковной реформы оказался и блестящий писатель-гуманист Томас Мор, который занимал пост лорда-канцлера. Исследователи по-разному объясняют причины, побудившие Мора отказаться одобрить Реформацию и новый брак короля18, Кто знает, может быть, взору проницательного мыслителя уже виделись те бедствия, которые обрушила Реформация на английские народные массы, создав удобный предлог не только для конфискации богатых монастырских владений, но и для сгона с этих земель арендаторской бедноты! Реформация привела к новой волне огораживаний, к усилению обезземеливания крестьянства. В 1535 г. Мор погиб на плахе.
      Известие о казни Мора застало Генриха и Анну Болейн за игрой в кости. Король остался верным себе и при получении этой желанной новости. "Ты, ты причина смерти этого человека", - с неудовольствием бросил Генрих в лицо королеве и вышел из комнаты. Он уже решил, что Анна, родившая девочку (будущую Елизавету I) вместо желанного наследника престола, последует за казненным канцлером. Повода ждать пришлось недолго. Был раскрыт "заговор" королевы против ее супруга. Дело об этом заговоре было поручено вести канцлеру Одли, который, видимо, заодно захотел объявить злоумышленниками всех своих личных врагов. Король разъяснял придворным, что Анна нарушила "обязательство" родить ему сына. Здесь, утверждал Генрих, явно сказывается рука божья; следовательно, он женился на Анне по наущению дьявола; посему она никогда не была его законной женой; поэтому ему можно вступить в новый брак19. Генрих позволил Одли решительно действовать, всюду жалуясь на измену королевы и называя большое число ее любовников. Впрочем, часть подозреваемых в связи с королевой и посаженных за решетку лиц, в том числе Томас Уайат, была выпущена из Тауэра. В обвинительном акте говорилось о заговоре против короля. Анне инкриминировалась преступная связь с придворными Норейсом, Брертоном, Вестоном, музыкантом Смитоном и, наконец, ее братом Рочфордом. Считалось, что изменники вступили в сообщество, чтобы убить Генриха, а Анна обещала некоторым из подсудимых выйти за них замуж после его смерти. Пятеро "заговорщиков", кроме того, обвинялись в принятии подарков от королевы, а также в том, что они частично достигли своих злодейских замыслов, направленных против священной особы монарха: "Наконец, король, узнав о всех этих преступлениях, нечестиях и изменах, был так опечален, что это вредно подействовало на его здоровье".
      12 мая 1536 г. начался суд над Норейсом, Брертоном, Вестоном и Смитоном. Против них не имелось никаких улик, кроме показаний Смитона, принужденного к тому угрозами и обещаниями пощады в случае, если он оговорит королеву (но и Смитон отрицал наличие намерения убить Генриха). Это не помешало суду без долгих колебаний приговорить Обвиняемых к "квалифицированной" казни - повешению, сожжению внутренностей, четвертованию и обезглавливаний. Отсутствие каких-либо реальных доказательств было настолько очевидным, что король отдал приказание судить Анну судом не всех пэров, а специальной комиссии. Это были сплошь Главари враждебной ей партии при дворе. Помимо состава преступлений, содержавшихся в обвинительном акте, королеве ставилось в вину, что она вместе с братом издевалась над Генрихом и поднимала на смех его приказания (дело шло о критике ею и Рочфордом баллад и трагедий, сочиненных королем). Приговор был предрешен. Суд признал виновным и Рочфорда.
      Генрих спешил с казнью. Впрочем, всем дворянам "квалифицированная" казнь по "милости" короля была заменена обезглавливанием. Сначала казнили мужчин. У Анны же мелькнула надежда на спасение. Она вспомнила о каком-то своём юношеском увлечении задолго до знакомства с Генрихом. Если при этом Анна дала слово выйти замуж, то ее последующий брак с Королем можно было объявить недействительным. Брак с Генрихом VIII можно было объявить и "кровосмесительным" на том основании, что старшая сестра Анны, Мария Болейн, была любовницей короля. В таком случае не была бы Подсудной и "измена" Анны с пятью уже казненными заговорщиками, отпадало "преступление", даже если оно было совершено. Архиепископ Кранмер торжественно провел церемонию, на которой брак короля на основе "дополнительно открывшихся новых обстоятельств" (подразумевалась связь Генриха с Марией Болейн) был объявлен недействительным20. Однако вместо высылки во Фландрию, на что рассчитывали для Анны ее друзья, король Предпочел отправить свою вторую жену на плаху. Через двенадцать часов после провозглашения развода в Тауэр прибыл королевский приказ обезглавить бывшую королеву на следующий же День21. Узнав, что казнь совершена, нетерпеливо ожидавший король весело закричал: "Дело сделано! Спускайте собак, будем веселиться!" Генрих женился на своей третьей жене Джен Сеймур прежде, чем остыло тело казненной.
      Оставалось теперь немногое. Генрих любил подводить йод свои действия законное основание. Поэтому Законам следовало лишь побыстрее приноравливаться к желаниям короля. Кранмер, выполняя Приказ Генриха о разводе с Анной Болейн, формально совершил государственную измену. По действовавшему акту о престолонаследии от 1534 г. государственной Изменой считалось всякое "предубеждение, оклеветание, попытки нарушить или унизить" брак Генриха с Анной. Немало людей лишилось головы за попытку "умалить" любым способом этот брак, теперь объявленный Кранмером недействительным. В Новый акт о престолонаследии (1536 г.) была включена специальная статья, предусматривавшая, что те, кто из лучших побуждений недавно указывали на недействительность брака Генриха с Анной, невиновны в государственной измене. Однако тут же оговаривалось, что аннулирование брака с Анной не снимает вины с кого-либо, кто ранее считал недействительным этот брак. Вместе с тем было объявлено государственной изменой ставить под сомнение оба развода Генриха и с Екатериной Арагонской и с Анной Болейн22. Теперь уже на самом деле все было в порядке!
      Томас Кромвель и другие
      В судьбе Анны Болейн большую роль сыграл ее бывший союзник, главный министр Томас Кромвель, который использовал для этой цели свою секретную службу. Изучив систему шпионажа при Генрихе VII, Кромвель значительно развил ее, действуя по примеру правительств итальянских государств Венеции и Милана. В условиях серьезного обострения внутреннего положения в Англии, при наличии массы недовольных он применял созданную им разведывательную сеть прежде всего в полицейских целях.
      Но настал черед и Томаса Кромвеля. Не было, "и одного слоя населения, на поддержку или на симпатии которого он мог бы рассчитывать. Для народных масс главный министр являлся организатором кровавых преследований, душителем выступлений против новых поборов. Для знати он был выскочкой-простолюдином, занявшим не принадлежавшее ему место при дворе. Католики (особенно католический клир) не простили ему разрыва с Римом и подчинение церкви королю, расхищение церковных земель и богатств, покровительство протестантам. А те, в свою очередь, обвиняли министра в преследовании новой, "истинной" веры, в снисходительном отношении к католикам. Имели свой длинный счет к Кромвелю и шотландцы, и ирландцы, и жители Уэллса.
      Существовал только один человек, Генрих VIII, интересы которого всегда выигрывали от деятельности министра, Кромвель был ведущей фигурой в утверждении главенства короны над церковью, в расширении полномочий королевского Тайного совета, права которого были распространены на север Англии, Уэллс, Ирландию. Кромвель заполнил нижнюю палату парламента креатурами, двора и превратил ее в простое орудие короны. Он сумел резко увеличить доходы короля за счет конфискации монастырских земель, а также обложения торговли, развитие которой он поощрял умелой; покровительственной политикой. Томасу Кромвелю удалось добиться укрепления английского влияния в Шотландии, значительного расширения английских владений в Ирландии, окончательного присоединения Уэллса.
      Чего еще можно было требовать Генриху от министра, который не только тщательно выполнял все приказы короля, но стремился предугадать его желания и предвосхитить планы, до которых тот еще не успел додуматься? Однако успехи Кромвеля вызывали все большее чувство ревности, самого Генриха, который приходил в ярость от умственного превосходства своего министра. Кромвель был живым укором Генриху, неспособному самому реорганизовать государственные и церковные дела в духе королевского абсолютизма, служил как бы живым напоминанием о втором браке короля, о позорном процессе и казни Анны Болейн, которые так хотелось предать забвению. Не раз Генриху казалось, что Кромвель мешает ему применить на деле свои государственные способности, и король решил, что он не хуже Кромвеля знает секреты управления, принесшие столь отличные результаты. Он даже сумеет их умножить, причем не вызывая недовольства, которого не избежал его министр. Конечно, нужно, чтобы этот человек, так долго занимавший пост главного советника короля, не использовал во зло все тайны королевства. Нельзя было допустить, чтобы он, выйдя в отставку, начал критиковать действия короля, ставить палки в колеса той политике, которая, наконец, создаст Генриху славу великого полководца и государственного мужа. И, главное, Кромвель будет хорошим козлом отпущения, когда в стране столько недовольных. В этих условиях падение Кромвеля, единственной опорой которого являлся король, стало только вопросом времени. Необходим был лишь предлог, и его вскоре нашли.
      После кончины третьей жены короля, Джен Сеймур (она умерла после родов, подарив Генриху наследника престола), Кромвель начал переговоры о новой невесте для Генриха. Были выдвинуты несколько кандидатур. Выбор пал на Анну, сестру герцога Клевского, владевшего одним из германских княжеств. Придирчивый Генрих взглянул на портрет, написанный - с другого портрета - знаменитым Гансом Гольбейном, и выразил согласие. Этот брак был задуман в связи с наметившейся угрозой образования мощной антианглийской коалиции в составе двух ведущих католических держав - Испании и Франции, готовых, казалось, на время забыть разделявшее их соперничество. Кроме того, брак с протестанткой должен был еще более углубить, разрыв главы англиканской церкви с Римом.
      В конце 1539 г. Анна Клевская двинулась в путь. Всюду ее ожидала пышная встреча, предписанная пятидесятилетним женихом. Однако при встрече с невестой Генрих не поверил своим глазам и почти открыто выразил свое "недовольство и неприятное впечатление от ее личности", как сообщал наблюдавший эту сцену один из придворных. Отныне король только и думал, как бы отделаться от "фламандской кобылы" - так он окрестил свою нареченную. Но просто отослать Анну домой Генрих опасался, так как оскорбленный герцог Клевский мог легко перейти на сторону императора Карла V. С проклятиями, мрачный, как туча, король решил жениться.
      В феврале 1540 г. герцог Норфолк, противник "германского брака" и враг Кромвеля, отправился во Францию. Он убедился, что франко-испанское сближение не зашло далеко. Во всяком случае, ни Карл, ни Франциск не предполагали нападать на Англию. А именно ссылкой на эту угрозу и мотивировал Кромвель необходимость брака с Анной Клевской23. Вчера еще всемогущий, министр стал обреченным человеком, отмеченным печатью королевской немилости. Об этом знали все царедворцы и советники, кроме него самого, руководителя секретной службы. 10 июня, когда члены Тайного совета шли из Вестминстера, где заседал парламент, во дворец, порыв ветра сорвал шляпу с головы Кромвеля. Вопреки обычной вежливости, требовавшей, чтобы при таком случае остальные советники также сняли шляпы, на этот раз все остались с покрытой головой. Кромвель понял. Он имел еще мужество усмехнуться: "Сильный ветер сорвал мою шляпу и сохранил все ваши!" Во время традиционного обеда во дворце Кромвеля избегали, как зачумленного. С ним никто не разговаривал. Пока министр выслушивал пришедших к нему просителей, его коллеги спешно ушли в зал совещаний. С запозданием министр вошел в зал и намеревался сесть на свое место, заметив: "Джентльмены, вы очень поторопились начать". Его прервал окрик Норфолка: "Кромвель, не смей здесь садиться! Изменники не сидят с дворянами!" При слове "изменник" отворилась дверь и вошел капитан с шестью солдатами. Начальник стражи подошел к министру и жестом показал ему, что он арестован. Быстро встав и бросив шпагу на пол, Кромвель с горящими глазами закричал Норфолку: "Такова награда за мои труды! Я изменник? Скажите по совести, я изменник? Я никогда не имел в мыслях оскорбить его величество, но раз так обращаются со мной, я отказываюсь от надежды на пощаду. Я только прошу короля, чтобы мне недолго томиться в тюрьме". Поток ругани обрушился на голову падшего министра. Со всех сторон слышались крики: "Изменник! Изменник!", "Тебя будут судить по законам, которые ты сочинил!", "Каждое твое слово - государственная измена!" Норфолк сорвал у Кромвеля с шеи орден св. Георгия, а Саутгемптон - орден Подвязки. Арестованный министр был доставлен в Тауэр. Не успели захлопнуться за ним двери темницы, как королевский посланец во главе 50 солдат занял по приказу Генриха дом Кромвеля и конфисковал принадлежавшее ему имущество.
      Генриху не приходилось ждать оппозиции из-за ареста непопулярного министра. Враги же Кромвеля спешили распространить слухи о его преступлениях. Пример подавал сам король, объявлявший, что Кромвель пытался жениться на принцессе Марии (обвинение, впрочем, подсказанное Норфолком). Еще недавно Кромвель отправлял людей на плаху и костер за малейшие отклонения от далеко еще не устоявшейся англиканской ортодоксии то в сторону католицизма, то в сторону лютеранства, отклонения, в которых с полным основанием можно было бы обвинить короля, большинство епископов и членов Тайного совета. В обвинительном же акте, представленном в парламент, о Кромвеле говорилось как о "самом гнусном изменнике", поднятом милостями короля "из самого подлого и низкого звания" и отплатившем предательством, о "гнусном еретике", который распространял "книги, направленные на то, чтобы позорить святыню алтаря". Ему приписывали заявления, что, "если он проживет год или два", король не сумеет, даже если захочет, оказать сопротивление его планам. Упоминания о вымогательстве, казнокрадстве, взяточничестве должны были подкреплять главное обвинение - в "измене" и "ереси". При этом всем было отлично известно, что главное обвинение - чистый вымысел. Это понимали и горожане, повсеместно зажигавшие костры в знак радости по поводу падения министра, олицетворявшего все ненавистное в политике самого Генриха. Но, конечно, более всего радовались гибели Кромвеля за рубежом. Утверждают, что Карл V пал на колени, чтобы возблагодарить бога за столь благую новость, а Франциск I издал крик радости: им обоим предстояло в будущем иметь дело не с ловким и опасным противником, каким был Кромвель, а с тупым и тщеславным Генрихом, обойти которого им, первоклассным дипломатам, не составляло труда. Враги Кромвеля торжествовали, а немногочисленные друзья безмолвствовали. Среди сочувствовавших экс-министру был архиепископ Кранмер, который, однако, молча присоединился к единодушному решению палаты лордов, присуждавшей Кромвеля к повешению, четвертованию и сожжению.
      Однако до казни ему предстояло выполнить еще одну службу королю. Кромвелю было приказано изложить все обстоятельства, связанные с женитьбой Генриха на Анне Клевской: подразумевалось, что бывший министр осветит их таким образом, чтобы облегчить для Генриха развод с третьей женой. Для Кромвеля это письмо должно было облегчить род его казни. И он постарался, упоминая, что Генрих неоднократно говорил о решимости не использовать свои "права супруга" и что, следовательно, Анна осталась в своем прежнем, "дозамужнем" состоянии. Здравый смысл, не покидавший осужденного при составлении этого письма, изменил ему, когда он заключил свое послание воплем о милосердии: "Всемилостивейший государь! Я умоляю о пощаде, пощаде, пощаде!" Генриху очень понравилось письмо и как полезный документ при разводе и этой униженной мольбой: король недолюбливал, когда его подданные спокойно принимали известие об ожидавшей их казни. Генрих приказал своему приближенному три раза прочесть вслух письмо своего бывшего любимца.
      Развод был произведен без особых затруднений: Анна Клевская удовлетворилась пенсией в 4 тысячи фунтов стерлингов, двумя богатыми манорами, а также статусом "сестры короля", ставящим ее по рангу непосредственно вслед за королевой и детьми Генриха. А Кромвелю осталось лишь дать отчет о некоторых израсходованных суммах и узнать о "награде", полагавшейся ему за меморандум о третьем браке Генриха. Утром 28 июля осужденному сообщили, что король в виде особой милости разрешил ограничиться отсечением головы. Правда, казнь должна была быть совершена в Тайборне, а не на Тауэр-Хилле, где обезглавливали лиц более высокого происхождения.
      ...Крепкий, коренастый мужчина, которому не минуло еще 50 лет, внешне спокойно оглядел плаху и затихшую толпу. Тысяча королевских солдат охраняла порядок. Собравшиеся, затаив дыхание, ждали предсмертной исповеди, будет ли она произнесена в католическом духе, как этого хотелось бы победившей партии Норфолка, или в духе протестантизма, или же осужденный, сохранявший такое спокойствие, вообще обманет ожидания, отказавшись от исповеди? Вот Кромвель начинает свою предсмертную речь: "Я пришел сюда умирать, а не оправдываться, как это, может быть, думают некоторые. Ибо, если бы я занялся этим, то был бы презренным ничтожеством... Разрешите мне засвидетельствовать, что я умираю католиком. И я искренне прошу вас молиться о благоденствии короля, чтобы он мог долгие годы жить с вами в здравии и благополучии"... Пройдет всего столетие, и потомок казненного министра Оливер Кромвель заговорит с потомком Генриха VIII Карлом I Стюартом совсем другим языком. Но для этого понадобился все же еще один век...
      Внешнеполитическое положение Англии в последние годы правления Генриха оказалось сложным. Не было рядом ни Уолси, ни Кромвеля, которые могли бы уверенно направлять корабль английской дипломатии в бурных водах европейской политики. Готовясь к европейской войне, король сменил увлечения. Ранее претендовавший на лавры поэта, музыканта и композитора, он был теперь занят составлением военных планов, схем укреплений и даже техническими усовершенствованиями. Королевские идеи встречались хором восторженных похвал со стороны английских военачальников. Исключение составляли лишь Дерзкие иностранные инженеры - итальянцы и португальцы, изгнанные за это из Англии.
      Вместе с тем король возмущался, как это люди не хотят признать его "апостолом мира и справедливости". При встрече с послом императора Карла V он говорил: "Я занимаю трон уже сорок лет, и никто не может сказать, что я когда-либо действовал неискренне или не прямым путем. Я никогда не нарушал своего слова. Я всегда любил мир. Я просто защищаюсь от французов. Французы не заключат мира, если им не вернут Булони, которую я с честью завоевал и намереваюсь удержать". В речах, обращенных к парламенту, король принимал позу милосердного отца отечества, "позабыв" о тысячах казненных по его приказу и о графствах, разоренных королевскими войсками после народных восстаний. Последние годы жизни деспота прошли сумрачно. На плаху была отправлена и новая жена короля, Екатерина Говард (молодая племянница герцога Норфолка и кузина Анны Болейн). Такая же участь не раз грозила и последней жене Генриха, Екатерине Парр24. Казнили даже сына Норфолка, а самого герцога спасла от топора палача лишь смерть Генриха в январе 1547 года. Кранмер тоже не раз находился на краю гибели. "Очередь" до него дошла, впрочем, уже в правление Марии Тюдор... Таковы некоторые страницы политической истории Англии XV-XVI столетий, отмеченные кровью, грязью и позором.
      Примечания
      1. См. J. Lander. The Wars of Roses. L. 1966.
      2. R. L. Storey. The End of the House of Lancaster. L. 1966, p. 198.
      3. В. Шекспир. Сочинения. Т. 1, М. 1957, стр. 448.
      4. V. B. Lamb. The Betrayal of Richard III. L. 1965, pp. 69 - 70.
      5. Ibid., p. 92.
      6. S. B. Chrimies. Lancastrians, Yorkists and Henry"VII. L. 1964, pp. 137 - 138, 161.
      7. P. M. Kendall. Richard the Third. L. 1956, pp. 413 - 414.
      8. Ibid., p. 415.
      9. Ср. R. Lockyer. Tudor and Stuart Britain, 1471 - 1714. L. 1965, p. 17.
      10. H. Walpole. Historic Doubts on the Life and Reign of King Richard the Third. L. 1768; C. Hal stead. Life of Richard III. L. 1844; C. Markham. Richard III: His Life and Character. L. 1906. Cp.: "Richard III. The Great Debate". Ed. by P. M. Kendall. L. 1965.
      11. Новейшие биографы Генриха VII склонны по-прежнему считать Ричарда виновным в убийстве племянников (R. L. Storey. The Reign of Henry VII. L. 1968, p. 47; P. Pitt. Henry VII. Oxford. 1966, p. 6; E. N. Simmons. Henry VII, the First Tudor King. L. 1968).
      12. Подробнее см.: В. Ф. Семенов. Огораживания и крестьянские движения в Англии XVI в. М. - Л. 1949.
      13. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 23, стр. 730, 770.
      14. J. F. Shrewsbury. Henry VIII. A Medical Study. "Journal of the History of Medicine", 1952. Spring.
      15. G. R. Elton. Henry VIII. An Essay in Revision. L. 1962, p. 26; J. Bowley Henry VIII. A Biography. L. 1964, p. 19.
      16. L. Elliot - Binns. The Reformation in England. L. 1966, p. 54.
      17. G. C. Ferguson. Naked to Mine Enemies: The Life of Cardinal Wolsey. Boston. 1951; G. Cavendish. The Life and Death of Cardinal Wolsey. L. 1959.
      18. См. R. Ames. Citizen Thomas More and His Utopia. Princeton. 1949, pp. 20 - 21, 72.
      19. В. Г. Диксон. Две королевы: Екатерина Арагонская и Анна Болейн. Т. 4. СПБ. 1875, стр. 232 - 233.
      20. C. Morris. The Tudors. L. 1955, p. 88.
      21. P. Wielding. Thomas Cromwell. L. 1955, p. 157.
      22. J. Ridley. Thomas Cranmer. L. 1962, pp. 107 - 111.
      23. P. Hughes. The Reformation in England. Vol. I. L. 1951, p. 366.
      24. F. Hackett. Henry the Eight. N. Y. 1945, pp. 380, 397, 405 ss.
    • Хазанов А. М. Португальские конкистадоры в Марокко (XV-XVI вв.)
      By Saygo
      Хазанов А. М. Португальские конкистадоры в Марокко (XV-XVI вв.) // Вопросы истории. - 1976. - № 1. - С. 115-127.
      Марокко явилось первым объектом экспансии Португалии, вышедшей на дорогу колониальных захватов в начале XV века. Вопрос о причинах этой экспансии чрезвычайно искажен буржуазной историографией, которая стремится изобразить завоевание Марокко как "гуманную акцию". Так, А. де Алмада Негрейруш пытался доказать, что в период португальского господства жители Марокко пользовались такими же правами и привилегиями, как и жители" метрополии1. Португальский историк и юрист П. Машиу писал: "История наших поселений в Марокко показывает, что наша оккупация была ограниченной на севере и обширной, блестящей и процветающей на юге... Мы управляли арабами с помощью туземных вождей (шейхав), используя для этого такие средства, которые еще в XIX веке считались наиболее практичными"2.
      Изобретенная буржуазной историографией легенда о "гуманно-цивилизаторских" мотивах и характере колониальных акций Португалии в Марокко ни в какой мере не соответствует исторической действительности. В основе португальской политики в Марокко лежали те же факторы, которые определяли всю ее заморскую экспансию: стремление к наживе, обогащению за счет беспощадного ограбления, уничтожения и подавления народов колонизуемых стран. Но этим не исчерпывались причины экспансии. Марокко представляло для Португалии интерес и с точки зрения своего стратегического положения. Находясь в непосредственной близости от метрополии, оно могло быть удобной базой для развертывания португальской экспансии в Африке. Но больше всего Марокко привлекало Лиссабон с экономической точки зрения. С давних пор португальские купцы закупали здесь хлеб, лошадей и "амбелы" (ткань, покрывало, в которое можно завернуться во время сна и которое могло служить также одеждой). Марокканские порты были крупными торговыми центрами и охотно посещались купцами многих государств. В Арсиле часто бывали европейские и арабские торговцы из ближневосточных стран. В Танжере, Сеуте и Фесе можно было встретить кастильцев и женевцев, привозивших туда английские и фламандские ткани, испанские, португальские вина и оливковое масло, андалузских лошадей и скобяные изделия3. В Агадир и Сафи заходили английские, французские и голландские суда, доставлявшие ткани, а также порох и оружие, которое они обменивали на золото, шкуры, лошадей4. "Итак, с точки зрения португальцев, Марокко рассматривалось не как самоцель, а как часть огромной экономической империи, которую Португалия настойчиво создавала на берегах Атлантики и Индийского океана"5, - справедливо отмечал известный исследователь истории Северной Африки Ш. - А. Жюльен.
      Правящие круги Португалии бросали алчные взоры на Марокко еще на заре колонизации. Повод к экспансии найти было совсем просто: в Марокко жили мавры, то есть "неверные", а дух крестовых походов в Европе был еще достаточно силен. Завоевание Марокко рассматривалось под маркой "службы богу" и получило благословение папы. В 1415 г., уступая нажиму со стороны воинственной португальской аристократии, а также купцов, стремившихся к захвату новых рынков, король Жуан I (1357- 1433 гг.) отправил военную экспедицию в Сеуту. Этот город был выбран в качестве объекта для первого удара только что вылупившегося из яйца и сразу же обнаружившего хищнические повадки и невероятный аппетит португальского колониализма далеко не случайно. Сеута занимала ключевое стратегическое положение, по существу контролируя вход в Средиземное море, и была важнейшим звеном торгового пути, соединявшего Европу с Африкой, причем не только Северной, но и Тропической. Кроме того, Сеута являлась одной из главных военных баз мавров, которые на протяжении столетий вели войны против иберийских (христианских) государств. Наконец, Сеута была важным центром торговли золотом. А поскольку войны с Кастилией, окончившиеся заключением мира в 1411 г., вызвали опустошение казны в Португалии, в Лиссабоне думали о разграблении города. Не случайно автором этой идеи был казначей Ж. Афонсу.
      Прежде чем послать военную экспедицию, Жуан I собрал разведывательную информацию о Сеуте. С этой, целью он послал в Сицилию судно со своими эмиссарами якобы для переговоров относительно женитьбы принца Педру. По пути туда и обратно они смогли побывать в Сеуте, стараясь запомнить каждую мелочь, и привезли ценные сведения военно-политического свойства.
      Первая колониальная экспедиция, организованная "на заре капиталистической эры производства", имела, по сути дела, международный характер. Кроме португальского флота, в ней приняли участие также флоты Галюсии, Бискайи и Англии, где в то же время нанимались в португальскую армию солдаты и закупалось вооружение6. 21 августа 1415 г. после короткого боя Сеута была взята. В ее штурме приняли участие 50 тыс. солдат (в том числе англичане, французы и немцы), доставленных на 200 судах. "Разграбление города было потрясающим зрелищем, - пишет О. Мартинс. - Как центр торговли с Индиями Сеута превосходила Венецию, а та - Лиссабон. Улицы Сеуты напоминали ярмарку. Солдаты с арбалетами, деревенские парни, вывезенные из гор Траж-уш-Монтиш и Бейра, понятия не имели о ценности тех вещей, которые они уничтожали... В своем варварском практицизме они алчно жаждали лишь золота и серебра. Они рыскали по домам, спускались в колодцы, ломали, преследовали, убивали, уничтожали, и все из-за жажды обладания золотом. Они опорожняли винные погреба и магазины, опустошая все. Улицы были набиты мебелью, тканями и покрыты корицей и перцем, сыпавшимися из сваленных в кучи мешков, которые солдатня разрубала, чтобы посмотреть, не спрятано ли там золото или серебро, драгоценности, перстни, серьги, браслеты и другие украшения, а если на ком-нибудь их видели, часто вырывали их вместе с ушами и пальцами несчастных... Всю ночь вокруг Сеуты были слышны... стоны и скорбные призывы матерей и детей"7.
      Кровавая трагедия в Сеуте положила начало величайшей трагедии в истории народов Африки, Азии и Америки. Началась эпоха колониальной экспансии европейских держав. Завоевание Сеуты не принесло, однако, португальским правящим классам особых выгод. После падения Сеуты торговля, которую вели мавры, переместилась в другие порты, и город утратил былое экономическое значение. Жуан I больше не пытался расширить свои завоевания в Марокко, сосредоточив усилия на том, чтобы укрепиться в Сеуте. Но один из его сыновей, тщеславный и энергичный принц Энрике (известен под именем Генриха Мореплавателя), получивший от взятых в Сеуте пленных сведения о богатстве внутренних районов Африки и о легендарном королевстве пресвитера Иоанна8, становится фанатичным проповедником идеи продолжения экспансии в Марокко. Одержимый этой идеей, отметая все возражения, принц стремится к единственной цели - новой экспедиции в Марокко. Даже в своих инициалах (IДА) принц склонен был видеть божественное предначертание, расшифровывая его словами La ida a Africa - "Отъезд в Африку".
      Энрике явился выразителем интересов и настроений мелкопоместного дворянства (фидалгуш) и нарождавшейся торговой буржуазии, которые требовали новых колониальных захватов. Однако многие высшие представители правящих кругов, в том числе сам Жуан I и его сыновья, не были склонны немедленно поддержать принца Энрике, обосновывая свой отказ отсутствием денег в казне. Смерть Жуана I в 1433 г. и вступление на престол его сына Дуарти (1433 - 1438 гг.) пробудили надежды Энрике. Но все его аргументы вновь разбиваются о непоколебимую стену скептицизма осторожного брата, которого поддерживал и инфант Педру. "Предположим, - говорил он, - что вы захватите Танжер, Алкасер, Арсилу. Хотел бы я знать, что вы с ними будете делать? Заселить их, имея такое бедное людьми королевство, как наше, невозможно. Если вы захотите уподобиться тому, кто меняет хороший плащ на плохой капюшон, то вы наверняка потеряете Португалию и не приобретете Африку". Можно себе представить, пишет О. Мартинс, "отчаяние дона Энрике перед этим пассивным сопротивлением... К отцу он питал большое уважение и принимал в расчет его возраст, который давал ему великую надежду на скорую перемену вещей. Но теперь! В самом начале нового царствования! Получить отказ от брата, о слабоволии которого знали все. Такое ослепление и упрямство выводили его из себя. Королевство бедное и маленькое? Так он как раз и хочет, превратить его в большое и богатое"9.
      Дон Энрике хорошо знал, что инфант Педру имел влияние на короля, но он также учитывал, что еще большее воздействие на Дуарти оказывала его властная супруга королева Леонор и что она испытывала неприязнь к своему шурину Педру за то, что тот женился на дочери врага ее семьи. Зная, что королева не упустит случая насолить Педру, Энрике посвятил ее в свои планы и приобрел в ее лице союзницу. 18 сентября 1436 г. родилась инфанта Каталина, и королева воспользовалась радостью супруга, чтобы вырвать у него согласие на экспедицию в Танжер. Сказав "да", король заручился, однако, обещанием дона Энрике, что тот будет в точности следовать королевским инструкциям. После прибытия в Сеуту Энрике должен был разделить свой флот на три части, послав первую на Танжер, другую - на Арсилу и третью - в Алкасер (Альхесирас) с тем, чтобы помешать маврам объединить силы для защиты Танжера. Принцу было предписано предпринять не более трех атак на Танжер и, если крепость не будет взята, вернуться и перезимовать в Сеуте. "Явный страх короля, осмотрительные советы и настойчивость, с которой он рекомендовал дону Энрике их пунктуальное выполнение, показывают его сомнения в осторожности брата. Действительно, дону Энрике было мало дела до благоразумных советов брата... Он помнил о легкости взятия Сеуты; так будет и с Танжером"10.
      27 августа 1437 г. из Лиссабона отплыл флот, который переправлял в Марокко 2 тыс. кавалеристов, 1 тыс. арбалетчиков, 3 тыс. пехотинцев. Через четыре дня войско высадилось в Сеуте, которая вот уже в течение 20 лет отбивала непрекращавшиеся атаки арабов, стремившихся изгнать из крепости чужеземцев. Весть о прибытии португальцев быстро распространилась по всему северо-западному африканскому побережью11. Попытки отговорить Энрике от его затеи ни к чему не привели. На возражение, что его войско слишком мало, чтобы взять Танжер, он отвечал: "Ну и что из того, что мало людей... Зато на это есть воля божья. Даже если бы было еще меньше, я бы все равно двинулся вперед". 8 сентября Энрике, пренебрегая инструкциями короля, проследовал со всем своим флотом от Сеуты к Танжеру, а 20 сентября начал штурм этой крепости. Однако через несколько дней из Арсилы и Алкасера на помощь осажденным прибыли 10 тыс. кавалеристов и 30 тыс, пехотинцев. Они окружили португальскую армию. 9 октября арабы получили новые крупные подкрепления. Со всех концов Магриба (район, охватывающий современные Марокко, Алжир и Тунис) спешили на подмогу Танжеру вооруженные отряды. Португальцы, окруженные многочисленным войском марокканского правителя Абу Закария Яхья аль-Ваттаси, сдались на милость победителя.
      Португальские буржуазные историки предпочитают умалчивать об экспедиции в Танжер не только потому, что она закончилась поражением португальцев, но главным образом из-за того, что с нею связаны пикантные обстоятельства, лишающие всякого правдоподобия бытующую в буржуазной историографии легенду о Генрихе Мореплавателе как об одной из "величайших и благороднейших личностей португальской истории". Досадная для его биографов в этой истории деталь состоит в том, что, сдавшись со всей армией в плен марокканцам, он вступил с ними в переговоры, добиваясь прежде всего собственного освобождения. Марокканцы потребовали возвращения им Сеуты. Энрике принял это условие, отдав в качестве заложника своего брата инфанта Фернанду, и был освобожден. По свидетельству очевидцев, уезжая, Энрике заверил брата, что убедит короля вернуть Сеуту12. Однако по прибытии в Португалию он "забыл" свои обещания и энергично выступил против возвращения Сеуты. Основываясь на документах, португальский автор XVII в. М. де Соуза Фариа писал, что Энрике, "освободившись и оставив в плену дона Фернанду, был, однако, в числе первых, кто стал говорить, что сохранить Сеуту важнее, чем освободить брата"13. После шестилетнего плена дон Фернанду умер в Фесе. Эти действия Генриха Мореплавателя достаточно красноречиво характеризуют родоначальника португальской колониальной империи...
      Обуреваемый жаждой мести, славы и богатства, сын Дуарти король Афонсу V Африканский (1438 - 1481 гг.) в ответ на призыв папы, который после взятия турками Константинополя (1453 г.) объявил новый крестовый поход против "неверных", собрал войско, насчитывавшее 24 тыс. солдат. Возглавив экспедицию и взяв с собой своего сына принца Жуана, а также многочисленных представителей придворной знати, Афонсу повел к берегам Марокко армаду, в которой, по свидетельству некоторых хронистов, было 400 судов14. Этот сверхмощный по тем временам флот внезапно появился в гавани Арсилы 20 августа 1471 года. Войска высадились севернее реки Дульсе и начали штурм крепости. С помощью бомбард им удалось пробить бреши в ее стенах и ворваться в город. Осажденные проявляли чудеса мужества, но в конце концов им пришлось выбросить белый флаг и послать парламентеров. Португальцы отклонили их предложение и начали кровавую резню, не щадя ни детей, ни стариков, ни женщин. Население и гарнизон искали убежище в мечетях. Они дорого продали свои жизни, сопротивляясь, пока могли держать оружие, и перебив многих захватчиков. Как сообщает испанский автор XVI в. Л. Карвахал, среди "португальцев тоже было очень много убитых и раненых, хотя португальские хронисты не упоминают об их количестве, чтобы увеличить славу этой победы". Португальцы же уничтожили 2 тыс. и угнали в неволю 5 тыс. арабов. "Почти все мужчины были убиты, а женщины и дети обращены в рабство"15, - писал Карвахал. В числе последних находились сыновья и жены имама Мухаммеда аш-Шейха, сына Абу Закарии.
      После столь сокрушительного поражения аш-Шейху пришлось согласиться на подписание 20-летнего перемирия с Португалией, которое распространялось только на равнинную часть страны и не касалось городов-крепостей16. Однако Афонсу V воспользовался ловко составленными статьями договора и 29 августа 1471 г. без всякого сопротивления занял Танжер. С этого времени он принял титул "Король Португалии и Алгарве по эту и по ту сторону моря в Африке". Мухаммед аш-Шейх был вынужден признать португальский суверенитет над Сеутой, Аль-Ксар аль-Кебиром (Алькасаркивир), Танжером и Арсилой, взамен чего португальцы обещали ему поддержку в борьбе с претендентами на трон.
      В 1508 г. король Мануэл I решил силой захватить Аземмур. Первая попытка была неудачной, но второй штурм в 1513 г. окончился падением города. Население покинуло его. То же сделали жители соседних городов и деревень, так что вскоре почти вся область обезлюдела, и португальцам приходилось доставлять провизию своим гарнизонам из отдаленных пунктов. Ко времени смерти Мануэла (1521 г.) Португалия владела всем марокканским побережьем Атлантики до Гибралтарского пролива. По словам Ш.-А. Жюльена, "оно представляло для них определенный экономический интерес, так как отсюда они могли закупать внутри страны хлеб, в котором нуждалась метрополия, а также лошадей и шерстяные покрывала, которые они обменивали в Черной Африке на золото и рабов"17. Завоеванным областям Марокко, снабжавшим Португалию хлебом, в Лиссабоне придавали большое значение и всеми средствами старались навечно закрепить их за португальской короной. Именно в придворных кругах, по-видимому, был выдвинут проект объявить старшего сына короля королем Марокко18.
      Однако португальское господство в Марокко не могло быть продолжительным. В отличие от своих феодальных правителей марокканский народ не шел ни на какие компромиссы с чужеземными завоевателями. В глазах широких народных масс португальцы были "неверными", пришедшими для того, чтобы лишить их родины, религии и свободы. Колонизаторов окружали всеобщая ненависть и презрение. В то же время участь марокканцев, живших под португальским гнетом, была очень тяжелой. Они повседневно подвергались физическим и моральным страданиям, унижалось их человеческое достоинство. Мечети и другие "святые места" осквернялись, женщины подвергались насилию со стороны португальских солдат. По словам Ч. Боксера, это было связано прежде всего со склонностью португальцев "рассматривать всех последователей пророка как своих смертельных врагов, будь то мавры, арабы, суахили, персы, индийцы или малайцы"19.
      Обычной практикой конкистадоров были организованные вооруженные нападения на беззащитных мирных жителей с целью грабежа. Португалец, захваченный в плен марокканцами, рассказывал о действиях одного португальского отряда, который, замаскировавшись, расположился около г. Азро: когда с восходом солнца открылись городские ворота, португальцы, убив стражу, ворвались в крепость и вернулись оттуда с богатой добычей - рабами, лошадьми, мулами, верблюдами, нагруженными разнообразными товарами. Хронист добавлял, что он не знает ни одного селения по соседству, которое не было бы подобным же образом разграблено. В хронике Б. Родригеса "Анналы Арсилы" (один из ценных источников по "португальскому периоду" истории Марокко) есть описание учиненной конкистадорами резни в деревне Бенамарес: португальский военачальник М. Маскареньяс "оседлал лошадь... и взял в руки копье, все остальные в ожидании приготовили копья... и, когда подошли Перу де Менезиш и Антониу Коутинью с 50 солдатами,.. все двинулись вперед и начали убивать их (жителей деревни), но ни один мавр не повернулся спиной... Будучи рядом со своими домами и видя своих жен и детей, никто из мавров не обратился в бегство". В этой бойне были перебиты или обращены в рабство все жители Бенамареса.
      Не меньшей свирепостью отличались служившие в португальской армии испанцы. По свидетельству очевидца, наемники с Канарских островов "творили ужаснейшие жестокости, вырывали младенцев из рук матерей, причем один тянул за одну ногу, а другой за другую, и разрубали их саблями с головы до ног"20. Такое обращение не могло не вызвать отпора со стороны местного населения. Оно вело непрерывную героическую борьбу, которая в условиях того времени приняла специфическую форму "джихада" - священной войны мусульман против "неверных". Это движение возникло в долине Дра в Южном Марокко и было возглавлено племенем, из которого вышла династия шерифов Саадийцев. Последние возглавили стихийное движение народных масс за освобождение страны от европейских захватчиков и придали ему организованные формы.
      Было бы, однако, неверным сводить вопрос о происхождении антипортугальской освободительной войны в Марокко к религиозному антагонизму, хотя он, несомненно, существовал. Но, во-первых, он был далеко не единственным и, во-вторых, не столь всеобъемлющим, как это изображают буржуазные историки. Вражда между марокканцами и португальцами возникла не изолированно от нерелигиозных факторов и не изначально. Есть свидетельства, что до XVI в. европейские купцы часто бывали в Марокко, их хорошо там принимали, они свободно разъезжали по стране21. "Марокко нуждалось в европейской торговле, - справедливо отмечают авторы "Истории Марокко". - То, против чего оно выступило, было попыткой установления жестокого господства".
      В основе антипортугальского движения лежали социально-экономические причины, которые сыграли, пожалуй, не меньшую роль, чем факторы религиозного порядка. "Реакция, вызванная португальскими поборами, имела такие масштабы, что она в конечном счете привела к победе... Марокко экономически задыхалось, борьба против португальцев была необходимостью дать воздух ее торговле"22.
      Установив контроль над марокканским побережьем, португальцы приняли все меры к тому, чтобы разрушить существовавшую в Марокко систему социально-экономических отношений и заменить ее новой, которую они навязывали с помощью силы. На побережье ими были созданы укрепленные базы. Отсюда колонизаторы совершали набеги в глубь территории Марокко, грабили население, забирая зерно и скот, уводили марокканцев в рабство23. Они пытались обескровить экономику страны, вывозя в метрополию марокканские богатства. На захваченных землях португальцы сразу стали вводить характерную для них форму торговли, которую правильнее было бы называть грабежом. Марокко явилось тем первым опытным полем, на котором Лиссабон испытал систему хищнической экономики и организованного разбоя, введенную им затем во всех других колониях. Колонизаторы беззастенчиво грабили марокканцев, безвозмездно выкачивали ресурсы страны и в то же время всячески мешали ввозу в нее ряда товаров и продуктов, в которых она крайне нуждалась. Хищническая политика Португалии дезорганизовала хозяйственную жизнь Марокко, подорвала его торговлю и денежное обращение. Традиционная торговля Марокко с Черной Африкой была нарушена. Золото, получаемое благодаря торговле с тропической зоной материка, перехватывалось португальцами, а они отправляли его в метрополию24.
      Тройной гнет колонизаторов - политический, религиозный и экономический - придал антипортугальской борьбе острый характер и широкий размах. Освободительные лозунги этой войны вовлекли в нее различные слои населения - от беднейших крестьян и кочевников-бедуинов до состоятельных представителей феодального класса и мусульманского духовенства. Враждебное отношение местного населения не давало захватчикам возможности эффективно контролировать не только внутренние, но и прибрежные районы, лежавшие в некотором отдалении от крепостей. Португальцы редко рисковали выходить из крепостей. "Высокие или выдвинутые вперед башни позволяли просматривать местность, и в случае опасности со стороны мавров выстрелы из бомбард предупреждали об этом... При благоприятном ветре войска, стоявшие в Арсиле, такими же выстрелами просили о помощи гарнизон Танжера; в других случаях передача новостей из одного порта в другой осуществлялась на лодках. О намерениях противника узнавали от пленных. Комендант крепости руководил набегами, брал себе пятую часть добычи и делил остальное между солдатами. Экспедиции, выступавшие из Арсилы, Танжера и Сеуты, редко проникали в глубь страны более чем на 30 километров"25.
      Колониальный режим, навязанный Португалией народу Марокко, неминуемо должен был рухнуть. Враждебное отношение местного населения имело непосредственным результатом то гибельное для Португалии обстоятельство, что ее крепости, разбросанные по всему марокканскому побережью, были почти полностью изолированы. Капитаны крепостей, как это видно из документов, - постоянно не ладили между собой и часто действовали без взаимной согласованности. Обуреваемые честолюбивыми замыслами и стремясь как можно скорее продвинуться вверх по служебной лестнице, они занимались интригами, в письмах к королю порочили своих коллег и сослуживцев. "И вот в Лиссабоне и без того перегруженные и малопроворные конторы должны делать всю работу по координации и перегруппировке. Причем, делают ее они очень плохо, нерегулярно и рывками. Отсюда - огромная политическая и военная неразбериха, продолжительные перерывы в поставках съестных припасов и оружия, опоздания, иногда фатальные, в отправке подкреплении"26.
      В Марокко португальские власти не создали того аппарата колониальной администрации, который они обычно насаждали на завоеванных территориях. Французские издатели коллекции документов по истории Марокко пытаются найти этому такое объяснение: "Почему португальские суверены никогда не принимали в Марокко меры, которые они предпринимали очень быстро в Индий и немного позже в Бразилии? Наиболее вероятно, просто потому, что Марокко казалось очень близким к Португалии. Зачем вице-король в стране, до которой рукой подать? Посреднический аппарат считали скорее вредным, чем полезным, ибо король и его сотрудники, вероятно, льстили себя надеждой, что без труда будут управлять делами этой столь близкой страны. Впрочем, близость таила в себе возможность большого риска, который угрожал также и испанским поселениям в Африке... Соседство метрополии внушало беззаботность и непредусмотрительность. Оно вело к искушению информировать и спрашивать в последний миг, а в Лиссабоне - к искушению решать и делать в последний момент"27.
      Разбросанные и плохо связанные между собой, окруженные враждебно настроенным местным населением, португальские крепости в Марокко не могли существовать за счет собственных ресурсов. Все необходимое приходилось привозить из Португалии - оружие, боеприпасы, одежду, строительные материалы, даже различные продукты питания28. Часть продовольствия доставлялась с Азорских островов и острова Мадейра. В засушливые годы и семена для посевов привозили из Португалии. В такой ситуации португальские крепости в Марокко не могли долго продержаться. 14 декабря 1539 г. в Фес для переговоров с султаном Ахмедом прибыл посол португальского короля Ф. Ботелью. Переговоры были долгими. Они замедлялись на каждом шагу еще и потому, что арабские документы переводились на португальский язык, а на арабский - португальские документы. Король рассчитывал на союз с султаном Феса против могущественной династии шерифов Суса (Саадийцев). Лазутчик Б. де Варгас, агент Жуана III (1521 -1557 гг.) в Фесе, предупреждал, что на ссору султана и шерифа не следует возлагать большие надежды, так как оба они мусульмане и легко могут помириться. Варгас высказывал убеждение, что, если шериф атакует Аземмур или Сафи, султан Ахмед даже не пошевельнется29. Португальцы, по его мнению, должны были действовать только своими силами.
      Между тем положение португальских захватчиков оставляло желать лучшего. В конце зимы 1541 г. Агадир был осажден Саадийцами. Крепости Аземмур и Мазаган тоже были в критическом положении. Весной Агадир пал. За ним последовала эвакуация, португальцами Сафи и Аземмура. То было не только крупное военное поражение португальцев, но и первый сильный удар по их престижу. С этого времени начал рассеиваться миф о непобедимости португальского оружия, наводившего страх на всех морях и землях от Южной Америки до Китая. После падения Агадира Жуан III решил направить в Фес посла, чтобы заключить союз с султаном Ахмедом против Саадийцев. Варгас был против отправки посольства. По его мнению, торжественное прибытие посольства христианского короля в Фес могло породить среди мусульманского населения оппозицию султану. "В интересах Португалии, - добавлял он, - чтобы Мулай Ахмед сохранил свой трон. Если он будет бороться против недисциплинированного населения, легко может вспыхнуть мятеж фанатиков"30. Но доводы Варгаса не изменили решения Жуана. Его выбор пал на знатного дворянина Л. Пириш де Тавора, который хорошо знал Марокко, так как одно время командовал гарнизоном и даже был в арабском плену.
      Имеются три доклада этого посла в Лиссабон31. Первый датирован 26 июля 1541 г. и послан из Тетуана, куда прибыл посол, поскольку в то время там находилась резиденция султана Ахмеда. Пириш де Тавора описывает пышный прием, который был оказан ему султаном. Но эта первая аудиенция носила чисто протокольный характер. Через три дня начались официальные переговоры. Позже в них принял участие в качестве переводчика и Варгас. Переговоры окончились полной неудачей. В ее основе лежали те причины, о которых предупреждал искушенный в тонкостях восточной дипломатии Варгас. Как пишет Р. Рикар, "Мулай Ахмед был справедливым и интеллигентным человеком, но слабым и нерешительным сувереном. Будучи мусульманином, он сам испытывал отвращение к союзу с христианским правителем против другого мусульманина, и хотя он не питал отвращения к самому себе, слабость характера не позволяла ему ни пойти на скандал, ни сопротивляться нажиму мусульман... Кроме того, Мулай Ахмед не располагал какой-либо реальной силой: он не имел ни армии, ни золота, ни припасов, а анархия, которая царила в его королевстве, ослабляла его еще больше. Агенты Жуана III, в том числе Варгас, информировали короля, что султан - человек неспособный, окруженный посредственностями, и что войска его ничего не стоят и не будут сопротивляться ни одного дня какому-либо натиску или восстанию"32.
      После того, как Саадийцы сокрушили португальское могущество в Южном Марокко, изгнав захватчиков из Сафи, Агадира и Аземмура, они повернули оружие против султана Феса. Ахмед был наголову разбит и лишился трона. В январе 1549 г. шериф Мухаммед аль-Махди торжественно вошел в Фес. Династия Ваттасидов33 пала, и власть над долиной Себу перешла в руки Саадийцев. Триумф шерифов окончательно сбил спесь с португальских колонизаторов. Через несколько месяцев Жуан III вынужден был эвакуировать Аль-Ксар аль-Кебир и Арсилу. Португальцы сохранили за собой только Сеуту, Танжер и Мазаган. Положение гарнизонов этих крепостей было плачевным. Саадийцы то и дело атаковали Танжер и Сеуту, а в 1562 г. предприняли попытку изгнать португальцев из Мазагана. В Алжире и Тлемсене появились турки. На Сеуту и Танжер с жадностью смотрел испанский король Филипп, который послал 3 тыс. солдат в Северную Африку34. Доставка продовольствия и оружия португальским гарнизонам в Марокко была крайне затруднена. Вот что сообщал Жуану III капитан Сеуты П. де Менезис 31 августа 1552 г.: "Я писал вашему величеству, как нам не хватает съестных припасов. Если говорить правду, у нас их нет. Вот уже два месяца мы едим только печенье, от чего люди и лошади начали сильно страдать. В этом городе имеются лишь 24 бомбардира, да и те не очень проворны... Денег нет никаких... Из-за их отсутствия работам наносится ущерб, поскольку вместе с этим месяцем, который заканчивается сегодня, людям не платят деньги уже 9 месяцев. Это люди работящие и бедные, делающие много работы, за которую им не платят. Поскольку мы держим в Сеуте солдат, для их оплаты тоже нужны деньги, а также продовольствие. Во всем мы просим ваше величество оказать нам быструю помощь"35. Только разгром испанцев турками при Мостаганеме (1558 г.) и восстание морисков (крещеных мусульман, оставшихся в Испании после Реконкисты) в 1568 г. помешали немедленной широкой колониальной экспансии Испании в Марокко.
      Последней по времени и самой бесславной по результатам португальской попыткой завоевания Марокко была экспедиция короля Себастьяна и связанная с ней знаменитая "битва трех королей" (1578 г.). Жуан III, сосредоточивший свои усилия на эксплуатации богатств Бразилии и завоевании Индии, уделял мало внимания Марокко. Его внук Себастьян (1557 - 1578 гг.), взяв бразды правления в свои руки, объявил о своем намерении лично руководить войной против мавров в Марокко. Получивший в основном монастырское воспитание под руководством фанатиков-иезуитов, Себастьян отказался от женитьбы, чтобы посвятить свою жизнь борьбе против "неверных" в качестве паладина католической веры. После короткой экспедиции в Танжер в 1574 г., будучи не удовлетворен исходом борьбы губернатора Танжера Л. де Карвалъю против арабов, он решил сам возглавить военную экспедицию в Марокко36. Несмотря на противодействие военачальников, не слушая советов своего дяди Филиппа II Испанского и своего духовника и министра иезуита Л. Гонсалвиша, не обращая внимания на просьбы муниципального сената Лиссабона, Себастьян упрямо настаивал на своем намерении37. Воспользовавшись междоусобной борьбой между сыновьями шерифа Мухаммеда аш-Шейха, король начал собирать армию для экспедиции в Марокко. Лучшие португальские войска были заняты в то время в колониальных войнах в Индии и Тропической Африке. Казна была истощена. Король решил набрать для завоевания Марокко еще и иноземных наемников и направил с этой целью во Фландрию Н. Алвариша Перейру. Последнему удалось завербовать там несколько тысяч солдат-немцев.
      В 20-томной коллекции документов по истории Марокко, составленной и изданной А. де Кастри, имеется любопытный документ под названием "Анонимный отчет о битве при Аль-Ксар аль-Кебире38. Автор этого документа - очевидец событий - писал: "Король Португалии, будучи молодым и здоровым человеком около 23 лет от роду, рвался в бой, побуждаемый тщетной надеждой и честолюбивой жаждой добычи и славы, не считаясь с опасностью, которая была с этим связана... Он собрал армию числом в 40 тыс. солдат, из которых было 16 тыс. португальских пехотинцев и 4 тыс. кавалеристов, 10 тыс. пехотинцев - испанцев, рослых немцев, итальянцев и 10 тыс. пажей, слуг, охранников и сопровождающих лиц"39. В письме, полученном одним из командующих французской армией Ф. Строцци, от лазутчиков, говорилось: король Себастьян "ведет 35 тыс. солдат, не считая авантюристов, которых, говорят, более 10 тысяч40. Он везет провианта на 6 месяцев на 60 тысяч ртов и плату за 6 месяцев для всех своих людей в виде ящиков золота, а также 70 пушек, от 3 до 4 тысяч лошадей, много мулов и быков для перевозки снаряжения и артиллерии, так что он имеет одну из самых прекрасных армий, о какой давно никто не слышал... Но я сомневаюсь, что они военные люди. Если бы я был убежден, что они военные, я бы утверждал, что с этими силами он станет королем Африки. И я бы утверждал, что этих сил достаточно, чтобы дойти до Константинополя"41.
      Французскому шпиону, написавшему донесение, нельзя отказать в проницательности. Будучи восхищен и изумлен огромными масштабами военной экспедиции Себастьяна и отдавая должное численности и вооруженности его армии, он в то же время сумел увидеть главную ее слабость. Собранное из самых разношерстных элементов, в том числе из иностранных наемников-авантюристов, шедших в заморский поход в расчете на легкую добычу, войско дона Себастьяна было не подготовлено к войне в своеобразных условиях Африки.
      Абсолютно убежденный в полном успехе своего предприятия, Себастьян во главе войска 25 июня 1578 г. отплыл из Лиссабона и три дня спустя прибыл'в испанский порт Кадис42. 7 июля португальцы высадились в Танжере, где, по словам автора "Анонимного отчета", "Себастьян встретился с черным королем, который имел с собой 500 мавров- всадников". Упоминаемым в документе "черным королем" был Мухаммед аль-Мутаваккиль. Он наследовал султанский престол в 1574 г., но в 1576 г. его дядя Абд аль- Малик при поддержке турок вторгся с большим войском в Марокко, овладел троном и вынудил племянника бежать в Испанию. Поэтому аль-Мутаваккиль с остатками своего разбитого войска присоединился к португальцам, считавшим его законным правителем Марокко, рассчитывая с их помощью вернуть утерянный трон. Затем Себастьян со всем войском ушел к Арсиле и 29 июля "разбил лагерь в месте, называемом Сладкой речкой"43. На следующий день он подошел к Аль-Ксар аль-Кебиру. Этот бесцельный переход утомил португальскую армию и дал саадийскому шерифу Абд аль-Малику время, необходимое для вербовки армии в 50 тыс. человек, главную силу которой составляла кавалерия.
      Аль-Малик удачно выбрал место для предстоящей битвы: Себастьян дал завлечь себя в ловушку между Луккосом и его притоком аль-Махазином, не придав значения тому, что уровень воды в этих реках сильно повышается во время прилива44, и не стал ждать, когда спадет дневная жара, тотчас начав битву. Ошибки стоили ему очень дорого. "Армии сошлись на ровном поле,., на котором не было ни камня, ни дерева, - вспоминал позднее лекарь Абд аль-Малика в письме к своему брату... - Султан приказал стрелять нашей артиллерии, которая состояла из 24 пушек, и они дали два залпа и нанесли урон христианам... Те ответили нам своей артиллерией"45. Из современных описаний "битвы трех королей" самое обстоятельное содержится в уже упоминавшемся "Анонимном отчете о битве при Аль-Ксар аль-Кебире", автором которого, по-видимому, был какой-то английский дипломат или купец. Он сообщает: "На следующий день, 4 августа 1578 г., король Португалии разделил свое войско на 4 батальона: командующим первого, шедшего в авангарде, он назначил дона Дуэрт де Менезиша, второй батальон король Португалии возглавил сам. На правом фланге был со своими всадниками черный король - шериф (имеется в виду Мухаммед аль-Мутаваккиль. - А. Х.), а на левом - герцог Даверру, старший сын герцога Браганса... (Абд аль-Малик) первым начал атаку на всадников португальской армии, но они храбро защищались и в конце концов заставили аль-Малика и его мавров отступить, потеряв много людей. Но аль-Малик не был обескуражен и, снова построив людей в боевой порядок, начал такую новую атаку на всадников короля Португалии, что заставил их отступить к главным силам". Португальцы и их союзники пытались переправиться через аль-Махазин, но из-за прилива уровень воды в реке поднялся, и 'большая их часть, поддавшись панике, утонула или была взята в плен. "Мавры опрокинули и разбили боевые порядки португальских всадников, убили и взяли в плен всю армию за исключением самое большее 80 или 100 человек, которые спаслись бегством. Всего было убито 3 тыс. немцев, 700 итальянцев и 2 тыс. испанцев... В битве погибли три короля. [Мавры] потеряли около 40 или 50 тыс. человек"46. (Последние цифры явно завышены.)
      Неудачливый претендент на марокканский трон аль-Мутаваккиль утонул, Себастьян, по одним сведениям, утонул, по другим - "умер от двух ранений в голову и одного в руку"47. Абд аль-Малик с самого начала битвы был болен. Собрав последние силы, он сражался во главе своих войск, но умер еще до того, как стал известен исход сражения. "Его кончину тщательно скрывали до конца битвы, которая получила свое название из-за гибели в ходе ее этих трех государей: у арабских же историков она известна под названием битва на уэде аль-Махазин"48. Победа марокканцев была полной и безусловной. Число убитых в португальской армии исчислялось тысячами, а взятых в плен и обращенных в рабство - десятками тысяч. Изумленный лекарь шерифа писал тотчас же после битвы: "Великая и божественная тайна, что в течение часа умерли три короля, из которых двое были столь могущественны... Все дворяне Португалии, начиная от сына герцога Браганса и до последнего оруженосца, мертвы или взяты в плен. Вот вещь, ранее невиданная и неслыханная!.. Убитых, которых я видел, возможно, насчитывается 15 тысяч. Пленных невозможно сосчитать... Мавры- работники теперь не должны зарабатывать деньги, ибо старый Фес так заполнен пленными, что нет ни одного ремесленника, который не имел бы 2 или 3 христианских невольников... для своих садов. Цена их - от 30 до 100 или 150 унций, а некоторых продают за 300, 400, 500 унций"49.
      Причин разгрома португальцев в "битве трех королей" было несколько. Во-первых, армия Себастьяна, состоявшая главным образом из недисциплинированных и плохо обученных португальских солдат и иностранных наемников, несмотря "а свою многочисленность и хорошее вооружение, была недееспособна (лучшие португальские войска были заняты тогда в войнах в Индии, Анголе и Бразилии). Руководство армией находилось в руках бездарного и неопытного Себастьяна, который допустил ряд ошибок при выборе диспозиции войск и управлении ими в ходе сражения. Армия Абд аль-Малика была, напротив, хорошо обучена и имела военный опыт. По своим боевым качествам она могла быть поставлена, в один ряд с лучшими армиями того времени. Восприняв вооружение и военную тактику от турецкой армии (Абд аль-Малик долго жил в Константинополе), марокканские войска имели ту же, что и у турок, военную организацию и четкую дисциплину. Во главе армии стоял аль-Малик, который за время своих многолетних странствований изучил обычаи, языки и военную тактику португальцев, испанцев, итальянцев и турок.
      Главной причиной поражения Португалии в Марокко явилось массовое сопротивление населения завоевателям (португальский феодальный колониализм чаще всего одерживал победы там, где он имел дело с разобщенными и враждовавшими племенами). Существовала еще одна причина поражения португальцев - дипломатическая и военная поддержка, которую оказывала тогда Абд аль-Малику Англия. Изучение документов приводит к выводу, что английские правящие круги проявляли к Марокко исключительный интерес и делали все, чтобы не допустить реставрации португальского господства в этой стране. Главной целью английской дипломатии было обеспечение для Великобритании определенных торговых преимуществ в Марокко, которое рассматривалось как незаменимый поставщик пшеницы и превосходный рынок сбыта хлопчатобумажных тканей.
      Первые упоминания об англо-марокканской торговле относятся к 50-м годам XVI в., когда в Марокко прибыло английское торговое судно "Лайэн" из Лондона. Однако в начале 1570-х годов английские интересы в Марокко столкнулись с португальскими. Англо-португальское соперничество приняло весьма острые формы. В 1573 г. имели место переговоры о заключении договора между двумя странами, в ходе которых португальские дипломаты старались ввести в договор пункт, запрещавший Англии торговлю со странами, входившими в португальскую колониальную империю. Английский дипломат Т. Вильсон50 в письме на имя государственного казначея Бургли от 27 июля 1573 г. решительно настаивал на исключении из договора с Португалией пункта, запрещавшего Англии торговлю с Марокко. В беседе с португальским послом в Лондоне Вильсон упомянул, что общее запрещение английской торговли со странами, находившимися под контролем Португалии, не должно распространяться на Марокко. Особая заинтересованность Англии в торговле с Марокко проявилась, в частности, и в том, что Вильсон предложил оставить в силе запрет на торговлю Англии с Гвинеей, но снять его в отношении торговли с Марокко. Португальский же посол требовал общего запрещения британской торговли с португальскими колониями, хотя устно обещал, что фактически оно не будет применяться к Марокко. На это Вильсон ответил (как видно из его письма), что в данном случае положение будет неравным, так как королева Великобритании будет связана договором, а король Португалии - лишь устным обещанием своего посла51.
      Через несколько дней состоялась новая встреча Вильсона с португальским послом, во время которой последний уверял, что торговля Англии с Марокко, несмотря на формальный запрет в проектируемом договоре, встретит терпимое отношение со стороны его короля. Вильсон опять повторил, что существует разница между подписанным документом и устными заверениями, ибо "король Португалии и его наследники могут в один прекрасный день предпочесть запрещение, предписываемое договором"52. После длительных переговоров Англия вынуждена была в конце концов пойти на частичные уступки. Она согласилась ограничить свою торговлю с Марокко тремя портами и полностью прекратить продажу оружия в эту страну, на чем особенно настаивали португальцы, опасаясь усиления саадийских шерифов. Это видно из меморандума английского правительства португальскому послу в Лондоне Ф. Жиральди (апрель 1574 г.). В нем безапелляционно заявлялось, что королева Великобритании не может запретить своим подданным торговлю в португальских владениях в Африке и Индии и что она удивлена претензиями Португалии в отношении Марокко. Ей хорошо известно, утверждалось в меморандуме, что Фес, Марракеш и Сус подчинены государю (имелась в виду Саадийская династия), который разрешил доступ для купцов всех наций. Заканчивался меморандум тем, что королева Великобритании соглашалась запретить продажу оружия в Марокко и ограничить торговлю своих купцов пунктами Лараш, Сафи и Санта Крус де Агэр (Агадир)53.
      Самого текста англо-португальского договора в нашем распоряжении нет. Однако можно предположить, что в основу договора легли вышеуказанные английские условия. Основанием для такого предположения может служить сохранившийся меморандум английского правительства Ф. Жиральди от 2 мая 1574 г., в котором говорилось, что королева принимает статьи договора, согласованного между ее советниками и португальским послом. Она обещает полностью запретить своим подданным торговлю в Африке к югу от мыса Бланке, а в отношении Марокко - запретить продажу оружия.
      Далее в меморандуме указывалось, что контроль над выполнением этих пунктов будет осуществляться на английских судах при их отправке и при возвращении, чтобы воспрепятствовать контрабандному ввозу оружия54. Таким образом, в результате заключения англо-португальского договора 1574 г. Англия сумела все же выговорить для себя некоторые торговые права в Марокко, хотя и не столь обширные, как она того хотела.
      Лондон рассматривал этот договор не как завершение, а как начало борьбы за экономическое господство в Марокко. Поставив перед собой цель вытеснить португальцев из этой страны и захватить там решающие торговые позиции, английское правительство намеревалось пойти по пути оказания военной и дипломатической поддержки саадийскому шерифу Абд аль-Малику, чтобы с его помощью отделаться от португальского соперника. До 1577 г. Англия имела с шерифом преимущественно торговые отношения, затем она вступает с ним в прямой политический контакт. В ответ на английский дипломатический зондаж аль-Малик сделал Лондону предложение о заключении англо-марокканского союза55. В 1577 г. королева Елизавета направила к аль-Малику посла Э. Хогана, который был уполномочен добиться от шерифа торговых преимуществ для английских купцов и особенно для британского правительства. Хоган заключил с шерифом торговый договор, и позднее, в 1585 г., для торговли с Марокко в Англии была создана специальная компания. Наряду с этим посол имел еще и миссию политического порядка: он должен был дать положительный ответ британской королевы на предложение шерифа о заключении союза56.
      Такой союз, по-видимому, действительно был заключен, хотя текста соответствующего договора нам обнаружить не удалось. Вероятно, он не был опубликован, так как подобный договор, разумеется, носил сугубо секретный характер. Во-первых, союз между христианским и мусульманским государями мог породить сильную оппозицию аль-Малику среди марокканского населения; во-вторых, он мог вызвать подозрения и возмущение в Португалии, поскольку противоречил духу англо-португальского договора 1574 г. и представлял явную угрозу португальским интересам в Марокко. Можно предполагать, что на основе секретного англо-марокканского договора Англия осуществляла тайные поставки оружия шерифу и оказывала ему военную и дипломатическую помощь57. Это явилось одной из немаловажных, но обычно не учитываемых в исторической литературе причин поражения Португалии в Марокко в 1578 году. Косвенным подтверждением тому является восторженная реакция в Англии на "битву трех королей", которая отчетливо прослеживается по документам. В конце сентября королева Елизавета получила из Парижа сообщение: "Король был информирован 31 августа, что король Португалии был разбит в Африке, большая часть его дворянства убита и сам он мертв или находится в плену". Более обстоятельно об этом говорится в письме к государственному казначею Бургли: "При переходе через реку... произошла жестокая битва,., и там умер бедный король Португалии и 20 тысяч его лучших людей, а остальные 9 тысяч были взяты в плен маврами"58.
      Битва 4 августа 1578 г. не только вызвала огромный резонанс в Европе, но имела серьезные международные последствия для ряда стран. Самое значительное влияние она оказала на дальнейшие судьбы двух непосредственно участвовавших в ней государств - Марокко и Португалии. Победа при Аль-Ксар аль-Кебире вывела Марокко на авансцену европейской и мировой политики. В глазах международной общественности оно предстало как сила, с которой нельзя не считаться. Союза с шерифом стали добиваться могущественнейшие монархи Европы. Брат Абд аль-Малика Ахмед, провозглашенный после его смерти шерифом под именем Аль-Мансур (Победитель), воспользовался не только блистательной славой победы, но и огромной добычей. Его казна была во много раз увеличена также выкупами, которые он получил за пленных португальских дворян. В столицу Марокко стали прибывать послы из многих стран. Даже европейские государи домогались займов у шерифа, столь богатого, что его называли "золотым" (аз-Захаби). Что касается Португалии, то в "битве трех королей" она потеряла и короля, и цвет своего дворянства, и армию, и политическую независимость. Сбылось предсказание брата Генриха Мореплавателя дона Педру: Португалия была потеряна, а Африка не была завоевана. По словам английского исследователя Ф. Дэнверса, "было выковано почти последнее звено в той цепи, которая постепенно окружала богатства королевства, теперь почти полностью поглощенного алчным и тщеславным соседом"59 (то есть Испанией). Король умер, не оставив прямых наследников. Трон должен был наследовать 66-летний кардинал Энрике. С его смертью прекратилась Ависская династия. Этим воспользовался испанский король Филипп II, который, с одной стороны, опирался на военную силу в лице ветеранов герцога Альбы, а с другой - ловко использовал в своих целях трусость и продажность португальского дворянства. В 1581 г. кортесы, собравшиеся в Тамаре, объявили Филиппа II королем Португалии. Так Португалия вместе со своей колониальной империей на 60 лет подпала под власть испанских королей.
      Войны в Марокко, закончившиеся поражением Португалии, явились первой школой португальских колонизаторов в Африке, школой насилия и жестокостей, в которой проходили стажировку будущие конкистадоры, залившие кровью три континента и завоевавшие огнем и мечом множество стран во всех концах Земли.
      Примечания
      1. A. L. de Almada Negreiros. Les organismes politiques indigenes. P. 1910, p.35.
      2. P. Manso. Histoire ecclesiastique d'Outre-Mer. Lisbonne. 1872, p. 29.
      3. "Arcila durante la Ocupacion portuguesa (1471 -1549)". Tanger. 1940, pp. 55 - 56; B. Rodrigues. Anais da Arzila. Cronica inedita do seculo XVI. T. I. Lisboa. 1915.
      4. J. Brignon, A. Amine etc. .Histoire du Maroc. P. - Casablanca. 1967, p. 195.
      5. Ш.-А. Жюльен. История Северной Африки. Тунис, Алжир, Марокко от арабского завоевания до 1830 г. Т. II. М. 1961, стр. 239.
      6. М. Murias. Historia breve da colonizacao portuguesa. Lisboa. 1961, pp. 27 - 28,
      7. O. Martins. Los hijos de Don Juan I. Buenos Aires. 1946, p. 133.
      8. См. А. М. Хазанов, М. В. Райт. Попытки колониальной экспансии Португалии в Эфиопию (XVI- XVII вв.). "Народы Азии и Африки", 1973, N 2.
      9. О. Martins. Op. cit., p. 161.
      10. Ibid., p. 168.
      11. R. de Pina. Chronique de D. Duarte. P. S. d., cap. XXI.
      12. Португальские буржуазные историки, пытаясь оправдать этот поступок Энрике, уверяют, будто вначале он предложил в качестве заложника себя вместо брата, но Фернанду якобы убедил его не делать этого (О. Martins. Op. cit., p. 175). Однако источники опровергают эту версию. По свидетельству монаха, который остался вместе с Фернанду, Энрике не предлагал ничего подобного (М. de Souza Faria. Africa Portuguese. Lisboa. 1681, p. 47).
      13. M. de Souza Faria. Op. cit., p. 47.
      14. O. Martins. Op. cit., p. 170 etc.
      15. L. Carvahal. La discripcion general de Africa. Pt. I. Liv. IV. Granada. 1573, pp. 116 - 117.
      16. J. Brignon, A. Amine etc. Op. cit., p. 174.
      17. Ш.-А. Жюльен. Указ. соч., стр. 238; N. Barbour. Marocco. L. 1965, pp. 99 - 100.
      18. Ш.-А. Жюльен. Указ. соч., стр. 371.
      19. Ch. R. Boxer. Race Relations in the Portuguese Colonial Empire. 1415 - 1825. Oxford. 1963, pp. 5 - 6.
      20. P. de Cenival. Chronique de Santa Cruz de Cabo de Gue (Agadir). P. 1934, p. 53 etc.; B. Rodrigues. Op. cit., pp. 245 - 246.
      21. "В контактах Южной Европы с Магрибом принимала участие также и Португалия, хотя она занимала скорее второстепенное место", - отмечает польский историк М. Маловист, исследовавший международные предпосылки ранней европейской экспансии и обосновавший тезис об органической связи хозяйства средневекового Магриба с экономикой Европы (М. Маловист. Европа, Магриб и Западный Судан в XV в. Международные основы европейской экспансии в Африке. Сборник "История, социология, культура народов Африки". М. 1974, стр. 152).
      22. J. Brignon, A. Amine etc. Op. cit., p. 194. .
      23. М. Б. Горнунг, Г. Н. Уткин. Марокко. Очерки по физической и экономической географии. М. 1966, стр. 163.
      24. J. Brignon, A. Amine etc. Op. cit.. pp. 194 - 195.
      25. Ш.-А. Жюльен. Указ. соч., стр. 239 - 240.
      26. "Les Sources inedites de l?histoire du Maroc". T. V. P. 1953, p. XII.
      27. Ibid., p. XIV.
      28. R. Ricard. Etudes sur l?histoire des portugais au Maroc. Coimbra. 1955, p. 311.
      29. "Les Sources inedites de l?histoire du Maroc". T. III. P. 1948, doc. XXXIV, p. 273; doc. LXVII, p. 280.
      30. Ibid., doc. CXVII, p. 292.
      31. Ibid., doc. CXXVI, CXXVIII, CXXXV, pp. 301 - 430.
      32. Ibid., doc. CXXVI, p. 307.
      33. Как сообщал в феврале 1554 г, Жуану III губернатор Сеуты, Ваттасиды на короткое время снова завоевали трон Феса с помощью турок, которые затем, "занятые делами Алжира, покинули Марокко, где оставили о себе самую плохую память" ("Les Sources inedites de l?histoire du Maroc". T. V, doc. VII, p. 18).
      34. Ibid., doc. III, p. 8.
      35. Ibid., pp. 8 - 9.
      36. F. Danvers. The Portuguese in India. Vol. II. L. 1894, p. 21.
      37. Ibid.; Ch. Lannoy, N. V. Linden. Histoire de l?expansion coloniale des peuples europeens. Bruxelles. 1907, p. 70.
      38. "Les Sources inedites de l?histoire du Maroc". T. I. P. 1948, doc. CXXII, pp. 333 - 338.
      39. Ibid., pp. 333 - 334.
      40. Согласно другим источникам, в армии короля Себастьяна было 18 тыс. солдат, из них 9 тыс. португальцев, 2 тыс. авантюристов разных национальностей, 600 итальянцев (A. L. de Almada Negreiros. Op. cit., p. 60).
      41. "Les Sources inedites de l?histoire du Maroc". T. I, doc. CXIII, pp. 300 - 301.
      42. Ibid., p. 300.
      43. Ibid., doc. СХХII, р. 334.
      44. Ш.-А. Жюльен. Указ соч., стр. 251.
      45. "Les Sources inedites de l?histoire du Maroc". T. I, doc. CXIX, pp. 316 - 317; E. Hoffmann. Realm of the Evening Star. A History of Marocco and the Lands of the Moors. Philadelphia - N. Y. 1965, p. 138.
      46. "Les Sources inedites de l?histoire du Maroc". T. I, doc. CXXII, pp. 336-338.
      47. Вторую версию приводит, в частности, в своем письме брату лекарь Абд аль-Малика (ibid., doc. CXIX, p. 319).
      48. Ш.-А. Жюльен. Указ. соч., стр. 251.
      49. "Les Sources inedites de l?histoire du Maroc". T. I, doc. CXIX, p. 319.
      50. В 1567 - 1568 гг. он был британским послом в Португалии, затем послом во Фландрии. С ноября 1577 г. стал государственным секретарем. В то время, о котором здесь идет речь, он являлся посредником в переговорах между португальским послом в Лондоне и английским правительством.
      51. "Les Sources inedites de l?histoire du Maroc". T. I, doc. XLIX, pp. 117 - 118.
      52. Ibid. doc. L, pp. 119 - 120.
      53. Ibid. doc. LIT, pp. 124 - 125.
      54. Ibid. doc. LIII, pp. 127 - 128.
      55. Ibid. doc. XCIII, p. 237.
      56. Ibid. p. XI.
      57. Об этом свидетельствует, в частности, тот любопытный факт, что в "битве трех королей" на стороне Абд аль-Малика сражались несколько англичан, один из которых, знатный английский дворянин Стюкли, был убит ("Les Sources inedites de l'histoire du Maroc". T. I, doc. CXX, p. 325).
      58. Ibid., pp. 323, 325.
      59. F. Danvers. Op. cit., p. 22.
    • Соколов А. Б. Захват Англией Гибралтара
      By Saygo
      Соколов А. Б. Захват Англией Гибралтара // Вопросы истории. - 1984. - № 2. - С. 183-188.
      В течение столетий одним из важных колониальных владений Британской империи был Гибралтар. В Англии есть поговорка: "Надежный, как Гибралтар". Для английского буржуа это не просто фраза. В эпоху крушения колониальных империй реакционные круги Великобритании доныне связывают с обладанием Гибралтаром надежды на то, что она частично отстоит свои позиции в мировых делах.
      Гибралтар представляет собой скалистый полуостров и песчаный перешеек, соединяющий его с континентом. Между Гибралтаром и Испанией лежит нейтральная зона.
      Его площадь - около 6,5 кв. км, население - до 30 тыс. человек. Кроме того, через открытую границу ежедневно 6 тыс. испанцев приезжали сюда на работу. Порт имеет искусственную гавань, доки, склады, нефтехранилище. В городе находится несколько мелких фабрик. Во главе города - губернатор, назначаемый английской королевой: Действует местный совет министров.
      Гибралтар играл в истории особую роль. В древности Гибралтарский пролив, соединяющий Средиземное море и Атлантический океан, был западной границей финикийских, греческих и римских путешествий. Лишь изредка финикияне плавали далее к югу, вдоль Африки, а римляне - севернее, вдоль Европы. Там, где ширина Гибралтарского пролива составляет около 15 морских миль, на европейском и африканском берегах возвышаются друг против друга две громадные скалы: сам Гибралтар (его высота - 429 м) и Муса - античные Геракловы столпы. После падения в 476 г. Западной Римской империи Гибралтар вошел вскоре в состав Вестготского королевства. Есть основания полагать, что постоянного населения и укреплений на мысе тогда еще не существовало.
      В крепость Гибралтар был превращен после арабского завоевания в начале VIII века. Предание гласит, что совет захватить Гибралтар был дан правителю Северной Африки Мусе ибн Насиру приближенным вестготского короля Родриго графом Юлианом в отместку за то, что Родриго похитил его дочь. В 710 г. арабы предприняли неудачную попытку захватить мыс. В 711 г. на мысе высадился 8-тысячный отряд, которым командовал Тарик ибн Сеид. Вестготы были разгромлены, а на Гибралтаре заложена арабская крепость. Огромную скалу победители назвали в честь своего предводителя Джебель-ал-Тарик (гора Тарика). Это наименование впоследствии и превратилось в Гибралтар.
      Он принадлежал арабам семь с половиною веков и в период Реконкисты служил опорным пунктом сопротивления испанцам. С 1309 г. крепость выдержала восемь осад, а окончательно перешла в руки европейцев только в 1462 году. Сначала Гибралтар был феодальным владением герцога Медина-Сидонии, под власть испанской короны он отошел в 1501 году. Испанцы укрепили его, и в XVI в. за крепостью сложилась репутация неприступной. Но после краха надежд испанских королей на мировое господство она обветшала, ее гарнизон стал немногочисленным. Общая экономическая и военная отсталость Испании помогла взятию Гибралтара Англией.
      Многие буржуазные историки утверждают, будто бы он был захвачен Великобританией не преднамеренно, а случайно1. С этим нельзя согласиться. Еще в переписке О. Кромвеля с адмиралом Блейком содержалась мысль, что морская операция по захвату Гибралтара соответствовала бы интересам Англии2. Показательны записки лорда-канцлера Англии Годольфина, составленные незадолго до 1704 г.: "Гибралтар и Сеута - это уста Средиземноморья. Гибралтар может быть взят и сохранен легче, чем Кадис, поскольку он хуже укреплен; и его можно превратить в остров. Бухта Гибралтара может принять столько же кораблей, сколько бухта Кадиса", - писал он, обосновывая необходимость захвата этой крепости3. Следует признать правильным мнение английского историка Дж. Корбетта: "В историографии установилась традиция изображать захват врат в Средиземноморье как результат личного желания Рука (командующий английским флотом. - А. С.). На самом деле Рук, являвшийся ближайшим советником Вильгельма III по морским делам, знал, что Гибралтар долгое время был хотя и секретной, но явной целью английского правительства"4.
      В конце XVII в. ситуация в Европе обострилась. Возросла агрессивность французского правительства. Людовик XIV стремился к европейской гегемонии. Его претензии натолкнулись на сопротивление Англии, видевшей во Франции соперницу в торговых делах и захвате колоний. Исход этого соперничества зависел и от того, как будут разделены владения ослабевшей Испанской монархии. В 1698 - 1699 гг. Англия и Франция участвовали в договорах о соответствующих разделах, но после смерти испанского короля Карла II Габсбурга в 1700 г. Людовик XIV нарушил взятые им на себя обязательства. Незадолго до смерти, надеясь, сохранить все былые владения, Карл II завещал престол внуку французского короля Филиппу. Это резко усиливало мощь Франции, и в 1701 г. Англия, Нидерланды и Австрийская империя подписали договор о направленном против Испании и Франции "Великом союзе", к которому присоединились затем некоторые другие государства; в частности, уже после начала войны за испанское наследство, в 1703 г. был подписан англо-португальский Метуэнский договор5. В соответствии с его ст. 17 "Великий союз" мог использовать Лиссабон как военно-морскую базу. Как справедливо отмечал историк британского флота Дж. Оуэн, именно это обстоятельство обеспечило захват Гибралтара и проведение Англией успешных морских операций: "Овладение Лиссабоном после присоединения Португалии к "Великому союзу" позволило послать флот в Средиземное море в 1704 году"6.
      Англия вступила в войну за испанское наследство в мае 1702 года. "Великий союз" выдвинул своим кандидатом на испанский престол Карла Габсбурга, сына австрийского императора. Военные действия развернулись на суше и на море. На суше война шла во Фландрии, Испании, Италии и Германии, а отдельные операции имели место в Северной Америке. В 1704 г. английский командующий герцог Мальборо одержал победу над французами при Блиндхайме. Важную роль играли действия флота. В октябре 1702 г. англичане разгромили франко-испанскую эскадру в бухте Виго, причем были потоплены галеоны с грузом ценностей из Вест-Индии. В 1703 г. адмирал Дж. Рук попытался, хотя и безуспешно, захватить Кадис. В 1704 г. его флот курсировал в Средиземном море и в районе Гибралтарского пролива с целью не допустить выхода французского средиземноморского флота из Тулона и его соединения с атлантической эскадрой. Именно при этих обстоятельствах 17 июля 1704 г.7 в Тетуанской бухте у побережья Африки на флагманское корабле "Екатерина" состоялся военный совет. О нем и последующих событиях рассказал участник взятия Гибралтара контр-адмирал Дж. Бинг (позднее виконт Торрингтон)8.
      В ходе совета был разработан план овладения Гибралтаром: "Морские пехотинцы из числа англичан и голландцев под командой ландграфа Гессенского захватывают перешеек, связывающий мыс с полуостровом, и тем самым отрезают Гибралтар от главных коммуникаций; в это же время корабли бомбардируют город, заставляя его подчиниться королю Испании" (претенденту на престол Карлу Габсбургу. - А. С.)9. Историк и морской офицер Х. Ричмонд выделяет обстоятельства, которые способствовали тому, что Рук решил атаковать Гибралтар: "Город слабо укреплен. Поблизости не было вражеского флота. У Рука имелись 50 кораблей, много орудий, морская пехота, согласие короля Карла и португальского короля на захват крепости"10. Захват Гибралтара был осуществлен при участии голландцев; первоначально предусматривалось оставить Гибралтар в руках испанского короля и не отторгать его от Испании.


      Адмирал Джордж Рук
      19 июля английский флот прибыл в Гибралтарскую бухту, 21 июля операция началась, и англо-голландский отряд под командованием ландграфа Гессенского захватил перешеек. Испанскому губернатору был послан ультиматум, но тот отказался сдаться, хотя у него было лишь около 200 солдат плюс некоторое число добровольцев11. 22 июля группа кораблей под командованием Бинга выстроилась вдоль берега и начала обстрел города, продолжавшийся шесть часов. Впоследствии адмирал вспоминал: дым от выстрелов был столь плотным, что город невозможно было увидеть. Когда начался обстрел, гражданское население укрылось в церкви, находившейся в отдалении от города. 23 июля в план операции были внесены коррективы. Поскольку испанцы сопротивлялись, отряд моряков под командованием капитана Уайтэкера высадился в районе нового мола, к югу от городских стен, и предпринял штурм крепости. Только после этого, 24 июля, испанский губернатор приказал поднять белый флаг.
      Союзники потеряли 61 человека убитыми и 260 ранеными. Испанские военнослужащие получили возможность покинуть крепость с оружием, населению было обещано сохранить права, которыми оно пользовалось прежде12. Но Рук сразу же приказал опустить штандарт Карла Габсбурга и поднять флаг английской королевы Анны. Вопреки обещаниям захватчиков, имели место насилия над местным населением. Испанский историк XVIII в. Айала так описывал их поведение: "Они уничтожали иконы. Многие женщины стали жертвами их преследований. Это вызвало ответные действия жителей, которые убивали мучителей и бросали их тела в колодцы и сточные канавы"13.
      Стремясь возвратить Гибралтар, французы вывели свой флот в море, и в августе 1704 г. произошло морское сражение у Малаги. А. Мэхэном, известным приверженцем концепции, что главной силой в войне являлся линейный флот, дано следующее описание этой морской битвы: "Бой при Малаге был жесток и продолжался от 10 часов утра до 5 часов пополудни, но результаты его вовсе не были решающими. На следующее утро ветер переменился, дав французам наветренное положение, но они не воспользовались этим случаем для атаки... Рук не мог сражаться: почти половина его флота - 25 кораблей - израсходовала свои боеприпасы. Без сомнения, это было следствием нападения на Гибралтар, во время которого было сделано 15 тысяч выстрелов"14. Командующий французской эскадрой граф Тулузский сообщил в Париж о победе и о том, что английский флот вытеснен из Средиземного моря. Но союзники все же отстояли Гибралтар, и Рук оставил там англо-голландский гарнизон. Осенью 1704 - весной 1705 г. французы и испанцы предприняли попытку атаковать крепость с суши, однако долгая осада оказалась безуспешной, и новые попытки уже не предпринимались до конца войны.
      В английском памфлете (переведенном по приказу Петра I на русский язык) отмечалось значение, которое имело обладание Гибралтаром для дальнейшего развертывания военных действий: "Как скоро адмирал Рок овладел Гибралтаром, то они (французы. - А. С.) тотчас обратили все свое тщание к оной стороне и осадили сей город формально и потеряли там две армии Французскую и Гишпанскую. И после сего нещасливого успеху они никогда более знатного флота на море не имели во все время той войны. И погнили у них корабли в портах за недостатком потребных материалов для оснащения оных"15. На важность приобретения Гибралтара указывали уже многие современники события, в том числе Метузн, который писал: "Я нахожу Гибралтар удобным для обороны и способным возместить неудачу с Кадисом; я - за посылку туда гарнизона"16. Оценив значение этого владения, британский парламент постоянно увеличивал субсидии на содержание гарнизона в Гибралтаре. Например, в 1707 г. с этой целью было выделено 3520 ф. ст., а в 1708 г. сумму увеличили более чем в 3 раза, до 12 284 ф. стерлингов17.
      Франция продолжала войну, и с 1708 г. в Англии усилилась оппозиция: тори, выражавшие в основном интересы землевладельцев, недовольных высокими военными налогами, требовали заключения мира. Придя к власти в 1710 г., они начали мирные переговоры. Встал вопрос о Гибралтаре. Государственный секретарь лорд Болингброк категорически настаивал на аннексии его Англией. Это требование, вызвало сопротивление не столько со стороны французов, которым сразу же было заявлено, что вопрос о Гибралтаре вообще дебатироваться не будет, сколько со стороны голландцев. Болингброк писал позднее в одном из своих политических трактатов: "Голландия была против нас и по вопросу о Гибралтаре и порте Маон (Маон на Менорке был захвачен Англией в 1708 г. и отошел к ней по условиям мирного договора. - А. С.), и по вопросу о наших торговых привилегиях. Завистливый взор голландцев был устремлен на Гибралтар и остров Менорку"18. Нидерланды были вынуждены отступить, удовлетворившись обещанием англичан допустить их к торговле с Испанией и ее колониями19.
      В апреле 1713 г. в Утрехте был подписан ряд договоров, завершивших войну за испанское наследство. В соответствии со ст. 10 англо-испанского договора о мире Гибралтар стал владением Великобритании, которая согласилась, что если когда-нибудь по каким-либо причинам она откажется от Гибралтара, право на него будет принадлежать только Испании20. После этого проблема Гибралтара надолго стала одной из главных в англо-испанских контактах. Испанский король Филипп V и его министр Дж. Альберони взяли курс на ревизию договора 1713 года. Это привело в 1717 г. к новой англо-испанской войне, в ходе которой испанский флот был разгромлен. Русский современник, автор предисловия к изданному в Санкт-Петербурге анонимному английскому памфлету, писал: "Но понеже од ним аглинским флотом короля гишпанского к миру принудить невозможно было, того ради они регента французского к тому склонили, что и он Гишпании войну объявил и против оной сухим путем действовал. И дабы его регента скорее к тому склонить, того ради обещали ему, но тайно, что они королю гишпанскому при мире Гибралтар возвратят, ежели он цезарю (австрийскому императору. - А. С.) Сицилию и герцогу Савойскому Сардинию уступит. Гибралтар короне Великобританской от Гишпании прежде всего уступлен, когда оная корона, отступя от большого союза и всех своих союзников, партикулярно мир свой с Францией учинила"21.
      Действительно, часть находившейся у власти с 1714 г. вигской партии во главе с лордом Стэнхопом выдвинула идею возвращения Гибралтара Испании при условии компенсации Англии за счет других территорий. Это вызвало критику правительства иными группировками вигов, а также со стороны тори. Появился ряд памфлетов, обосновывавших важность обладания Гибралтаром. Один из них и был переведен по приказу Петра I. Неизвестный автор памфлета, "независимый" виг, отмечал преимущества, которые предоставляет купцам владение Гибралтаром: "Из оного города видны все корабли, идущие из океана в Медитерранское (Средиземное. - А. С.) море, и оттуды в океан отходящие еже препятствует всем народам тамо торговать без позволения тех, которые Гибралтаром владеют, разве пошлют туды целые флоты, но тем истощили бы все прибыли купечества. А междо тем наше купечество, имея оный город, в безопасности обретается... Принуждены будут народы, которые торгуют в Средиземном море, домогаться всеми образы дружбы нашей... Все торгующие в Средиземном море принуждены будут ради осторожности употреблять наши корабли для транспорту своих товаров". В памфлете подчеркивалась стратегическая важность Гибралтара: "Оной город дает нам случай познавать все от гишпанцев предвоспринимаемые меры и присматривать подвиги их. По случаю оного города невозможно им воспрепятствовать никакой экспедиции противу нас или противу союзников наших. Тот же город мешает всем морским восприятиям от Франции, и сие королевство не может никогда собрать знатной флот, покамест Гибралтар в наших руках будет"22.
      С несколько других позиций доказывал "законность" владения Гибралтаром автор английского, и тоже анонимного, памфлета "Рассуждение о претензиях Испании на Гибралтар". Отмечая, что обычно необходимость обладания Гибралтаром объясняют его значением для торговли, он обратил внимание на другую сторону проблемы, заявив: "Гибралтар был завоеван английской доблестью и стал нашим по праву меча в справедливой войне. Никакая сила, кроме меча, не может отнять его у нас"23. Автор резко высказывался против идеи обмена Гибралтара на иную территорию, напомнив о неблагоприятных последствиях, которые имела для Англии продажа Дюнкерка Франции в 1662 году. Проект возвращения Испании Гибралтара при условии компенсации выдвигался и позднее, но в жизнь проведен не был вследствие упорного нежелания британского правительства.
      Испания не раз предпринимала попытки вернуть себе Гибралтар. Подходящая обстановка сложилась в период войны североамериканских колоний Англии за независимость, когда Франция и Испания выступили как их союзники. Испанская осада Гибралтара продолжалась с 1779 г. до 1783 г., но Англии удалось отстоять крепость. В период наполеоновских войн, когда в Испании вспыхнуло освободительное восстание против французских захватчиков, на Пиренейский полуостров высадились английские войска под командованием герцога Веллингтона. Гибралтар не был непосредственной ареной военных действий, однако через него, как и Лиссабон, осуществлялись снабжение и пополнение английской армии. Крепость осталась британским владением.
      В XIX в., когда Испания испытывала все большие экономические затруднения и страдала от политической нестабильности, ее правительства откладывали решение вопроса о Гибралтаре. Между тем его значение возросло, т. к. после ввода в действие Суэцкого канала в 1869 г. крепость стала опорным пунктом на пути к Востоку через Средиземное и Красное моря. Дж. Гаррэт отмечал: "Гарнизоны в Гибралтаре, на Мальте, в Адене и позднее в Египте являлись резервом, который можно было в нужный момент послать на Восток или в Африку"24. В 1907 г. Англия, Франция и Испания договорились о сохранении статус-кво Гибралтара. В связи с обострением англо-германского морского соперничества Англией были приняты меры по укреплению обороноспособности Гибралтара, и в годы первой мировой войны он оставался британской военно-морской базой. Во время второй мировой войны Германия, пытаясь подтолкнуть правительство Франко к прямому участию в войне, предлагала Испании помощь в возвращении крепости. Испанское правительство предпочло, однако, воздержаться от вступления в войну и не поставило тогда вопроса о Гибралтаре.
      В послевоенный период, желая удержать крепость, Лондон неоднократно прибегал к лавированию. В 1967 г. в Гибралтаре был проведен плебисцит, в ходе которого английское большинство населения высказалось за сохранение власти Великобритании.
      Итоги плебисцита не были признаны Генеральной Ассамблеей ООН. Правительство Франко, стремясь отвлечь внимание испанцев и мировой общественности от острейших внутриполитических проблем, теперь уже постоянно заявляло о своих претензиях на Гибралтар. В 1969 г., когда была принята конституция, закреплявшая британский контроль над крепостью, Мадрид прервал переговоры о Гибралтаре и объявил о закрытии границы с ним. После падения в Испании франкистского режима острота проблемы Гибралтара в англо-испанских отношениях сохранилась. Пришедшее к власти в 1982 г. правительство социалистов резонно заявило, что Гибралтар является исконно испанской территорией и что вопрос о нем должен найти решение25. В настоящее время пролив остается важным для мировой экономики связующим звеном. В 1982 г. через него ежедневно проходило около 200 кораблей26. В их числе - нефтеналивные танкеры, суда с насыпными грузами. Рядом под водой постоянно курсируют ракетные подводные лодки стран НАТО. Международный империализм не оставляет Гибралтар без внимания, а порой пытается придать проблеме, с целью обосновать свое вмешательство, международный характер и, чтобы осложнить ее, увязывает статус крепости с вопросом о территориальных водах пролива, на 12 морских миль которых претендуют как Испания, так и Марокко. США считают середину пролива, полностью покрываемую упомянутыми претензиями, "открытой" зоной моря. В 1973 г. они осуществляли через пролив военные поставки Израилю. Прогрессивная мировая общественность полагает, что проблема Гибралтара может и должна быть решена путем переговоров и не в интересах каких-то милитаристских союзов или империалистических поползновений, а в интересах народов.
      Примечания
      1. Trevelyan G. M. England under Queen Anne. Vol. I. Blenheim. 1930; Abbot W. C. An Introduction to the Documents relating to the International Status of Gibraltar, 1704 - 1934. N. Y. 1934; Conn S. Gibraltar in British Diplomacy in the Eighteenth Century. New Haven. 1942.
      2. Garrat G. T. Gibraltar and the Mediterranean. Lnd. 1939, pp. 14, 30.
      3. Цит. по: Соnn S. Op. cit., p. 4.
      4. Corbett G. England in the Mediterranean. Vol. 2. Lnd. 1917, p. 518.
      5. Купец Дж. Метуэн, выступая как представитель Англии, вел переговоры с португальским правительством. Текст договора: Trevelyan G. M. Select Documents for Queen Anne's Reign. Down to Union with Scotland. Cambridge. 1929.
      6. Owen J. H. War at Sea under Queen Anne, 1702 - 1708. Cambridge. 1938, p. 86.
      7. Даты приводятся по старому стилю, употреблявшемуся в Англии в начале XVIII века. Разница с новым стилем - 10 дней "опоздания".
      8. Его воспоминания частично опубликованы (Trevelyan G. M. Select Documents, pp. 83 - 92).
      9. Ibid., p. 85.
      10. Richmond H. The Navy as an Instrument of Policy, 1558 - 1727. Cambridge. 1953, p. 305.
      11. Owen J. H. Op. cit., p. 91.
      12. Тгеvеlуan G. M, Select Documents, pp. 89 - 90.
      13. Цит. по: Garrat G. Т. Op. cit., p. 43.
      14. Mэхэн А. Влияние морской силы на историю, 1660 - 1783. М. -Л. 1941, с. 168.
      15. Рассуждение о доказательствах к миру и о важности, чтоб оставлен Гибралтар соединен с владениями Великобритании. СПб. 1720, с. 51.
      16. Тгеvеlуan G. M. Select Documents, p. 83.
      17. A View on the Taxes, Funds and Revenues of England Giving Total Moneys Voted by Parliament during the Course of the War from the Year 1702 to 1712. Lnd. 1712, 1.1.3.
      18. Bolingbroke. A Collection of Political Tracts. Lnd. 1775, p. 14.
      19. Conn S. Op. cit., p. 18.
      20. Тексты договоров см.: Actes, memoires et autres pieces authentiques concernant la paix de Utrecht, 1714 - 15 (Chalmers G. A Collection of Treaties between Great Britain and Other Powers. Vol. 1. Lnd. 1790).
      21. Рассуждение о доказательствах к миру с. 7.
      22. Там же, с. 48 - 53.
      23. An Inquiry into the Pretensions of Spain to Gibraltar. In: Political Tracts. Lnd. 1729, p. 9.
      24. Garrat G. Т. Op. cit, pp. 138 - 139.
      25. El Socialista, 8 - 14.XII.1982, N 287; 15 - 21.XII.1982. N 288.
      26. За рубежом, 1 - 7.VII. 1983, N 27, с. 17.