Sign in to follow this  
Followers 0

Халфин Н. А. Вторая англо-афганская война (1878-1880 гг.)

   (0 reviews)

Saygo

Халфин Н. А. Вторая англо-афганская война (1878-1880 гг.) // Вопросы истории. - 1979. - № 3. - С. 117-130.

В конце 1878 г. британские войска вторглись в Афганистан. Мощная мировая держава напала на небольшое азиатское государство. То была типичная колониальная война со всеми присущими ей атрибутами: дипломатическими провокациями, грубым политическим шантажом, вторжением хорошо оснащенной армии. Но события пошли не по обычным канонам империалистического разбоя. Героическое сопротивление афганского народа помешало осуществить замыслы интервентов, вынудив их отказаться от планов превращения Афганского государства в колонию.

К 70-м годам XIX в. Афганистан представлял собой феодально-деспотическую монархию с сильными родоплеменными пережитками. После смерти эмира Дост Мухаммад-хана (1863 г.) началась ожесточенная борьба за власть. Лишь в 1869 г. наследнику престола Мухаммад Шер Али-хану удалось овладеть положением. Главный соперник нового эмира, его племянник Абдуррахман-хан, потерпев поражение, бежал на правобережье Амударьи.

Изрезанный горными хребтами Афганистан населяли тогда примерно 4 - 5 млн. человек. Южную часть страны занимали преимущественно афганские племена и различные их объединения. Среди последних выделялись дуррани, гильзаи и моманды. Дуррани, делившиеся на ветви зирак и панджпао, расселились в обширной области вокруг Кандагара, первой столицы Афганского государства. К северу и северо-востоку от них, от Калати-Гильзаи до Кабула и Джелалабада, разместились гильзаи. Моманды обосновались в районе Сулеймановых гор, которые считаются родиной афганцев. На периферии этих объединений жили мелкие племена - тараки, сари, шинвари, вардаки, дзадзи, дзадран, мангал, какари, хугиани и другие. Огромную роль среди афганцев играли местные вожди - ханы, малики и старшины, постепенно утверждавшие свое господство над большей частью общественных угодий. Крайний юг Афганистана населяли белуджи, центр и северо-запад - в основном монголоиды-хазарейцы и тюркоиды: таймани, джемшиды и фирюзкухи; север - таджики, узбеки и туркмены.

Основными занятиями населения были земледелие и скотоводство. Некоторые племена специализировались на повинде - транзитной караванной торговле. Большое развитие получили ремесленное производство и мелкая внутренняя торговля. Специфика отсталого общества была тормозом для прогресса. "Афганцы разделяются на кланы, причем различные вожди осуществляют нечто вроде феодального господства над ними, - подчеркивал Ф. Энгельс еще в 1857 году. - Только их неукротимая ненависть к государственной власти и любовь к личной независимости мешают им стать могущественной нацией"1. Необходимость ликвидации межфеодальных раздоров, недовольство горожан междоусобицами, перспективы расширения товарообмена - все это настоятельно требовало создания централизованного государства, и оно постепенно возникало. Но господствующую роль в стране играла по-прежнему феодально-племенная знать.

Афганистан занимает важное географическое положение. Через его территорию проходят кратчайшие пути из Индии в Среднюю Азию и в Иран. Еще в первые десятилетия XIX в. утверждавшиеся на Индийском субконтиненте британские колонизаторы стремились распространить сферу своего влияния на Афганистан, а за ним - и на Среднюю Азию. Отказ Дост Мухаммад-хана стать вассалом Лондона привел к первой англо-афганской войне (1838 - 1842 гг.). Сначала колонизаторы овладели значительной частью страны, включая Кабул, и посадили на престол марионеточного правителя Шуджу уль-Мулька. Однако затем афганские патриоты разгромили 15-тысячное войско, захватившее их столицу, и к власти опять пришел Дост Мухаммад-хан. Война закончилась поражением Британской империи2.

Не отказавшись от своих замыслов, англичане в 1840-е годы захватили соседние с Афганистаном Синд и Пенджаб и вышли непосредственно к самым афганским границам. Они заключили с эмиром в 1855 и 1857 гг. договоры о "дружественных отношениях", но наличие на восточных рубежах опасного соседа держало Кабул в состоянии неизменного беспокойства и вынуждало расходовать скудные государственные ресурсы преимущественно на военные нужды. Шер Али-хану создать сильную армию не удалось. Малочисленное войско располагало устаревшим вооружением: дедовскими ружьями - джезаилями либо мушкетами, захваченными ранее при разгроме британской армии. К началу 1870-х годов страна еще не оправилась от шестилетних междоусобиц. Финансы были расстроены. Эмиру требовалось много усилий для того, чтобы обеспечить хотя бы относительную покорность племенных и родовых вождей и поступление в казну налогов и податей. Однако вплоть до середины 70-х годов XIX в. Великобритания занимала по отношению к Афганистану осторожную позицию. Временно возобладала точка зрения сторонников выжидательной политики "закрытой границы", в основном из партии либералов, считавших нецелесообразным прямое вмешательство в афганские дела. Такую линию и осуществляли на практике вице-короли Индии, в чьем ведении находилась британская политика на Востоке: лорды Лоуренс (1864 - 1869 гг.), Мэйо (1869 - 1872 гг.) и Норсбрук (1872 - 1876 гг.). Лица, призывавшие к "наступательной политике" и требовавшие установления английского господства над Афганистаном, отражали прежде всего интересы консерваторов. Теоретики "выжидания", впрочем, стремились усилить британское влияние в Кабуле. Еще при Мэйо и Норсбруке английские агенты зачастили в Герат, которым управлял сын Шер Али-хана Мухаммад Якуб-хан. Они разжигали его недовольство тем, что отец не назначил его наследником престола, и в мае 1870 г. спровоцировали мятеж3. Мятеж потерпел неудачу, а эмир простил сына. Но интриги англичан не прекращались. Побывавший в Герате капитан Марч в конце 1872 г. констатировал готовность Якуб-хана принять помощь Англии в борьбе за власть. Поэтому в 1874 г. последнего посадили в Кабуле под замок. Норсбрук безуспешно пытался добиться его освобождения "во имя дружбы с британским правительством"4.

Sher_Ali_Khan.thumb.jpg.44bedf9f7dd30334

Шер Али-хан

Cavagnari.jpg.216bde39d1c242148de5a31fdb

Пьер Луи Наполеон Каваньяри с афганцами

Yaqub_Khan.thumb.jpg.eed9b91f5e9fb500509

Гандамак, май 1879. Слева направо: британский офицер Дженкинс, британский дипломат Каваньяри, афганский эмир Якуб-хан, афганский главнокомандующий Дауд-шах, афганский премьер-министр Хабибулла-хан

AyoubKhan.jpg.ecc84d040586e31b2ac6d7c337

Аюб-хан

Roberts.thumb.jpg.debded11097962ae4ba312

Фредерик Слей Робертс

В Лондоне не скрывали, что разногласия по вопросам афганской политики сводятся только к методам ее реализации. "Хотя между властями существовало и до сих пор еще существует различие во мнениях относительно того, какой именно пограничной политики следует придерживаться,., но это различие во мнениях касается скорее способов действий, чем самой сути", - писал статс-секретарь по делам Индии виконт Крэнбрук вице-королю 18 ноября 1878 года5. Главной целью английского правительства являлось дальнейшее распространение своих колониальных владений и сфер влияния. Его линия имела на Среднем Востоке ярко выраженную антирусскую направленность. В качестве отвлекающего маневра, призванного "обосновать" агрессивную сущность действий, британские лидеры выдвинули ложную концепцию "обороны Индии". Многочисленные речи в парламенте, десятки книг, сотни журнальных и газетных статей посвящались в Англии опасности, якобы нависшей с севера над "жемчужиной британской короны". Под предлогом ликвидации мнимой угрозы английские войска постепенно придвигались все ближе к Афганистану и Средней Азии.

На всем протяжении XIX-начала XX в. у России не было ни намерений, ни возможности, ни конкретных планов организации "похода на Индию" (сумасбродный поступок Павла I, двинувшего казаков "с Дона на Инд" во имя союза с Наполеоном, не может идти в счет)6. Британские правители, впрочем, знали, что Россия не стремилась овладеть их колонией. Индийский историк К. С. Менон на материалах Форин оффис убедительно доказал, что шумиха о "русской угрозе" долгие годы попросту маскировала британскую экспансию в Азии. Новые аргументы о том же привели Д. К. Гхоз и А. Ч. Капур7. Индийский ученый К. М. Паниккар подчеркивал, что агрессия Англии на Востоке носила отнюдь не "ответный", "оборонительный" характер, а преследовала самостоятельные экспансионистские цели8 .

Скрывая свои истинные цели, Лондон предложил Петербургу считать Афганистан нейтральной территорией, разделяющей владения обеих держав. После двусторонних переговоров 1869 - 1872 гг. это предложение было принято9. Несмотря на это, ряд британских политиков продолжал призывать к захвату Афганистана. Их подстегивали также циклические кризисы перепроизводства, регулярно охватывавшие с 1857 г. капиталистический мир. На Англии тяжело отразились кризисы 1866 и 1873 годов. Она усиленно стремилась к расширению рынков сбыта и приобретению новых ресурсов. Активным глашатаем наступательной политики был член Совета по делам Индии, президент Королевского географического общества Г. Раулинсон. Выходец из торгово-промышленной семьи, он участвовал в первой англо-афганской войне, долго служил на Востоке и отражал интересы как военно- политических, так и предпринимательских кругов. С 1865 г. Раулинсон постоянно публиковал в "Quarterly Review" статьи, в которых муссировал версию о "внешней угрозе" для Индии, а в июле 1868 г. адресовал британскому правительству "Меморандум по среднеазиатскому вопросу", где предложил, чтобы Англия провела железную дорогу к границам Афганистана, утвердилась на подступах к его южным районам и добилась господствующего влияния в Кабуле10. Раулинсон призывал интенсивно развивать английскую торговлю за пределами Индии и разместить своих облеченных широкими полномочиями агентов в крупных афганских городах. Эти идеи он обобщил в сборнике статей, ставшем настольной книгой сторонников британской экспансии11.

Практическая реализация этих замыслов началась, когда в 1874 г. пал либеральный кабинет У. Гладстона и к власти пришло консервативное правительство Б. Дизраэли. Статс-секретарь по делам Индии лорд Солсбери, вскоре занявший пост министра иностранных дел, полностью солидаризировался с Раулинсоном, называя его книгу "Моя библия". 22 января 1875 г. Солсбери предложил Норсбруку добиться согласия Шер Али-хана на открытие в Герате и Кандагаре британских информационных агентств12. Адепт выжидательной политики, Норсбрук проявил пассивность, считая подобные меры несвоевременными, но 19 ноября 1875 г. получил предписание: "Немедленно... изыскать какой-либо предлог", чтобы послать в Кабул миссию для переговоров с Шер Али-ханом о размещении в Афганистане английских должностных лиц. Солсбери предлагал, не останавливаясь перед откровенным шантажом, "серьезно объяснить эмиру" рискованность любого противодействия мерам, которые правительство Великобритании "найдет нужным осуществить"13. Норсбрук ответил указанием на нецелесообразность такого давления и отмечал отсутствие у России стремлений установить свое влияние в афганских землях14. Отношения между консервативным кабинетом и вице-королем обострились. В конце 1875 г. Норсбрук отказался от своего поста.

По рекомендации Раулинсона Дизраэли предложил высшую должность в колониальной администрации Индии сыну своего политического единомышленника послу в Лиссабоне Э. Р. Литтону15. Ранее последний побывал на дипломатической службе в Вашингтоне, Петербурге, Афинах, Вене и др. Будучи близок с Раулинсоном, он стал восторженным почитателем его теорий16. Дизраэли высоко отзывался о Литтоне, считая его "человеком честолюбия, воображения, тщеславия и силы"17, и обратился к нему с таким предложением: "Критическое положение дел в Центральной Азии требует государственного деятеля, и я думаю, что если Вы примете этот высокий пост, то получите возможность не только послужить своей стране, но и приобрести длительную славу"18.

Новый вице-король с инструкциями статс-секретаря по делам Индии, намечавшими активные действия по созданию в Афганистане постоянных резидентств Англии и укреплению там ее влияния, энергично занялся осуществлением этой программы. Официально приступив в апреле 1876 г. к обязанностям, он уже в мае потребовал от Шер Али-хана принять британское посольство, передать англичанам контроль над проходами в Гиндукуше и допустить к себе британских агентов. Переписка Литтона недвусмысленно свидетельствует о его русофобстве и антироссийской направленности действий19. Однако Шер Али-хан не поддался нажиму и предложил отправить своих представителей в Индию, чтобы выяснить, какие же "благородные стремления зародились снова в благородном сердце английского правительства"20. Оказалось, что эти "благородные стремления" преследуют цель военно-политического окружения Афганистана. В 1876 - 1877 гг. англичане утвердились в Келатском ханстве и в княжестве Читрал. "Англия берет Кветту (1876)", - отмечал позднее В. И. Ленин, изучавший историю колониальной экспансии21.

Готовясь к новому вторжению в Афганистан, Лондон одновременно стремился оказать и моральный нажим на Кабул. В январе 1877 г. в пограничном городе Пешаваре уполномоченный вице-короля Л. Пелли встретился с приближенным эмира Сеид Hyp Мухаммад-ханом. Родственник и единомышленник Раулинсона, Пелли тоже был сторонником "решительных действий". Герцог Аргайль, будучи в конце 60-х - начале 70-х годов XIX в. статс-секретарем по делам Индии, характеризовал его как "настоящий образец всего того, что делает британских резидентов наиболее страшными для индийских владетелей, дорожащих своей независимостью или желающих удержать за собой хотя бы ее тень"22. При переговорах Пелли сразу же потребовал допуска английских офицеров в Кабул и на границы Афганистана. Сеид Hyp Мухаммад-хан категорически отклонил подобные попытки и передал секретарю британской делегации Беллью слова эмира: "Британская нация - великая и могучая, и афганский народ не может сопротивляться ее силе, но народ имеет свою волю, он независим и дорожит своей честью больше жизни"23. На Кабул производился непрерывный нажим. "Трудно читать описание требований, выдвигавшихся сэром Льюисом Пелли, чтобы не пришла на ум басня о волке и ягненке", - констатировали даже английские исследователи24. Однако никакие угрозы и уговоры не возымели действия: Сеид Нур Мухаммад-хан отверг все английские претензии. Вскоре этот афганский деятель скончался от сердечного приступа.

Суть происходившего на Пешаварской конференции раскрыл позднее сам Пелли, признавший, что по принятии требований Англии в Кабуле должно было вспыхнуть восстание для свержения власти эмира. О содержании требований Лондона писала 25 июля 1877 г. калькуттская газета "Statesman and Friend of India": "Правдивая история миссии сэра Льюиса Пелли заключается в том, что мистер Дизраэли окончательно решил воевать с Россией, и нам надлежало атаковать ее одновременно в Европе и Средней Азии. Сэр Льюис Пелли был послан, чтобы убедить эмира позволить нам сделать Афганистан настоящей базой наших операций и занять некоторые афганские крепости. На границе было сосредоточено большое войско в надежде, что уговоры сэра Льюиса Пелли окажутся успешными, а после объявления войны русские обнаружат две сильные британские колонны, продвинувшиеся через Кветту и Кабул в Герат с целью поднять против них Бухару, Хиву, Коканд, Кашгар и всю Среднюю Азию... Противодействие эмира оккупации Афганистана расстроило этот план". Ответственный деятель англо-индийской администрации Дж. Р. Элсми в 1908 г. подчеркивал, что эта газетная статья раскрыла "истинную тайну миссии Пелли"25.

Стремясь поскорее развязать войну против Афганистана, Литтон воспользовался смертью Сеида Hyp Мухаммад-хана и распорядился прекратить переговоры, хотя и знал, что на смену скончавшемуся уже ехал в Пешавар другой афганский представитель с инструкцией пойти на уступки. В северо-западные районы Британской Индии срочно перебрасывались дополнительные контингента войск. 30 марта 1877 г. вице-король отозвал из Кабула агента, через которого осуществлялась дипломатическая связь с эмиром. Это означало разрыв отношений26. В Лондоне между тем разработали план расчленения Афганистана. 2 июля 1877 г. вице-король сообщал своему правительству: "Может наступить время в недалеком будущем, когда для укрепления британского господства в Индии будет абсолютно необходимо предпринять военную оккупацию Западного Афганистана (с согласия правителя этой страны или без него), включая важную Гератскую крепость. Положение нынешнего эмира, очевидно, очень непрочно, и возможно, что ход событий приведет к расчленению его королевства и созданию отдельного ханства в Западном Афганистане, которое можно будет вполне реально поставить под британское влияние и протекторат"27.

Консервативный кабинет активно подталкивал вице-короля к провокационным действиям. Вот письмо премьер-министра королеве Виктории от 22 июля 1877 г., спустя три месяца после начала русско-турецкой войны. Дизраэли отмечал, что если на стороне Османской империи выступит Англия, то "в этом случае Россию надо атаковать из Азии, войска должны быть посланы в Персидский залив, императрица Индии должна приказать своим армиям очистить Среднюю Азию от московитов и загнать их в Каспийское море. Мы имеем хорошее орудие для этой цели в лице лорда Литтона, и он на самом деле послан туда с этой целью"28.

По инициативе посла Англии в Стамбуле Лэйярда Лондон привлек турецкого султана для воздействия на афганского правителя. В Кабул отправилось посольство Османской империи, возглавленное А. Хулусси-эффенди. Его переезды британские власти оплатили из индийской казны. Стамбул призвал Шер Али-хана принять английские требования и присоединиться к Турции в борьбе с Россией29. Однако и султану не удалось оказать существенного влияния на позицию Афганского государства. Слишком свежи еще были в памяти его народов воспоминания о недавнем вторжении британских войск и реальны представления о враждебных замыслах Англии в настоящем.

Между тем на афганских границах завершалась подготовка к новой агрессии. 8 апреля 1878 г. вице-король информировал статс-секретаря по делам Индии Крэнбрука о дальнейших планах: "Я убежден, что политика создания в Афганистане сильного и независимого государства, над которым мы не можем осуществлять никакого контроля, является ошибкой. Если вследствие войны или смерти нынешнего эмира, что, конечно, станет сигналом для столкновения соперничающих кандидатов на престол, у нас появится возможность (а она может возникнуть внезапно в любую минуту) разделить или сломать кабульскую державу, я искренне надеюсь, что мы не упустим такой возможности. Полагаю, что таково мнение и лорда Солсбери... Наилучшим явилось бы образование западноафганского ханства, включающего Мерв (туркменское ханство, никогда не входившее в состав Афганистана. - Н. X.), Меймене, Балх, Кандагар и Герат под властью какого-либо выбранного нами правителя, который зависел бы от нашей поддержки. При наличии созданного подобным образом западноафганского ханства и нашей небольшой базы возле границы в Куррамской долине судьбы самого Кабула были бы для нас вопросом, не имеющим значения"30.

Вынашивая эти планы, консерваторы и Литтон готовы были использовать любой предлог для вторжения в Афганистан. Поводом явилась миссия Н. Г. Столетова. Когда весною 1878 г. обострились отношения между Россией и Англией, настаивавшей на отмене Сан-Стефанского мирного договора от 3 марта 1878 г. с Турцией, обе великие державы оказались на грани войны. 7 июня туркестанский генерал-губернатор К. П. Кауфман вручил в Ташкенте генерал-майору Столетову предписание "отправиться в г. Кабул, к эмиру афганскому, для скрепления с ним наших дружественных отношений... и для заключения, если то окажется возможным, с ним союза на случай вооруженного столкновения нашего с Англией"31. Выбор главы миссии был очень удачным. Герой обороны Шипки, руководитель болгарского народного ополчения и командир авангарда колонны генерала М. Д. Скобелева при переходе через Балканы, Столетов, окончивший ранее Московский университет и Военную академию Генерального штаба, долго служил на восточных окраинах России и владел языком фарси, широко распространенным в Афганистане. Его сопровождали полковник Н. И. Разгонов, топограф, два переводчика (с английского и тюркских языков), врач, фельдшер, урядник, 21 казак, двое слуг.

В начале августа русское посольство прибыло в Кабул, тепло встреченное властями и местным населением. После бесед Столетова с эмиром 9 августа был выработан проект афгано-русского договора. Его §1 констатировал: Россия "считает государство Шер Али-хана, эмира Афганистана, независимым и желает, как с другими независимыми государствами, иметь с ним дружественные отношения, по старой дружбе". В §2 говорилось, что правительство России "во внутренние дела страны вмешиваться не будет". Проект предусматривал развитие взаимной торговли, оказание Афганистану помощи в подготовке различных специалистов и пр.32.

Однако успешный исход переговоров Столетова был сведен на нет развитием событий в Европе. 13 июля 1878 г. под давлением Англии, поддержанной другими западными странами, был подписан Берлинский трактат, который пересматривал условия мира в Сан-Стефано, лишив Россию некоторых серьезных выгод, но и устранив угрозу новой войны. А одновременно британские правящие круги развернули политическую кампанию, заявив, что укрепление русско-афганских отношений "угрожает Индии". Эта шумиха приобретала все большие масштабы, хотя 16 сентября 1878 г. А. М. Горчаков официально заверил лорда Биконсфилда: Россия не ищет влияния в Афганистане; ее действия не должны вызывать у Англии опасений33. Избегая обострения международной напряженности, Петербург отозвал Столетова из Кабула.

В Лондоне спешили использовать ситуацию. Английские историки Э. Томпсон и Дж. Гаррэт подчеркивают, что после Берлинского конгресса британские власти могли наладить нормальные отношения с Шер Али-ханом. Но вице-король с его личным секретарем и военным консультантом полковником Дж. Колли предпочли войну. Последний заверял, что "новейшие технические усовершенствования дают подавляющее превосходство британскому оружию, и тысяча человек, вооруженных ружьями Мартини, могут пройти в Афганистане где угодно"34. Литтон решил идти напролом. 17 августа эмир получил извещение об отправке в Кабул посольства Британской империи. В истории дипломатии не часто случалось, чтобы главу государства не удосужились спросить, желает ли он принять направленных к нему послов. У вице-короля имелся такой "довод": поскольку Шер Али-хан вел переговоры со Столетовым, он, дескать, не вправе отклонять встречу с английскими дипломатами. Афганскому правителю в категорической форме заявили, что отказ принять посланцев Литтона будет считаться проявлением открытой вражды35. По случайному совпадению 17 августа умер любимый сын эмира Абдулладжан, провозглашенный наследником престола36. Отец, ссылаясь на свое состояние и необходимость соблюдать траур, просил отсрочить приезд миссии. Но эта просьба была отвергнута.

Посольство возглавил главнокомандующий Мадрасской армией генерал Н. Чемберлен, который, участвуя еще в первой войне против Афганистана, познакомился тогда с Шер Али-ханом37. Основная роль при Чемберлене отводилась его помощнику майору П. Л. Наполеону Каваньяри, пешаварскому политическому комиссару. Сын ирландки и итальянца, французского генерала, назвавшего его в честь императора Франции, он окончил военное училище Ост-Индской компании в Аддискомбе, натурализовался в Англии, а затем провел всю жизнь в Индии, главным образом на афганских границах: участвовал в военных экспедициях на земли пограничных племен, подкупал их вождей, настраивая против эмира, и подготавливал боевые операции. Общая численность людей, сопровождавших Чемберлена, превышала 1 тыс. человек и представляла собой фактически небольшое войско.

Шер Али-хан был возмущен вестью об отправке миссии: "Получается, что они приходят насильно. Я против того, чтобы посольство приезжало подобным образом... По существу выходит, что меня хотят опозорить... Русский посол приезжал, но приезжал по моему разрешению. Я все еще преисполнен горести в связи с потерей сына и не могу размышлять над каким-либо делом"38. Разгонов, готовившийся вернуться в Россию вслед за Столетовым, так охарактеризовал суть британской акции в письме Кауфману от 20 ноября: "Что английское посольство есть замаскированная война, - в этом нет ни малейших сомнений"39. 21 сентября Чемберлен со спутниками выступил из Пешавара. На границе, перед узким Хайберским проходом, комендант афганского форта Али-Масджид капитан Файз Мухаммад-хан заявил возглавлявшему передовой отряд Каваньяри, что применит оружие, если англичане двинутся дальше без разрешения эмира. Миссия возвратилась в Пешавар. "Мой лорд, первый акт сыгран", - извещал 22 сентября Чемберлен вице-короля40.

Литтон, едва получив желанное сообщение, 23 сентября отправил Крэнбруку следующее послание: "Я полностью понимаю и лично сочувствую возмущению сэра Невилла Чемберлена тем унизительным положением, в которое он поставлен. Однако пожертвовать его личным достоинством было существенно необходимо для общественного блага. ...Вы можете видеть из приложенной переписки, что Чемберлен, естественно, не желая открыто участвовать в получении явно неизбежного оскорбления, хотел прервать переговоры с эмиром, не выезжая из Пешавара, и что я дал ему инструкции проехать со своей миссией в Джамруд - передовой пост в пределах нашей границы... Мои мотивы для такой инструкции очевидны. Если бы отношения с эмиром были прерваны без какого-либо открытого враждебного акта с его стороны, наша общественность никогда не поняла бы причины разрыва и мы оказались бы в очень затруднительном положении. Политика эмира заключалась в том, чтобы дурачить нас в глазах всей Средней Азии и всей Индии, не давая нам никакого предлога для активного возмущения. Моей целью было, естественно, заставить эмира либо изменить свою политику, либо раскрыть ее таким образом, чтобы общественность стала партнером правительства". Термином "дурачить" Литтон обозначал стремление Шер Али-хана проводить самостоятельную политику. Далее в послании говорилось: "Я думаю, что до сих пор мы не делали неверных ходов в игре, и если Каваньяри будет иметь успех в своих переговорах с хайберцами, то мы выиграли, а эмир потерял первую взятку. Теперь начинается второй роббер, и я полагаю, что мы начнем его с решающим козырем в руках. Обычные дипломатические средства, разумеется, исчерпаны, и мы должны немедленно принять другие меры"41.

Характер этих "мер" ставленник лорда Биконсфилда на Востоке уже продумал. Сочетая "немедленный политический и военный нажим, оказываемый одновременно во всех пунктах", он рассчитывал добиться: "1) безоговорочного подчинения эмира или 2) его свержения и распада его королевства", считая необходимым всячески убеждать афганский народ, "что наша ссора - это ссора с эмиром, который преднамеренно навязал ее нам, а не с народом, изолируя таким образом эмира от его народа вместо того, чтобы объединить его народ вокруг него в национальном противодействии нашим усилиям"42. На подступах к Афганистану быстро сосредоточивались войска. Газеты в Англии и ее индийских владениях сообщали о "неслыханном оскорблении", нанесенном британской короне, и призывали смыть его кровью. Авторитетная "India Tribune" 19 октября 1878 г. в статье "Предстоящая война" разъясняла, что войну против Афганистана собирались развязать еще в начале 1877 г., но помешало обострение обстановки в Европе. После Берлинского конгресса старые замыслы ожили, а когда Шер Али-хан отказался принять посольство, то английское правительство "получило главный повод, и войну объявят, как только завершат необходимые приготовления". Горчаков, в свою очередь, писал 11(23) января 1879 г.. послу России в Лондоне П. А. Шувалову, что английское правительство воспользовалось позицией эмира "для действия, которое оно долго обдумывало и подготовляло не столько для безопасности своей индийской границы, сколько для поднятия одним ударом своего престижа"43.

Литтон уже распорядился о вторжении в Афганистан. Однако довод для этого был столь надуманным, что в лондонском кабинете мнения по этому вопросу разошлись. 4, 25 и 30 октября состоялись бурные заседания министров. Лорд-канцлер Кэйнс, министр внутренних дел Кросс и другие не усмотрели в поведении Шер Али-хана повода к войне44 и опасались, что консерваторы в палате общин могут не поддержать, правительство, если вопрос о войне будет обсуждаться в парламенте. Биконсфилд и Солсбери предложили "продемонстрировать силу и решимость Англии",, оккупировав Куррамскую долину в качестве "материальных гарантий" принятия Афганистаном требований Британской империи. Такой шаг не нуждался в одобрении со стороны парламента, но его отверг Крэнбрук, назвав полумерой, которая повсеместно станет рассматриваться как "акт робости". Статс-секретарь по делам Индии призывал к войне, хотя и отмечал, что подготовка к ней еще не завершена. Кабинет министров в конце концов решил максимально форсировать подготовку вторжения, поручив Литтону, пока она ведется, предъявить змиру ультиматум со сроком выполнения к 20 ноября. Перечень содержавшихся в нем претензий к Шер Али-хану заканчивался указанием на то, что Англия ждет извинений за происшедшее у Али-Масджида и принятия ее постоянной миссии45.

"Страницы истории переполнены декларациями и манифестами могущественных королей и правительств, стремившихся под благовидными предлогами скрыть акты насилия и несправедливости против более слабых государств, - констатировал предшественник Крэнбрука на его посту герцог Аргайль. - Однако весьма сомнительно, чтобы во всем этом печальном списке нашелся какой-либо пример, более несправедливый в своих обвинениях и более необоснованный в своих утверждениях, чем ультиматум, направленный эмиру Кабула кабинетом королевы"46. 9 ноября, в "День лорда-мэра", глава британского кабинета выступил с речью, в которой сказал, в частности, что "северо-западная граница Индии является случайной и ненаучной" и что вся ситуация в этом районе порождена стремлением Англии изменить такое положение. Но в чем же тогда заключалась вина Шер Али-хана? Присутствовавшие при речи министры встретили ненужные, по их мнению, разъяснения Биконсфилда с беспокойством, а "либеральная пресса и партия немедленно возопили, описывая политику правительства как бессмысленную и воинственную провокацию"47. Так оно и было на самом деле.

Шер Али-хан, хорошо разбираясь в общей направленности британской политики, не учел особенностей сложившейся обстановки, и его ответ опоздал к назначенному сроку. Афганский правитель разъяснял, что отказался принять Чемберлена, опасаясь замыслов англичан: "Если бы это опасение не было обоснованным, а британское правительство было дружественным и не проявляло насильственных действий и угроз, то в приеме не было бы отказано, как этого и не бывает между дружественными соседними государствами"48. Впрочем, что бы эмир ни написал, для вице-короля это не имело значения. Вечером 20 ноября Литтон и его сподвижники "сидели вокруг стола, ожидая телеграммы из Пешавара об ответе, долженствовавшем прибыть из-за границы с заходом солнца. Ответ не пришел, и была отдана соответствующая команда"49. На рассвете 21 ноября 35-тысячное англо-индийское войско, разбитое на три полевые колонны, двинулось из Кветты на Кандагар, из Кохата Куррамской долиной на Газни и Кабул и из Пешавара Хайберским проходом на Кабул. Оно продвигалось вперед, преодолевая упорное сопротивление несравненно более малочисленной, значительно хуже вооруженной и слабо обученной афганской армии. Пушки и скорострельные ружья Гатлинга прокладывали дорогу британским солдатам. А "конница святого Георга" - золотые монеты щедро расходовались на подкуп неустойчивых и корыстолюбивых вождей племен. Оккупанты грабили и сжигали селения. 2 ноября Куррамская колонна утвердилась на перевале Пайвар-Котал, Пешаварская - 20 декабря овладела Джелалабадом, Южная - 8 января 1879 г. вступила в Кандагар.

В Лондоне и Калькутте нетерпеливо ожидали реакции афганского правителя. Теперь-то он наконец капитулирует! Но реакция его оказалась неожиданной. Литтон именовал Шер Али-хана "дикарем с признаками умопомешательства"50. В действительности на редкость мягкий и деликатный, 53-летний эмир был миролюбивым и любезным человеком. Он обладал живым умом, проявлял любознательность, поразившую членов миссии Столетова, следил за развитием международных отношений и хорошо знал всемирную историю, а особенно интересовался деятельностью Петра I51. Один из чиновников эмира регулярно читал ему английские газеты. 13 декабря 1878 г. эмир объявил своим придворным, что отправляется в Россию, чтобы созвать международный конгресс для осуждения вторжения Англии в его страну. Накануне отъезда из Кабула он снял домашний арест с Якуб-хана и временно передал ему власть над страной, полагая, что к нему англичане будут относиться с большими симпатиями. Эмирский кортеж добрался до Мазари-Шарифа и надолго осел там перед границей - рекой Амударьей. С фронтов приходили неутешительные вести, и правитель не решался покинуть страну. Затем он заболел и 21 февраля умер.

Минимум два человека должны были исчезнуть, чтобы эмиром стал проанглийски настроенный Якуб-хан. Еще совсем недавно между ним и престолом находились пребывавший в расцвете сил Шер Али-хан и назначенный наследником 16-летний Абдул-ладжан. Теперь не стало ни того, ни другого. Напомним, кстати, что герой первой войны с Англией Акбар-хан умер в 29 лет. "Некоторые считают, что смерть славного вазира Акбар-хана произошла вследствие отравления алмазными крошками, подсыпанными ему по наущению иностранцев", - писал афганский автор Сеид Касем Риштия52. М. Коулинг отмечал, что мать Абдулладжана сделала Литтону "добровольное и приятное предложение" отравить мужа, если вице-король гарантирует воцарение ее сына. Это воодушевило вице-короля, убедив его в наличии проанглийской группировки в Кабуле, и он "намеревался спровоцировать группировку на переворот, если эмир отклонит требования вице-короля"53. Возможно, что именно сторонники Якуб-хана устранили Абдулладжана, а затем с помощью британских агентов и Шер Али-хана. Во всяком случае, русский врач И. Л. Яворский, который присутствовал при болезни эмира и кончине его сына и самого Шер Али-хана, с ужасом описывает применявшиеся методы лечения, считая, что уж эмира-то вполне можно было спасти54.

Воцарившись официально, Якуб-хан без особых затяжек пошел навстречу домогательствам Англии. В начале мая 1879 г. он прибыл со свитой в селение Гандамак, занятое английскими войсками, где вступил в переговоры с Каваньяри, в тот момент политическим офицером при генерале С. Броуне. 26 мая они подписали договор, немедленно утвержденный Литтоном. Гандамакский трактат лишал Афганистан внешнеполитической независимости и сужал его внутреннюю самостоятельность. Британская империя получала право разместить в его столице резидента, а на его границах - "агентов с достаточной охраной". Эмир отказывался от всяких сношений с другими странами и обязывался содействовать торговле английских подданных. Ему возвращались города Кандагар и Джелалабад, но британские власти отторгали округа Куррам, Пишин и Сиби, а также сохраняли контроль над Хайберским и Мичнийским проходами, которые вели к жизненно важным центрам страны. Якуб-хану разрешалось отправить своего представителя "для пребывания при его сиятельстве вице-короле и генерал-губернаторе Индии" и была обещана помощь деньгами, войсками и оружием "против всякого иностранного нападения" (с ежегодной субсидией в 600 тыс. рупий)55.

Суть этого соглашения исчерпывающим образом охарактеризовал русский востоковед Л. Н. Соболев: "Чтение текста Гандамакского договора совершенно ясно указывает на желание англичан прочно установить свою власть в пределах всего Афганистана, вплоть до правого берега Амударьи и до Герата включительно. О независимости Афганистана после Гандамакского мира не могло быть и речи"56. Капитуляция Якуб-хана вызвала среди афганцев возмущение. Недовольство кабальным трактатом выразил и младший брат эмира Аюб-хан, управлявший Гератом. Практически договор одобрила лишь кучка феодалов, готовых сотрудничать с врагами Афганистана. Зато британские правящие круги ликовали. На политиков и военных, участвовавших в установлении над Афганистаном английского господства, пролился дождь наград. Каваньяри стал сэром и командором ордена Бани. Литтону дали понять, что предусматривается присвоение ему графского титула. Тем временем вице- король спешно отправил в Кабул официальное посольство. Полномочным министром был назначен Каваньяри. 24 июля он прибыл в Кабул. Эмир предоставил в его распоряжение усадьбу неподалеку от своего дворца, в обширной крепости Бала-Хиссар. И с первых же дней Каваньяри стал вести себя как хозяин страны: вмешивался в отношения Якуб-хана с подданными, разжигал внутренние распри, всячески старался укрепить положение проанглийски настроенных феодалов и сановников и т. д.

Война бедственно отразилась на экономическом положении Афганистана. Нашествие британской армии, которую сопровождала орда вспомогательных войск и всевозможного обслуживающего персонала, истощило продовольственные ресурсы страны. Жители многих местностей влачили полуголодное существование. Казна была пуста.

Государственным служащим месяцами не платили жалованья. Цены на рынках резко возросли, особенно в столице после приезда британского посольства. Подлинную боль вызывали в афганских патриотах национальное унижение страны и торжество ее давних врагов. Английская миссия была окружена стеной ненависти и презрения. Правда, самонадеянного Каваньяри это мало смущало. В ответ на предупреждение одного из своих агентов о тревожной обстановке в городе он пренебрежительно бросил: "Те собаки, которые лают, не кусаются!" 2 сентября 1879 г. из посольства в Индию была направлена телеграмма, заканчивавшаяся словами: "Все в порядке". А 3 сентября в Кабуле вспыхнуло восстание. В тот день афганским солдатам поблизости от резиденции англичан выдавали жалованье. Денег не хватило, и им за несколько месяцев недоплатили. Расходясь, возмущенные сарбазы выкрикивали патриотические лозунги и швыряли камнями во двор британской усадьбы. Оттуда раздался выстрел (по некоторым данным, стрелял Каваньяри)57, и один из сарбазов был убит. После этого остальные побежали в казармы за оружием и начали штурм вражеского гнезда. Им активно помогали горожане.

Эмир пытался пресечь столкновение, посылая к месту схватки то наследника престола с кораном в руках, то главнокомандующего войсками Дауд Шах-хана. Однако успеха они не добились. С наступлением темноты посольство было разгромлено, а Каваньяри и его коллеги убиты. Известие о случившемся вызвало в Англии и британских кругах в Индии ярость. Газеты были переполнены призывами "стереть Кабул с лица земли" и раздробить Афганистан "на сотню небольших округов"58. Деятели правительства, оправдывая свою политику, старались изобразить события "случайной вспышкой волнения среди какой-то части мятежных полков". Либеральная же оппозиция обоснованно именовала их национальным восстанием59. Неплохой анализ происшедшего дала 20 сентября 1879 г. либеральная газета "Mayfair": "Нам приходится сталкиваться с чем-то более серьезным, нежели взрыв бешенства диких солдат, выместивших свою злобу на нашем посланнике. Очевидно, мы имеем дело с восстанием народа, раздраженного присутствием англичан и воспламененного ненавистью к нам... Пройдет немало времени, пока покоренные примирятся с покорением".

Ни Биконсфилд, ни Литтон, однако, не собирались отказываться от колониального насилия. 4 сентября, едва узнав о случившемся в Кабуле, вице-король изложил премьер-министру новую программу действий, призванную ликвидировать остатки самостоятельности, которые сохранял Афганистан: "Так тщательно и терпеливо сплетенная политическая паутина грубо порвана. Теперь нам нужно сплести новую... Сейчас судьбой выдвинуты полный крах всех условий для существования независимого правительства в Афганистане, вынужденное занятие Кабула и немалая трудность эвакуировать его без риска нового хаоса для Якуб-хана или любого другого марионеточного правителя, от имени которого мы должны теперь удовлетвориться фактическим управлением страной". Далее верховный правитель Индии выражал сожаление в связи с необходимостью дополнительных финансовых расходов; "но, с другой стороны, вскроются крупные преимущества нашей новой границы... Нам предстоит предпринять ныне новые усилия более широкого масштаба, которые не могут иметь иной результат, чем более прочное установление бесспорного господства Британской державы от Инда до Амударьи"60.

Лондон одобрил эту программу, заверив вице-короля в полной поддержке самых решительных его мер. Кандагар был снова занят английской дивизией. В Куррамской долине сформировали Кабульский полевой отряд во главе с генералом Ф. Робертсом. Преодолевая самоотверженное сопротивление народного ополчения афганцев и подкупая отдельных феодалов, он 27 сентября пересек Шутургарданский перевал и вступил в долину р. Логар, выводящую к Кабулу. В селении Хуши генерала неожиданно встретил Якуб-хан со свитой. Эмир оказался меж двух огней, ибо соотечественники не простили ему постыдной капитуляции. Афганский историк так охарактеризовал период его пребывания на троне: "Правление нового эмира началось с заключения позорного Гандамакского договора,., а закончилось всеобщим восстанием народа и вторым походом англичан на Кабул. Этим Мухаммад Якуб-хан навечно запятнал и опозорил свое имя"61.

6 октября 1879 г. у селения Чарасиа, в 10 км от столицы, развернулось ожесточенное сражение. Несмотря на свое мужество, плохо вооруженные афганские крестьяне и ремесленники не смогли противостоять профессиональной армии. 12 октября Робертс вступил в Кабул. "Бее деревни вокруг Кабула враждебны нам", - сообщала 13 октября английская "Daily News". Аналогичным было положение и в городе. Колониальное командование с помощью свирепого террора укрепляло свои позиции. 20 октября перед зданием бывшей резиденции Каваньяри повесили несколько человек, включая главного кабульского муллу и двух видных военнослужащих, по обвинению в нападении на миссию. Затем последовали массовые казни. Роберте "принял отставку" эмира. Поскольку не было никаких улик против Якуб-хана в связи с разгромом посольства, его обвинили в том, что он не оказал надлежащего содействия Каваньяри, и выслали в Индию.

Но афганские патриоты продолжали борьбу и взорвали пороховой склад в Бала Хиссаре, где собирались разместиться оккупанты. Генерал Мухаммад-Джан Вардак и мулла Мушки-Алам сосредоточили в Газни силы для отпора интервентам. Их воины непрерывно совершали нападения на вражеские гарнизоны и 14 декабря нанесли Робертсу серьезное поражение на Асмайских высотах, вынудив его перебраться в Шерпурский укрепленный лагерь, к северу от Кабула. Вокруг столицы не прекращались вооруженные столкновения. Они проходили с переменным успехом и получили название "кабульских качелей". Назначенные оккупантами правители некоторых округов сохраняли власть и жизнь, лишь пока их охраняли британские войска.

Потерпев неудачу в попытках навязать афганскому народу кабальное соглашение, Лондон вернулся к планам разделения Афганистана. Британский посол в Тегеране Томсон начал вести переговоры о передаче Ирану Герата. Этот подарок шаху должен был привлечь его на сторону Англии в ее соперничестве с Россией. "Очевидно, что англичане очень хитро стараются втянуть персиан в сферу своих замыслов, направленных против нас"62, - квалифицировал эти переговоры Д. А. Милютин. Лишь противодействие России помешало тогда отторжению Герата. Однако там, где англичанам ничто не препятствовало, они осуществили свои планы. 5 апреля 1880 г. Литтон известил двоюродного брата скончавшегося Шер Али-хана, что тот облекается верховной властью над Кандагарским округом с титулом вали (наместник). 11 мая 1880 г. его торжественно провозгласили "независимым правителем Кандагарского государства". Там оставались британские войска, а фактическое управление находилось под полным контролем, английского политического комиссара O. Сент-Джона. Суверенитет наместника проявлялся лишь в том, что он мог чеканить монету со своим именем, а в мечетях читали "хутбу" - молитву в его честь.

Подыскав подходящего кандидата для управления Кандагаром, Лондон нуждался в таком же для Кабула63. Однако ситуация там продолжала оставаться напряженной. "Никто не мог рассчитывать на то, - указывает британский автор, - что англичан будут приветствовать в Афганистане. Их ненавидели, и они знали это"64. Несмотря на кровавые расправы, сочетавшиеся с подкупом англичанами влиятельных лиц, сражения вокруг афганской столицы не утихали. "Кабульские качели" подлетали все ближе к Шерпуру. Отбивать натиск повстанцев становилось все труднее. Даже самые рьяные сторонники агрессии начинали понимать, что поставить на колени свободолюбивый афганский народ не удастся.

Еще в конце марта 1880 г. в Кабул прибыл назначенный на пост политического комиссара Северного Афганистана Л. Гриффин. Ему поручалось побыстрее найти надежного человека для передачи ему власти над "Кабульским ханством" и не позднее осени подготовить отход британских войск из афганских районов65. Задача была нелегкой. Вывести войска, не посадив на престол проанглийски настроенного эмира, означало для Лондона вернуться к исходным позициям 1878 года. В результате народы Востока сделали бы вывод о поражении Британской империи в Афганистане. Но среди феодалов, сотрудничавших с оккупантами или хотя бы нейтрально относившихся к ним, не было ни одной мало-мальски авторитетной фигуры. Тем не менее Гриффнн отправлялся в Кабул с почти готовым решением. Оно пришло с иной, стороны.

На протяжении своего 10-летнего изгнания находившийся в Самарканде двоюродный брат смещенного Якуб-хана Абдуррахман-хан не раз порывался вернуться на родину. Петербург не желал создавать трудностей в отношениях с Афганистаном и, пока правил Шер Али-хан, задерживал его соперника. После захвата Робертсом Кабула и высылки Якуб-хана в Индию ситуация изменилась. Туркестанский генерал-губернатор дал понять Абдуррахман-хану, что закроет глаза на его "бегство" домой. Такая форма отъезда была определена нежеланием вызвать возможные нарекания Лондона66. Внуку Дост Мухаммад-хана удалось в 1880 г. сравнительно быстро овладеть положением на Севере. Хитрый и расчетливый, он поселился в городке Рустаке, возобновляя старые связи и рассылая антианглийские воззвания с призывами к священной войне. Завоевывая политический капитал, сардар, однако, не предпринимал никаких усилий, чтобы повести решительную борьбу с интервентами. Те быстро извлекли из этого надлежащие выводы. Гриффин сделал ему предложение прибыть в Кабул для переговоров о занятии эмирского престола. Абдуррахман-хан не торопился, не желая дискредитировать себя в глазах народа общением с ненавистными "инглизи".

Весной 1880 г. в Англии состоялись парламентские выборы. Они завершились провалом консерваторов, в немалой степени вызванным их неудачами в Афганистане и Южной Африке. Биконсфилд, а вместе с ним и Литтон подали в отставку. Пришедшие к власти либералы во главе с У. Гладстоном и новый вице-король Индии лорд Рипсн продолжали на Среднем Востоке политику тори и принялись энергично спасать то, что можно было спасти. В июне 1880 г. Англия признала Абдуррахман-хана кабульским эмиром; его требование о передаче ему Кандагара было отклонено под предлогом того, что там уже создано "самостоятельное государство". Подтверждались отдельные пункты Гандамакского договора: Британская империя удерживала округа Куррам, Сиби и Пишин, Хайберский и Мичнийский проходы и сохраняла контроль над внешней политикой эмира. В Лондоне были довольны: многие цели достигнуты, и непокорная страна расчленена. Но, пожалуй, ни одна слаборазвитая страна не преподносила британским колонизаторам столько "сюрпризов", сколько Афганистан.

До англичан доносились слухи, что гератский правитель Аюб-хан готовится нанести им удар. По настоянию политического комиссара Сент-Джона вали двинул свое войско к р. Гильменд. Командир английской дивизии в Кандагаре генерал Примроуз усилил его бригадой генерала Бэрроуза. Аюб-хан действительно направился к Кандагару, рассчитывая прорваться к Газни, центру партизанского движения. Когда он уже приближался к переправе через Гильменд, большая часть солдат наместника восстала и перешла на сторону гератцев, остальные разбежались. Бэрроуз отвел свои силы поближе к Кандагару. Здесь у селения Майванд 27 июля 1880 г. произошла кровопролитная битва. На помощь гератским полкам со всех сторон спешили жители Кандагарского оазиса - крестьяне и ремесленники. Сохранилось предание о девушке Малалай. Оказавшись на поле боя, она сорвала с себя чадру, размахивала ею, словно знаменем, и, воодушевляя соотечественников, пела традиционные афганские двустишия "ландэй" на тему о том, что лучше погибнуть в битве, чем прослыть трусом67. Афганцы почти полностью уничтожили вражескую бригаду, захватили несколько полковых знамен и пушки. Аюб-хан, сразу ставший национальным героем68, осадил Кандагар. Примроуз с британским гарнизоном укрылся в местной цитадели.

Майвандский разгром вызвал широкий отклик среди народов Востока и серьезно подорвал английский престиж. "Лишь только известие о нем стало двигаться на юг от Кандагара до Белуджистана, а оттуда до границ Индии, оно стало вызывать по всей этой дороге и в окрестностях враждебные движения против Англии в народах, которые считались вполне дружественными Англии: племенах у Чамана на плато Тоба, в долине Пишина, у горцев в Мури и Какара, сипаев келатского хана и, наконец, у патанов южиобелуджистанекой границы, - информировал Петербург русский военный атташе в Лондоне. - Волнение дошло до города Суккура, где призвали милицию, и значительное беспокойство распространилось далее в самом Бомбее"69. Стремясь как можно скорее ликвидировать последствия Майванда, английские власти вывели свои войска из Кабула и направили значительный отряд под начальством Робертса к Кандагару. В упорном сращении Робертсу удалось нанести поражение Аюб-хану, армия которого была ослаблена тяжелым переходом от Герата и боевыми операциями. Осада Кандагара была снята. Успех Робертса вызвал бурю восторга в Лондоне. Его сравнивали с адмиралом Нельсоном и герцогом Веллингтоном, сделали рыцарем Большого креста ордена Бани и баронетом, дали ему две шпаги "за храбрость", 12,5 тыс. ф. ст. и множество почетных званий. Высокопоставленные особы осыпали генерала благодарностями, а королева Виктория наградила боевыми медалями даже его лошадь и собаку70.

Тем не менее после Майванда стало ясно, что "инглизи" не удастся удержаться и на юге Афганистана. Правда, они еще пытались сохранить добычу. В 1881 г. при дебатах в парламенте лорд Литтон упорно защищал прежнюю политику, призывая "не уходить из Кандагара", провести к нему железную дорогу и превратить его в опорную базу для проникновения в соседние земли. Бывшего вице-короля поддержал Биконсфилд. Но от них уже немногое зависело. Англия была вынуждена очистить вскоре весь Южный Афганистан. Прекратило свое существование и "Кандагарское государство". Марионетка-наместник разделил участь Якуб-хана, уехав в обозе английских войск в Индию. А в дальнейшем Абдуррахман-хан объединил весь Афганистан. Получив определенное количество английского оружия и денежную субсидию, он одержал верх над Аюб-ханом и вынудил его покинуть родину.

Колонизаторы не сумели добиться основного, к чему стремились: полного подчинения Афганистана или его расчленения. Этому помешало героическое сопротивление афганского народа, подтвердившего справедливость высказанного Ф. Энгельсом мнения: "Афганцы - храбрый, энергичный и свободолюбивый народ"71. Славные традиции освободительной борьбы свято чтят в Афганистане, вступившем в апреле 1978 г. на путь социального обновления и демократического развития.

Примечания

1. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 14, стр. 78.

2. См. подробнее: Н. А. Xалфин. Провал британской агрессии в Афганистане (XIX в. - начало XX в.). М. 1959; М. А. Бабаходжаев. Борьба Афганистана за независимость (1838 - 1842). М. 1960.

3. А. Вамбери. Моя жизнь. М. 1914, стр. 261.

4. Duke of Argyll. The Eastern Question. From the Treaty of Paris to the Treaty of Berlin 1878 and to the Second Afghan War. Vol. II. L. 1879, p. 345.

5. Л. Н. Соболев. Страница из истории Восточного вопроса. Англо-афганская распря (очерк войны 1879 - 1880 гг.). Т. I. СПБ. 1882, стр. 516.

6. Е. Л. Штейнберг. Английская версия о "русской угрозе" Индии. "Исторические записки". Т. 33. 1950; Н. А. Xалфин. "Русская угроза" Индии как обоснование английской экспансии. "Английская колониальная политика на Среднем Востоке (70-е годы XIX века)". Ташкент. 1957; П. М. Шаститко. К вопросу о мифической "русской угрозе" Индии в XIX-XX вв. "Против фальсификации истории колониализма". М. 1962.

7. K. S. Menon. The "Russian Bogey" and British Aggression in India and Beyond. Calcutta. 1957; D. K. Ghose. England and Afghanistan. A Phase in Their Relations. Calcutta. 1960; A. Ch. Capur. Disraeli's Forward Policy on the North-West of India, 1874 - 1877. "The Research Bulletin (Arts) of the University of the Panjab", 1951, N4.

8. K. M. Panikkar. Asia and the Western Dominance. L. 1954.

9. "Афганское разграничение. Переговоры между Россией и Великобританией, 1872 - 1885". СПБ. 1886.

10. "Correspondence Respecting the Relations between the British Government and That of Afghanistan since the Accession of the Ameer Shere Ali Khan". L. 1878, pp. 31 - 41.

11. H. Rawlinson. England and Russia in the East. A Series of Papers on the Political and Geographical Condition of Central Asia. L. 1875.

12. "Causes of the Afghan War, being a Selection of the Papers Laid before Parliament with a Connecting Narrative and Comment". L. 1879, p. 55.

13. Ibid., p. 73.

14. Ibid., pp. 76 - 77.

15. A. B. Harlan. Owen Meredith. A Critical Biography of Robert, First Eari of Lytton. N. Y. 1947.

16. A. Swinson. North-West Frontier. People and Events 1839 - 1947. L. 1967, p. 147; G. Rawlinson. A Memoir of Maior-General Sir Henry Creswicke Rawlinson, Bart. L. - N. Y. - Bombay. 1898, p. 272.

17. Viscount Mersey. The Viceroys and Governors-general of. India 1757- ?1947. N. Y. 1971, p. 94.

18. Lady B. Balfour. The History of Lord Lytton's Indian Administration.. N. Y. - Bombay. 1899, p. 2.

19. Ibid., pp. 29 - 30.

20. В. Исполатов. Англия и Афганистан. "Дело", 1879, N 2, стр. 104.

21. В. И. Ленин. Хронологические таблицы к истории империализма. М. 1940, стр. 6. ...

22. Duke of Argуll. Op. cit. Vol. II, p. 409.

23. Lady B. Balfour. Op. cit., pp. 136 - 137.

24. E. Thompson, G. T. Garratt. Rise and Fulfilment of British Rule in India. L. 1934, p. 515.

25. G. R. Elsmi. Thirty-five Years in the Punjab, 1858 - 1893. Lahore. 1975, p. 235.

26. M. Maccoll. The Afghanistan Imbroglio. "The Gentleman's Magazine", vol. CCXLIII, November 1878, p. 670.

27. B. Prasad. The Foundations of India's Foreign Policy. Vol. I: 1860 - 1882. Bombay - Madras - Calcutta. 1955, pp. 202 - 203.

28. G. E. Buckle. The Life of Benjamin Disraeli, Earl of Beaconsfield. Vol. VI. L. 1920, p. 155.

29. R. L. Shukla. Britain India and the Turkish Empire 1855 - 1882. New Delhi. 1973, pp. 146 etc.

30. Lady B. Balfour. Op. cit., pp. 246 - 247.

31. ЦГА Узбекской ССР, ф. И-1, оп. 34, д. 389, л. 1.

32. Там же, лл. 53 - 62.

33. G. E. Buckle. Op. cit. Vol. VI, pp. 376 - 377.

34. E. Thompson, G. T. Garrall. Op. cit., p. 517.

35. Field-Marshall Lord Roberts of Kandahar. Forty-one Years in India from Subaltern to Commander-in-Chief. Vol. II. L. 1897, p. 112.

36. И. Л. Яворский. Путешествие русского посольства по Афганистану и Бу-харскому'ханству в 1878 - 1879 гг. Т. I. СПБ. 1882, стр. 334.

37. A. Swinson. Op. cit., p. 155.

38. Duke of Argyll. Op. cit. Vol. II, pp. 504 - 505.

39. ЦГА Узбекской ССР, ф. И-1, on. 34, д. 389, л. 143.

40. C. W. Forrest. Life of Field-Marshall Sir Neville Chamberlain. Edinburgh - L. 1909, p. 480.

41. Lady B. Balfour. Op. cit., pp. 284 - 285.

42. Ibid., p. 286.

43. ЦГА Узбекской ССР, ф. И-1, оп. 34, д. 389, лл. 267 - 263.

44. H. Dodwell. A Sketch of the History of India. L. 1925, pp. 138 - 139.

45. G. E. Buckle. Op. cit. Vol. VI, pp. 383 - 390.

46. Duke of Argyll. Op. cit. Vol. II, pp. 274 - 276.

47. H. Pearson. Dizzy. The Life and Personalities of Benjamin Disraeli, Earl of Beaconsfield. N. Y. 1952, p. 281; R. W. Seton-Watson. Disraeli, Gladstone and the Eastern Question. L. 1935, p. 540.

48. ЦГА Узбекской ССР, ф. И-l, on. 34, д. 389, л. 108.

49. Sir M. Durand. Life of the Right Hon. Sir Alfred Lyall. Edinburgh - L. 1913, p. 218.

50. Byron Farwell. Queen Victoria's Little Wars. N. Y. - Evanston - San Francisco - L. 1972, p 202.

51. И. Л. Яворский. Указ. соч. Т. 2. СПБ. 1882, стр. 228 - 229.

52. С. К. Риштия. Афганистан в XIX веке. М. 1958, стр. 231.

53. М. Cowling. Lytton, the Cabinet, and the Russians. August to November 1878. "English Historical Review", vol. LXXVI, 1961, p. 63.

54. См. И. Л. Яворский. Указ. соч. Тт. 1 - 2.

55. "A Collection of Treaties, Engagements and Sanads relating to India and Neighbouring Countries". Vol. XIII. Calcutta. 1933.

56. Л. Н. Соболев. Указ. соч. Т. I, стр. 2.

57. J. Duke. Recollections of the Kabul Campaign 1879 and 1880. L. 1883, p. 90.

58. Этого, например, требовала 20 сентября 1879 г. "Army and Navy Gazette", которая отражала взгляды военщины.

59. P. W. Clayden. England under Lord Beaconsfield. L. 1971, pp. 491 - 492.

60. Lady B. Balfour. Op. cit., pp. 359 - 360.

61. С. К. Риштия. Указ. соч., стр. 417.

62. "Дневник Д. А. Милютина". Т. 3. М. 1950, стр. 202.

63. P. Fredericks. The Sepoy and the Cossack. N. Y. -Cleveland: 1971, p. 218.

64. Byron Farwell. Op. cit., pp. 211- 212.

65. Field-Marshall Lord Roberts of Kandahar. Op. cit. Vol. II, p. 317.

66. А. А. Семенов. "Бегство" Абдур-Рахман-хана из Ташкента в Афганистан. "Кауфманский сборник". М. 1910.

67. S. Shpoon. Paxto Folklore and the Landey. "Afghanistan", 1968, N 20, pp. 40 - 50.

68. M. Ali. The Victor of Maiwand. Kabul. 1970.

69. ЦГВИА СССР, Главный штаб, ВУК, Д. 31-а, 1880 г., лл. 32-33.

70. Byron Farwell. Op. cit., pp. 213 - 217.

71. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 14, стр. 78.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Сидорова Г. М., Харичкин И. К. Колониальное прошлое Бельгии
      By Saygo
      Сидорова Г. М., Харичкин И. К. Колониальное прошлое Бельгии // Вопросы истории. - 2018. - № 1. - С. 82-97.
      В работе исследуются проблемы колониальных захватов XIX в. на примере Бельгии. Именно тогда европейцы стали активно интересоваться Африканским континентом и проникать вглубь центрального региона Африки. В борьбе за бассейн реки Конго наибольшего успеха достигла Бельгия, благодаря политическим спекуляциям короля Леопольда II. В работе анализируется коллективная политика европейских держав за передел границ Африки, превративших центральную Африку в своего рода Клондайк времен Золотой лихорадки в США Иллюстрацией затронутых проблем служит анализ переписки колониальных деятелей, а также другие сохранившиеся документальные материалы. Публикация базируется на документах из архива Бельгийского королевского музея Африки, а также Национального архива Демократической Республики Конго.
      В конце XIX в. раздел мира между великими державами был почти завершен, а фонд «ничейных» земель быстро сокращался. В то время как прибрежные районы Африки были освоены европейцами, Центральная Африка оставалась tern incognita. Изучению этого региона мешала его нетронутая первозданность — непроходимые леса, реки, а также воинственные племена, которые долгое время внушали страх белому человеку, наслышанному о каннибализме африканских «дикарей».
      Но такой неприглядный образ Африки формировался скорее у обывателей. Наука к тому времени располагала достоверными сведениями о континенте из европейских, прежде всего португальских, арабских и китайских источников, а также свидетельствами миссионеров. Из них стало известно, что уже в средневековье на территории современной Демократической Республики Конго (ДРК) существовали такие государственные объединения, как Конго, Канонго, Матамба, Нгола, Нгойо, Лаонго, Ндонго — в низовьях р. Конго; Бакуба (или Бушон), Батеке (или Тью), Болиа — в центре страны; Луба и Лунда — в верховьях рек Касаи, Лулуа и Ломами и другие. Об этом подробно рассказывается в монографиях историка А. С. Орловой и работах французского исследователя Ж. Вансина1. К концу XIX в. в результате распада этих государств появилось множество мелких самостоятельных образований. Их народы мужественно отстаивали свою независимость от любого вторжения иноземцев — как местных племен, так и европейцев.
      В борьбе за бассейн реки Конго наибольшего успеха достигла маленькая Бельгия. Ее предприимчивый король Леопольд II еще до своего восхождения на престол в 1865 г. вынашивал планы о присоединении к Бельгии обширных колониальных владений. В 1861 г. он писал одному из своих друзей, полковнику Бриальмонту: «Исходя из того, что колонии полезны и вносят значительный вклад в могущество государства и его процветание, постараемся и мы приобрести что-нибудь»2.
      В 1875 г. в Париже вышла книга немецкого путешественника Г. Швейнфурта «В сердце Африки», где автор предлагал создание «крупного негритянского государства»3. Она также сыграла определенную роль в формировании экспансионистских взглядов бельгийского монарха. В 1876 г. в Брюсселе Леопольд II созвал Международную географическую конференцию. На нее собрались знаменитые путешественники, исследователи Африки из Бельгии, Англии, Франции, Германии, Италии, Австро-Венгрии, США и России, которую представлял русский путешественник П. П. Семёнов-Тян-Шанский.
      Благие идеи о цивилизаторской миссии европейских стран в Африке, звучавшие во время конференции, не интересовали Леопольда II. Они лишь подходили для прикрытия истинных намерений монарха, которые заключались в создании благоприятных условий для возможной эксплуатации природных ресурсов и населения континента. Этого требовало время. Развитие энергетики, химической промышленности, коммуникаций и машиностроения толкали предпринимателей на поиск новых источников сырья. Именно в этот период Европа обратила свои взоры к Африканскому континенту.
      Для осуществления своих планов необходимо было создать подходящую организацию и привлечь достаточный капитал. Такой организацией стала Международная африканская ассоциация, переименованная в 1883 г. в Международную ассоциацию Конго.
      Выступая в 1883 г. перед миссионерами, отправлявшимися в Конго, Леопольд II обратился к ним со следующим напутствием: «Цель вашей миссии в Африке состоит не в обучении негров богословию, они и без вас это хорошо знают и поклоняются своим богам. Они также знают, что убивать, воровать, спать с чужой женой и скверно ругаться — это плохо. Давайте наберемся смелости и признаемся в этом. Главная ваша роль — облегчить задачу чиновников и предпринимателей. И еще: никоим образом не возбуждать интерес наших дикарей к богатствам, которыми переполнены их леса и недра, во избежание смертельной схватки с ними»4.
      Личный советник и партнер Леопольда II по торговым обменам между Бельгией и Конго Эдуард Бунж постоянно посылал в метрополию сводки о состоянии дел в колонии. Они касались финансовых дел, продажи злаковых культур, хлопка, каучука, пальмового масла и другого колониального товара5. В информационный «аппарат» короля Леопольда II входили люди различных профессий. Среди них были геологи, топографы, медицинские работники, военные, ученые. Все они снабжали короля важной информацией о природных богатствах Конго. По всей вероятности, особое место в этом списке занимали геологоразведчики, такие как, например, Жюль Корне, который оставил после себя много документального материала, хранящегося в «Архиве Генри Стэнли» при Музее Центральной Африки в г. Тервюрен в 15 км от Брюсселя. Это — дневники и отчеты о его посещениях медных шахт в Катанге, размышления о возможностях их эксплуатации, заметки о строившейся тогда железной дороге от Леопольдвиля до порта Матади, переписка с предпринимателями, обмен идеями о перспективах развития отдельных районов Конго и многое другое6. В одном из писем он с восторгом писал о результатах исследования грунта на востоке страны: «Анализы превосходны тем, что содержат медь и даже серебро. Хотелось бы также побольше узнать об объемах залежей этого сырья в шахте (Джуе. — Г. С., И. Х.)»7.
      В 1878 г. Леопольд II создал «Комитет по изучению Верхнего Конго», который позволил бельгийцам приступить к осуществлению задуманных планов по освоению Африки и оставить далеко позади своих конкурентов. На континент отправлялись длительные экспедиции, стала «вырисовываться» карта Центральной Африки с нанесением на нее р. Конго. Широкой публике стали известны имена Г. Стэнли, в честь которого в Конго был назван город Стэнливиль (совр. Кисангани), Давида Ливингстона, Саворньяна де Бразза и других первопроходцев центральных регионов континента. В «Архиве Генри Стэнли» хранятся документы генерал-лейтенанта, геолога Жозу Анри де ля Линди (1869—1957), геолога Жюля Корнета (1865— 1929), генерал-лейтенанта Альфонса Кабра (1862—1932), капитана Шарля Лёмера (1863—1925), капитана Альбера Силли (1867—1929), майора Гюстава Вервлу (1873—1953) и многих участников экспедиций. Их свидетельства, включая переписку, дневники, хозяйственные записки, отчеты, рисунки, сделанные от руки, впечатления от встреч с местными жителями и описания природы доподлинно воспроизводят атмосферу далеких времен8. В письме коменданта Реджафа (город в Судане) Леона Анхоле от 11 сентября 1898 г. рассказывается: «... В Реджафе 16 солдат больных оспой. Подожди подкрепления из Пока. Попроси Анри (Ж. Анри де ля Линди. — Г. С., И. Х.), чтобы он купил соль, и узнай насчет предметов туземного происхождения, которые он мог бы достать — хвосты жирафов, бивни носорогов и прочее...»9 В обращении майора Альфонса Кайена, работавшего в Службе пропаганды колоний, говорится о заслугах Генри Стэнли в области геологии — он «проложил дорогу к эксплуатации золотых шахт»10.
      Разрекламированное Конго стало популярным среди бельгийцев и других европейцев. Искателей приключений эта африканская страна манила своими богатствами и сулила быстрое обогащение. Леопольд II, в свою очередь, нуждался в большом притоке европейцев в Конго для обслуживания будущих форпостов. По сведениям американского журналиста А. Хохшильда, автора книги «Призраки короля Леопольда И», первую волну леопольдовских агентов составлял «различного рода людской сброд»11. Среди них были те, кто бежал от долгов, разорился или попросту страдал алкоголизмом. Очень наглядно характеризуют атмосферу той эпохи ходившие в народе куплеты, например: «Все, кто доставлял много хлопот родителям, кто оставлял долги и делал много глупостей... устремились в Конго»12.
      Реакция народов Конго на появление белого человека в Африке была резко негативной. Они обращались к богам с мольбой о помощи. Представляет интерес одна из записей местного фольклора, сделанная миссионером Л. Дьё: «Пусть солнце убьет белого человека, пусть луна убьет белого человека, пусть колдун убьет белого человека, пусть лев убьет белого человека, пусть крокодил убьет белого человека ...»13
      Наряду с крупнейшими географическими открытиями был проложен и путь к колонизации континента. В соответствии с масштабными планами Леопольда II, на левом берегу р. Конго была создана сеть факторий, положивших начало освоению земель современного Конго, а впоследствии установлению контроля над значительной его территорией. Международная ассоциация Конго была преобразована в Независимое государство Конго (НГК), которое стало единственной колонией в мире, юридически принадлежавшей одному человеку — королю Леопольду II. Столицу своей колонии бельгийский монарх назвал Леопольдвилем (совр. Киншаса). Монарх был тесно связан с бельгийской финансовой олигархией, в руках которой была сосредоточена реальная власть в стране. Впрочем, король Бельгии был не только исполнителем воли финансового капитала, но и одним из крупнейших его представителей, «активным участником банковских спекуляций и колониальных захватов»14. По словам Хохшильда, это был «жадный и хитрый человек, в котором уживались двурушничество и обаяние, — весь комплекс самых сложных характеристик шекспировских персонажей»15.
      Вначале колониальные чиновники сосредоточивали внимание на добыче слоновой кости, потом — каучука, хлопка, кофе и пальмового масла. С 1887 г. колониальные власти НГК начали сдавать в аренду концессии и продавать земельные участки частным компаниям, которые отчисляли государству значительную долю доходов, полученных от продажи каучука в Антверпене (Бельгия). В бассейнах рек Бусира и Ломами земельными массивами овладели на правах собственников «Compagnie du Congo pour le commerce et l’industrie» и два ее филиала — «Compagnie de chemin de fer du Congo» и «Société anonyme belge au Congo». Самыми крупными концессионерами стали: «Société anversoise du commerce au Congo», «Anglo-belgian India rubber exploring company», «Compagnie du Kasai». Из 2,3 млн кв. км, составлявших площадь колонии, около 30% рассматривались как области, где «доменные земли были переданы в собственность или концессии частным компаниям»16. (К 1960 г. только в провинции Киву концессии имели 15 государственных и 19 частных бельгийс­ких компаний17).
      Наряду с другими европейскими державами Бельгия стала активным участником коллективной политики передела границ Африки на Берлинской конференции 1884—1885 годов. В результате народы современной ДРК оказались в разных, хотя и соседних, государствах. На западе — древнее Королевство Конго было разделено на современные Анголу, ДРК и Республику Конго; на юге — империя Лунда попала в Анголу, ДРК и Замбию; на севере — область Занде — в ДРК, нынешнюю Центрально-Африканскую республику (ЦАР) и Судан; на востоке — область Бамии была поделена между ДРК, Руандой и Бурунди. Богатейшая провинция Катанга оставалась за пределами тогдашних бельгийских владений и была включена позднее. Новое территориально-административное деление перекроило и этническую карту этого региона Африки.
      Многие крупные народы, например, баконго, оказались во владениях двух или трех государств. А. С. Орлова писала, что особенностью современной политической карты Африки стала «необычайная чересполосица колониальных владений... Выкраивая себе наиболее лакомые куски территории, колонизаторы меньше всего считались с интересами местных народов»18. Политолог из Льежского университета Боб Кабамба считает, что современные границы Центральной Африки были определены великими державами еще до Берлинской конференции и стали результатом переговоров между Великобританией, Германией и агентами короля Бельгии. «Это в колониальных канцеляриях, — утверждает Кабамба, — эксперты цветными карандашами начертили границы на бумаге». Вот почему демилитаризация будущих границ требовала тщательной и длительной проработки, которая учитывала бы этнические реалии19.
      Наряду с разъединением крупных народов происходило их искусственное объединение. В 1889 г. Бельгия завоевала центральную часть Африки и присоединила ее к Конго. Таким образом, как отмечает конголезский писатель и общественный деятель Мова Сакани, «поженили силой два народа — баконго и бангала, которые сильно различались обычаями, языками и менталитетом»20. То же самое происходило и с другими этносами. Через 5 лет бельгийцы добрались до восточной части Конго и присоединили страну Киву с ее народами баши, нанде, тутси и хуту. Чуть позднее к огромной семье различных народов добавились катангцы. В 1897 г. Бельгия аннексировала страну Бойома (совр. Кисангани) на востоке современной ДРК, и в ее владениях появились другие этносы.
      В результате получилось огромное многонациональное объединение под названием Бельгийская колониальная империя, «в которой мало-помалу создаются условия для того, чтобы она раскололась на множество независимых стран в соответствии с логикой истории», — писал глава конголезского религиозно-политического объединений Не Муанда Нземи21.
      Французский ученый Ж.-К. Руфен считает, что африканцев больше всего возмущал не сам факт границ,: а то, что они были навязаны колонизаторами. Однако он утверждает, что по «линейке» границы были проведены лишь в необитаемых или перенаселенных зонах22. Эту же мысль отчасти подтвердил В. А. Субботин, посвятивший многие годы изучению Конго. Шефферии и сектора (административные единицы) создавались иногда с учетом этнических границ, и даже «были приняты меры к тому, чтобы в некоторых случаях этнические границы совпадали с административными. Так, вблизи озер Киву и Танганьика возникли к началу 1930-х гг. территории баши, бахаву и барега, насчитывавшие по 100 тыс. жителей й более. Подобные территории, правда, были исключением. Подавляющее большинство народов, имевших накануне бельгийской колонизации сравнительно крупные государственные образования — азанде, лунда, баяка и другие — по-прежнему оставались разъединенными границами территорий и дистриктов», — пишет он23. Искусственные объединения или разъединения народов Центрального региона Африки послужили почвой для новых конфликтов на фоне уже имевшихся разногласий между отдельными этносами в доколониальную эпоху, когда происходили естественные миграции народов.
      В 1897 г. Леопольд II организовал международную колониальную выставку, положившую впоследствии начало самому крупному в мире музею Африки. Ее целью было повышение интереса в Бельгии к Конго. Тем самым король рассчитывал на привлечение иностранного капитала, как европейского, так и американского. В то же время, из-за свойственного ему тщеславия, он хотел продемонстрировать свое могущество перед другими метрополиями. По этому случаю в небольшом городке Тервюрене под Брюсселем — загородной резиденции Леопольда II — возвели новое здание — Колониальный Дворец, куда были доставлены африканские животные, растения, изделия африканских ремесленников и группа аборигенов из Конго. С одной стороны, Африка была представлена в неприглядном виде и пугала посетителей своей первозданностью, с другой — давала повод предпринимателям задуматься над возможностью новых перспектив. На выставке воспроизводились сцены африканской жизни с участием аборигенов, а также выставлялись предметы «экспорта» из Конго — каучук и слоновая кость. Значительная часть экспозиции была отведена этнографии. Экспонаты располагались по племенной принадлежности с комментариями. Например: «Бавали — смешанные племена — избегают белых, кормятся устрицами и добавляют соль из морской воды; батенде — абсолютно дики и неприступны; габали и банфуму — настоящие варвары, сильные племена; гомбе — племена их многочисленны, а тутуировки их различны, они придают им самый дикий вид. Все лесные племена — каннибалы... и они разделяют страсть к человеческому мясу со всеми племенами фетишистов Центральной Африки»24.
      Путешествие в Европу для некоторых конголезцев завершилось трагически — они заболели и умерли, другим повезло больше — по окончании выставки они получили подарки на общую сумму в 45 тыс. бельг. франков25. Кое-кто увозил на родину «европейскую экзотику»: мебель и одежду, которые безвозмездно предоставили им организаторы выставки.
      На приобретенных землях Конго использовался принудительный труд местного населения, которое подвергалось жестокому обращению со стороны наемных надсмотрщиков. Бунты и восстания становились не редкостью в НГК. Так, в 1895 г. протесты против насилия были отмечены в г. Лулуабург (совр. Кананга, в провинции Западное Касаи), в 1900 г. — на шахте Шинколомбе в провинции Шаба (совр. провинция Катанга) и других местах.
      Одним из конфликтогенных районов Конго всегда была провинция Шаба (на языке суахили означает медь, совр. Катанга), расположенная на востоке страны. Ее богатейшие природные богатства притягивали внимание торговцев и были объектом конкуренции между ними.
      Издавна эта территория находилась под контролем ее традиционных вождей, которые еще в средние века научились строить плавильные печи для обработки меди. В XIX в. их потеснил предприимчивый торговец из племени ньямвези, пришедший с востока — из Танганьики (совр. Танзания) — некий Мсири26. Он успешно освоился в тех местах и стал продавать в соседнюю Анголу и на Занзибар медь, слоновую кость и рабов в обмен на оружие и порох — очень быстро разбогател, расширил свои владения и создал так называемое королевство Йеке или Гараганза, а сам получил репутацию воинственного короля. Свое государство-крепость он построил таким образом, что потенциального врага можно было заметить в радиусе до 50 км.
      Однако ни хитрость Мсири, ни его армия не могли противостоять натиску европейских колонизаторов, которые сначала заигрывали с ним, но после жестоко расправились. Так, бельгийский капитан Бодсон устроил откровенную бойню в Катанге, физически истребляя всех наследников традиционных вождей, с которыми в какой-то мере считался Мсири, а затем добрался и до него. В результате армия Мсири была разгромлена, сам он убит в 1891 г., а созданное им государственное объединение стерто с лица земли. Этот исторический момент и стал началом длительного периода эксплуатации Центральной Африки27.
      Экономическая отсталость большинства африканских стран, отсутствие собственной промышленности облегчили внедрение иностранных компаний в сферу природных богатств континента. «Медный пояс» Африки, тянувшийся по Северной Родезии и Катанге, привлекал внимание английских и бельгийских промышленников. Один из городов этого региона, Элизабетвиль (ныне Лубумбаши), они превратили в столицу, своего рода Клондайк времен Золотой лихорадки в США, «где можно было встретить авантюристов всех мастей из Европы и Южной Африки»28. Интересы предпринимателей сосредоточились в богатейшей провинции Конго Катанге, где наладила производство самая крупная бельгийская компания «Union minière du Haut Katanga» (UMOK, позднее «GECAMINES»). Производство меди и кобальта на ее предприятиях непрерывно возрастало.
      В результате разграбления природных ресурсов на рубеже XIX—XX вв. появилась так называемая параллельная экономика. От непосильных налогов люди переходили границы других государств и создавали там нелегальные сети добычи и продажи полезных ископаемых.
      По мере того, как ресурсы страны расхищались, неформальный сектор экономики, основанный на контрабанде и мошеннической торговле сырьем, процветал и превратился в единственный способ выживания большей части населения. Этот подпольный бизнес укрепил ранее существовавшие связи, основанные на родственных отношениях, между приграничными районами Конго и соседними государствами, включая Уганду, Руанду, Бурунди, Кению, Замбию, Танзанию и Анголу. По мнению конголезского историка Самюэля Сольвита, параллельная экономика всегда вела к ослаблению государства, подрывала его основы и служила одним из факторов подпитки конфликтов29.
      Экономическое освоение Конго шло быстрыми темпами. Особенно наладилась добыча каучука — главной статьи экспорта колонии. Это было выгодным делом, поскольку в Европе в то время спрос на него значительно вырос. В то время как бельгийцы получали баснословные барыши, местное население страдало от непосильного труда на плантациях. Ответной реакцией на жестокое обращение было сопротивление местного населения. В 1895, 1897—1900 гг. произошли крупные выступления против колонизаторов — восстания народов кусу, луба, тетела30. Публичную огласку принудительный труд в колонии получил после выхода в свет книги английского публициста и общественного деятеля Э. Д. Мореля «Красный каучук» (по цвету крови)31.
      В европейской печати развернулась кампания против злоупотреблений Леопольда II. Этот скандал спровоцировали финансово-промышленные конкуренты Бельгии, также претендовавшие на эксплуатацию природных ресурсов Африки. В результате Леопольд II вынужден был передать Независимое государство Конго под управление Бельгии, оставив за собой внушительные привилегии. 15 ноября 1908 г., согласно королевскому указу, эта африканская страна была преобразована в Бельгийское Конго.
      Политика нового собственника, Королевства Бельгии, в отношении бельгийской колонии мало чем отличалась от экспансионистских намерений монарха. Помимо перекраивания этнической карты колонизаторы вмешивались в традиционные устои африканских обществ, которые складывались веками, играя на межэтнических противоречиях. При этом нарушался главный принцип мирного сосуществования народов Африки — равенство. До пришельцев колонизаторов оно было «золотым правилом» в сфере человеческих отношений. В этой связи Крайфорд Юнг отмечал, «что малейшее возвышение одних над другими в повседневной жизни могло стать предлогом для дискриминации»32. В Конго белые люди выстраивали своеобразные этнические иерархии. Одних этносов относили к более, других — к менее интеллектуальным. Например, в Леопольдвиле нгала, как и в Элизабетвиле (совр. Лубумбаши) иммигранты бакасаи возвышались над автохтонными народами Конго, занимая более высокую степень в иерархической лестнице. Это неизбежно приводило к межэтническим трениям.
      В результате выделения отдельных групп африканцев, которые пользовались предпочтением у колонизаторов и которым предоставлялась возможность учиться в высших учебных заведениях, образовалась африканская интеллигенция — так называемые «эволюэ» (в переводе с французского —, продвинутые или развитые). Именно так стали именовать этот слой колониального общества. Подробная история возникновения «эволюэ» и их роль в формировании национального сознания африканцев изложена, в труде А. Б. Летнева «Общественная мыль в Западной Африке»З3. Автор отмечает: «В целом, “эволюэ” были своеобразной социальной группой, занимавшей некое срединное положение в обществе, между горсткой европейцев-колонизаторов и огромной массой неграмотных соотечественников. “Эволюэ” первым подражали, ко вторым относились скорее снисходительно. Противоестественность, уродливость такой промежуточной позиции порождали немало личных трагедий. Будучи прямым порождением колонизации, они в то же время являлись ее первой духовной жертвой»34.
      В начале XX в. территория Конго превратилась в поле активного соперничества западных держав. Параллельно с этим колониальные администрации Португалии, Бельгии и Франции занялись перекраиванием этнической карты района, расселяя различные, в прошлом враждовавшие друг с другом этнические группы, на одной территории. Тем самым они создавали почву для возникновения сепаратистских движений и для будущих гражданских войн, в основе которых лежали межэтнические противоречия.
      В результате договоренностей в 1912 г. между Бельгией, Англией и Германией было принято решение об установлении границ соответственно между Конго, Угандой и Руандой. Горный массив Сабийнио, расположенный на территории тогдашнего Королевства Руанда, послужил точкой отсчета — началом демаркационных линий колоний трех стран. Таким образом на карте появились: немецкая Руанда (совр. Руанда)35, бельгийская Руанда (совр. зона Рутчуру, Гома, Масиси и остров Идживи в ДРК) и английская Руанда (совр. район Буфумбира, дистрикт Кигези в Уганде).
      Этот факт находит подтверждение в работе Рене Буржуа «Баньяруанда-Барунди». Автор пишет: «Следуя международным договоренностям 1912 года, руандийский правитель Джуху Мусинга потерял провинции... Буфумбура и Кигези, перешедшие к англичанам, в то время как бельгийцы получили Джомбо, Бвиша (совр. район Рутчуру), Камуронси (совр. район Масиси); кроме того, бельгийцы приобрели также остров Идживи на оз. Киву»36.
      В 1916 г. бельгийские войска оккупировали территории Руанды и Бурунди, входившие ранее в состав Германской Восточной Африки, образовав, таким образом, территорию Руанда-Урунди (Урунди — название Бурунди на языке суахили), хотя до этого Германия и прилагала дипломатические усилия по сохранению своих колоний в Африке. Так, в мае 1915 г. российский посланник в Бельгии И. Кудашев сообщил в Петербург, что германское правительство предприняло через одного швейцарского политического деятеля попытку заключить мир с Бельгией на следующих условиях: эвакуация германских войск из Бельгии в обмен на передачу Германии Бельгийского Конго. Из Брюсселя ответили отказом, заявив, что, по соглашению с Францией от 10 декабря 1908 г., право на приобретение Конго имеет Бельгийское Конго37.
      В 1916 г. Руанда-Урунди была оккупирована бельгийскими войсками, а спустя некоторое время после поражения Германии в первой мировой войне она, по решению Лиги Наций, в 1922 г. получила статус подмандатной территорией Бельгии. В 1925 г. Руанда-Урунди была включена в состав Бельгийского Конго.
      Для осуществления идеи переселения была организована специальная административная служба — Миссия по эмиграции Баньяруанда во главе с комиссаром дистрикта Киву Р. Спитальсом. В своем труде «Перемещение баньяруанда в Северном Киву» он писал: «Поощрение миграционного движения в сторону Киву надо рассматривать как долг-опеку, позволяющий оживить некоторые необитаемые районы Киву»38. Часть народов, живших к северо-востоку от Стэнли-пула (населенный пункт, возникший на образовавшейся на суше между левым берегом р. Конго, где находится г. Киншаса, и правым, где расположен г. Браззавиль, местное название — Нкуна или Нтамо), была переселена в районы Нижнего Конго, балуба — в провинцию Касаи. В 1920—1930-е гг. из Руанды в Киву переселили от 1,5 до 2 млн руандофонов, которые составили от 26 до 32% населения Киву39. В результате, такие восточные районы Конго, как Масиси и Ручуру, оказались населены, в основном, выходцами из Руанды.
      Важно подчеркнуть, что переселение из Руанды и Бурунди в Конго происходило в одном и том же культурном, этническом и административном пространстве. Оно находилось в ведении Главного управления бельгийской метрополии с резиденцией в Леопольдвиле и имело два подразделения: первое занималось территорией Руанда-Урунди, второе — колонией Конго. Мигрируя на восток Конго, народы «баньяруанда шли в страну своих братьев. Там они находили родственные народы и похожий климат. На новом месте баньяруанда не были ни иностранцами, ни чужестранцами»40.
      Таким образом, речь не шла о переселении «за границу». Народы, которые приходили в район Масиси, встречали тот же народ, который жил в Руанде, преимущественно — хуту и тутси. Ни у кого не возникало мысли покинуть одно государство и переселиться в другое, поскольку Конго, Руанда и Бурунди представляли собой единое административное пространство, образованное Бельгией. Рядом с переселенцами в пограничных с Руандой провинциях — Южное и Северное Киву — издавна жили местные народы баньямуленге, говорящие на одном языке с руандофонами — киньяруанда. Из-за демографического давления, а также злоупотребления местных вождей в пользу пришельцев, начались трения и выдавливание коренных народов в другие районы. В большинстве они осели в восточных районах Валикале и Гома.
      Колониальное бремя становилось непосильным для местного населения и толкало народы Конго к протестам, в том числе и к уклонению от чрезмерных налогов. Несмотря на преобладание стихийности над организованностью освободительное движение в Бельгийской колонии росло и захватывало практически все социальные слои населения. В Леопольдвиле возникло несколько очагов антиколониальной пропаганды. Наибольшую активность проявляли две группы «бунтарей». Одной из них была «Congo Man» во главе с Андре Менго. Членам его объединения присваивались воинские звания, выдавалось огнестрельное оружие. Другая группа, куда входили в основном африканские служащие компании «Huilerie du Congo belge» и которой руководил афроамериканец Вильсон, также была популярна среди конголезцев.
      В связи с этим колониальные власти издали указ «Об установлении режимов оккупации» в районах, население которых оказывало сопротивление, а в начале 1930-х гг. появилась еще одна форма репрессий — так называемые «военные прогулки», суть которых сводилась к посылке в глубинные районы страны значительных по численности армейских отрядов. Однако антиколониальное движение разрасталось и выливалось в крупные выступления.
      Наиболее масштабным стало восстание бапенде в 1931 г. (провинция Западное Касаи), спровоцированное непомерными налогами. Чтобы уклониться от их выплаты, «тысячи конголезских крестьян бежали через открытые границы в соседние районы — Анголу и Французское Конго, а другие рассеивались по лесам до прихода сборщика податей»41. Восстание было подавлено, погибло более 400 человек42. Сотни африканцев оказались в ссылке и смогли вернуться на родину лишь через многие годы43. Тем не менее, бапенде не покорились, а их сопротивление давало о себе знать на протяжении последующих десятилетий.
      Со временем появилось множество политико-религиозных оппозиционных метрополии обществ. Самым крупным движением был кимбангизм44. Свое название оно получило от имени основателя секты Симона Кимбангу — крестьянина из народности баконго. Его проповеди о богоизбранности африканцев стали популярными сначала среди конголезцев на западе страны и в северной Анголе, а затем далеко за их пределами.
      Последователи Кимбангу видели в нем пророка и спасителя, к нему стекались тысячи крестьян и рабочих. Отсюда возникло и распространилось в течение нескольких месяцев стихийное массовое движение. Однако вопреки воле Кимбангу его последователи оказывали лишь пассивное сопротивление властям: отказывались платить налоги и работать на плантациях европейцев. Позднее движение распалось на два направления. Приверженцы одного из них считали, что Кимбангу — первый пророк и необходимы последующие; сторонники другого были убеждены, что он — единственный и бессмертный.
      В 1958 г. именно это движение было легализировано. Своеобразный синкретизм протестантизма и традиционных верований, сформировавшийся в результате протеста против бельгийской колонизации, лучше других отражает африканский менталитет. Сам Кинбангу умер в тюрьме, куда был заключен за агитацию к мятежу. В 1960 г. его останки были перезахоронены в селении Нкамба в Конго, ставшем местом паломничества.
      Помимо кимбангизма существовали и другие религиозные течения, имевшие антиколониальную направленность. Они заметно влияли на состояние морального духа колониальных народов, усиливая тем самым разложение традиционной общины. К их числу относится, например, секта Китавала, отделившаяся от американской секты «Свидетели Иеговы» и проникшая затем в Африку. Члены секты провозгласили своим лозунгом тезис: «Африка — африканцам». В провинции Западное Касаи получила известность секта Эпикилипикили. На территории Бандунду действовали Лукусу, Мувунги, Мпеве и другие. В этих же провинциях имелась секта Говорящая змея, в Нижнем Конго — Миссия черных, а в восточных провинциях — Люди-леопарды. Эти религиозно-политические движения и секты сыграли впоследствии важную роль в становлении организованных движений и партий.
      Вторая мировая война 1939—1945 гг. усилила антиколониальные настроения среди конголезцев в бельгийской колонии. Именно в эти годы была нарушена изоляция, в которой бельгийские власти пытались удержать свою колонию, чтобы максимально оградить собственные интересы от конкуренции других западных стран. Так, США и Великобритания вывозили из Бельгийского Конго военно-стратегическое сырье — медь, олово, кобальт, цинк, уран и другое ценное сырье. Конголезские подразделения (примерно от 10 до 12 тыс. солдат) участвовали в операциях союзников в Эфиопии, Египте, Бирме, на Ближнем Востоке. Солдаты сравнивали свою жизнь с жизнью других народов, накапливали опыт вооруженной борьбы. Ярким примером стойкости и патриотизма для всех африканцев стало Движение сопротивления де Голля «Свободная Франция», к которому примкнула Французская Экваториальная Африка, включая Конго-Браззавиль, Габон и Камерун. По окончании войны Бельгия разместила мощную военно-воздушную базу в г. Камина (провинция Катанга). Там готовился летный состав, состоявший как из бельгийцев, так и из конголезцев. В г. Лулуабург (провинция Касаи) была открыта школа для детей погибших военнослужащих. Впоследствии обученные военному ремеслу конголезцы пополняли офицерский состав.
      В ходе войны стали возникать новые социальные прослойки — служащие государственных и частных заведений, квалифицированные рабочие, мелкие торговцы и предприниматели. Их объединения оказались более организованными, а цели — более осознанными. В 1941 г. вспыхнула забастовка рабочих металлургических предприятий крупнейшей в стране компании ЮМОК в провинции Шаба. В бельгийской администрации ее назвали «революционной и насильственной». В 1944—1945 гг. поднялся на борьбу пролетариат в провинции Нижнее Конго, в ноябре-декабре 1945 г. прошла мощная забастовка докеров, которая парализовала на время порт Матади. Одновременно с докерами порта бастовали рабочие предприятий столицы.
      После второй мировой войны в условиях гонки вооружений, способствовавшей возможной развязке ядерной войны, ресурсы Конго стали играть стратегическую роль. На первом месте стоял уран, добычу которого захватили США для реализации «Плана Манхэттен», цель которого сводилась к созданию атомной бомбы. Как свидетельствуют документы, сырье для атомных бомб, сброшенных на Хиросиму и Нагасаки, добывалось в шахте Шинколомбе в Катанге45. В 1960-е гг. на долю Конго приходилось 60% мировой добычи урана46.
      В конце 1940-х — начале 1950-х гг. повсюду в стране раздавались голоса с требованием политических реформ, свободы слова и печати. В 1950 г. возникла Ассоциация народов баконго «Абако», объединившая около 30 различных культурно-просветительных организаций. В 1953 г. она получила статус партии, а ее лидером стал Жозеф Касавубу (позднее — первый президент Конго).
      Вторая половина 1950-х гг. характеризовалась заметной активизацией общественно-политической жизни не только в Конго, но и в соседних странах. В 1945 г., после окончания второй мировой войны, режим мандатов был заменен режимом международной опеки. По решению Генеральной Ассамблеи ООН, в декабре 1946 г. Руанда-Урунди была передана под опеку Бельгии, и лишь в июле 1962 г. образовались два самостоятельных государства — Руанда и Бурунди. Бельгийский историк А. Бильсен в одном из своих исследований писал: «В эпоху 1954—1956 годов Конго и Руанда-Урунди нам казались “немыми”. Никто публично не выражал своих желаний (быть независимыми. — Г. С., И. Х.). Тем не менее, в латентной форме африканские элиты быстро эволюционировали к эмансипации»47.
      Многолетняя борьба за расширение прав профсоюзов в Конго привела к принятию в 1957 г. закона, в рамках которого население получило возможность создавать профсоюзные организации с правом на забастовку. Помимо профсоюзов стали возникать ассоциации и кружки «образованных граждан». В основном это были организации, сформированные каким-либо одним этносом. Именно в них формировались руководители общенациональных партий. Только в Киншасе в 1956 г. насчитывалось 88 таких организаций. Помимо «Абако», крупнейшими были « Братья - лулуа» и Ассоциация народа басонге. В 1957 г. в провинции Катанга появилась партия Конакат (Конфедерация племенных ассоциаций Катанги), созданная группой местных предпринимателей и вождей. Ее возглавил Моиз Чомбе, проводивший позднее идею отделения Катанги. Среди националистических партий, возникших в тот период, были Партия африканской солидарности во главе с Антуаном Гизенгой, а также партия народа балуба — Балубакат и Центр африканской перегруппировки.
      В эти же годы на политическую арену вышел Патрис Лумумба, ставший мощной политической фигурой в национально-освободительной борьбе. Это был «блестящий оратор с харизмой и обаянием вождя»48. В 1958 г. П. Лумумба создал партию «Национальное движение Конго» (НДК). Он выступал против колониализма, этнического превосходства, за единое Конго с сильной центральной властью. НДК сформировалась как общенациональная партия, объединявшая представителей различных этнических групп. Ее программа отрицала трайбализм, провозглашала принцип неделимости страны, осуждала расовую и этническую дискриминацию. Эта особенность выделяла ее среди других политических объединений.
      В конце 50-х гг. XX столетия была популярна и широко обсуждалась небольшая брошюра профессора Колониального университета в Антверпене (Бельгия) Ван Бильсена «30-летний план политической эмансипации Бельгийской Африки». В этой работе автор предложил бельгийскому правительству за 30 лет подготовить «надежную» конголезскую элиту для управления собственной страной. По его мнению, лишь тогда Конго обретет независимость. Ведущая в то время партия «Абако» во главе с Ж. Касавубу отвергла этот план и потребовала немедленного предоставления независимости. В 1957 г. колониальные власти признали африканские политические партии де-факто, а в 1959 г. — де-юре. Этот год стал переломным в борьбе за независимость49.
      Попытки правящих кругов Бельгии затормозить антиколониальное движение с помощью частичных реформ провалились. По требованию блока партий, возглавляемых НДК, на конференции «Круглого стола» (Брюссель, январь-февраль 1960 г.) Бельгия заявила о согласии предоставить Бельгийскому Конго независимость. 30 июня 1960 г. бельгийский король Бодуэн в Леопольдвиле официально объявил о независимости Бельгийского Конго. На карте мира появилось государство Республика Конго50.
      О последствиях колониализма возникает много споров. Одни отстаивают мнение о цивилизаторской миссии тех, кто покорял Африку, другие утверждают обратное. Довольно яркую оценку колониализму дал сенегальский исследователь К. Дэма: «Колонизация оглушила, словно ударом дубинки, традиционные общества и направила их эволюцию по иному пути»51. Придуманные колонизаторами теории под благовидными названиями, типа патернализма или опекунства, лишь вводили в заблуждение африканские народы, искажая реалии и разрушая их традиционные общества. Можно согласиться и с тезисом А. З. Зусмановича, автора фундаментального труда «Империалистический раздел бассейна Конго», который назвал Конго «тюрьмой для народов», а нанесение на карту искусственных границ — кровавым, насильственным вмешательством в нормальный исторический процесс формирования и развития народов Централь­ной Африки52.
      Общая картина бельгийского колониализма могла бы стать более полной при ее сопоставлении с колониальным наследием крупных метрополий, таких как Великобритания и Франция. Тем не менее, высказанные соображения помогут лучше понять происхождение современных конфликтов в Африке, которые стали прямым следствием ее колониальной истории.
      Примечания
      1. ОРЛОВА А.С. История государства Конго (XVI—XVII вв.). М. 1968; VANCINA J. Les anciens royaumes de la Savane. Léopoldville. 1965; Le royaume Kuba. Tervuren. 1964; The Tio Kingdom of the Middle Congo. 1880—1892. London-New York-Toronto. 1973.
      2. La correspondance de Leopold. — La Lutte (Dakar), № 17, Janvier 1959.
      3. СУББОТИН B.A. Бельгийская экспансия и колониальный гнет в период завершения территориального раздела Африки. В кн.: История Заира в новое и новейшее время. М. 1982, с. 71.
      4. SOLVIT S. RDC: Rêve ou illusion? Conflits et ressources naturelles en République Démocratique du Congo. Paris. 2009, p. 22.
      5. SCHUYLENBERG P. van. La mémoire des Belges en Afrique Centrale. Inventaire des Archives historiques. Vol. 8. Tervuren (Belgique). 1997, p. 8.
      6. Legs de Jules Cornet. Le 25ème et 50ème Anniversaire du Chemin de Fer du Congo. Lettre manuscrite de Toby Claes, Membre de la Commission d’enquette du Chemain de Fer du Congo (1895) à Rene-Jules Cornet. Collection № 52-9, doc. 1355.
      7. Le legs de Maurice Robert. Lettre manuscrite de J. Cornet, datée Mons, le 13 février 1911, remerciant G. Perier d’avoir bien voulu lui communiquer des renseignemets sur les mines de Djoué. R.G. 626, Collection № 60-72, doc. 548; Le legs de Maurice Robert. Lettre manuscrite de J. Cornet, daté de Mons, le 23 mars février 1911 ou J. Cornet donne son opinion quant à la possibilité et les difficultés de l’exlpotation éventuelle de la mine Djoué. R.G. 626, Collection № 60-72, doc. 550.
      8. Carnets de route de Jules Cornet du 21 août au 21 septembre 1892. De N’tenké Capelembe, de Nyagamba a laTchiunga — visites aux mines de cuivre de Kiola, de Katanga à Mkala, Katete. Excursions au gisement de cuivre de Kioabana; retour jusqu’à Moi Mokilu. Visites aux mines de cuivres de Kimbué et Inambuloi, Макака, depart pour Kilassa, Kafunda Mikopo, Moi Sompoué, Kalouloi, Chamélengué. R.G. 629, Collection № 52-9, doc. 261.
      9. Legs de Josue Henry de la Lindi.La correspondence de Josue Henry de la Lindi avec Leon Hanolet. Lettre du 11 septembre 1898. Collection № 62.40, doc. 463.
      10. Legs de Josue Henry de la Lindi. La lettre de Alphonse Cayen, attaché depuis 1916 au Service de la propagande coloniale, Ministère des Colonies, aux autorités de ce ministère du 13 juin 1919. Collection № 57.49, doc. 1915.
      11. Под названием «призраки короля Леопольда II» автор скорее всего имел в виду многочисленные человеческие жертвы, о которых власти Бельгии старались умалчивать. По прошествии времени эти жертвы «заговорили» устами автора, который собрал обширный материал по данной теме.
      12. HOCHSCHILD A. Les Fantômes du roi Leopold. La terreur coloniale dans l’Etat du Congo 1884-1908. Paris. 1998, p. 235.
      13. Ibid., p. 236.
      14. ЗУСМАНОВИЧ A.3. Империалистический раздел бассейна Конго (1876—1894 гг.). М. 1962,с. 34.
      15. Там же, с. 18.
      16. СУББОТИН В.А. Ук. соч., с. 98.
      17. TSHIMANGA KOYA KAKONA. Le Shaba. Sept ans après. T. I. 1972, p. 24.
      18. ОРЛОВА A.C. Африканские народы. M. 1958, с. 4.
      19. КАВАМВА В. Frontière en Afrique Centrale: gage de souverainité? popups.ulg.ac.be/federalism/document.php?id=294.
      20. Ibidem.
      21. Ibidem.
      22. RUFFIN J.-CH. L’Afrique déchirée. 2004. lexpress.fr/actualite/monde/afrique/l-afrique-dechiree_498748.html?p=:2.
      23. СУББОТИН В.А. Система колониальной эксплуатации и становление новых социальных сил. 1918 — 1960 гг. В кн.: История Заира в новое и новейшее время, с. 122-123.
      24. ОЛЬДЕРОГГЕ Д.А. Проблемы этнической истории Африки. В кн.: Этническая история Африки. Доколониальный период. М. 1977, с. 5.
      25. WYNANTS M. Des ducs de Brabant aux villages congolais. Tervuren et l’Exposition coloniale 1897. Musée Royal de l’Afrique Centrale. Tervuren. 1997, p. 125.
      26. VERBEKEN A. Msiri, roi du Garenganze. “L’Homme rouge” du Katanga. Bruxelles. 1956.
      27. TSHIMANGA KOYA KAKONA. Op. cit., p. 2.
      28. СУББОТИН В.А. Система колониальной эксплуатации..., с. 119.
      29. IFOLI INSILO. Op. cit., р. 30.
      30. См.: ВИНОКУРОВ Ю.Н. Народы Экваториальной Африки в борьбе против бельгийского колониализма. История национально-освободительной борьбы народов Африки в новейшее время. М. 1978; BOUVIER P. L’accession du Congo belge à l’indépendence. Bruxelles. 1965; SCHREVEL M. de. Les forces politiques de la décolonization congolaise jusqu’à la veille de l’independaance. Louvain. 1970.
      31. MOREL E.D. Red rubber. The rubber slave trade in the Congo. London. 1907.
      32. Цит no: NDAYWEL E NZIEM ISIDORE. Histoire générale du Congo. Bruxelles. 1998, р. 471.
      33. ЛЕТНЕВ А.Б. Общественная мысль в Западной Африке. 1918—1939. М. 1983, с. 23-28.
      34. Там же, с. 26.
      35. Подробнее см. ПЕРСКИЙ Е.Б. Бурунди. М. 1977.
      36. BOURGEOIS R. Banyarwanda-Barundi. T. I. Bruxelles. 1953, p. 38.
      37. МОРОЗОВ E.B. Африка в Первой мировой войне. СПб. 2009, с. 100.
      38. SPITAELES R. Transplantation des Banyarwanda dans le Kiwu-Nord. — Problème d’Afrique Centrale. 1953, № 20, p. 110.
      39. RDC: Etat de Crise et Perspectives Futures. 1 Février 1997, p. 6. http://www.unhcr.org/ refworld/docid/3ae6a6b710.html.
      40. Ibidem.
      41. Ibidem.
      42. Histoire Générale de l’Afrique. Vol. VII. Paris. 1989, p. 465.
      43. История национально-освободительной борьбы народов Африки в новейшее время. М. 1979, с. 315.
      44. Histoire Générale de l’Afrique, p. 466.
      45. NDAYWEL E NZIEM I. Histoire generale du Congo: de l’héritage ancient à la République Démocratique. Belgique. 1998, p. 13.
      46. SOLVIT S. Op.cit., p. 34.
      47. BISLEN A.A.J. van. Vers l’indépendence du Congo et du Ruanda-Urundi, Kraainem (Belgium). 1958, p. 7.
      48. История Тропической и Южной Африки в новое и новейшее время. М. 2010, с. 234.
      49. ПОНОМАРЕНКО Л.В. Патрис Лумумба: неоконченная история короткой жизни. М. 2010, с. 64.
      50. Официально Конго в разное время называлось по-разному. 30 июня 1960 г. вместо Бельгийского Конго появилась Республика Конго. С 1964 г. страна называлась Демократическая Республика Конго, с октября 1971 г. Республика Заир, а с 1997 г. — вновь Демократическая Республика Конго.
      51. DEME К. Les classe sociales dans le Sénégal précolonial. — La Pensée. 1966, № 130.
      52. ЗУСМАНОВИЧ A.3. Ук. соч., с. 9.
    • Суслопарова Е. А. Маргарет Бондфилд
      By Saygo
      Суслопарова Е. А. Маргарет Бондфилд // Вопросы истории. - 2018. - № 2. С. 14-33.
      Публикация посвящена первой женщине — члену британского кабинета министров — Маргарет Бондфилд (1873—1953). Автор прослеживает основные этапы биографии М. Бондфилд, формирование ее личности, политическую карьеру, взгляды, рассматривает, как она оценивала важнейшие события в истории лейбористской партии, свидетелем которых была.
      На протяжении десятилетий научная литература пестрит работами, посвященными первой британской женщине премьер-министру М. Тэтчер. Авторы изучают ее характер, привычки, стиль руководства и многое другое. Однако на сегодняшний день мало кто помнит имя женщины, во многом открывшей двери в британскую большую политику для представительниц слабого пола. Лейбориста Маргарет Бондфилд стала первой в истории Великобритании женщиной — членом кабинета министров, а также Тайного Совета еще в 1929 году.
      Сама Бондфилд всегда считала себя командным игроком. Взлет ее карьеры неотделим от истории развития и усиления лейбористской партии в послевоенные 1920-е годы. Лейбористы впервые пришли к власти в 1924 г. и традиционно поощряли участие женщин в политической жизни в большей степени, нежели консерваторы и либералы. Несмотря на статус первой женщины-министра Бондфилд не была обласкана вниманием историков даже у себя на Родине. Практически единственной на сегодняшний день специально посвященной ей книгой остается работа современницы М. Гамильтон, изданная еще в 1924 году1.
      Тем не менее, Маргарет прожила довольно яркую и насыщенную событиями жизнь. Неоценимым источником для историка являются ее воспоминания, опубликованные в 1948 г., где Бондфилд подробно описывает важнейшие события своей жизни и карьеры. Книга не оставляет у читателя сомнений в том, что автор знала себе цену, была достаточно умна, наблюдательная, обладала сильным характером и умела противостоять обстоятельствам. В отечественной историографии личность Бондфилд пока не удостаивалась пристального изучения. В этой связи в данной работе предполагается проследить основные вехи биографии Маргарет Бондфилд, разобраться, кем же была первая британская женщина-министр, как она оценивала важнейшие события в истории лейбористской партии, свидетелем которых являлась, стало ли ее политическое восхождение случайным стечением обстоятельств или закономерным результатом успешной послевоенной карьеры лейбористской активистки.
      Маргарет Бондфилд родилась 17 марта 1873 г. в небогатой многодетной семье недалеко от небольшого городка Чард в графстве Сомерсет. Ее отец, Уильям Бондфилд, работал в текстильной промышленности и со временем дослужился до начальника цеха. К моменту рождения дочери ему было далеко за шестьдесят. Уильям Бондфилд был нонконформистом, радикалом, членом Лиги за отмену Хлебных законов. Он смолоду много читал, увлекался геологией, астрономией, ботаникой, а также одно время преподавал в воскресной церковной школе. Мать, Энн Тейлор, была дочерью священника-конгрегационалиста. До 13 лет Маргарет училась в местной школе, а затем недолгое время, в 1886—1887 гг., работала помощницей учителя в классе ддя мальчиков. Всего в семье было 11 детей, из которых Маргарет по старшинству была десятой. По ее собственным воспоминаниям, по-настоящему близка она была лишь с тремя из детей2.
      В 1887 г. Маргарет Бондфилд начала полностью самостоятельную жизнь. Она переехала в Брайтон и стала работать помощницей продавца. Жизнь в городе была нелегкой. Маргарет регулярно посещала конгрегационалистскую церковь, а также познакомилась с одной из создательниц Женской Либеральной ассоциации — активной сторонницей борьбы за женские права Луизой Мартиндейл, которая, по воспоминаниям Бондфилд, а также по свидетельству М. Гамильтон, оказала на нее огромное влияние. По словам Маргарет, у нее был дар «вытягивать» из человека самое лучшее. Мартиндейл помогла ей «узнать себя», почувствовать себя человеком, способным на независимые суждения и поступки3. Луиза Мартиндейл приучила Бондфилд к чтению литературы по социальным проблематике и привила ей вкус к политике.
      В 1894 г., накопив, как ей казалось, достаточно денег, Маргарет решила перебраться в Лондон, где к тому времени обосновался ее старший брат Фрэнк. После долгих поисков ей с трудом удалось найти уже привычную работу продавца. Первые несколько месяцев в огромном городе в поисках работы она вспоминала как кошмар4. В Лондоне Бондфилд вступила в так называемый Идеальный клуб, расположенный на Тоттенхэм Корт Роуд, неподалеку от ее магазина. Членами клуба в ту пору были драматург Б. Шоу, супруги фабианцы Сидней и Беатриса Вебб и ряд других интересных личностей. Как вспоминала сама Маргарет, целью клуба было «сломать классовые преграды». Его члены дискутировали, развлекались, танцевали.
      В Лондоне Маргарет также вступила в профсоюз продавцов и вскоре была избрана в его районный совет. «Я работала примерно по 65 часов в неделю за 15—25 фунтов в год... я чувствовала, что это правильный поступок», — отмечала она впоследствии5. В результате в 1890-х гг. Бондфилд пришлось сделать своеобразный выбор между церковью и тред-юнионом, поскольку мероприятия для прихожан и профсоюзные собрания проводились в одно и то же время по воскресеньям. Маргарет предпочла посещать последние, однако до конца жизни оставалась человеком верующим.
      Впоследствии она подчеркивала, что величайшая разница между английским рабочим движением и аналогичным на континенте состояла в том, что его «островные» основоположники имели глубокие религиозные убеждения. Карл Маркс обладал лишь доктриной, разработанной в Британском музее, отмечала Бондфилд. Британские же социалисты имели за своей спиной вековые традиции. Сложно определить, что ими движет — интересы рабочего движения или религия, писала она о социалистических и профсоюзных функционерах, подобных себе. Ее интересовало, что заставляет таких людей после тяжелой работы, оставаясь без выходных, ехать в Лондон или из Лондона, возвращаться домой лишь в воскресенье вечером, чтобы с утра в понедельник вновь выйти на работу. Неужели просто «желание добиться более короткой продолжительности рабочего дня и увеличения зарплаты для кого-то другого?» На взгляд Бондфилд, именно религиозность лежала в основе подобного самопожертвования6.
      Маргарет также вступила в Женский промышленный совет, членами которого были жена будущего первого лейбористского премьер-министра Р. Макдональда Маргарет и ряд других примечательных личностей. Наиболее близка Бондфилд была с активистской Лилиан Гилкрайст Томпсон. В Женском промышленном совете Маргарет занималась исследовательской рабой, в частности, проблемой детского труда7.
      В 1901 г. умер отец Бондфилд, и проживавший в Лондоне ее брат Фрэнк был вынужден вернуться в Чард, чтобы поддержать мать. В августе того же года в возрасте 24 лет скончалась самая близкая из сестер — Кэти. Еще один брат, Эрнст, с которым Маргарет дружила в детстве, умер в 1902 г. от пневмонии. После потери близких делом жизни Маргарет стало профсоюзное движение. Никакие любовные истории не нарушали ее спокойствие. «У меня не было времени ни на замужество, ни на материнство, лишь настойчивое желание служить моему профсоюзу», — писала она8. В 1898 г. Бондфилд стала помощником секретаря профсоюза продавцов, а в дальнейшем, до 1908 г., занимала должность секретаря.
      В этот период Маргарет познакомилась с активистами образованной еще в 1884 г. Социал-демократической федерации (СДФ), возглавляемой Г. Гайндманом. Она вспоминала, что в первые годы профсоюзной деятельности ей приходилось выступать на митингах со многими членами СДФ, но ей не нравился тот акцент, который ее представители ставили на необходимости «кровавой классовой войны»9. Гораздо ближе Бондфилд были взгляды другой известной социалистической организации тех лет — Фабианского общества, пропагандировавшего необходимость мирного и медленного перехода к социализму.
      Маргарет с интересом читала фабианские трактаты, а также вступила в «предвестницу» лейбористской партии — Независимую рабочую партию (НРП), созданную в Брэдфорде в 1893 году.
      На рубеже XIX—XX вв. Бондфилд приняла участие в организованной НРП кампании «Война против бедности» и познакомилась со многими ее известными активистами и руководителями — К. Гради, Б. Глазье, Дж. Лэнсбери, Р. Макдональдом. Впоследствии Маргарет подчеркивала, что членство в НРП очень существенно расширило ее кругозор. Она также была представлена известному английскому писателю У. Моррису. По свидетельству современницы и биографа Бондфилд М. Гамильтон, в эти годы ее героиня также довольно много писала под псевдонимом Грейс Дэе для издания «Продавец».
      В своей работе Гамильтон обращала внимание на исключительные ораторские способности, присущие Маргарет смолоду. На взгляд Гамильтон, Бондфилд обладала актерским магнетизмом и невероятным умением устанавливать контакт с аудиторией. «Горящая душа, сокрытая в этой женщине с блестящими глазами, — отмечала Гамильтон, — вызывает ответный отклик у всех людей, с кем ей приходится общаться»10. Сама Бондфильд в этой связи писала: «Меня часто спрашивают, как я овладела искусством публичного выступления. Я им не овладевала». Маргарет признавалась, что после своей первой публичной речи толком не помнила, что сказала11. Однако с началом профсоюзной карьеры ей приходилось выступать довольно много. Страх перед трибуной прошел. Бондфилд обладала хорошим зычным голосом, смолоду была уверена в себе. По всей вероятности, эти качества и сделали ее одной из лучших женщин-ораторов своего поколения. Впрочем, современники признавали, что ей больше удавались воодушевляющие короткие речи, нежели длинные.
      В 1899 г. Маргарет впервые оказалась делегатом ежегодного съезда Британского конгресса тред-юнионов (БКТ). Она была единственной женщиной, присутствовавшей на профсоюзном собрании, принявшим судьбоносную для британской политической истории резолюцию, приведшую вскоре к созданию Комитета рабочего представительства для защиты интересов рабочих в парламенте. В 1906 г. он был переименован в лейбористскую партию. На съезде БКТ 1899 г. Бондфилд впервые довелось выступить перед столь представительной аудиторией. Издание «Морнинг Лидер» писало по этому поводу: «Это была поразительная картина, юная девушка, стоящая и читающая лекцию 300 или более мужчинам... вначале конгресс слушал равнодушно, но вскоре осознал, что единственная леди делегат является оратором неожиданной силы и смелости»12.
      С 1902 г. на два последующих десятилетия ближайшей подругой Бондфилд стала профсоюзная активистка Мэри Макартур. По словам биографа Гамильтон, это был «роман ее жизни». С 1903 г. Мэри перебралась в Лондон и стала секретарем Женской профсоюзной лиги, основанной еще в 1874 г. с целью популяризации профсоюзного движения среди представительниц слабого пола. Впоследствии, в 1920 г., лига была превращена в женское отделение БКТ. Бондфилд долгие годы представляла в этой Лиге свой профсоюз продавцов. В 1906 г. Мэри Макартур также основала Национальную федерацию женщин-работниц. Последняя в дальнейшем эволюционировала в женскую секцию крупнейшего в Великобритании профсоюза неквалифицированных и муниципальных рабочих, с которым будет связана и судьба Маргарет.
      В своих мемуарах Бондфилд писала, что впервые оказалась на континенте в 1904 году. Наряду с Макартур и женой Рамсея Макдональда она была приглашена на международный женский конгресс в Берлине. Маргарет не осталась безучастна к важнейшим событиям, будоражившим ее страну в конце XIX — начале XX века. Она занимала пробурскую сторону в годы англо-бурской войны. Бондфилд приветствовала известный «Доклад меньшинства», подготовленный, главным образом, Беатрисой Вебб по итогам работы королевской комиссии, целью которой было усовершенствование законодательства о бедных13. «Доклад» предлагал полную отмену Работных домов, учреждение вместо этого специального государственного департамента с целью защиты интересов безработных и ряд других мер.
      Маргарет была вовлечена в суфражистское движение, являясь членом, а затем и председателем одного из суфражистских обществ. С точки зрения Гамильтон, убеждение в полном равенстве мужчин и женщин шло у Бондфилд из детства, поскольку ее мать подчеркнуто одинаково относилась как к дочерям, так и к сыновьям14. Позиция Маргарет была специфической. Сама она писала, что выступала, в отличие от некоторых современников, против ограниченного распространения избирательного права на женщин на основе имущественного ценза. На ее взгляд, это лишь усиливало политическую власть имущих слоев населения. Маргарет же требовала всеобщего избирательного права для мужчин и женщин, а также призывала к борьбе с коррупцией на выборах. Вспоминая тщетные предвоенные попытки добиться расширения избирательного права, Бондфилд справедливо писала о том, что только вклад женщин в победу в первой мировой войне наконец свел на нет аргументы противников реформы15.
      В 1908 г. Маргарет оставила пост секретаря профсоюза продавцов. Ее биограф Гамильтон объясняет этот поступок желанием своей героини найти себе более широкое применение16. В 1910 г. Маргарет впервые посетила США по приглашению знакомой. В ходе поездки ей довелось присутствовать на выступлении Теодора Рузвельта, который, по ее мнению, эффективно сочетал в себе таланты государственного деятеля и способного пропагандиста17.
      Маргарет много ездила по стране и выступала в качестве оратора-пропагандиста от НРП. Как писала Гамильтон, в эти годы она была среди тех, кто «создавал общественное мнение»18. В 1913 г. Маргарет стала членом Национального административного совета этой партии. Она также участвовала в работе Женской профсоюзной лиги и Женской лейбористской лиги, основанной в 1906 г. при участии жены Макдональда. Лига работала в связке с лейбористской партией с целью популяризации ее среди женского электората. В 1910 г. Бондфилд приняла участие в выборах в Совет лондонского графства от Вулвича, но заняла лишь третье место. Она начала активно работать в Женской кооперативной гильдии, созданной еще в 1883 г. и насчитывавшей примерно 32 тыс. человек19.
      Очень многие представители НРП были убежденными пацифистами. Бондфилд была с ними солидарна. Она отмечала, что разделяла взгляды тех, кто осуждал тайную предвоенную дипломатию министра иностранных дел Э. Грея. Маргарет вспоминала, как восхищалась лидером лейбористской партии Макдональдом, когда он осмелился в ходе известных парламентских дебатов 3 августа 1914 г. выступить в палате общин против Грея20. Тем не менее, большинство членов лейбористской партии, в отличие от НРП, с началом войны поддержало политику правительства. Это вынудило Макдональда подать в отставку со своего поста.
      Вскоре после начала войны Бондфилд согласилась, по просьбе подруги Мэри Макартур, занять пост помощника секретаря Национальной федерации женщин-работниц. В 1916 г. Маргарет, как и большинство представителей НРП, резко протестовала против перехода к всеобщей воинской повинности. В своих мемуарах она отмечала, что отношение к человеческой жизни как к самому дешевому средству решения проблемы стало «величайшим позором» первой мировой войны21.
      В 1918 г. в лейбористской партии произошли серьезные перемены, инициированные ее секретарем А. Гендерсоном, к которому Бондфилд всегда испытывала симпатию и уважение. Был принят новый Устав, вводивший индивидуальное членство, позволившее в дальнейшем расширить электорат партии за счет населения за рамками тред-юнионов. Наряду с этим была принята первая в истории программа, включавшая в себя важнейшие социал-демократические принципы. Все это существенно укрепило позицию лейбористской партии и способствовало ее заметному усилению в послевоенное десятилетие. Как вспоминала Маргарет, «мы вступили в военный период сравнительно скромной и небольшой партией идеалистов... Мы вышли из него с организацией, политикой и принципами великой национальной партии»22. Несмотря на то, что лейбористы проиграли выборы 1918 г., новая партийная машина, запущенная в 1918 г., позволила им добиться заметного успеха в ближайшее десятилетие, а Бондфилд со временем занять кресло министра.
      В начале 1919 г. Бондфилд приняла участие в международной конференции в Берне, явившей собой неудавшуюся в конечном счете попытку возродить фактически распавшийся с началом первой мировой войны Второй интернационал. Наряду с Маргарет, со стороны Великобритании в ней участвовали Р. Макдональд, Г. Трейси, Р. Бакстон, Э. Сноуден и ряд других фигур. В том же году Бондфилд была отправлена в качестве делегата БКТ на конференцию Американской федерации труда. Это был ее второй визит в США. В ходе поездки она познакомилась с президентом Американской федерации труда С. Гомперсом.
      В первые послевоенные годы одним из острейших в британской политической жизни стал ирландский вопрос. «Пасхальное воскресенье» 1916 г., вооруженное восстание ирландских националистов, подавленное британскими властями, практически перечеркнуло все довоенные попытки премьер-министра Г. Асквита умиротворить Ирландию обещанием предоставить ей самоуправление. «Если мы не откажемся от военного господства в Ирландии, то это чревато катастрофой, — заявила Бондфилд в 1920 г. в одном из публичных выступлений. — Я твердо стою на том, чтобы предоставить большинству ирландского населения возможность иметь то правительство, которое они хотят, в надежде, что они, возможно, пожелают войти в наше союзное государство. Это единственный шанс достичь мира с Ирландией»23.
      Маргарет приветствовала англо-ирландский договор 1921 г., который было вынуждено заключить послевоенное консервативно-либеральное правительство Д. Ллойд Джорджа после провала насильственных попыток подавить национально-освободительное движение. Согласно договору, большая часть Ирландии провозглашалась «Ирландским свободным государством», однако Северная Ирландия (Ольстер) оставалась в составе Соединенного королевства. Бондфилд с печалью отмечала, что политики «опоздали на десять лет» в решении ирландского вопроса24.
      В 1920 г. Маргарет стала одной из первых англичанок, посетивших большевистскую Россию в рамках лейбористско-профсоюзной делегации. Членами делегации были также Б. Тернер, Т. Шоу, Р. Уильямс, Э. Сноуден и ряд других активистов25. Целью визита было собрать и донести до британского рабочего движения достоверную информацию о том, что на самом деле происходит в России. В ходе поездки Бондфилд вела подробный дневник, впоследствии опубликованный на страницах ее воспоминаний. Он позволяет судить о том, какое впечатление первое в мире социалистическое государство произвело на автора. Любопытно, что другая женщина — член делегации — Этель Сноуден, жена будущего лейбористского министра финансов, также обнародовала свои впечатления от этого визита, в 1920 г. издав книгу «Сквозь большевистскую Россию»26. Если сравнивать наблюдения двух лейбористок, то Бондфилд увидела Россию в целом в менее мрачных тонах, нежели ее спутница.
      Маргарет посетила Петроград, Москву, Рязань, Смоленск и ряд других мест. Она встречалась с Л. Б. Каменевым, С. П. Середой, В. И. Лениным. Последний, по воспоминаниям Бондфилд, был откровенен и даже готов признать, что власть допустила некоторые ошибки, а западные демократии извлекут урок из этих ошибок27. Простые люди, встречавшиеся в ходе поездки, показались Маргарет худыми и холодными. Ее поразило, что женщины наравне с мужчинами занимаются тяжелым физическим трудом.
      В отличие от Э. Сноуден, Маргарет не склонна была резко критиковать большевистский режим. Она отмечала в дневнике, что неоднократно встречалась с простыми людьми, которые от всего сердца поддерживали перемены. Тем не менее, Бондвилд не скрывала и того, что столкнулась в России с теми, для кого новый режим стал трагедией. По поводу иностранной интервенции Маргарет писала в 1920 г., что, на ее взгляд, она не сможет сломить советских людей, но лишь «заставит их ненавидеть нас»28.
      Более того, впоследствии в своих мемуарах Бондфилд подчеркивала, что делегация не нашла в России ничего, что оправдывало бы политику войны против нее. Активная поддержка представителями лейбористской партии кампании «Руки прочь от России» в целом не была обусловлена желанием основной массы активистов повторить сценарий русской революции. Бондфилд, как и многие ее коллеги по партии, была убеждена в том, что жители России имеют полное право без иностранного вмешательства определять контуры того общества, в котором они намерены жить.
      В 1920 г. Маргарет впервые выставила свою кандидатуру на дополнительных выборах в парламент от округа Нортамптон. Борьба закончилась поражением, принеся, тем не менее, Бондфилд ценный опыт предвыборной борьбы. В начале 20-х гг. XX в. лейбористы вели на местах напряженную организационную работу, чтобы перехватить инициативу у расколовшейся еще в 1916 г. либеральной партии. В ходе всеобщих выборов 1922 г., последовавших за распадом консервативно-либеральной коалиции во главе с Ллойд Джорджем, Бондфилд вновь боролась за Нортамптон. Несмотря на второй проигрыш подряд, она справедливо отмечала, что выборы 1922 г. стали вехой в лейбористской истории. Они принесли партии первый в XX в. настоящий успех. Лейбористы заняли второе место, вслед за консерваторами, обойдя наконец обе группировки расколовшейся либеральной партии вместе взятые. Впервые, писала Бондфилд, «мы стали оппозицией Его Величества, что на практике означало альтернативное правительство»29.
      Несмотря на неудачные попытки Маргарет стать парламентарием, ее профсоюзная карьера в послевоенные годы складывалась весьма успешно. В 1921 г. Национальная федерация женщин-работниц слилась с профсоюзом неквалифицированных и муниципальных рабочих, превратившись в его женскую секцию. После смерти своей подруги Макартур Бондфилд стала с 1921 г. на долгие годы секретарем секции. В 1923 г. она оказалась первой женщиной, которой была оказана честь стать председателем БКТ30.
      В конце 1923 г. консервативный премьер-министр С. Болдуин фактически намеренно спровоцировал досрочные выборы с тем, чтобы консерваторы могли осуществить протекционистскую программу реформ, не представленную ими в ходе последней избирательной кампании 1922 года. Лейбористы вышли на эти выборы под флагом защиты свободы торговли. Маргарет вновь была заявлена партийным кандидатом от Нортамптона. В своем предвыборном обращении она заявляла, что ни свобода торговли, ни протекционизм сами по себе не способны решить проблемы британской экономики. Необходима «реальная свобода торговли», отмена всех налогов на продукты питания и предметы первой необходимости, тяжелым бременем лежащих на рабочих и среднем классе31.
      Выборы впервые принесли Бондфилд успех. Она одержала победу как над консервативным, так и над либеральным соперником. «Округ почти сошел с ума от радости», — не без гордости вспоминала Маргарет. Победительницу торжественно провезли по городу в открытом экипаже32. Наряду с Бондфилд, в парламент были избраны еще две женщины-лейбористки: С. Лоуренс и Д. Джусон33. Что касается результатов по стране, то в целом парламент оказался «подвешенным». Ни одна из партий — ни консервативная (248 мест), ни лейбористская (191 мест), ни впервые объединившаяся после войны в защиту свободы торговли либеральная (158 мест) — не получила абсолютного парламентского большинства34.
      Формирование правительства могло быть предложено лидеру либералов Г. Асквиту, но он не желал зависеть от благосклонности соперников. В результате с согласия Асквита, изъявившего готовность подержать в парламенте стоящих на стороне фри-треда лейбористов, в январе 1924 г. было создано первое в истории Великобритании лейбористское правительство во главе с Р. Макдональдом.
      В действительности это был трагический рубеж в истории либеральной партии, которой больше никогда в XX в. не представится даже отдаленный шанс сформировать собственное правительство, и судьбоносный в истории лейбористов. Бондфилд, вспоминая события того времени, полагала, что решением 1924 г. Асквит фактически «разрушил свою партию». Вопрос спорный, поскольку в трагической судьбе либералов свою роль, несомненно, сыграл и другой известный либеральный политик — Д. Ллойд Джордж. Именно он согласился в 1916 г. стать премьер-министром взамен Асквита и тем самым способствовал расколу либеральных рядов в годы первой мировой войны на две группировки (свою и асквитанцев). Тем не менее, на взгляд Бондфилд, Асквит в своем решении 1924 г. руководствовался не только интересами свободы торговли, но и личными мотивами. Он желал, пишет она, отомстить людям, «вытолкнувшим» его из премьерского кресла в 1916 году35.
      В рядах лейбористов были определенные колебания относительно того, стоит ли формировать правительство меньшинства, не имея надежной опоры в парламенте. На митинге 13 января 1924 г., проходившем незадолго до объявления вотума недоверия консерваторам и создания лейбористского кабинета, Бондфилд говорила о том, что за возможность прийти к власти «необходимо хвататься обеими руками»36. Эту позицию полностью разделяло и руководство лейбористской партии. В итоге 22 января 1924 г. Макдональд занял пост премьер-министра. В ходе дебатов по вопросу о доверии кабинету Болдуина Маргарет произнесла свою первую речь в парламенте. Ее внимание было, главным образом, обращено к проблеме безработицы, а также фабричной инспекции37. Спустя годы, в своих воспоминаниях Бондфилд не без гордости отмечала, что представители прессы охарактеризовали эту речь как «первое интеллектуальное выступление женщины в палате общин, которое когда-либо доводилось слышать»38.
      С приходом лейбористов к власти Маргарет было предложено занять должность парламентского секретаря Министерства труда, которое в 1924 г. возглавил Т. Шоу. Как отмечала Бондфилд, новость ее одновременно опечалила и обрадовала. В связи с назначением она была вынуждена оставить почетный пост председателя БКТ. Рассказывая о событиях 1924 г., Бондфилд не смогла в своих мемуарах удержаться от комментариев относительно неопытности первого лейбористского кабинета. Она писала об огромном наплыве информации и деталей, что практически не позволяло ей вникнуть в работу других связанных с Министерством труда департаментов. «Мы были новой командой, — вспоминала она, — большинству из нас предстояло постичь особенности функционирования палаты общин в равной степени, как и овладеть навыками министерской работы, справиться с огромным количеством бумаг...»39
      К тому же работу первого лейбористского кабинета осложняло отсутствие за спиной парламентского большинства в палате общин. При продвижении законопроектов министрам приходилось оглядываться на оппозицию, строго следившую за тем, чтобы правительство не вышло из-под контроля. Комментируя эту ситуацию спустя более двух десятилетий, в конце 1940-х гг., Бондфилд по-прежнему удивлялась тому, что правительство не допустило серьезных промахов и в целом показало себя вполне достойной командой.
      Кабинет Макдональда в самом деле продемонстрировал британцам, что лейбористы способны управлять страной. Отсутствие серьезных внутренних реформ (самой заметной стала жилищная программа Уитли — предоставление рабочим дешевого жилья в аренду) с лихвой компенсировалось яркими внешнеполитическими шагами. Первое лейбористское правительство признало СССР, подписало с ним общий и торговый договоры, способствовало принятию репарационного плана Дауэса на Лондонской международной конференции, позволившего в пику Франции реализовать концепцию «не слишком слабой Германии». Партия у власти активно отстаивала идею арбитража и сотрудничества на международной арене.
      В должности парламентского секретаря Министерства труда Бондфилд отправилась в сентябре 1924 г. в Канаду с целью изучить возможность расширения семейной миграции в этот британский доминион. Пока Маргарет находилась за океаном, события на родине стали приобретать неприятный для лейбористов поворот. В августе 1924 г. был задержан Дж. Кэмпбелл, исполнявший обязанности редактора прокоммунистического издания «Уокере Уикли». На страницах газеты был опубликован сомнительный, с точки зрения респектабельной Англии, призыв к военнослужащим не выступать с оружием в руках против рабочих во время стачек, напротив, обратить это оружие против угнетателей. Генеральный атторней, однако, приостановил дело Кэмпбелла за недостатком улик. Собравшиеся на осеннюю сессию консерваторы и либералы потребовали назначить следственную комиссию с целью разобраться в правомерности подобных действий. Макдональд расценил это как знак недоверия кабинету. Парламент был распущен, а новые выборы назначены на 29 октября.
      Лейбористы вышли на выборы под лозунгом «Мы были в правительстве, но не у власти», требуя абсолютного парламентского большинства. Однако избирательная кампания оказалась омрачена публикацией в прессе за несколько дней до голосования так называемого «письма Зиновьева», являвшегося в то время председателем исполкома Коминтерна. Вероятная фальшивка, «сенсация», по словам «Таймс», содержала в себе указания британским коммунистам, как вести борьбу в пользу ратификации англо-советских договоров, заключенных правительством Макдональда, а также рекомендации относительно вооруженного захвата власти40. По неосмотрительности Макдональда, наряду с премьерством исполнявшего обязанности министра иностранных дел, письмо было опубликовано в прессе вместе с нотой протеста. Это косвенно свидетельствовало о том, что лейбористское правительство признает его подлинность. На этом фоне недавно заключенные с СССР договоры предстали в глазах публики в сомнительном свете. По воспоминаниям одного из современников, репутация Макдональда в этот момент «опустилась ниже нулевой отметки»41.
      Лейбористы проиграли выборы. К власти вновь вернулось консервативное правительство во главе с Болдуином. Бонфилд возвратилась из Канады слишком поздно, чтобы успешно побороться за свой округ Нортамптон. Как писала она сама, оппоненты обвиняли ее в том, что она пренебрегла своими обязанностями, «спасаясь за границей». В результате Маргарет оказалась вне стен парламента. Возвращаясь к событиям осени 1924 г. в своих мемуарах, Бондфилд не скрывала впоследствии своего недовольства Макдональдом. Давая задним числом оценку лейбористскому руководителю, Маргарет писала, что он не обладал силой духа, необходимой политическому лидеру его ранга. «При неоспоримых способностях и личном обаянии... он по сути был человеком слабым, — отмечала она, — при всех его внешних добродетелях и декоративных талантах». Его доверчивость и слабость оставались скрыты от посторонних глаз, пока враги этим не воспользовались42.
      В мае 1926 г. в Великобритании произошло эпохальное для всего профсоюзного движения событие — всеобщая стачка, руководимая БКТ и закончившаяся поражением рабочих. В течение девяти дней Бондфилд разъезжала по стране, встречалась с профсоюзными активистами, о чем свидетельствует ее дневник 1926 г., вошедший в издание воспоминаний 1948 года. Маргарет отмечала, с одной стороны, преданность, дисциплину бастующих, с другой, некомпетентность работодателей. В то же время она винила в плачевном для рабочих исходе событий руководителей профсоюза шахтеров — Г. Смита и А. Кука. Поддержка бастующих горняков другими рабочими, с точки зрения Маргарет, практически ничего не дала в итоге из-за того, что указанные двое заняли слишком жесткую позицию в ходе переговоров с шахтовладельцами и не желали идти на компромисс43. Тот факт, что Кук по сути явился бунтарской фигурой, на протяжении 1925—1926 гг. намеренно подогревавшей боевые настроения в шахтерских районах, отмечали и другие современники44. В своих наблюдениях Бондфилд была не одинока.
      Летом того же 1926 г. один из лейбористских избирательных округов (Уоллсенд) оказался вакантным, и Бондфилд было предложено выступить там парламентским кандидатом на дополнительных выбоpax. Избирательная кампания закончилась ее победой. Это позволило Маргарет, не дожидаясь всеобщих выборов, вернуться в палату общин уже в 1926 году.
      Еще в ноябре 1925 г. правительство Болдуина дало поручение лорду Блэнсбургу возглавить комитет, который должен был заняться проблемой усовершенствования системы поддержки безработных. Бондфилд получила приглашение войти в его состав. В январе 1927 г. был обнародован доклад комитета. Документ носил компромиссный характер и в целом не удовлетворил многих рабочих, полагавших, что система предоставления пособий безработным не охватывает всех нуждающихся, а выплачиваемые суммы недостаточны. Тем не менее, Бондфилд подписала доклад наряду с представителями консерваторов и либералов. Таким образом она обеспечила единогласие в рамках всего комитета. Это вызвало волну недовольства. По воспоминаниям самой Маргарет, в лейбористских рядах против нее поднялась настоящая кампания. Многие были возмущены тем, что Бондфилд не подготовила свой собственный «доклад меньшинства». Более того, некоторые недоброжелатели подозревали, что она подписала доклад комитета Блэнсбурга, не читая его. Впрочем, сама героиня этой статьи категорически опровергала данное утверждение45.
      Много лет спустя в свое оправдание Маргарет писала, что была солидарна далеко не со всеми предложениями подписанного ею доклада. Однако в целом настаивала на своей правоте, поскольку полагала, что на тот момент доклад был очевидным шагом вперед в плане совершенствования страхования по безработице46.
      На парламентских выборах 1929 г. лейбористская партия одержала самую крупную за все межвоенные годы победу, завоевав 287 парламентских мест. Активная пропагандистская работа в избирательных округах, стремление дистанцироваться от излишне радикальных требований принесли плоды. Лейбористам удалось переманить на свою сторону часть «колеблющегося избирателя». Бондфилд вновь выставила свою кандидатуру от Уоллсенда. Наряду с консервативным соперником в округе, в 1929 г. ей также довелось сразиться с коммунистом. Тем не менее, выборы 1929 г. вновь оказались для Маргарет успешными. Более того, по совету секретаря партии А. Гендерсона, Макдональд предложил ей занять пост министра труда. Это была должность в рамках кабинета, ступень, на которую в британской истории на тот момент не поднималась еще ни одна женщина. В должности министра Бондфилд также вошла в Тайный Совет.
      Размышляя, почему выбор в 1929 г. пал именно на нее, Маргарет впоследствии без ложной скромности называла себя вполне достойной кандидатурой, умеющей аргументировано отстаивать свою точку зрения, спонтанно отвечать на вопросы, не боясь противостоять враждебной критике. По иронии судьбы, скандал с докладом Блэнсбурга продемонстрировал широкой публике, как считала сама Бондфилд, ее бойцовские качества и сослужил в итоге хорошую службу. Маргарет писала в воспоминаниях, что в 1929 г. в полной мере осознавала значимость момента. Это была «часть великой революции в положении женщин, которая произошла на моих глазах и в которой я приняла непосредственное участие», — отмечала она47. Впоследствии Маргарет не раз спрашивали, волновалась ли она, принимая новое назначения. Она отвечала отрицательно. В 1929 г. Бондфилд казалось, что ей предстояло заниматься вопросами, хорошо знакомыми по профсоюзной работе.
      Большое внимание было приковано к тому, как должна быть одета первая женщина-министр во время представления королю. Маргарет вспоминала, что у нее даже не было времени на обновление гардероба. Из новых вещей были лишь шелковая блузка и перчатки. Из Букингемского дворца поступило указание, что дама должна быть в шляпе. Бондфилд была категорически с этим не согласна и в дальнейшем появлялась на официальных церемониях без головного убора. Она пишет, что в момент представления королю Георгу V, последний, вопреки обычаям, нарушил молчание и произнес: «Приятно, что мне представилась возможность принять у себя первую женщину — члена Тайного Совета»48.
      Тем не менее, как справедливо отмечала Маргарет, Министерство труда не было синекурой. Главная, стоявшая перед министром задача, заключалась в усовершенствовании страхования по безработице. В ноябре 1929 г. в палате общин состоялось второе чтение законопроекта о страховании по безработице, подготовленного и представленного Бондфилд. Несмотря на возражения оппозиции, Билль прошел второе чтение и в декабре обсуждался в рамках комитета. Он поднимал с 7 до 9 шиллингов размеры пособий для взрослых иждивенцев, а также на несколько шиллингов увеличивал пособия для безработных подростков. Бондфилд также удалось откорректировать ненавистную для безработных формулировку относительно того, что на пособие может претендовать лишь тот, кто «действительно ищет работу»49. Отныне власти должны были доказывать в случае отказа в пособии, что претендент «по-настоящему» не искал работу.
      Тем не менее в рядах лейбористов закон не вызвал удовлетворения. Еще до представления Билля, в начале ноября 1929 г., совместная делегация БКТ и исполкома лейбористской партии встречалась с Бондфилд и настаивала на более высокой сумме пособий50. Пожелания не были учтены. В дальнейшем недовольные участники ежегодной лейбористской конференции 1930 г. приняли резолюцию, призывавшую увеличить суммы пособий безработным, к которой также не прислушались51.
      В целом деятельность второго кабинета Макдональда оказалась существенно осложнена навалившимся на Великобританию мировым экономическим кризисом. Достойная поддержка безработных была слишком дорогим удовольствием для страны, зажатой в тисках финансовых проблем. На фоне недостатка денежных средств на поддержку малоимущих Бондфилд в целом не смогла проявить себя в роли министра труда в 1929—1931 годах. В своих воспоминаниях Маргарет всячески подчеркивает, что на посту министра труда не была способна смягчить проблему безработицы в силу объективных, нисколько не зависевших от нее обстоятельств начала 1930-х годов52. Отчасти это действительно так. Но напористое желание возложить ответственность на других и отстраниться от возможных обвинений достаточно ярко характеризует автора мемуаров.
      Еще в 1929 г. при правительстве Макдональда был сформирован специальный комитет во главе с профсоюзным функционером Дж. Томасом для изучения вопросов безработицы и разработки средств борьбы с нею. В комитет вошли канцлер герцогства Ланкастерского О. Мосли, помощник министра по делам Шотландии Т. Джонстон и руководитель ведомства общественных работ, левый лейборист Дж. Лэнсбери. Проект оказался провальным. По признанию современников, в том числе самой Бондфилд, Томас не обладал должным потенциалом для руководства подобным комитетом. Его младший коллега Мосли попытался форсировать события и подготовил специальный Меморандум, представленный в начале 1930 г. на рассмотрение Кабинета министров. Он включал такие предложения, как введение протекционистских тарифов, контроль над банковской политикой и ряд других мер. Они показались неприемлемыми для правительства Макдональда и, прежде всего, Министерства финансов во главе со сторонником ортодоксального экономического курса Ф. Сноуденом. Последующая отставка Мосли и его попытка поднять знамя протеста за рамками правительства в конечном счете ни к чему не привели. Сам же Мосли вскоре связал свою судьбу с фашизмом.
      31 июля 1931 г. был обнародован доклад комитета под председательством банкира Дж. Мэя. Комитет должен был исследовать экономическое положение Великобритании и предложить конструктивное решение. Согласно оценкам доклада, страна находилась на грани финансового краха. Бюджетный дефицит на следующий 1932/1933 финансовый год ожидался в размере 120 млн фунтов. Рекомендации комитета состояли в жесточайшей экономии государственных средств. В частности, значительную сумму предполагалось сэкономить за счет снижения пособий по безработице53.
      Как вспоминала Бондфилд, с публикацией доклада «вся затруднительная ситуация стала достоянием гласности»54. В результате 23 августа 1931 г. во время голосования о возможности сокращения пособий по безработице кабинет Макдональда раскололся фактически надвое. Это означало его невозможность функционировать в прежнем составе и скорейший уход в отставку. Однако на. следующий день, 24 августа, Макдональд поддался уговорам короля и остался на посту премьер-министра. Он изъявил готовность возглавить уже не лейбористское, а так называемое «национальное правительство», состоявшее, главным образом, из консерваторов, а также горстки либералов и единичных его сторонников из числа лейбористов. Вскоре этот поступок и намерение Макдональда выйти на досрочные выборы под руку с консерваторами против лейбористской партии были расценены как предательство. В конце сентября 1931 г. Макдональд и его соратники решением исполкома были исключены из лейбористской партии55.
      События 1931 г. стали драматичной страницей в истории лейбористской партии. Возникает вопрос, как же проголосовала Маргарет на историческом заседании 23 августа? Согласно отчетам прессы, Бондфилд в момент раскола кабинета выступила на стороне Макдональда, то есть за сокращение пособий на 10%56. Показательно, что в своих весьма подробных воспоминаниях, где автор периодически при­водит подробную информацию даже о том, что подавали к столу, Маргарет странным образом обходит вниманием детали августовского голосования, лишь отмечая, что 24 августа лейбористский кабинет, «все еще преисполненный решимости не сокращать пособия по безработице, ушел в отставку»57. Складывается впечатление, что Бондфилд намеренно не хотела сообщать читателю, что всего лишь накануне она лично не разделяла подобную решимость. В данном случае молчание автора красноречивее ее слов. Маргарет не желала вспоминать не украшавший ее биографию поступок.
      Впрочем, приведенный выше эпизод с голосованием нельзя назвать «несмываемым пятном». Так, например, голосовавший вместе с Бондфилд ее более молодой коллега Г. Моррисон успешно продолжил свое политическое восхождение в 1940-е гг. и добился немалых высот. Однако Маргарет было уже 58 лет. Ее министерская карьера завершилась августовскими событиями 1931 года. В своей автобиографии она подчеркивала, что у нее нет ни малейшего намерения предлагать читателю какие-то «сенсационные откровения» относительно раскола 1931 года58.
      В лейбористской послевоенной историографии Макдональд был подвергнут резкой критике на страницах целого ряда работ. В адрес бывшего партийного лидера звучали такие эпитеты, как «раб» консерваторов, «ренегат», человек, поставивший задачей в 1931 г. «удержать свой пост любой ценой»59. Бондфилд, издавшая мемуары в 1948 г., не разделяла такую точку зрения. «Нам не следует..., — писала она, — думать о нем (Макдональде. — Е. С.) как ренегате и предателе. Он не отказался ни от чего, во что сам действительно верил, он не изменил своему мнению, он не принял ничьи взгляды, с коими бы не был согласен». Макдональд никогда не принадлежал к числу профсоюзных функционеров и, с точки зрения Бондфилд, не слишком симпатизировал «промышленному крылу» партии. Его отношения с заметно сместившейся влево на рубеже 1920—1930-х гг. НРП, через которую бывший лидер много лет назад оказался в лейбористских рядах, также были испорчены из-за расхождения во взглядах. «Ничто не препятствовало для его перехода к сотрудничеству с консерваторами», — заключает Бондфилд60.
      С этим утверждением можно отчасти поспорить. Макдональд до «предательства» был относительно популярен среди лейбористов, и испорченные отношения с НРП, недовольной умеренным характером деятельности первого и второго лейбористских кабинетов, еще не означали потери диалога с партией в целом, с ее менее левыми представителями. Тем не менее, определенная доля истины, в частности относительного того, что Макдональду в начале 1930-х гг. на посту премьера порой легче было найти понимание у представителей правой оппозиции, нежели у бунтарского крыла лейбористов и у тред- юнионов, недовольных скудостью социальных реформ, в словах Бондфилд присутствует.
      Наблюдая за деятельностью Макдональда в последующие годы, Маргарет отмечала, что он постепенно погружался «в своего рода старческое слабоумие, за которым все наблюдали молча»61. Сама она не скрывала, что с сожалением покинула министерское кресло в августе 1931 года.
      В октябре 1931 г. в Великобритании состоялись парламентские выборы, на которых лейбористская партия выступила против «национального правительства» во главе с Макдональдом. Большинство лейбористских кандидатов оказалось забаллотировано. Из примерно 500 претендентов в парламент прошло лишь 46 человек62. Такого поражения в XX в. лейбористам больше переживать не доводилось. Бондфилд вновь баллотировалась от Уоллсенда и проиграла.
      Вспоминая события осени 1931 г., Маргарет отмечала, что избирательная кампания стала для партии, совсем недавно пребывавшей в статусе правительства Его Величества, хорошим уроком. С ее точки зрения, 1931 г. оказался своего рода рубежом в истории лейбористов. Они расстались с Макдональдом, упорно на протяжении своего лидерства двигавшим партию вправо. К руководству пришли новые люди — К. Эттли, С. Криппс, X. Далтон. Для партии наступил период переосмысления своей политики и раздумий. Бондфилд характеризует Эттли, ставшего лидером лейбористской партии в 1935 г. и находившегося на посту премьер-министра после второй мировой войны, как человека твердого, практичного и даже, на ее взгляд, прозаичного. Как пишет Маргарет, он был полностью лишен как достоинств, так и недостатков Макдональда63.
      После поражения на выборах 1931 г. Бондфилд вновь заняла пост руководителя женской секции профсоюза неквалифицированных и муниципальных рабочих. Все ее время занимали работа, лекции и выступления. В начале 1930-х гг., будучи свободной от парламентской деятельности, Маргарет вновь посетила США. Ей посчастливилось встретиться с президентом Франклином Рузвельтом. Реформы «нового курса» вызвали у Бондфилд живейший интерес. «У Франклина Рузвельта за плечами единодушная поддержка всей страны, которой редко удостаивается политический лидер. Он поймал волну эмоциональной и духовной революции, которую необходимо осторожно направлять, проявляя в максимальной степени политическую честность...», — писала она64.
      Рассуждая о проблемах 1930-х гг. в своих воспоминаниях, Маргарет уделяет значительное внимание фашистской угрозе. С ее точки зрения, до появления фашизма фактически не существовало общественной философии, нацеленной на то, чтобы противостоять социализму. Однако, «как лейбористская партия отвергла коммунизм как доктрину, враждебную демократии, — пишет Бондфилд, — так она отвергла по той же причине и фашизм». Даже в неблагоприятные кризисные годы Маргарет никогда не теряла веры в демократические идеалы. «Демократия, — отмечала она позднее, — сильнее, чем любая другая форма правления, поскольку предоставляет свободу для критики»65. В 1930-е гг. Бондфилд не раз выступала в качестве профсоюзной активистки на антифашистскую тему.
      Вновь в качестве кандидата Маргарет приняла участие в парламентских выборах в 1935 году. Но, как ив 1931 г., результат стал для нее неутешительным. Однако, наблюдая изнутри происходившие в эти годы процессы в лейбористских рядах, она отмечала, что партия постепенно возрождалась. «Не было ни малейших причин сомневаться, — писала она, — в том, что со временем мы получим (парламентское. — Е. С.) большинство и вернемся к власти, преисполненные решимости реализовать нашу собственную надлежащую политику. Как скоро? Консервативное правительство несло ветром прямо на камни, оно не было готово ни к миру, ни к войне; у него не было определенной согласованной политики, направленной на национальное возрождение и улучшение; оно стремилось умиротворить неумиротворяемую враждебность нацистов»66. С точки зрения Бондфилд, лейбористская партия, находясь в оппозиции, напротив, переживала в эти годы период «переобучения», оттачивая свои программные установки и принципы.
      В 1938 г. Маргарет оставила престижный пост в профсоюзе неквалифицированных и муниципальных рабочих. «Есть люди, для которых выход на пенсию звучит как смертный приговор, — писала она в воспоминаниях. — Это был не мой случай». В интервью журналисту в 1938 г. Бондфилд отмечала, что не чувствует своего возраста, полна энергии и планов, а также не намерена думать о полном отстранении от дел. Однако годы напряженной работы, подчеркнула она в ходе беседы, научили ее ценить свободное время, которым она была намерена воспользоваться в большей мере, нежели ранее67.
      Последующие два годы Маргарет много путешествовала. В 1938— 1939 гг. она посетила США, Канаду, Мексику. Несмотря на приятные впечатления, встречу со старыми знакомыми и обретение новых, Бондфилд отмечала, что даже через океан чувствовала угрозу войны, исходившую из Европы. В ее дневнике за 1938 г., включенном в книгу мемуаров, уделено внимание Чехословацкому кризису. Еще 16 сентября 1938 г. Маргарет писала о том, что ценой, которую западным демократиям придется заплатить за мир, похоже, станет предательство Чехословакии. После Мюнхенского договора о разделе этой страны, заключенного в конце сентября лидерами Великобритании и Франции с Гитлером, Бонфилд справедливо подчеркивала, что от старого Версальского договора не осталось камня на камне68.
      Вернувшись из Америки в конце января 1939 г., летом того же года Маргарет направилась к подруге в Женеву. Пакт Молотова-Риббентропа, подписанный в августе 1939 г., вызвал у Бондфилд, по ее собственным словам, «состояние шока». В воспоминаниях Маргарет содержатся комментарии на тему двух мировых войн, свидетельницей которых ей довелось быть, и состояния лейбористской партии к началу каждой из них. Бондфилд писала об огромной разнице между обстановкой 1914 и 1939 годов. Многие по праву считают, отмечала она, что первой мировой войны можно было избежать. Вторая мировая война была из разряда неизбежных. Лейбористская партия в 1939 г., продолжает Маргарет, была неизмеримо сильнее и влиятельнее в сравнении с 1914 годом69.
      В 1941 г. Бондфилд опубликовала небольшую брошюру «Почему лейбористы сражаются». «Мы последовательно отвергли методы анархистов, синдикалистов и коммунистов в пользу системы парламентской демократии..., — писала она, — мы принимаем вызов диктатуры, которая разрушила родственные нам движения в Германии, Австрии, Чехословакии и Польши, и угрожает подобным в Скандинавских странах в равной степени, как и в нашей собственной»70.
      В 1941 г. Маргарет вновь отправилась в США с лекциями. Как вспоминала она сама, ее главной задачей было донести до американской аудитории британскую точку зрения. В годы войны и вплоть до 1949 г. Бондфилд являлась председателем так называемой «Женской группы общественного благоденствия»71. В период военных действий она занималась, главным образом, вопросами санитарных условий жизни детей.
      На первых послевоенных выборах 1945 г. Маргарет не стала выдвигать свою кандидатуру. В свое время она дала себе слово не баллотироваться в парламент после 70 лет и сдержала его. Наступают времена, когда силы уже необходимо экономить, писала Маргарет72. Впрочем, она приняла участие в предвыборной кампании, оказывая поддержку другим кандидатам. Последние годы жизни Маргарет были посвящены подготовке мемуаров, вышедших в 1948 году. В 1949 г. она в последний раз посетила США. Маргарет Бонфилд умерла 16 июня 1953 г. в возрасте 80 лет. На похоронах присутствовали все руководители лейбористской партии во главе с К. Эттли.
      Судьба Бондфилд стала яркой иллюстрацией изменения статуса женщины в Великобритании в первые десятилетия XX века. «Когда я начинала свою деятельность, — писала Маргарет, — в обществе превалировало мнение, что только мужчины способны добывать хлеб насущный. Женщинам же было положено оставаться дома, присматривать за хозяйством, кормить детей и не иметь более никаких интересов. Должно было вырасти не одно поколение, чтобы взгляды на данный вопрос изменились»73.
      Бондфилд сумела пройти путь от продавца в магазине в парламент, а затем и в правительство благодаря своей энергии, работоспособности, определенной силе воли, такту и организаторским качествам. Всю жизнь она была свободна от домашних обязанностей, связанных с воспитанием детей и заботой о муже. В результате Маргарет имела возможность все свое время посвящать профсоюзной и политической карьере. Размышляя на тему успеха на политическом поприще, она признавалась, что от современного политика требуются такие качества, как сила, быстрота реакции и неограниченный запас «скрытой энергии»74. Безусловно, она ими обладала.
      В своей книге Гамильтон вспоминала случившийся однажды разговор с Бондфилд на тему счастья и радости. Счастья добиться непросто, делилась своими размышлениями Маргарет, однако служение и самопожертвование приносят радость. Именно этим и была наполнена ее жизнь. Бондфилд невозможно было представить в плохом настроении, скучающую или в состоянии депрессии, писала ее биограф. Лондонская квартира Маргарет всегда была полна цветов. Своим внешним видом Бондфилд никогда не походила на изысканных английских аристократок и не стремилась к этому. Однако, по мнению Гамильтон, она всегда оставалась «женщиной до кончиков пальцев»75. Ее стиль одежды был весьма скромен и непретенциозен. Собранные в пучок волосы свидетельствовали о нежелании «пускать пыль в глаза» замысловатой и модной прической. Тем не менее, в профсоюзной среде, где безусловно доминировали мужчины, Маргарет держалась уверенно и свободно, ее мнение уважали и ценили.
      По свидетельству Гамильтон, Маргарет была практически напрочь лишена таких качеств как рассеянность, склонность волноваться по пустякам. Ей было свойственно чувство юмора, исключительная сообразительность76. Тем не менее, едва ли Бондфилд можно назвать харизматичной фигурой. Ее мемуары свидетельствуют о настойчивом желании показать себя с наилучшей стороны. Однако порой им не хватает некой глубины в анализе происходивших событий, свойственной лучшим образцам этого жанра. При характеристике лейбористской партии, Маргарет неизменно пишет, что она «становилась сильнее», «извлекала уроки». Тем не менее, более весомый анализ ситуации часто остается за рамками ее работы. Бондфилд обладала высоким, но не выдающимся интеллектом.
      По своим взглядам Маргарет была ближе скорее к правому крылу лейбористской партии. Как правило, она не участвовала в кампаниях, организуемых левыми бунтарями в 1920-е — 1930-е гг. с целью радикализации лейбористского партийного курса, на посту министра труда не форсировала смелые социальные реформы. Тем не менее, ее можно охарактеризовать как социалистку, пришедшую в политику не по карьерным соображениям, а по убеждениям. Как писала Бондфилд, социализм, который она проповедовала, это способ направить всю силу общества на поддержку бедных и слабых, которые в ней нуждаются, с тем, чтобы улучшить их уровень жизни. Одновременно, подчеркивала она, социализм — это и стремление поднять стандарты жизни обычных людей77. В отсутствие «государства благоденствия» в первые десятилетия XX в. такие убеждения были востребованы и актуальны. Мемуары героини этой публикации также свидетельствуют, что до конца жизни она в принципе оставалась идеалисткой, верящей в духовные, христианские корни социалистической идеи.
      Примечания
      1. HAMILTON М.А. Margaret Bondfield. London. 1924.
      2. BONDFIELD M. A Life’s Work. London. 1948, p. 19.
      3. Ibid., p. 26. См. также: HAMILTON M. Op. cit., p. 46.
      4. BONDFIELD M. Op. cit., p. 27.
      5. Ibid., p. 28.
      6. Ibid., p. 352-353.
      7. Ibid., p. 30.
      8. Ibid., p. 37.
      9. Ibid., p. 48.
      10. HAMILTON M. Op. cit., p. 16-17.
      11. BONDFIELD M. Op. cit., p. 48.
      12. Цит. по: HAMILTON M. Op. cit., p. 67.
      13. BONDFIELD M. Op. cit., p. 55, 76, 78.
      14. HAMILTON M. Op. cit., p. 83.
      15. BONDFIELD M. Op. cit., p. 82, 85, 87.
      16. HAMILTON M. Op. cit., p. 71.
      17. BONDFIELD M. Op. cit., p. 109.
      18. HAMILTON M. Op. cit., p. 72.
      19. BONDFIELD M. Op. cit., p. 80, 124-137.
      20. Ibid., p. 140, 142.
      21. Ibid., p. 153.
      22. Ibid., p. 161.
      23. Ibid., p. 186.
      24. Ibid., p. 188.
      25. Report of the 20-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1920, p. 4.
      26. SNOWDEN E. Through Bolshevik Russia. London. 1920.
      27. BONDFIELD M. Op. cit., p. 200.
      28. Ibid., p. 224. Фрагменты дневника Бондфилд были изданы и в отчете британской рабочей делегации за 1920 год. См.: British Labour Delegation to Russia 1920. Report. London. 1920. Appendix XII. Interview with the Centrosoius — Notes from the Diary of Margaret Bondfield; Appendix XIII. Further Notes from the Diary of Margaret Bondfield.
      29. BONDFIELD M. Op. cit., p. 245.
      30. Ibidem.
      31. Ibid., p. 249-250.
      32. Ibid., p. 251.
      33. Report of the 24-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1924, p. 12.
      34. Ibid., p. 11.
      35. BONDFIELD M. Op. cit., p. 252.
      36. Ibid., p. 254.
      37. Parliamentary Debates. House of Commons. 1924, vol. 169, col. 601—606.
      38. BONDFIELD M. Op. cit., p. 254.
      39. Ibid., p. 255-256.
      40. Times. 27.X.1924.
      41. BROCKWAY F. Towards Tomorrow. An Autobiography. London. 1977, p. 68.
      42. BONDFIELD M. Op. cit., p. 262.
      43. Ibid., p. 268-269.
      44. См., например: CITRINE W. Men and Work: An Autobiography. London. 1964, p. 210; WILLIAMS F. Magnificent Journey. The Rise of Trade Unions. London. 1954, p. 368.
      45. BONDFIELD M. Op. cit., p. 270-272.
      46. Ibid., p. 275.
      47. Ibid., p. 276.
      48. Ibid., p. 278.
      49. The Annual Register. A Review of Public Events at Home and Abroad for the Year 1929. London. 1930, p. 100; См. также представление Бондфилд Билля в парламенте: Parliamentary Debates. House of Commons, v. 232, col. 738—752.
      50. Report of the 30-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1930, p. 56—57.
      51. Ibid., p. 225—227.
      52. BONDFIELD M. Op. cit., p. 296-297.
      53. SNOWDEN P. An Autobiography. London. 1934, vol. II, p. 933—934; New Statesman and Nation. 1931, v. II, № 24, p. 160.
      54. BONDFIELD M. Op. cit., p. 304.
      55. Daily Herald. 30.IX.1931.
      56. Ibid. 24, 25.VIII.1931.
      57. BONDFIELD M. Op. cit., p. 304.
      58. Ibid., p. 305.
      59. The British Labour Party. Its History, Growth, Policy and Leaders. Vol. I. London. 1948, p. 175. COLE G.D.H. A History of the Labour Party from 1914. New York. 1969, p. 258.
      60. BONDFIELD M. Op. cit., p. 306.
      61. Ibid., p. 305.
      62. В дополнение к этому несколько депутатов представляли отдельную фракцию НРП, которая в скором времени покинула лейбористские ряды в связи с идейными спорами.
      63. BONDFIELD М. Op. cit., р. 317.
      64. Ibid., р. 323.
      65. Ibid., р. 319-320.
      66. Ibid., р. 334.
      67. Ibid., р. 339-340.
      68. Ibid., р. 340, 343-344.
      69. Ibid., р. 350.
      70. Ibid., р. 351.
      71. Dictionary of Labour Biography. London. 2001, p. 72.
      72. BONDFIELD M. Op. cit., p. 338.
      73. Ibid., p. 329.
      74. Ibid., p. 338.
      75. HAMILTON M. Op. cit., p. 176, 179-180.
      76. Ibid., p. 93, 178.
      77. BONDFIELD M. Op. cit., p. 357.
    • Прилуцкий В. В. Джозеф Смит-младший
      By Saygo
      Прилуцкий В. В. Джозеф Смит-младший // Вопросы истории. - 2018. - № 5. - С. 31-42.
      В работе рассматривается биография Джозефа Смита-младшего, основоположника движения мормонов или Святых последних дней. Деятельность религиозного лидера и его церкви оказала значительное влияние на развитие Соединенных Штатов Америки в новое время. Мормоны осваивали Запад США, г. Солт-Лейк-Сити и множество поселений в Юте, Аризоне и других штатах.
      Основатель Мормонской церкви Джозеф Смит-младший (1805—1844), является одной из крупных и наиболее противоречивых фигур в истории США XIX в., не получившей должного освещения в отечественной историографии. Он был одним из лидеров движения восстановления (реставрации) истинной церкви Христа. Личность выдающегося американского религиозного реформатора остается до сих пор во многом загадкой даже для церкви, которую он создал, а также предметом дискуссий за ее пределами — в кругах ученых-исследователей. Историки дают полярные оценки деятельности религиозного лидера, вошедшего в историю как «пророк восстановления», «проповедник пограничья», «основатель новой веры», «пророк из народа — противник догматов». Первая половина XIX в. в Америке прошла под знаком «второго великого пробуждения» — религиозного возрождения, охватившего всю страну и способствовавшего возникновению новых деноминаций. Подъем религиозности был реакцией на секуляризм, материализм, атеизм и рационализм эпохи Просвещения. Одним из его центров стал «выжженный округ» («the Burned-Over District») или «беспокойный район» — западные и некоторые центральные графства штата Нью-Йорк, пограничного с колонизируемой территорией региона. Название «сгоревший округ» связано с представлением о том, что данная местность была настолько христианизирована, что в ней уже не имелось необращенного населения («топлива»), которое еще можно было евангелизировать (то есть «сжечь»). Здесь появились миллериты (адвентисты), развивался спиритизм, действовали различные группы баптистов, пресвитериан и методистов, секты евангелистов, существовали общины шейкеров, коммуны утопистов-социалистов и фурьеристов1. В западной части штата Нью-Йорк также возникло мощное религиозное движение мормонов.
      Джозеф (Иосиф) Смит родился 23 декабря 1805 г. в местечке Шэрон, штат Вермонт, в многодетной семье фермера и торговца Джозефа Смита-старшего (1771 — 1840) и Люси Мак Смит (1776— 1856). Он был пятым ребенком из 11 детей (двое из них умерли в младенчестве). Семья имела английские и шотландские корни и происходила от иммигрантов второй половины XVII века. Джозеф Смит-младший являлся американцем в шестом поколении2. Дед будущего пророка по материнской линии Соломон Мак (1732—1820) участвовал в войне за независимость США и был некоторое время в Новой Англии преуспевающим фермером, купцом, судовладельцем, мануфактуристом и торговцем земельными участками. Но большую часть жизни его преследовали финансовые неудачи, и он не смог обеспечить своим детям и внукам высокий уровень жизни. Если родственники Джозефа Смита по отцовской линии преимущественно тяготели к рационализму и скептицизму, то родня матери отличалась набожностью и склонностью к мистицизму. Так, Соломон Мак в старости опубликовал книгу, в которой свидетельствовал, что он «видел небесный свет», «слышал голос Иисуса и другие голоса»3.
      Семья Джозефа рано обеднела и вынуждена была постоянно переезжать в поисках заработков. Смиты побывали в Вермонте, Нью-Гэмпшире, Пенсильвании, а в 1816 г. обосновались в г. Пальмира штата Нью-Йорк. Бедные фермеры вынуждены были упорно трудиться на земле, чтобы обеспечивать большое семейство, и Джозеф не имел возможности и средств, чтобы получить полноценное образование. Он овладел только чтением, письмом и основами арифметики. Несмотря на отсутствие систематического образования, Джозеф Смит, несомненно, являлся талантливым человеком, незаурядной личностью. Создатель самобытной американской религии отличался мужеством, стойкостью характера и упорством еще с детства. Эти качества помогли ему в распространении своих идей и организации новой церкви. Известно, что в семилетием возрасте Джозеф заболел во время эпидемии брюшного тифа, охватившей Новую Англию. Он практически выздоровел, но в его левой ноге развился очаг опасной инфекции. Возникла угроза ампутации. Мальчик мужественно, не прибегая к единственному известному тогда анестетику — бренди, перенес болезненную операцию по удалению поврежденной части кости и пошел на поправку. Некоторые психоаналитики и сторонники психоистории видят в подобных «детских травмах», тяжелых переживаниях, связанных с болью или потерей близких людей, существенный фактор, повлиявший на особенности личности и поведения будущего пророка мормонов. Во взрослой жизни Смит переживал «ощущение страданий и наказания», а также «уходил» в «мир фантазий» и «нарциссизма»4.
      В январе 1827 г. Джозеф женился на школьной учительнице Эмме Хейл (1804—1879), которая родила ему 11 детей (но только 5 из них выжили). В 1831 г. чета Смитов усыновила еще двух детей, мать которых умерла при родах. Старший сын Джозеф Смит III (1832—1914) в 1860 г. возглавил «Реорганизованную Церковь» — крупнейшее религиозное объединение мормонов, отколовшееся от основной церкви, носящее теперь название «Содружество Христа». Семья Смитов формально не принадлежала ни к одной протестантской конфессии. Некоторые ее члены временно присоединились к пресвитерианам, другие пытались посещать собрания методистов и баптистов5. Смиты отличались склонностью к мистицизму и даже имели чудесные «видения». Члены семейства занимались кладоискательством и поддерживали народные верования в существование «волшебных (магических) камней»6.
      Атмосфера религиозного брожения наложила отпечаток на период юности Джозефа, который интересовался учениями различных конкурирующих Церквей, но пришел к выводу об отсутствии у них «истинной веры». Он писал в своей «Истории», являющейся частью Священного Писания мормонов: «Во время этого великого волнения мой разум был побуждаем к серьезному размышлению и сильному беспокойству; но... я все же держался в стороне от всех этих групп, хотя и посещал при всяком удобном случае их разные собрания. С течением времени мое мнение склонилось... к секте методистов, и я чувствовал желание присоединиться к ней, но смятение и разногласие среди представителей различных сект были настолько велики, что прийти к какому-либо окончательному решению... было совершенно невозможно»7.
      Ранней весной 1820 г. у Джозефа было «первое видение»: в лесной чаще перед будущим лидером мормонов явились и разговаривали с ним Бог-отец (Элохим) и Бог-сын (Христос). Они заявили Смиту, что он «не должен присоединяться ни к одной из сект», так как все они «неправильны», а «все их вероучения омерзительны». С тех пор видения регулярно повторялись. Смит признавался, что в период 1820—1823 гг. в «очень нежном возрасте» он «был оставлен на произвол всякого рода искушений и, вращаясь в обществе различных людей», «часто, по молодости, делал глупые ошибки и был подвержен человеческим слабостям, которые... вели к разным искушениям» (употребление табака и алкоголя). «Я был виновен в легкомыслии и иногда вращался в веселом обществе и т.д., чего не должен был делать тот, кто, как я, был призван Богом», что было связано с «врожденным жизнерадостным характером»8.
      В первой половине 1820-х гг. Джозеф пережил опыт «обращения» и приобрел ощущение того, что Иисус простил ему грехи. Это вдохновило его и способствовало тому, что он начал делиться посланием Евангелия с другими людьми, в частности, с членами собственной семьи. В то время семья Смитов пережила ряд финансовых неудач, а в 1825 г. потеряла собственную ферму. Джозеф чувствовал себя обездоленным и не видел никаких шансов для семьи восстановить утраченное положение в обществе. Это обстоятельство только усилило в нем религиозную экзальтацию. Склонность к созерцательности и «пылкое воображение» помогали ему. У Смита проявился талант проповедника. Он начал произносить речи по примеру методистских священников, постепенно уверовав в то, что «через него действует Бог». Окружавшие его люди поверили, что у него есть «выдающийся духовный дар», то есть способность к пророчествам, описанная в Ветхом Завете.
      21 сентября 1823 г., по словам Джозефа, в его комнате появился божественный вестник — ангел Мороний, рассказавший ему о зарытой на холме «Книге Мормона», написанной на золотых листах и содержавшей историю древних жителей Американского континента. Ангел заявил, что в ней содержится «полнота вечного Евангелия». Вместе с листами были сокрыты два камня в серебряных оправах, составлявшие «Урим и Туммим», необходимые для перевода книги с «измененных египетских» иероглифов на английский язык9. Всего Мороний являлся будущему мормонскому пророку не менее 20 раз. В течение жизни помимо Бога-сына, Бога-отца и Морония Джозефу являлись десятки вестников: Иоанн Креститель, двенадцать апостолов, Адам и Ева, Авраам, Моисей, архангел Гавриил-Ной, Святые Ангелы, Мафусаил, Илия, Енох и другие библейские патриархи и святые.
      В сентябре 1827 г. ангел Мороний, якобы, позволил взять обнаруженные на холме Кумора под большим камнем недалеко от поселка Манчестер на западе штата Нью-Йорк золотые пластины10. Джозеф Смит перевел древние письмена и в марте 1830 г. их опубликовал. «Книга Мормона» описывала древние цивилизации — Нефийскую и Ламанийскую, будто бы существовавшие в Америке в доколумбовую эпоху. В ней также рассказывалось об иаредийцах, покинувших Старый Свет и переплывших Атлантический океан «на баржах» во времена возведения Вавилонской башни, приблизительно в 2200 г. до н.э. В 600 г. до н.э. эта цивилизация погибла и ей на смену пришли мулекитяне и нефийцы. Они переселились в Новый Свет (в новую «землю обетованную») из Палестины в период разрушения вавилонянами Храма Соломона в Иерусалиме. Мулекетяне смешались с нефийцами, которые создали развитую цивилизацию с множеством городов, многомиллионным населением и развитой экономикой. Нефийцы длительное время оставались правоверными иудеями по вере и крови. В 34 г. среди них проповедовал Иисус Христос, и они обратились в христианство. Но постепенно в Нефийской цивилизации нарастали негативные и разрушительные тенденции, в течение 200 лет после пришествия Христа она деградировала и погрузилась в язычество. В ней постепенно вызрел новый «языческий» этнос — ламанийцы — истребивший к 421 г. всех «правоверных» нефийцев. Именно ламанийцы стали предками современных американских индейцев, которых стремились обратить в свою веру мормоны. Представления о локализации описанных в «Книге Мормона» событий носят дискуссионный характер. Часть мормонских историков полагает, что речь идет о Северной Америке и древней археологической культуре «строителей курганов». Другие мормоны считают, что события их Священного Писания произошли в Древней Мезоамерике, где иаредийцами были, вероятно, ольмеки, а нефийцами и ламанийцами — цивилизация майя11.
      Ближайшим помощником и писарем Джозефа Смита во время работы над переводом «Книги Мормона» был Оливер Каудери. Согласно вероучению мормонов, Смиту и Каудери в мае-июне 1829 г. явились небесные вестники: Иоанн Креститель, апостолы Пётр, Иаков и Иоанн. Они даровали им два вида священства («Аароново» и «Мелхиседеково»), провозгласили их апостолами, вручили им «ключи Царства Божьего», то есть власть на совершение таинств, необходимых для организации церкви. 6 апреля 1830 г. Джозеф Смит на первом собрании небольшой группы сторонников нового учения официально учредил «Церковь Иисуса Христа Святых последних дней». Он стал ее первым президентом и пророком, возвестившим о «восстановлении Евангелия». Все остальные христианские церкви и секты были объявлены им «неистинными», виновными в «великом отступничестве» и погружении в язычество.
      Летом-осенью 1830 г. члены новой религиозной общины и лично Джозеф приступили к активной миссионерской деятельности в США, Канаде и Англии. Проповеди мормонского пророка и его последователей вызывали не только положительные отклики, но и сильную негативную реакцию. Уже летом 1830 г. враги Джозефа пытались привлечь его к суду, нападали на новообращенных соседей, причиняли вред их имуществу. Миссионеры проповедовали также на окраинах страны среди американских индейцев, которых считали потомками народов, упомянутых в «Книге Мормона». Первый мормонский пророк в 1831—1838 гг. проделал путь в 14 тыс. миль (около 24 тыс. км). Он «отслужил» во многих штатах Америки и в Канаде 14 краткосрочных миссий12. Постепенно сформировалась современная структура Мормонской церкви, во главе которой находятся президент-пророк и два его советника, формирующих Первое или Высшее президентство, Кворум Двенадцати Апостолов, а также Совет Семидесяти. Местные приходы во главе с епископами образуют кол, которым руководят президент, два его помощника и высший совет кола из 12 священнослужителей. Колы объединяются в территорию, во главе которой находится председательствующий епископат (президент и два советника).
      Джозеф Смит уже в начале своей деятельности ориентировал себя и окружающих на достижение значительных результатов. Советник Смита в 1844 г. Сидней Ригдон свидетельствовал: «Я вспоминаю как в 1830 г. встречался со всей Церковью Христа в маленьком старом бревенчатом домике площадью около 200 квадратных футов (36 кв. м) неподалеку от Ватерлоо, штат Нью-Йорк, и мы начинали уверенно говорить о Царстве Божьем, как если бы под нашим началом был весь мир... В своем воображении мы видели Церковь Божью, которая была в тысячу раз больше... тогда как миру ничего еще не было известно о свидетельстве Пророков и о замыслах Бога... Но мы отрицаем, что проводили тайные встречи, на которых вынашивали планы действий против правительства»13.
      В связи с преследованиями первых мормонов в восточных штатах Джозеф в конце 1830 г. принял решение о переселении на западную границу Соединенных Штатов — в Миссури и Огайо, где предполагалось построить первые поселения и основать храм. В 1831 — 1838 гг. сначала сотни, а потом и тысячи Святых продали имущество (иногда в ущерб себе) и преодолели огромное по тем временам расстояние (от 400 до почти 1500 км). Они основали несколько поселений в Миссури, где предполагалось возвести храм в ожидании второго пришествия Христа, а также в Огайо. Центром движения стал г. Киртланд в штате Огайо, где мормоны, несмотря на лишения и трудности, построили в 1836 г. свой первый храм. Джозеф постоянно проживал в Киртланде, но часто наведывался к своим сторонникам в штат Миссури.
      В 1836 г. члены Мормонской церкви решили заняться банковским бизнесом и основать собственный банк. В январе 1837 г. ими было учреждено «Киртландское общество сбережений», в руководство которого вошел Джозеф Смит. Это был акционерный банк, созданный для осуществления кредитных операций и выпустивший облигации, обеспеченные приобретенной Церковью землей. Но в мае 1837 г. Соединенные Штаты поразил затяжной финансовый и экономический кризис, жертвой которого стал и мормонский банк. Часть мормонов, доверившая свои сбережения потерпевшему крах финансовому институту, обвинила Смита в возникших проблемах и возбудила против него судебные дела. Мормонский пророк вынужден был бежать из Огайо в Миссури14. Всего за время пребывания Смита от Мормонской церкви откололись 9 разных групп и сект (в 1831—1844 гг.).
      Местное население в Миссури («старые поселенцы», преимущественно по происхождению южане и рабовладельцы) враждебно отнеслось к новым переселенцам-северянам. Мормонский пророк и его окружение вынуждены были регулярно участвовать в возбуждаемых их врагами многочисленных гражданско-правовых тяжбах и уголовных процессах. Несколько раз Джозефа Смита арестовывали и сажали в тюрьму. В 1832—1834 и 1836 гг. произошли волнения, и мормонов начали изгонять из районов их проживания. В ходе одного из таких массовых беспорядков Джозефа вываляли в смоле и перьях и едва не убили. В 1838 г. конфликт перерос в так называемую «Мормонскую войну в Миссури» между вооруженными отрядами Святых («данитами» или «ангелами разрушения») и милицией (ополчением штата). Состоялось несколько стычек, и даже произошли настоящие сражения, в ходе которых погибли 1 немормон и 21 мормон, включая одного из апостолов. Руководство Миссури потребовало от мормонов в течение нескольких месяцев продать свои земли, выплатить денежные компенсации штату и покинуть территорию15.
      В начале 1839 г. мормоны вынуждены были переселиться на восток — в Иллинойс, где они построили «новый Сион» — крупный населенный пункт Наву. Наву располагался в излучине реки Миссисипи на крайнем западе штата. Вследствие притока обращенных в новую веру иммигрантов из Великобритании и Канады поселение быстро выросло в большой по тем временам город, насчитывавший 12 тыс. человек. Наву конкурировал как со столицей штата, так и с крупнейшим центром Иллинойса — Чикаго16. Джозеф Смит в Наву занимался фермерским хозяйством и предпринимательством, купив магазин товаров широкого потребления. Он участвовал в организации школьного образования в городе. Сохранились бревенчатая хижина, в которой первоначально жила семья Смитов, и двухэтажный дом, получивший название «Особняк», в который она переехала летом 1843 года.
      В ноябре 1839 г. Джозеф Смит встречался в Вашингтоне с сенаторами, конгрессменами и лично с президентом США Мартином Ван Бюреном. Он просил содействия в получении компенсации за ущерб и потери, которые понесли Святые. В результате «гонений» в Миссури ими было утрачено имущество на 2 млн долларов. Смита неприятно удивил ответ президента. Ван Бюрен цинично заявил: «Ваше дело правое, но я ничего не могу сделать для мормонов», поскольку «если помогу вам, то потеряю голоса в Миссури». Несмотря на «полную неудачу» в столице, Джозеф занялся миссионерством. С «большим успехом» он «проповедовал Евангелие» в Вашингтоне, Филадельфии и других городах восточных штатов и вернулся в Наву только в марте 1840 года17.
      В 1840—1846 гг. Святые создали в Наву свой новый храм, возведение которого стало одной из самых масштабных строек в Западной Америке. Бедность мормонов, среди которых было много иммигрантов, и отсутствие финансовых средств затянули строительство. В недостроенном храме начали проводиться религиозные ритуалы и обряды, разработанные Смитом. Мормонский пророк обнародовал откровения о необходимости крещения за умерших предков, а также совершения обрядов «храмового облечения» и «запечатывания» мужей и жен «на всю вечность». В 1843 г. Джозеф выступил за восстановление многоженства, существовавшего у древних евреев в библейские времена. Он делал подобные заявления еще с 1831 г., но Церковь официально признала подобную практику только в 1852 году. Современники и историки более позднего времени видели в мормонской полигамии протест против норм викторианской морали18.
      Исследователи называют имена до 50 полигамных жен Смита, но большинство предполагает, что в период 1841 — 1843 гг. он заключил в храме «целестиальный (небесный или вечный) брак» с 28—33 женщинами в возрасте от 20 до 40 лет. Многие из них уже состояли в официальном браке или были помолвлены с другими мужчинами.
      Они были «запечатаны» с мормонским пророком только для грядущей жизни в загробном мире. Некоторые жены Смита впоследствии стали полигамными супругами другого лидера мормонов — пророка Бригама Янга. Неясно, были ли это только духовные отношения, на чем настаивают сторонники «строгого пуританизма» Джозефа, или же полноценные браки. В настоящее время (2005—2016 гг.) проведен анализ ДНК 9 из 12 предполагаемых детей Смита от полигамных жен, а также их потомков. В 6 случаях был получен отрицательный ответ, а в 3 случаях отцовство оказалось невозможно установить или же дети умерли в младенчестве19.
      Законодательная ассамблея Иллинойса даровала г. Наву широкую автономию на основании городской хартии. Мэром города был избран Джозеф. Мормоны образовали собственные большие по численности вооруженные формирования — «Легион Наву», формально входивший в ополчение (милицию) штата и возглавлявшийся Джозефом Смитом в звании генерала. Таким образом, мормонский пророк сосредоточил в своих руках не только неограниченные властные религиозно-церковные полномочия над Святыми, но и политическую, а также военную власть на территориальном уровне. Община в Наву де-факто стала «государством в государстве». Кроме того, в январе 1844 г. Джозеф был выдвинут мормонами в качестве кандидата в президенты США. Любопытно, что он был первым в американской истории кандидатом, убитым в ходе президентской кампании. Религиозный деятель являлся предшественником другого известного мормона — Митта Ромни, одного из претендентов от республиканцев на пост президента на выборах 2008 года. Ромни также безуспешно пытался баллотироваться на высшую должность в стране от Республиканской партии в ходе избирательной кампании 2012 года.
      Во время президентской кампании 1844 г., когда наблюдалась острая борьба за власть между двумя ведущими партиями страны — демократами и вигами — Смит сформулировал основные положения мормонской политической доктрины, получившей название «теодемократия». По его мнению, власть правительства должна основываться на преданности Богу во всех делах и одновременно на приверженности республиканскому государственному строю, на сочетании библейских теократических принципов и американских политических идеалов середины XIX в., базирующихся на демократии и положениях Конституции США. Признавались два суверена: Бог и народ, создававшие новое государственное устройство — «Царство Божие», которое будет существовать в «последние дни» перед вторым пришествием Христа. При этом предполагалось свести до минимума или исключить принуждение и насилие государства по отношению к личности. Власть должна действовать на основе «праведности». Более поздние руководители Святых усилили религиозную составляющую «теодемократии», хотя формально мормонские общины к «чистой теократии» так и не перешли20. В реальной практике церковь мормонов эволюционировала от организации, основанной на американских демократических принципах, в направлении сильно централизованной и авторитарной структуры21.
      Главной причиной выдвижения Смита в президенты мормоны считали привлечение внимания общественности к нарушениям их конституционных прав (религиозных и гражданских), связанных с «преследованиями», «несправедливостью» и необходимостью компенсации за утерянную собственность в Миссури22. Мормоны, как правило, поддерживали партию джексоновских демократов, но в их президентской программе 1844 г. ощущалось также сильное вигское влияние, поскольку в ней нашли отражение интересы северных штатов. Смит придерживался антирабовладельческих взглядов, но отвергал радикальный аболиционизм. В предвыборной платформе Джозефа можно выделить следующие пункты: 1) постепенная отмена рабства (выкуп рабов у хозяев за счет средств, получаемых от продажи государственных земель); 2) сокращение числа членов Конгресса, по меньшей мере, на две трети и уменьшение расходов на их содержание; 3) возрождение Национального банка; 4) аннексия Техаса, Калифорнии и Орегона «с согласия местных индейцев»; 5) тюремная реформа (проведение амнистии и «совершенствование» системы исполнения наказаний вплоть до ликвидации тюрем); 6) наделение федерального правительства полномочиями по защите меньшинств от «власти толпы», из-за которой страдали мормоны (президент должен был получить право на использование армии для подавления беспорядков в штатах, не спрашивая согласия губернатора)23.
      В 1844 г. мормонские миссионеры в разных регионах страны вели помимо религиозной пропаганды еще и предвыборную агитацию. Политические устремления Святых последних дней порождали подозрения в существовании «мормонского заговора» не только против Соединенных Штатов, но и всего мира. Современников настораживали успехи в распространении новой религии в США, Великобритании, Канаде и в странах Северной Европы. Враги и «отступники» обвиняли мормонов в том, что они, якобы, задумали создать «тайную политическую империю», стремились организовать восстания индейцев-«ламанийцев», захватить власть в стране и даже мечтали о мировом господстве. Этим целям должен был служить секретный «Совет Пятидесяти», образованный вокруг Джозефа из его ближайших сподвижников. Предположения о политическом заговоре носят дискуссионный характер. Отдельные высказывания Джозефа и планы по распространению мормонизма во всем мире, в том числе в России, косвенно свидетельствуют об огромных амбициях, в том числе и политических, лидера мормонов и его окружения. Так, в мае 1844 г. мормонский пророк заявил, что он является «единственным человеком с дней Адама, которому удалось сохранить всю Церковь в целости», «ни один человек не проделал такой работы» и даже «ни Павлу, ни Иоанну, ни Петру, ни Иисусу это не удавалось»24.
      В начале лета 1844 г. произошли роковые для Святых события. Отколовшаяся от Церкви группа мормонов во главе с Уильямом Ло выступила против Смита. Она организовала типографию и начала выпускать оппозиционную газету «Nauvoo Expositor», в которой разоблачала деятельность пророка, пытавшегося «объединить церковь и государство», а также его «ложные» и «еретические» учения о множестве богов и полигамии25. По приказу мормонского лидера, в городе было введено военное положение. Бойцы из «Легиона Наву» разгромили антимормонскую типографию и разбили печатный станок. Возникла угроза войны между немормонами и мормонским ополчением. Губернатор штата, настроенный негативно по отношению к Святым, решил использовать милицию для предотвращения дальнейших беспорядков и кровопролития. Джозеф бежал в Айову, но получил гарантии от властей и до суда по обвинению в государственной измене (из-за неправомерного введения военного положения и разгрома типографии) был заключен в тюрьму в г. Картидж (Карфаген). С ним оказались его брат Хайрам, являвшийся «патриархом Церкви», а также ближайшие друзья и сторонники. «Легион Наву» в случае волнений мог быть использован для защиты Смита, но его командование не проявило активности и не предприняло мер по спасению своего командующего.
      Вечером 27 июня 1844 г. на тюрьму напала вооруженная толпа примерно из 200 противников мормонов. В завязавшейся перестрелке (Смит был вооружен пистолетом и сумел ранить 2 или 3 нападавших) мормонский пророк и его брат были убиты. Тело Джозефа было захоронено в тайном месте недалеко от его дома, чтобы избежать надругательств над ним. Несколько раз место погребения менялось и в результате было утеряно. Только в 1928 г., спустя более 80 лет после трагических событий, тело было вновь обнаружено и торжественно погребено на новом месте в Наву. Могилы Джозефа, Хайрама и Эммы стали одной из исторических достопримечательностей города. Смерть Смита привела к расколу в рядах Церкви, который был относительно быстро преодолен. Большинство мормонов признали лидерство нового пророка Б. Янга и последовали за ним в Юту — в то время спорную пограничную территорию между Мексикой и Соединенными Штатами, где они надеялись обрести убежище и спастись от гонений.
      Джозеф Смит по-прежнему остается наиболее спорной фигурой в истории Соединенных Штатов XIX века. Оценки личности Джозефа и его исторической роли носят противоположный характер. Мормоны и близкие к ним историки идеализируют своего первого пророка, полагая, что он «заложил фундамент самой великой работы и самого великого устроения из всех, когда-либо установленных на Земле». Они полагают, что его «миссия имела духовную природу» и «исходила непосредственно от Бога»26. Джозеф Смит являлся «председательствующим старейшиной, переводчиком, носителем откровений и провидцем», который «сделал для спасения человечества больше, чем какой- либо другой человек, кроме Иисуса Христа»27.
      В период жизни Смита, а также после его гибели в США вышло множество критических статей и антимормонских книг, в которых разоблачалось новое религиозное учение. Современники сравнивали руководителя мормонов с Мухаммедом и обвиняли в «фанатизме» и желании «создать обширную империю в Западном полушарии». Критики мормонизма указывали, как правило, на «необразованность» или «полуграмотность» Джозефа Смита. Они утверждали, что авторами «Книги Мормона» и его откровений от имени Бога в действительности были советник лидера Святых Сидней Ригдон и люди из ближайшего окружения. «Антимормоны» создали негативный образ Джозефа, полагая, что он отличался крайне властолюбивым характером, «непомерными амбициями», аморальностью, провозгласил множество несбывшихся пророчеств и являлся инициатором учреждения в США полигамии28.
      В действительности историческая роль Джозефа Смита огромна. Можно согласиться с мнением известного американского историка Роберта Ремини, который в 2002 г. писал: «Пророк Джозеф Смит, безусловно, является самым крупным реформатором и новатором в американской религиозной истории»29. Исследователи, как правило, сравнивают Смита с его известными современниками: проповедником, писателем и философом-трансценденталистом Ральфом Уолдо Эмерсоном (1803—1882), а также негритянским «пророком» Натом Тернером (1800—1831), предводителем восстания рабов в Вирджинии в 1831 году. Значительное влияние мормоны оказали на процесс колонизации территорий Запада, особенно на освоение Юты. Мормонизм вырос из англосаксонского протестантизма, но одновременно противопоставил себя ему, выступив антагонистом. Мормонизм стремился к возрождению забытой и отрицаемой христианством нового времени библейской традиции, связанной с пророками, апостолами и пророчествами, откровениями и чудесными знамениями, явлениями божественных личностей и ангелов. Многоженство также воспринималось как попытка восстановления практики древних семитов времен Ветхого Завета.
      Известность в стране Джозеф Смит получил в 24 года после публикации «Книги Мормона», которая широко обсуждалась в прессе и среди публицистов. Он являлся харизматичным лидером, обладал даром убеждения и организаторским талантом. «Носитель откровений» занимался также финансово-экономической деятельностью и политикой. Джозеф Смит заложил основы будущего экономически процветавшего мормонского квазигосударственного образования Дезерет на территории штата Юта, существовавшего в 1840—1850-е годы. Он был создателем новой религии, быстро распространяющейся во многих странах мира и объединяющей в настоящее время более 15 млн последователей (почти 2/3 из них проживают за пределами США).
      Примечания
      Статья подготовлена при финансовой поддержке гранта Президента Российской Федерации № МД-978.2018.6. Проект: «Социальный протест, протестные движения, религиозные, расовые и этнические конфликты в США: история и современные тенденции».
      1. CROSS W. R. The Burned-over District: The Social and Intellectual History of Enthusiastic Religion in Western New York, 1800—1850. Ithaca. 2015 (1-st edition — 1950), p. 3—13. См. также: WELLMAN J. Grass Roots Reform in the Burned-over District of Upstate New York: Religion, Abolitionism, and Democracy. N.Y. 2000.
      2. Biographical Sketches of Joseph Smith, the Prophet, and His Progenitors for Many Generations by Lucy Smith, Mother of the Prophet. Liverpool-London. 1853, p. 38—44.
      3. BUSHMAN R.L. Joseph Smith and the Beginnings of Mormonism. Urbana. 1984, p. 11-19.
      4. Cm.: MORAIN W.D. The Sword of Laban: Joseph Smith, Jr. and the Dissociated Mind. Washington. D.C. 1998; BROWN S.M. In Heaven as It Is on Earth: Joseph Smith and the Early Mormon Conquest of Death. Oxford-N.Y. 2012.
      5. BUSHMAN R.L. Op. cit., p. 53-54.
      6. MORAIN W.D. Op. cit., p. 9-11.
      7. СМИТ ДЖ. История 1:7-8.
      8. Там же, 1:13-20, 1:28.
      9. REMINI R.V. Joseph Smith. N.Y. 2002, p. 40-45.
      10. СМИТ ДЖ. Ук. соч. 1:59.
      11. HILLS L.E. New Light on American Archaeology: God’s Plan for the Americas. Independence, 1924; CHASE R.S. Book of Mormon Study Guide. Washington. UT. 2010, p. 65—66. Также см.: ЕРШОВА Г.Г. Древняя Америка: полет во времени и пространстве. Мезоамерика. М. 2002, с. 17, 114—118.
      12. CROWTHER D.S. The life of Joseph Smith 1805—1844: an atlas, chronological outline and documentation harmony. Bountiful (Utah). 1989, p. 16—25.
      13. Conference Minutes, April 6, 1844. — Times and Seasons. 1844, May 1, p. 522—523.
      14. PARTRIDGE S.H. The Failure of the Kirtland Safety Society. — BYU Studies Quarterly. 1972, Summer, Vol. 12, № 4, p. 437-454.
      15. LESUEUR S.C. The 1838 Mormon War in Missouri. Columbia-London. 1990.
      16. Любопытна дальнейшая судьба Наву. В 1846 г. мормоны вынуждены были переселиться в Юту и полностью покинуть город, который в 1849 г. перешел во владение утопической коммунистической колонии «Икария» во главе с философом Этьеном Кабе. Коммуна «икарийцев» состояла из более 300 французских рабочих-переселенцев и просуществовала до 1856—1857 годов. Впоследствии в Наву поселились немцы, исповедовавшие католицизм, потомки которых составляют сейчас большинство населения города, насчитывающего немногим более 1 тыс. человек. Мормонский храм был сильно поврежден пожаром в 1848 году. Мормоны (в основном пожилые пары) начали возвращаться и селиться в Наву только в 1956 году. В 2000—2002 гг. был восстановлен с точностью до деталей старый мормонский храм. В настоящее время Наву — сельскохозяйственный и историко-культурный центр.
      17. CANNON G.Q. Life of Joseph Smith: The Prophet. Salt Lake City. 1888, p. 301—306.
      18. BROWN S.M. Op. cit., p. 243.
      19. GROOTE M. de. DNA solves a Joseph Smith Mystery. — Deseret News. 2011, July 9; PEREGO U.A. Joseph Smith apparently was not Josephine Lyon’s father, Mormon History Association speaker says. — Deseret News, 2016, June 13.
      20. MASON P.Q. God and the People: Theodemocracy in Nineteenth-Century Mormonism. — Journal of Church and State. 2011, Summer, Vol. 53, № 3, p. 349—375.
      21. HAMMOND J.J. The creation of Mormonism: Joseph Smith, Jr. in the 1820s. Bloomington (IN). 2011, p.279-280.
      22. History of the Church (History of Joseph Smith, the Prophet). Vol. 6. Salt Lake City. 1902-1932, p. 210—211.
      23. General Smith’s Views of the Power and Policy of the Government of the United States, by Joseph Smith. Nauvoo, Illinois. 1844. URL: latterdayconservative.com/joseph-smith/general-smiths-views-of-the-power-and-policy-of-the-govemment.
      24. History of the Church, vol. 6, p. 408—409.
      25. Nauvoo Expositor. 1844, June 7, p. 1—2.
      26. WIDSTOE J.A. Joseph Smith as Scientist: A Contribution to Mormon Philosophy. Salt Lake City. 1908, p. 1—2, 5—9; MARSH W.J. Joseph Smith-Prophet of the Restoration. Springville (Utah). 2005, p. 15—16, 25.
      27. Руководство к Священным Писаниям. Книга Мормона. Еще одно свидетельство об Иисусе Христе. Солт-Лейк-Сити. 2011, с. 169—170.
      28. ДВОРКИН А.Л. Сектоведение. Тоталитарные секты. Опыт систематического исследования. Нижний Новгород. 2002, с. 68—74, 80—82, 84—85. — URL: odinblag.ru/wp-content/uploads/Sektovedenie.pdf.
      29. Joseph Smith, Jr.: Reappraisals after Two Centuries. Oxford-N.Y. 2009, p. 3.
    • Мильтиад Старший
      By Saygo
      Харийс Туманс. Мильтиад Старший как зеркало греческой колонизации // Мнемон. Исследования и публикации по истории античного мира: Сб. статей / Под ред. проф. Э. Д. Фролова. Вып. 14. Санкт-Петербург, 2014. - C. 59-94.
    • Харийс Туманс. Мильтиад Старший как зеркало греческой колонизации
      By Saygo
      Харийс Туманс. Мильтиад Старший как зеркало греческой колонизации // Мнемон. Исследования и публикации по истории античного мира: Сб. статей / Под ред. проф. Э. Д. Фролова. Вып. 14. Санкт-Петербург, 2014. - C. 59-94.
      Сейчас уже нелегко вспомнить, почему Лев Николаевич Толстой стал зеркалом русской революции. Но в данном случае это и не важно, просто броская фраза врезалась в память и сама «напросилась на перо» в ходе работы над статьей. Метафора кажется очень подходящей в том смысле, что Мильтиад Старший и в самом деле представляется весьма характерным отражением идей и процессов, питавших греческую колонизацию. Дело в том, что на его примере можно очень хорошо увидеть идейные мотивы, игравшие выдающуюся роль в ходе греческой колонизации. Следовательно, речь здесь пойдет не о роли дельфийского оракула, но именно о роли идейного фактора, т.е. о культурных основаниях колонизации, о тех идеологемах, которые сделали это явление возможным1.
      При такой постановке вопроса Мильтиад Старший естественно попадает в поле зрения одним из первых. Его история издавна привлекает внимание специалистов и поэтому неудивительно, что он оказался в центре дискуссии, имевшей место в тридцатые годы прошлого века между двумя корифеями антиковедения - Хельмутом Берве и Херманом Бенгтсоном. Первый доказывал, что экспедиция Мильтиада на Херсонес носила сугубо частный характер и была целиком его личной инициативой2, а второй, полемизируя с этим мнением, отстаивал тезис о том, что Мильтиад действовал как представитель полиса, и что греческая колонизация вообще имела государственный характер3. В ходе обсуждения на Мильтиаде оказалась сфокусирована вся дискуссия о сути греческой колонизации как таковой, которая затем изредка оживлялась в последующие времена1. Действительно, вопрос о частном или государственном способе организации колонизационных мероприятий - это не технический вопрос обеспечения экспедиций, а принципиальный вопрос о характере колонизации вообще. Собственно говоря, сама полемика возникла из желания понять, являлась ли колонизация изначально чередой личных авантюр, или же результатом целенаправленной политики греческих полисов. Однако, уже с самого начала дискуссии одни и те же факты получали прямо противоположные интерпретации. Тем самым в очередной раз подтвердилась старая истина о том, что при отсутствии бесспорных доказательств, решающее значение в ученых спорах приобретает внутренняя убежденность исследователя. Вместе с тем, стало понятно, что однозначно, раз и навсегда разрешить вопрос о частном или государственном характере греческой колонизации в общем виде не представляется возможным, т.к. каждый пример необходимо рассматривать отдельно, к тому же еще и в диахронной перспективе. Тем не менее, это еще не означает, что нельзя говорить о некоторых общих закономерностях или тенденциях, имевших место в целом ряде случаев. При рассмотрении же таких характерных тенденций, фигура Мильтиада Старшего приобретает особый интерес.
      Отправной точкой для данного исследования естественно служит то место в шестой книге «Истории» Геродота, где в повествование вводится Мильтиад Старший: «В Афинах в те времена вся власть была в руках Писистрата. Большим влиянием, впрочем, пользовался также Мильтиад, сын Кипсела, происходивший из семьи, которая содержала четверку коней. Свой род он вел от Эака из Эганы, а афинянином был лишь с недавних пор. Первым из этого дома стал афинянином Филей, сын Эанта» (Hdt., VI, 35)5. В этих словах задается место и время действия (Афины в правление Писистрата), а также показывается знатное происхождение (от знаменитого героя, сына самого Зевса; см. также: Plut. Sol., 10; Paus.,I, 35, 2), богатство и влияние рода Филаидов, к которому принадлежал Мильтиад6. Хорошо известно, что держать четверку коней могли позволить себе только очень богатые аристократы7; причем немного ниже Геродот добавляет, что незадолго перед описываемыми событиями эта упряжка принесла Мильтиаду победу в Олимпии (Hdt., VI, 36). К этому следует добавить и тот факт, что ранее род Филаидов уже успел породниться с родом коринфских тиранов Кипселидов (Hdt., VI, 128), отчего и произошло имя отца Мильтиада. Таким образом, Мильтиад был представителем одной из виднейших аристократических семей, притом не только в Афинах, но и во всей Греции. Кроме того, в глазах современников это был человек, пользующийся покровительством богов, о чем совершенно явно свидетельствовала его победа в Олимпии. Поэтому вполне естественно, что Геродот представляет его как второго по значению в Афинах, сразу после Писистрата, особо подчеркнув к тому же его большое влияние в городе.
      После такого экспонирования Мильтиада Геродот переходит к рассказу о посольстве племени долонков из Херсонеса Фракийского, явившихся в Афины в поисках обещанного им дельфийским оракулом помощника в борьбе с враждебным племенем апсинтиев. И, рассказав о том, как долонки чудесным образом попали в дом Мильтиада, Геродот произносит ключевую для понимания всей этой истории фразу: «Мильтиад сразу же согласился, так как тяготился владычеством Писистрата и рад был покинуть Афины» (Hdt., VI, 35). После чего следует краткое повествование о том, что, получив подтверждение в Дельфах, Мильтиад отбыл на Херсонес «вместе со всеми афинянами, желавшими принять участие в походе», и там завладел страной, причем долонки провозгласили его тираном (VI, 35 - 36)8.
      Итак, Мильтиад сразу согласился на предложение долонков, т.к. «тяготился» властью Писистрата. Конечно, здесь первым делом возникает вопрос, что же именно его тяготило, и сам собой напрашивается естественный ответ: столь выдающемуся аристократу было явно «тесно» под властью тирана9. Поэтому неудивительно, что исследователи единодушно указывают на конкуренцию между Мильтиадом и Писистратом10. Однако, как иногда отмечается, не следует преувеличивать значение этого фактора, т.к. с одной стороны, конкуренция еще не означает ненависти, вражды и политической борьбы11, а с другой стороны, принадлежность Писистратидов и Филаидов к диакрийскому Браврону дает возможность предполагать как конкуренцию, так и сотрудничество между двумя лидерами12. Во всяком случае, тот факт, что Мильтиад не только не пострадал от Писистрата, но и продолжал пользоваться «большим влиянием», говорит в пользу версии если не о сотрудничестве, то, по крайней мере, о его лояльности к новой власти. Кстати, показательно, что, характеризуя влияние Мильтиада в Афинах, Геродот использует весьма выразительное слово εδυναστευε (Hdt., VI, 35), которое, если верить словарям13, допускает еще и значения «править», «господствовать», «властвовать». Конечно, трудно допустить, чтобы Мильтиад был соправителем Писистрата, но такое словоупотребление наводит на мысль о добрых, если даже не партнерских отношениях между ними... Как бы то ни было, нам совершенно ясно сказано, что Мильтиад при Писистрате не только не впал в опалу, но и пользовался большим влиянием. Однако, если это так, если он продолжал благоденствовать и при тирании, то что же его тяготило? Почему он не мог спокойно наслаждаться своим влиянием и богатством?
      Понятно, что причиной того не могла быть неудача в политической борьбе, как это иногда утверждается14, ведь Мильтиад не боролся против Писистрата, но продолжал процветать при нем, и, судя по всему, не было у него и никакой личной неприязни к тирану15. Также маловероятно, что его могла удручать общеполитическая нестабильность в Афинах того времени16, поскольку, во-первых, воцарение Писистрата положило конец этой нестабильности, а во-вторых, такая именно нестабильность, вызванная конкурентной борьбой знати за власть и влияние, должна была восприниматься тогда как естественное состояние, т.к. то была та самая свобода аристократии, которую прекратил или ограничил тиран. К тому же, Мильтиад занимал ведущие позиции и имел все основания быть довольным жизнью даже в правление Писистрата.
      Судя по всему, ответ следует искать не во внешних условиях жизни Мильтиада в Афинах, а в нем самом, т.е. в его системе ценностей и идеологических установках. Совершенно очевидно, что он сам желал первенствовать, и именно поэтому власть тирана была ему в тягость. Вернее, это Геродоту казалось, что власть тирана была ему в тягость, т.к. «отец истории», как хорошо известно, был негативно настроен по отношению к тирании вообще. Проблема же Мильтиада состояла, скорее всего, в том, что ему самому хотелось первенствовать. Это кажется вполне естественным, но, чтобы лучше понять его мотивацию, нам необходимо вспомнить о феномене древнегреческой веры в особую сакральную силу, которую, за неимением лучшего, мы можем обозначить словом харизма17. Эта божественная сила, обозначаемая греками как μένος или κράτος, проявляла себя в красоте, физической силе, способностях, удаче и славных делах, причем в конечном итоге все это воплощалось в почете, прямым источником которого со времен Гомера считалась божественная воля (II., XVII. 251)18. Таким образом, харизма - это дар божества человеку и необходимое условие для того, чтобы быть героем19. О ее наличии судили по внешним данным, успехам, подвигам и по богатству человека. Величие внешних достижений свидетельствовало о силе харизмы, т.е. об особой «богоизбранности» человека. Именно здесь, в этих представлениях, рождался знаменитый греческий агональный дух, служивший постоянным источником конкуренции, состязаний и конфликтов. Все это в полной мере относится к Мильтиаду Старшему, т.к. в его время аристократическая идеология, построенная на эпических ценностях, была еще очень сильна, и в той или иной степени продолжала определять поведение знатных лидеров. Следовательно, в таком культурном контексте амбиции Мильтиада, заставляющие его тяготиться положением «второго номера», должны были основываться на выдающейся харизме, известной не только ему самому, но и всем его согражданам.
      Харизма Мильтиада была очевидна всем не только из-за его родовитости и богатства, но и благодаря его недавней победе в Олимпии. Хорошо известно, что олимпийские победители в древней Греции почитались не как спортсмены в современном понимании этого слова, но как особо избранные в сакральном смысле люди, любимцы самого Зевса. Как верно замечено, греки шли на соревнования с таким же чувством и интересом, с которым шли к оракулу20. Победа в Олимпии была показателем высшей харизмы и потому неудивительно, что олимпионики удостаивались действительно царских почестей. Их особый, царский статус особенно наглядно проявлялся в торжественном ритуале въезда в родной город: в красной мантии, стоя на колеснице, запряженной четверкой белых лошадей, и через пролом в крепостной стене, символизировавший ненужность укреплений в городе, в котором живет избранник Зевса (Plut. Symp., II, 5, 2; Diod., XIII, 82, 7sq). Наиболее отличившиеся победители иногда получали воистину религиозные почести в виде жертвоприношений и даже святилищ (Hdt. V, 47; Paus. III, 15, 7; VI, 3, 8; VI, 11, 2; 8 - 9; VI, 9, 3; VII, 17, 6; Callim. fr. 84 - 85; Plin. HN. VII, 152)21. Отсюда естественно вытекало известное представление о праве олимпийских победителей на власть22. В его основе лежит убеждение, что править должен лучший из лучших, как это хорошо выражено в емкой формуле Пиндара: «отчина лучших - кормчее правление городов» (Pind. X Pyth. 69 - 71 ). Греческие мифы дают немало материала, свидетельствующего о глубокой древности таких представлений. Например, относительно самой Олимпии всем грекам сызмальства рассказывалось, как в начале времен сам Зевс сражался там за власть с Кроном (Paus. VII, 4. 9), затем там же за власть состязались сыновья Эндимиона (Paus., V, 1, 4; V, 8, 1), и, наконец, Пелоп вступил в смертельное соревнование с Эномаем за царскую дочь и власть (Apoll. Epit., II, 9; Diod., IV, 73).
      Сейчас не место углубляться в анализ этих идей и концепций, достаточно лишь отметить очень древний и достаточно универсальный характер верований, согласно которым власть должна доставаться лучшему, а лучший определяется в состязании23. Собственно говоря, на этом и строится модель харизматической власти. Это самая древняя концепция царской власти, которая объясняет и легитимирует власть благоволением высших сил, принимающих участие в доблестях и заслугах божественного избранника, лучшего из людей. Такими были легендарные герои, воспетые в мифах и в эпосе. И к такой именно власти стремились выдающиеся аристократы архаической эпохи, жаждавшие реализации своей великой харизмы. В том числе и Мильтиад.
      Итак, «в сухом остатке» мы имеем тот факт, что, в соответствии с древними верованиями и идеями, олимпийские победители и в самом деле иногда претендовали на власть и совершали перевороты, чем представляли серьезную угрозу для правящих тиранов24 или аристократических клик. Но именно по той же причине и сами тираны стремились по возможности стяжать колесничные победы, дабы упрочить свои позиции25 и продемонстрировать миру свою исключительную харизму. В результате они получали дополнительную легитимацию своей власти. Таким образом, религиозная по своей сути концепция харизмы приобрела в древней Греции огромное политическое значение, превратившись в инструмент политической борьбы и в средство идеологической легитимации власти тиранов.
      О том, что древние представления о харизме и харизматической власти были актуальны в Афинах в эпоху Мильтиада Старшего, красноречиво свидетельствуют два хорошо известных примера. Во-первых, это попытка захвата тиранической власти Килоном, приуроченная им к олимпийским играм и легитимируемая его предыдущей победой в Олимпии (Thuc. I, 126, 5), а во-вторых, это известная история с Кимоном, братом Мильтиада Старшего, который отдав свою вторую олимпийскую победу Писистрату, в обмен за это получил разрешение на возвращение из ссылки в Афины, где и был убит позднее Писистратидами, после того как одержав третью победу в Олимпии, удержал ее за собой (Hdt., VI, 103)26. В обоих случаях27 просматривается одна и та же логика: победа в Олимпии наделяла победителя столь выдающейся харизмой, что он автоматически становился потенциальным претендентом на власть, представляющим реальную угрозу для тех, кто уже стоял «у руля». Вполне естественно, что «договориться по хорошему» с тираном можно было только одним способом - отдав ему свою победу, т.е. отказавшись от претензий на власть и признав его право на царствование. Понятно, что виновны в создании такой ситуации были не «злые тираны», а религиозные представления греков, или, точнее, их концепция харизмы.
      Все вместе это означает, что победа упряжки Мильтиада в Олимпии хоть и принесла ему великую славу и стала свидетельством его особой харизмы, но вместе с тем неизбежно создала трудности как ему самому, так и Писистрату28. Даже если допустить дружественные отношения между тираном и Мильтиадом, то следует признать, что после олимпийской победы последнего между ними не могло не возникнуть напряженности. При этом необходимо учесть, что за Писистратом не числилось олимпийских побед, но он все же правил. Появление рядом с ним знатнейшего и богатейшего «избранника Зевса» самым очевидным образом не вписывалось в идеологические стандарты власти, основанной на харизме. Без сомнения, это обстоятельство в немалой степени смущало как самого олимпионика, так и тирана, и, следовательно, отъезд Мильтиада отвечал интересам обоих29. Кстати, тот факт, что Мильтиад и после своей победы оставался в Афинах, можно расценивать как косвенное свидетельство его дружественных отношений с Писистратом, т.к. при иных условиях, в контексте известных нам прецедентов, это вряд ли было бы возможно.
      Таким образом, нам совершенно понятны два фактора, заставлявшие Мильтиада тяготится своим положением в Афинах. Во - первых, обладатель столь великой харизмы и столь великого статуса в принципе не мог быть удовлетворен игрой на «вторых ролях» и естественно должен был стремиться занять положение, более соответствующее его достоинству. Собственно говоря, знатный аристократ просто не мог думать иначе - такой образ мыслей диктовался ему сословной идеологией, и в противном случае, он не был бы признан достойным своего статуса. А во - вторых, победа в Олимпии вместе с сиянием славы принесла Мильтиаду и головную боль, поставив его в щекотливое положение по отношению к Писистрату.
      Самым естественным и наилучшим выходом из создавшегося положения была именно колонизация, т.к. основание нового города предоставляло основателю высшую власть и максимум почестей, о которых мог мечтать амбициозный аристократический лидер. Как уже давно замечено, первыми основателями городов были еще басилеи, а позднее эти люди хотя и назывались ойкистами, но по факту они все так же и вполне закономерно обладали полномочиями царей или тиранов30. К тому же, после смерти ойкисты получали религиозные почести: их хоронили, как правило, на агоре, их почитали как героев, в их честь устраивались состязания, жертвоприношения и т.д31. Именно такие почести после смерти заслужил и Мильтиад Старший - по свидетельству Геродота, ему приносили жертвы как герою-ойкисту и устраивали в его честь конские и гимнические состязания (Hdt., VI, 38)32. Следовательно, его расчет полностью оправдался и он получил то, к чему всю жизнь стремился.
      К сказанному следует добавить еще одно замечание. В рассказе Геродота обращает на себя внимание необычайно архаичный характер завязки истории: все началось с того, что дельфийский оракул посоветовал долонкам, обратившимся к нему за советом по поводу тяжелой войны, призвать помощником в свою страну того, кто первым окажет им гостеприимство. Затем, следуя воле божества, послы долонков прошли через ряд земель, пока, наконец не оказались в Афинах, где они попались на глаза Мильтиаду, который сидел на пороге своего дома и, будучи удивлен странным видом иноземцев, пригласил их в свой дом, в результате чего он и оказался тем гостеприимцем, которому было суждено выполнить волю Аполлона и спасти племя несчастных долонков (Hdt., VI, 35). Исследователи уже не раз обращали внимание на этот сюжет, называя его то сказочным, то маловероятным33. Действительно, повествование Геродота о долонках напоминает старинную сказку и гораздо больше подходит для мифа, чем для исторического произведения. Нетрудно заметить, что этот рассказ имеет явные параллели в греческих мифах (например, Манто, дочь Тиресия, которая должна была выйти замуж за первого, кого встретит в Колофоне; или Идоменей, царь критский, давший обет принести в жертву первого, кого встретит на своем пути, и т.д.)34. Ближайшая же историческая аналогия содержится в «Географии» Страбона - в рассказе о том, как фокейцам, основавшим Массалию, был дан оракул взять себе проводника от Артемиды Эфесской, и этим проводником оказалась знатная женщина Аристарха, которой богиня явилась во сне, повелев ей последовать за фокейцами, и которая стала затем жрицей в храме Артемиды в Массалии (Strab., I, 1, 4). Суть всех подобных сказаний очевидна: человеку предписывается положиться «на удачу», т.е. отдать себя в руки случайности, с тем, чтобы свершилась воля божества. Тем самым во всех этих легендах указывается на сакральный характер событий.
      Следует полагать, что и сюжет о долонках попал в книгу Геродота не только потому, что «отец истории» любил рассказывать занятные байки. Совершенно очевидно, что эта история была призвана показать сакральный характер мероприятия Мильтиада. Очень возможно, что такова была официальная версия «призвания Мильтиада», обосновывавшая его колонизационную экспедицию. Естественно, что для легитимации такого мероприятия была необходима божественная санкция, которая и представлена в рассказе Геродота в виде двойного оракула - долонкам и самому ойкисту35. Очевидно, немалое значение имел и тот факт, что Мильтиад не по собственному произволу вторгся на Херсонес, а был приглашен туда местным племенем36. К этому следует добавить также олимпийскую победу Мильтиада, дававшую ему право на власть. В результате, предпринимая свою экспедицию, он имел дважды подтвержденную харизму - дельфийским оракулом и победой в Олимпии, да плюс еще политическое обоснование, в виде приглашения от долонков. Тем самым он получал статус героя, любимца богов, избранного для выполнения великой миссии.
      Таким образом, будет справедливым согласиться с мнением Хельмута Берве, что обстоятельства политической жизни (politische Zustände) того времени оказываются гораздо более архаичными, чем нам хотелось бы о том думать37. Во всяком случае, совершенно очевидно, что Мильтиад ориентировался на древние легендарные образцы и легитимировал свою власть с помощью религиозных представлений. Иными словами, он сознательно вписывал свою деятельность в архетипические ментальные матрицы, уходящие корнями в далекое прошлое. Понимание этого факта позволяет составить более точное представление о характере и мотивах руководимой Мильтиадом экспедиции на Херсонес.
      Теперь можно утверждать, что в споре о частной или государственной организации афинской экспедиции на Херсонес, сам по себе архаический характер ее идеологии и ориентация лидера на древние образцы перевешивают чашу весов в сторону признания всего мероприятия личной инициативой знатного аристократа. Кроме того, весьма архаичным был и способ комплектации команды - с Мильтиадом отплыли исключительно добровольцы. Как верно заметил Берве, это является показателем слабости государственной организации и свидетельствует в пользу частного характера всего мероприятия38. Примеры и образцы для подобных акций в достатке можно было найти в сказаниях прошлого. Хорошо известно, что славные герои греческих мифов зачастую пускались в опасные морские путешествия на свой страх и риск - достаточно вспомнить Геракла, Тесея, Одиссея, или путешествие аргонавтов39. Были вдохновляющие примеры и помельче масштабом, зато более близкие к жизни - например, весьма реалистично описанная Гомером экспедиция Телемака, который отправился на поиски отца, в частном порядке снарядив корабль и собрав команду добровольцев (Od., ΙΙ, 292sq, 385 sq; IV, 64sqq). Понятно, что ни о каких государственных акциях при этом не может быть и речи. Но, поскольку так поступали славные герои прошлого, служившие образцами для аристократов следующих поколений, вполне естественно, что и в историческую эпоху находились люди, повторявшие поведенческие модели славных предков. Кстати, в истории Афин нам известно два таких эпизода - отвоевание Солоном Саламина, и экспедиция Фринона. О Фриноне речь пойдет ниже, а что касается операции Солона, то она, как известно, была осуществлена таким же частным образом, малыми силами добровольцев, да еще и с использованием архаичного ритуала переманивания на свою сторону героев - покровителей противника с помощью жертвоприношения (Plut. Sol., 8 - 9)40. Одним словом, действия Мильтиада прекрасно вписываются не только в господствующие идеологемы того времени, но и в рамки стандартных действий.
      В пользу частного характера экспедиции Мильтиада говорит также и тот факт, что он передал власть своему племяннику Стесагору, т.е. распорядился судьбой страны самостоятельно, без помощи афинского полиса41. Кроме того, следует учитывать, что хотя Писистрату и было выгодно отплытие Мильтиада из Афин, вряд ли он мог оказать существенную помощь экспедиции, т.к. дело происходило вскоре после его воцарения в 560 г. до н.э.42, и он еще не успел как следует укрепиться у власти43. Реальное участие Афин в херсонесских делах имело место позднее44, когда Писистратиды помогли взять власть на полуострове брату погибшего Стесагора, Мильтиаду Младшему, выделив ему для этого триеру (Hdt., VI, 39). Однако это еще не дает основания видеть здесь государственную экспансию Афин, как полагал Бенгтсон45. Столь незначительная помощь мало походит на государственную кампанию, и скорее говорит в пользу предположения о личной инициативе Писистратидов, осуществленной ими в рамках аристократических отношений дружбы, которые они, по словам Геродота (Ibid.), поддерживали с потенциальным преемником власти на Херсонесе. Это больше напоминает акцию Писистрата на Наксосе, в ходе которой он отблагодарил за поддержку своего друга Лигдамида, оказав ему помощь в захвате власти на острове (Hdt., I, 61, 64). В обоих случаях имели место как принципы аристократической дружбы, так и желание иметь у власти в других государствах по возможности больше «своих людей»46. И конечно, возвращение Мильтиада Младшего «на историческую родину» в качестве афинского гражданина является свидетельством не афинской государственной программы на Херсонесе, а естественного поведения афинян, которые приняли в свои ряды человека, выросшего в афинском гражданстве и просто вернувшегося домой47.
      Итак, подводя итоги сказанному, можно сделать несколько замечаний относительно мотивов и целей предприятия Мильтиада Старшего. Во-первых, следует признать отсутствие экономических причин для колонизации Херсонеса - как уже не раз отмечалось, Аттика в ту эпоху еще не страдала от перенаселения, не испытывала дефицита земли и не стала еще торговой республикой, борющейся за товары и рынки48. Следовательно, причины следует искать в сфере политической и ментально - идеологической. Во-вторых, говоря об этих причинах, помимо самоочевидного нежелания Мильтиада оставаться под властью афинского тирана49, следует выделить и подчеркнуть идейную составляющую, т.е. внутреннюю мотивацию инициатора экспедиции. Все говорит о том, что здесь на первое место следует поставить его желание реализовать свою выдающуюся харизму, проявить аристократическую доблесть, завоевать славу и занять соответствующее амбициям и статусу положение. Естественно, что харизма столь выдающегося аристократа, да еще удостоверенная в Олимпии, предполагала только одно место, достойное героя - у кормила власти. Перед таким избранником судьбы, претендующим на свое «место под солнцем» открывались два пути - захват власти в своем городе или основание нового города. В обоих случаях он получал власть, славу, почести, богатство. Ввиду того, что первый вариант был уже реализован Писистратом, Мильтиаду оставался только второй путь, и он им воспользовался.
      * * *
      Поскольку Мильтиад Старший назван здесь зеркалом греческой колонизации, это означает, что его пример видится как достаточно типичный для колонизационной практики греков той эпохи. Имеется в виду, что если посмотреть на греческую колонизацию сквозь призму ментально - идеологических установок, то сходные причины, цели и мотивации можно обнаружить и в ряде других случаев. Конечно, речь идет не о том, чтобы свести все к одному объяснению, но о том, чтобы среди целого ряда причин греческой колонизации выделить и обозначить ментально - идеологический фактор, играющий, как мне кажется, нередко самую решающую роль. Таким образом, предметом разговора становится, прежде всего, аристократическая идеология, т.е. те ее аспекты, которые формировали мотивационное поле людей, покидавших родные пенаты, чтобы попытать счастья на новых землях.
      Аристократический характер греческой колонизации уже не раз отмечался в научной литературе50, однако в большинстве случаев констатация этого факта повисает в воздухе, не приводя к серьезным концептуальным выводам. Например, когда обсуждается вопрос о причинах колонизации, руководящая роль аристократии в этом процессе либо только формально констатируется, либо отодвигается на задний план, или даже вовсе не принимается в расчет, в то время как все внимание исследователей обращается, как правило, на явления социального, политического, демографического и экономического порядка. Вследствие этого, причинами колонизации обычно называются такие явления, как рост населения51, недостаток земли52, засуха и голод53, торговые интересы54, а также политическая борьба, вынуждающая проигравшую сторону искать себе новую родину55. И, хотя тезис о демографическом взрыве в архаическую эпоху постоянно подвергается корректировке56, сам факт роста населения сомнению не подлежит и поэтому основной мотивацией греческих колонистов с давних пор и по-прежнему считается аграрный вопрос57. Вместе с тем, не теряет актуальности и концепция, делающая акцент на торговых интересах в колонизационном процессе - сторонники этой точки зрения рассматривают торговлю как универсальную «палочку-выручалочку», способную все объяснить. Так, например, находки греческой керамики на Сицилии и в Италии, относящиеся к доколонизационному периоду, интерпретируются как бесспорные доказательства торговых сношений58.
      Нет никаких сомнений в том, что все упомянутые факторы имели место и сыграли свою очень весомую роль в процессе греческой колонизации. Однако, в который уже раз, необходимо сделать оговорку относительно их возможной переоценки59. Дело в том, что, если обратиться к самым истокам колонизации, то легко увидеть, что все перечисленное выше заметно блекнет и теряет в значении. Известно, что первые греческие города в Сицилии и Италии появились примерно во второй половине - в тридцатых годах VIII-го века до н.э.60. Однако совершенно ясно, что на тот момент демографический взрыв и экономический подъем еще только начинались и не могли быть определяющими факторами в возникновении колонизационного процесса. Греция еще выходила из состояния спячки «темных веков» и все бурное развитие было впереди. Конечно, это предмет отдельного обсуждения, но здесь, не углубляясь в анализ экономических процессов, будет уместно лишь отметить некоторые важные положения, вытекающие из достигнутого нашей наукой знания.
      Во-первых, к началу колонизации рост населения находился еще только в начальной стадии развития61. Как отмечают специалисты, в VIII в. до н.э. появляющееся избыточное население решало свои экономические проблемы как правило путем освоения внутренних регионов Греции62. Следовательно, перенаселенность и дефицит земли еще не стали первейшей актуальностью, побуждавшей людей покидать родные места - все это превратилось в серьезную проблему несколько позднее.
      Во-вторых, торговля в качестве именно коммерческой деятельности находилась в тот период еще в неразвитом состоянии и гораздо чаще имела место торговля - дарообмен, чем торговля - бизнес. Также и ремесло в греческих городах того времени еще не успело превратиться в столь серьезную отрасль экономики, чтобы направлять развитие торговли и колонизации63. Поэтому, находки греческой керамики в Италии и Сицилии доколонизационного периода следует воспринимать не столько как следы коммерческой деятельности греков, и не столько как аргументы в пользу теории о торговых причинах колонизации, сколько как свидетельства различного рода контактов или присутствия греков в этом регионе. Присутствие же это могло быть самым разнообразным, далеко не только коммерческим: греки могли появляться на западе как послы, гости, путешественники, пираты, беглецы, искатели новой жизни и т.д. Следует иметь в виду, что греческий мир изначально был весьма мобильным, и что его пронизывали всевозможные связи, соединявшие людей через моря, леса и горы64. Как известно, уже в архаическую эпоху в этом мире путешествовали не только торговцы, но и писатели, художники, философы65. Надо думать, что и в период «греческого ренессанса» путешествовали не одни только торговцы и ремесленники... Помимо того, керамика могла попадать на места раскопок через третьи-десятые руки, подобно тому, как в позднейшие времена римские монеты оказывались в краях, где не ступала нога римлянина. Короче говоря, начало колонизации приходится на тот период, когда экономические интересы еще не могли стать фактором, определяющим мотивацию греков.
      В-третьих, необходимо учитывать, что, усматривая во всем только причины экономического и социально - политического порядка, мы явно модернизируем историю, перенося категории своего времени в прошлое. Экономикоцентризм есть характернейшее явление нашего времени и поэтому мы слишком охотно не замечаем, что другие эпохи могли иметь еще и другие мотивации, зачастую гораздо более существенные для тех людей, чем экономические интересы и нужды. Уже Фюстель де Куланж заметил, что изучать прошлое нужно забыв о себе66, однако мы чаще забываем об особенностях прошлого, чем о себе67.
      В-четвертых, из истории нам известно, что с подобными проблемами, вызванными ростом населения и сопутствующими экономическими трудностями, сталкивались и другие народы в разные времена. К тому же, как отмечают исследователи, демографический рост в рассматриваемый период имел место не только в Греции, но и в - целом, в той или иной степени, во всем Средиземноморье68. Однако феномен греческой колонизации, несмотря на отдельные типологические параллели, остается явлением уникальным в своем роде. Отсюда опять-таки следует, что исходные причины этого процесса кроются, скорее всего, в культуре, а точнее, в сознании древних греков той эпохи.
      Размышляя же о первопричинах, необходимо учитывать сам характер той эпохи, когда первые греческие колонисты отправлялись за море для поселения. Нельзя забывать, что именно тогда (конец VIII - начало VII вв.) создавался героический эпос, и, следовательно, в обществе господствовали эпические ценности военной аристократии. Это означает, что мотивацию аристократов, руководивших колонизационными процессами, составляла, прежде всего, жажда подвигов, славы и богатства. Иными словами, знатные воины тех времен, также, как и Мильтиад Старший, стремились реализовать свою харизму, получить почести и занять в обществе место, достойное их амбиций. При этом следует принимать в расчет также и то обстоятельство, что чаще всего только старшие сыновья из аристократических родов занимали главенствующее положение в семье и в обществе, в результате чего в обществе неизбежно появлялись аристократы «не у дел», имевшие амбиции лидеров, но не имевшие возможностей для их реализации69. Таким образом, по разным причинам во многих греческих городах скапливался «горючий материал», чреватый конфликтами и переворотами. Эти «лишние» люди вдохновлялись героической идеологией и мечтали завоевать себе славу и статус собственными подвигами. Как раз колонизация и предоставила им прекрасную возможность для этого.
      В свете всего сказанного заслуживает особого внимания тот факт, что, по свидетельству Фукидида, Занкла - одна из самых первых колоний на Западе - была основана пиратами (Thuc., VI, 4, 5 см. также: Paus. IV, 23, 7)70. Конечно, само по себе это обстоятельство не вызывает удивления, т.к. пиратство тогда было обыденным явлением жизни. Однако, что это были за пираты? Естественно, что пиратство тех времен заметно отличалось от того, что мы привыкли понимать под этим словом. На это указывают хорошо известные слова Фукидида, которыми он характеризует раннюю пору греческого мира: «... и эллины и варвары на побережье и на островах обратились к морскому разбою. Возглавляли такие предприятия не лишенные средств люди, искавшие и собственной выгоды и пропитания неимущих. Они нападали на незащищенные стенами поселения и грабили их, добывая этим большую часть средств к жизни, причем такое занятие вовсе не считалось тогда постыдным, но напротив, даже славным делом» (Thuc., I, 5, 1; пер. Г. A. Стратановского). Далее Фукидид рассказывает о старинном обычае справляться у приезжих моряков, не разбойники ли они, и о традиции носить всегда при себе оружие - даже дома, «подобно варварам» (Ibid., I, 5, 2 - 3; 6,1).
      В этом знаменитом пассаже Фукидида содержатся три важных мысли о характере пиратства героической эпохи: во-первых, он указывает на глубокую архаичность тех условий жизни, когда на море и на суше процветал разбой, во-вторых, он явно дает понять, что организаторами пиратского «бизнеса» были аристократы, т.е., элита общества, и в-третьих, сообщает - и это для нас особенно важно - о том, что разбойный промысел почитался тогда славным и почетным делом. При этом все три тезиса рисуют картину, вполне соответствующую исторической действительности, насколько мы можем о ней судить. Ведь с одной стороны, археология свидетельствует о воинственности «темных веков», когда каждый мужчина погребался с оружием, как воин71, а с другой стороны, Фукидида дополняет и поясняет самый, что ни на есть, аутентичный источник той эпохи - гомеровский эпос. Достаточно вспомнить ложную историю Одиссея, в которой он представляется этаким «эвпатридом удачи» с Крита:
      Девять я раз в корабле быстроходном с отважной дружиной
      Против людей иноземных ходил - и была нам удача;
      Лучшее брал я себе из добыч, и по жеребью также
      Много на часть мне досталось; свое увеличив богатство,
      Стал я могуч и почтен меж народами Крита (Od., XIV 229 - 234; пер. В. A. Жуковского).
      Как видно, в словах Одиссея явственно звучит гордость за успехи в разбойном промысле, и это естественно для героической этики, построенной на ценностях военной аристократии. Конечно, рассказ этот вымышленный, но он рассчитан на то, чтобы его воспринимали как достоверный, т.е. он отражает типичную ситуацию, хорошо знакомую эпическому слушателю. Собственно говоря, как уже не раз было отмечено72, в понятиях той эпохи пиратство представлялось не преступным грабежом, а обычным проявлением воинской доблести, ведь самое достойное богатство для героя - это добытое в бою. Подобных примеров в эпосе предостаточно - гомеровские герои постоянно занимаются разбоем и похваляются этим (Il., XI, 670 - 682; Od., II, 70 - 74; III, 105sq; IX, 252sqq; XI, 71 - 74; XXI, 15 - 24). Даже великий Геракл, сын Зевса, величайший герой и пример для всех греков, не смог удержаться от бесчинства и не только украл коней у Ифита, но и убил его самого, когда тот явился за пропажей (Od., XXI, 24 - 30). Словом, на заре греческой истории пиратство воспринималось как доблестный способ добывания жизненных средств с оружием в руках. Кстати, в этой связи нельзя не вспомнить знаменитого поэта Архилоха, который в стихах заявил, что копьем добывает себе хлеб и вино (Arhil., Fragm. 1, 2, 5 Diehl). Принято считать, что он был наемником73, но это нигде явно не сказано, а потому можно допустить, что он мог заниматься и более достойным по той шкале ценностей промыслом - пиратством «в чистом виде». Хотя верно видимо и то, что архаическое пиратство и наемничество были в чем-то родственными явлениями, ведь они оба так или иначе проистекали из аристократической идеологии, воспевающей воинские доблести74.
      Таким образом, изначально пиратство у греков было лишь одним из путей к воспетой Гомером ратной славе. Жажда этой самой славы толкала эпических героев на всевозможные подвиги и приключения. A поскольку эпос в архаическую эпоху, особенно же в ее начале, имел статус нормативного, культурообразующего текста, задающего все основные ценности, то более чем естественно, что аристократы, возводившие свои родословные к героям прошлого и легитимировавшие свой статус доблестями и заслугами, стремились подражать древним образцам и как можно больше уподобиться своим кумирам75. Они по сути своей были и должны были быть воинами, сражавшимися ради славы, власти и богатства. Поэтому, если по случаю не было какой-нибудь «официальной» войны, они ее сами «придумывали», легко становясь пиратами, наемниками, ойкистами или тиранами. Любой из этих путей сулил им «немеркнущую славу», которая и была их главной заботой. При этом колонизация была одним из самых выгодных и надежных способов для достижения этой заветной цели, т.к. основывая колонии знатные аристократы не только получали власть и почет, но и подражали делам древних героев, некоторые из которых были основателями городов (как, например, Аргос, Тиринф, Персей, Кадм и т.д.). Это было особенно важно, т.к. уже начиная с «гомеровских времен» следование героическим примерам прошлого являлось неотъемлемой частью аристократической идеологии, согласно знаменитому эпическому принципу - быть «достойным породы бодрых отцов, за дела прославляемых всею землею» (Od., XXIV, 509).
      Следовательно, напрашивается вывод, что пираты, основавшие Занклу, были не простыми разбойниками, но скорее всего аристократами, жившими по правилам героической этики в самом архаичном ее понимании. Тем самым прослеживается прямая связь межу аристократической идеологией и колонизацией уже на самом раннем ее этапе. Судя по всему, этот случай был не единственным, и только недостаток источников не позволяет нам увидеть всю картину целиком. Зато в нашем распоряжении имеются отдельные факты, показывающие, как в историческую эпоху аристократы искали возможности проявить свою доблесть на стезе пиратства.
      Первым на ум приходит Поликрат - знаменитый тиран Самоса, обладавший флотом в сто пятидесятивесельных кораблей75 и занимавшийся морским разбоем и захватом владений (Hdt., III, 39; Thuc. I, 13; III, 104; Strab., XIV, 1, 16). Он имел большую власть и большие богатства, прославился монументальными строительными проектами и вполне мог позволить себе спокойную жизнь, преумножая свои богатства мирным путем. Однако же, этого ему было явно недостаточно и он промышлял морским разбоем. Судя по всему, его побуждала к тому не скудость средств и не жажда наживы, а именно та самая харизма, возбуждавшая в нем стремление стяжать славу и богатство самым достойным образом, т.е. «по праву копья».
      Другой, менее известный пример относится к фокейскому военачальнику Дионисию, который, после поражения восставших ионийских греков в 494. г. до н.э., решил не возвращаться на обреченную родину, но выбрал вместо этого свободную жизнь в духе славных предков, и, захватив три вражеских корабля, занялся морским разбоем, грабя финикийские и этрусские корабли, а греческие не трогая. (Hdt., VI, 17). Таким образом он осуществил древний эпический идеал вольной ратной жизни в новых условиях, удачно влив «старое вино в новые мехи». Правда, новым в его деятельности был только выбор объектов для нападения, вернее, сам принцип такого отбора77, в то время как способ «зарабатывания» и образ жизни ничем не отличались от славных примеров прошлого. Собственно говоря, в этом, судя по всему, и состояла его цель - реализовать свою аристократическую харизму, уподобившись древним героям. При этом у него было два способа добиться искомого: стать на тропу войны, т.е. заняться пиратством, или основать новый город. Дионисий выбрал первый путь, но вряд ли приходится сомневаться, что при других условиях он стал бы основателем очередного нового полиса.
      Надо полагать, что такой же внутренний импульс руководил Никодромом, сыном Кнефа, с Эгины. Геродот называет его «почтенным человеком» (Hdt., VI, 88)78, что указывает на его аристократическое происхождение. У него были претензии к правящей элите острова, и он явно собирался захватить власть: в условленное время он поднял восстание, но афиняне, поддержки которых он ждал, не успели прийти на помощь, восстание было жестоко подавлено правящими олигархами79 и Никодром был вынужден спасаться бегством. Афиняне предоставили ему убежище на мысе Сунии, откуда он совершал потом разбойничьи набеги на Эгину (Hdt., VI, 87 - 90). Эти события происходили в начале V в. до н.э80., однако их внутренняя логика восходит к очень древним временам. Совершенно очевидно, что Никодром, также как и многие знатные лидеры до и после него, стремился достичь славы и власти, и действовал при этом согласно старинным канонам - он попытался стать тираном, а потерпев фиаско, стал пиратом и квази-ойкистом, обосновавшимся на чужой земле. Конечно, новая эпоха наложила свой отпечаток на его поступки, и это выразилось в том, что он уже задействовал социальные противоречия, привлекши на свою сторону простой народ, а также использовал геополитическую ситуацию, обратившись за помощью в Афины. Однако, вся его деятельность, известная нам, укладывается в классический набор амплуа: тиран, пират, ойкист. Правда, из этих трех ролей ему удалась только роль пирата, но это не меняет сути дела: движущей пружиной всех поступков Никодрома было стремление реализовать свои харизматические амбиции. При более благоприятном стечении обстоятельств он без сомнения стал бы либо тираном, либо ойкистом. Кстати, именно так и поступил Аристагор - главный зачинщик восстания ионийских греков: поняв, что дело проиграно, он покинул обреченный Милет и перебрался во Фракию, где основал новый город (Hdt., V, 124 - 126)81.
      Что же касается конкретно колонизационного аспекта истории Никодрома, то, само собой разумеется, что его убежище на Сунии ни в коем случае нельзя рассматривать как колонию. Вне всяких сомнений, что афиняне не позволили бы ему основать колонию на своей земле, и не для того они давали ему приют у себя. Но, по сути дела, очевидно, что его пиратское гнездо в Аттике типологически родственно основанному пиратами поселению в Занкле. В принципе, такое пиратское гнездо можно рассматривать как свого рода прото-колонию. Очевидно, данная ситуация должна была быть вполне типичной для ранней архаики, коль скоро она могла повториться и в позднейшие времена.
      Итак, история архаической эпохи красноречиво свидетельствует о том, что древняя система ценностей еще долго сохраняла свою силу и определяла поведение многих аристократов. Но одновременно эта же история напоминает нам о том, что одной гранью колонизационной практики неизбежно была война. Причем война могла иметь характер как пиратских, так и обычных захватнических действий, как в случае Мильтиада Старшего, который был приглашен на Херсонес именно в качестве военачальника (кстати, поэтому Корнелий Непот называет его словом imperator: Nep., I, 1 - 4). Причем война была необходима отнюдь не потому только, что грекам приходилось силой отвоевывать место для поселения у автохтонных племен, тем более, что далеко не всегда это было так. Не менее, а то и более важной стороной дела был уже упомянутый выше идеологический аспект войны, вытекающий непосредственно из аристократической системы ценностей, сформировавшейся на основе все той же идеи харизмы. Как уже было сказано, воинская доблесть считалась проявлением героической харизмы и была обязательна для настоящего героя. В эпическом кодексе чести именно война являлась самым верным способом завоевания «неувядаемой славы». Слава же, вкупе с добытым богатством и влиянием, вполне могла быть конвертирована во власть. И эпические образцы недвусмысленно подталкивали к этому, т.к. все величайшие герои Гомера сочетали в своих руках славу, власть и богатство. Поэтому естественно, что власть входила в ядро основных героических ценностей, тем более, что она, также как и слава, зачастую добывалась «на острие копья». Причем именно такой способ добывания власти полагался самым достойным82. Отсюда более чем закономерно, что другой гранью греческой колонизации стала тирания. Можно сказать, что нередко именно стремление стать тираном делало человека ойкистом, как это хорошо видно на примере Мильтиада Старшего.
      В этом контексте наиболее близкой параллелью к деятельности Мильтиада на Херсонесе является экспедиция Фринона на Геллеспонт и основание им Сигея в самом конце VII в. до н.э.(Hdt, V, 94; Strab., XIII, 1, 38). Конечно, и в этом случае исследователи искали, как обычно, прежде всего экономические причины, надеясь увидеть в основании Сигея либо аграрные83, либо торговые84 интересы. Но, при более внимательном рассмотрении оказалось, что местоположение Сигея в ту пору не подходило ни для сельскохозяйственной колонизации, ни для торговли, ни для контроля над проливом85. Да и Афины на тот момент еще не достигли такой стадии развития, чтобы думать о поиске новых земель, торговых факторий или военных баз. Более того, как уже отмечалось в литературе, афинский полис был еще настолько слаб, что оказался не в состоянии даже удержать в своих руках Саламин, примерно в то же время захваченный мегарянами86. Одним словом, на сегодняшний день концепция экономической экспансии Афин вызывыет все больший скепсис87.
      В таком случае закономерно возникает вопрос: что же тогда искал Фринон в Сигее? В контексте всего сказанного следует, что первейшей его целью была слава и власть. И, судя по всему, этим же объясняется столь странный, на первый взгляд, выбор места для реализации его харизматических амбиций. Скорее всего это место привлекло внимание Фринона не какими-то утилитарными соображениями, но исключительно своим мифологическим ореолом, ведь это район Троады - легендарное поле славы гомеровских героев, тем более, что к Сигею непосредственно примыкали два холма, почитавшиеся как погребения Ахилла и Патрокла88. Совершенно очевидно, что расположившись в этом почитаемом месте Фринон демонстрировал свою приверженность героическим идеалам и, тем самым, удостоверял свою аристократическую идентичность89. Поэтому кажется верным предположение И. Е. Сурикова о том, что, обосновавшись в Сигее, Фринон собирался заняться пиратским промыслом90. Во всяком случае, это было бы как раз в духе героической этики и более чем естественно для него. Показательно также, что, согласно Геродоту, в споре с митиленянами афиняне обосновывали свое присутствие в Троаде ссылками на гомеровский эпос, a именно, они указывали на то, что их предки участвовали в общем походе эллинов против Трои, и следовательно, Афины тоже имеют право на кусочек «священной земли» (Hdt., V, 94). Как видно, мифология играла в этой истории ключевую роль. В целом же можно сделать вывод, что основание Сигея и последовавшая затем война из-за него с митиленянами, были вызваны не экономическими, а идеологическими причинами. Это еще один яркий пример того, что историю творят не только экономические, но и мировоззренческие ценности.
      Что же касается организации экспедиции Фринона, то есть все основания полагать, что она, также как и экспедиция Мильтиада, была частным предприятием на свой страх и риск91. Однако этим сходство двух ойкистов не ограничивается - их объединяет еще и сходство мотиваций. Фринон тоже был олимпиоником и потому так же точно жаждал власти92, и, судя по всему, он также не мог реализовать своих властных амбиций в Афинах93 и был вынужден покинуть родной город, чтобы попытать счастья на чужбине94. Таким образом, ситуация повторилась буквально один к одному. Причиной тому может быть только одна и та же аристократическая идеология с ее центральной идеей харизмы, которая в обоих случаях определяла мотивацию знатных лидеров95. И оба раза главным стимулом для обоих ойкистов стал нерешаемый дома вопрос о власти. Эту сторону греческой колонизации можно проиллюстрировать еще парой примеров.
      Прекрасный пример являет собой история Дориея, сына спартанского царя Агесандрида, который по закону был вынужден уступить власть в пользу слабоумного брата Клеомена, однако, осознавая свое превосходство и полагая, что «по доблести престол должен принадлежать ему», он не захотел смириться со своим положением96 и, попросив у спартанцев людей в спутники, отплыл и основал колонию в Ливии (Hdt., V, 42). Конечно, в литературе был опять поднят вопрос о том, была ли эта экспедиция организована государством, или частным образом97. Однако из текста Геродота совершенно ясно следует, что инициатива исходила непосредственно от Дориея и что им же лично осуществлялась организация и руководство экспедиции, безо всякого вмешательства со стороны государства. Община спартанцев лишь позволила ему набирать добровольцев и больше не интересовалась судьбой отплывших, так что даже постигшая их в Ливии неудача, а затем и гибель в Италии (Hdt., V, 43 - 48) не вызвала никакой официальной реакции Спарты, что вряд ли было бы возможно в случае, если бы экспедиция была организована государством. Таким образом, Дорией частным образом собрал команду добровольцев, подобно Телемаку, отправившемуся на поиски отца, или подобно Солону, отвоевавшему Саламин. При этом мотив Дориея самоочевиден - жажда власти и подвигов, т.к. именно в поисках воинской славы он ввязался в войну в Италии, где и нашел свою смерть98. Словом, он был одним из многих знатных аристократов, искавших реализации своей харизмы во власти, основании колонии и на войне. Невозможность добиться статуса, соответствующего амбициям, толкнула его, также как Фринона и Мильтиада, на поиски самореализации за морем. И все они действовали по одному образцу, доставшемуся в наследство от доисторических времен и навсегда запечатленному в гомеровском эпосе.
      Этот сюжет снова, но уже «под другим соусом» повторяется в рассказах о Фере и Кирене. По словам Геродота Фера царствовал в Спарте99, пока законные наследники - его племянники - оставались несовершеннолетними, однако, после того как юноши выросли и заняли престол, он не смог смириться с положением простого смертного и выселился с группой спартанцев на остров, получивший затем его имя (Hdt., IV, 147 - 148). Спустя какое-то время ситуация повторилась уже в колонии ферейцев Кирене, где, после смерти ее основателя Батта, его старший сын Aркесилай, унаследовавший власть, не смог ужиться со своими братьями, которые обидевшись на него, ушли и основали город Барку, в последствии враждебно настроенный по отношению к Кирене (Hdt., IV, 160)100. Как видно, все происходит по одной и той же, хорошо знакомой нам схеме: в рядах элиты остро встает вопрос о власти, и тот, кто полагает себя обиженным, либо достойным власти, но не может реализовать свои амбиции, отправляется за море основывать новый город. При этом у него есть альтернатива: взяться за оружие, бороться за власть и стать тираном, что как раз имеет место в некоторых иных случаях. Нет сомнений, в архаическую эпоху это были весьма типичные ситуации, идейные истоки которых следует искать в эпическом мире.
      Действительно, именно в эпосе легко можно найти мифологический прототип всем этим обиженным, недовольным своим положением знатным аристократам, основывающим новые города. Интересно, что таким прототипом является не «многоопытный муж» Одиссей, объездивший полсвета, а, как ни странно Aхилл - по преимуществу «сухопутный» герой, не основавший ни одной колонии. Тем не менее, именно он своим примером явил греческому миру мифологему, можно даже сказать, архетип такого обиженного героя, порывающего с коллективом во имя своих личных амбиций и уходящего в собственное пространство власти в своем собственном мире. Ведь и в самом деле: что он сделал, когда поссорившись с Агамемноном отделился от прочих ахейцев и заперся в своем укрепленном дворе, где он пребывал словно в отдельном городе101 в качестве единовластного владыки? По сути дела он откололся от ахейского квази-полиса и основал свой собственный квази-полис. Тем самым он заложил в основание греческой культуры поведенческую матрицу для многих будущих ойкистов. Вернее, это сделал не он, а Гомер, но это уже детали. И какова же при этом была мотивация Ахилла? Естественно, такая же, как и у многих вождей архаической эпохи - обида, недовольство своим положением, честолюбие, жажда славы и т.д. Ахилл был образцовым героем для всех поколений греческих аристократов и поэтому нет ничего удивительного в том, что в реальной истории у него находились последователи.
      В целом же, нетрудно заметить, что в историях, рассказанных нашими источниками в связи с колонизацией, отсутствует тема экономических мотиваций, зато постоянно возникают сюжеты о славе, доблести, статусе и власти102. При этом вопрос о власти непременно оказывается в центре внимания, так что тема колонизации теснейшим образом переплетается с темой тирании. Эта взаимосвязь уже давно отмечена в литературе103, однако обычно все сводится к чистой политике и перечислению случаев, когда тираны либо сами становились ойкистами, либо делали ойкистами своих детей, родственников и друзей, что очень хорошо прослеживается на материале Сицилии, Коринфа и Aфин (Hdt., V, 94; Diod., XI, 49, 1 - 2; Ps. Scymn. 435sq; Strab., X, 452; Nic. Dam. Fragm. 57, 7)104. Эта констатация несомненно верна и полезна для понимания, однако она и сама по себе нуждается в объяснении. При этом очевидно, что невозможно объяснить стремление как тиранов, так и вообще знатных аристократов к основанию колоний, сведя все к их честолюбию и амбициям, как это делал Берве105.
      На мой взгляд, личные качества вождей не дают объяснения феномену, периодически повторяющемуся в столь широких масштабах из века в век. Если вникнуть в культурный контекст, то становится понятным, что честолюбие было лишь частью более широкого мотивационного поля, формировавшегося на основе идейной составляющей. Что же касается самой идейной составляющей , то нетрудно догадаться, что это была, прежде всего, концепция харизмы, ориентирующая греческих аристократов на компетитивные ценности - воинскую доблесть, славу, почет, власть, богатство. Таким образом, именно желание доказать свою «богоизбранность», реализовать свой харизматический потенциал, подтвердить или повысить статус, разжигало огонь честолюбия и приводило в движение амбиции аристократов, побуждая их искать самореализацию на поле брани, в захвате власти или в основании новых городов. Иными словами, анализируя мотивации ойкистов, тиранов и воителей архаической эпохи, мы имеем дело не столько с индивидуальными особенностями выдающихся личностей тех времен, сколько со специфической системой ценностей, с культурным феноменом, определявшим образ мыслей и поведение людей.
      В сущности, во всех рассмотренных здесь случаях имеет место одна и та же в принципе мотивация, один и тот же набор смыслов и целеполаганий, который можно подытожить одним словом - харизма. Эта идея и была той внутренней силой, которая приводила в движение важнейшие процессы в греческом мире: перевороты, войны и основание новых городов. Аристократы, ощущавшие в себе потенциал для действий и жаждущие реализовать его, с целью снискать славу и власть, становились, по ситуации, то воинами, то пиратами, то ойкистами, то тиранами, а зачастую могли совмещать и все эти «профессии», или, по крайней мере, какую либо часть из них. Уже самою силою обстоятельств тому, кто желал стать ойкистом или тираном, зачастую приходилось быть сначала воином и военачальником, как это хорошо видно на примере Мильтиада или Писистрата.
      Итак, с разных сторон подходя к вопросу о мотивации ойкистов и тиранов, мы неизбежно обнаруживаем, что, так или иначе, это вопрос о славе и власти. Каждый раз речь идет, по сути, об одном и том же - о модели харизматической власти как таковой. Это и естественно, т.к. верховная власть всякий раз оказывается воплощением выдающейся харизмы, а следовательно, и заветной целью всех лидеров, претендующих на высший статус. Поэтому классический выбор для знатного и амбициозного аристократа состоял в том, чтобы определить стратегию действий - совершать переворот в родном полисе, или становиться основателем нового города. При этом в любом случае харизматическая власть легитимировалась через религию, ведь сама идея харизмы религиозна по своей сути (харизма - милость богов). Также как и Мильтиад, все ойкисты должны были получить благословление божества на свое мероприятие. Поскольку в архаическую эпоху сознание в массе своей оставалось религиозным, трудно переоценить роль дельфийского оракула в истории греческой колонизации, т.к. именно он давал от имени божества институционную санкцию как на власть, так и на основание нового города106. И, хотя участие пифийского святилища на начальном этапе колонизации остается гипотетичным, религиозная санкция тем не менее имела место всегда - в виде различных оракулов, предсказаний, знамений107. Именно по этой причине в сказаниях об основателях городов и о тиранах наряду с оракулами возникают архаичные сказочные сюжеты, вроде истории о долонках, а также рассказы о различных знамениях, как например, в истории о рождении Писистрата (Hdt., I, 59), или в легенде о врожденном речевом дефекте Батта, которого божество сначала избрало, а затем и принудило к миссии основания Кирены (Hdt., IV, 155)108. Все эти сказания, вкупе с оракулами, также служили легитимации власти ойкистов и тиранов, т.к. они свидетельствовали о божественном благоволении к этим людям, или, иными словами, об их харизме.
      Что же касается самой харизматической власти, то надо сказать, что положение ойкиста было заметно лучше, чем положение тирана, т.к. при жизни он - официально или неофициально - обладал полнотой царской власти109, причем без сомнений в ее легитимности и без оппозиции со стороны знати, которую еще надо было подавить, а кроме того, после смерти он получал культ как герой-основатель110. Это обстоятельство делает более понятной тягу греков к основанию новых городов. Надо думать, они основывали бы колонии даже если бы и не страдали от перенаселения и недостатка земли. Неудивительно также, что именно тираны усердствовали в выведении колоний и при каждом удобном случае стремились сами стать ойкистами или сделать ойкистами своих близких. В результате история греческой колонизации оказалась столь тесно переплетена с историей тирании, что их стало невозможно разделить одну от другой. Благодаря этому колонизация и тирания оказываются, по сути дела, двумя сторонами одной медали, двумя составляющими одного общего культурно-исторического процесса.
      Таким образом, Мильтиад Старший прекрасно вписывается в общий контекст архаической эпохи. Он был лишь одним из многих, кто организовывал свое колонизационное предприятие по старинной аристократической схеме, следуя модели харизматической власти. В этом смысле его и в самом деле можно рассматривать как зеркало греческой колонизации, то зеркало, в котором отразились все основные идеи и смыслы колонизационной практики архаического периода. Конечно, сказанное не означает, что всю греческую колонизацию можно свести к харизме отдельных аристократов. Речь здесь идет лишь о том, чтобы показать роль культурного, ментального фактора в этом процессе, особенно на его ранних этапах. Естественно, что со временем все большее значение приобретали мотивы экономического характера, а также усиливалась роль государства в организации колонизационных предприятий111, однако следует признать, что все эти факторы изначально составляли лишь необходимые предпосылки, но не причины греческой колонизации. Исходный импульс исходил все же от знатных аристократов, вдохновленных своей системой ценностей, построенной на идее харизмы. Все прочие внешние обстоятельства жизни изначально играли вспомогательную роль, доставляя необходимый материал для колонизационных мероприятий, а также делая их целесообразными и технически осуществимыми. При отсутствии идейного двигателя колонизация могла бы и не состояться, или же состоялась бы, но позднее и совсем в другом виде112. Во всяком случае, исторический опыт Мильтиада Старшего побуждает нас еще раз задуматься о том, какую роль в истории играют идеи и системы ценностей.
      Примечания
      1. Вопрос о ментально идеологических факторах в процессе греческой колонизации наиболее близким образом ставит И. Е. Суриков: Суриков И.Е. Великая греческая колонизация: экономические и политические мотивы (на примере ранней колонозационной деятельности Афин // Античный мир и археология. 14, 2010. С. 24 - 28. В данной статье рассматриваются три основных идейных фактора: агональный характер греческой культуры, «героический ренессанс» ранней архаической эпохи, и роль дельфийского оракула в процессе колонизации. Однако, поскольку эти факторы обсуждаются И. Е. Суриковым в виде общих тезисов, мне представляется целесообразным более пристально присмотреться к агональным основам греческой колонизации, с целью попытаться, по мере возможности, выявить механизм действия этого фактора.
      2. Berve H. Miltidaes. Studien zur Geschichte des Mannes und seiner Zeit. Berlin, 1937. S. 9ff, 34 - 36 etc.
      3. Bengtson H. Einzelpersönlichkeit und athenischer Staat zur Zeit des Peisistratos und Miltiades // Sitzungsberichte der Bazerischen Akademie der Wissenschaften. München, 1939. Heft 1. S. 5ff, 12, 17 etc.
      4. Например: Graham A.J. Colony and Mother City in Ancient Greece. Chicago, 1983. P. 33f; Miller T. Die griechische Kolonisation in Spiegel literarischen Zeugnisse. Tübingen, S. 53 f; Leschhorn W. Gründer der Stadt.Studien zu einem politisch - religiösen Phänomen der griechischen Geschichte. Stuttgart, 1984.S. 78ff. etc.
      5. Здесь и далее Геродот цитируется в переводе Г. А. Стратановского.
      6. О роде и знатности Филаидов см.: Davies J.K. Athenian Propertied Families, 600-300 B.C. Oxford, 1971. P. 293 - 312; Суриков И.Е. Античная Греция. Политики в контексте эпохи. Архаика и ранняя класика. Москва, 2005. С. 294 сл.
      7. В этой связи специально о Филаидах см.: Scott L. Historical Commenary on Herodotus Book 6. Brill, 2005. P. 513 - 521.
      8. Существует еще и рассказ Корнелия Непота об этих событиях, но он отличается лаконизмом и не дает никаких дополнительных сведений - в нем говорится лишь об афинских добровольцах, прибывших на Херсонес, и о дельфийском оракуле, назвавшем Мильтиада руководителем экспедиции (Nep., I, 1). Историю о долонках Непот опустил, предварительных данных о Мильтиаде не дал, и, кроме того, он смешал Мильтиада Старшего с Мильтиадом Младшим (см.: Суриков И. Е. Античная Греция... С. 297.). Следовательно, здесь этот источник не представляет для нас интереса.
      9. Leschhorn W. Op. cit. S. 78.
      10. См. например: Berve H. Op. cit.S. 10; Bengtson H. Op. cit. S.9; Miller T. Op. cit. S. 3; Tiverios M. Greek Colonisation of the Northern Aegean // An Account of Greek Colonies аnd Settlements Overseas / Ed. G. Tsetskhkdze. Bd. 2. Brill, 2088. P. 122. Etc., etc.
      11. Bengtson H. Op. cit. S.9; см. также: Hopper R.J. „Plain”, „Shore” and „Hills” in early Athens // ABSA, 56, 1961. P. 206.
      12. Суриков И.Е. Античная Греция... С. 298: См. также: Hopper R.J. Op. cit. P. 206.
      13. Вейсман A. Д. Греческо-русский словарь. СПб., 1899. С. 347; Дворецкий И. Х. Древнегреческо-русский словарь. Т.1. Москва, 1958. С. 429.
      14. См.: Суриков И.Е. Великая греческая колонизация. С. 42.
      15. На мой взгляд, фраза Геродота о том, что Мильтиад «тяготился» властью тирана, вовсе не означает, что он испытывал к нему неприязнь, как это иногда утверждается: Суриков И.Е. Великая греческая колонизация. С. 42. Такое суждение, хоть и возможно, но не вытекает с неизбежностью из слов Геродота, а является уже нашим «додумыванием». Однозначно из слов «отца истории» следует лишь то, что Мильтиад не был удовлетворен своим положением при новом порядке вещей.
      16. Суриков И.Е. Великая греческая колонизация. С. 43.
      17. Конечно, следует признать, что это слово сегодня уже весьма затаскано и смысл его замутнен вульгарным употреблением, но ничего более подходящего для описания данного явления пока не удается подобрать. Поэтому мне не остается ничего другого, как продолжать использовать это слово, ориентируясь, хотя и не без оговорок, на его первоначальное веберовское понимание.
      18. Здесь имеется в виду, что харизма, как божественный дар, проявляющийся в различных талантах и способностях человека, если она реализовывается в славных деяниях, имеет своим следствием общественный почет для героя; следовательно, публичные почести являются показателем наличия у человека харизмы, т.е. благоволения богов, на что и указывает данное выражение Гомера.
      19. См. : Taeger F. Charisma. Studien zur Geschichte des antiken Herrschekultes. Bd. 1. Stuttgart, 1957. S. 51 - 63;Calhoun G. M. Classes and Masses in Homer // CPh. 1934. 29. P. 192; Strassburger H. Die Enzelne un die Gemeinschaft im Denken der Griechen // HZ. 1954. 177. S. 238; Spahn M. Mittelschicht und Polisbildung. Frankfurt/ Main. 1977. S. 42f; Cobet I. König, Anführer, Herr, Monarch, Tyrann // Soziale Typenbegriffe im alten Griechenland und ihr Fortleben in der Sprachen der Welt / Hrsg. E. Welskopf. Bd. 3. Berlin, 1981. S. 26f; Stein - Hölkeskamp. Adelskultur und Polisgsellschaft. Stutgart, 1989. S. 24; Ulf Ch. Die homerische Gesellschaft. Materiallien zur analytischen Beschreibung und historischen Lokalisierung. München, 1990. S. 106, 219; Barcelo P. Basileia, Monarchia, Tyrannis. Stuttgart, 1993. S. 56f; Туманс Х. Сколько патриотизмов было в древней Греции? // Studia historica. XII, М., 2012. С. 19слл.
      20. Гаспаров М. Л. Поэзия Пиндара // Пиндар. Вакхилид. Оды. Фрагменты. Москва, 1980. С. 363.
      21. О почестях, предоставляемых олимпионикам см. например: Зайцев A. И. Культурный переворот в древней Греции VIII - V вв. до н.э. СПб., 2001. С. 134 - 138.
      22. Подробнее см.: Лурье С. Я. Клисфен и Писистратиды // ВДИ. 1940, 2. С. 47сл; Зельин К. К. Олимпионики и тираны // ВДИ. 1962, 4. С. 21 - 29.
      23. Например, множество таких фольклорных примеров, в которых рассказывается о борьбе героя за власть, приобретаемую им вместе с красавицей или без таковой, уже достаточно давно собрал и обобщил Дж. Фрэзер в своей знаменитой книге: Фрэезер Д. Золотая ветвь. Москва, 1986. С. 150 - 156.
      24. См.: Зельин К. К. Ук. соч. С. 24 слл, 28сл.
      25. Обзор примеров см.: Mann Ch. Athlet und Polis im archaischen und frühklassischen Griechenland. Göttingen. 2001. S.236 - 257.
      26. См. об этом: Stahl M. Aristokraten und Tyrannen im archaischen Athen. Stuttgart, 1987. S. 116 - 121; Mann Ch. Op. cit. S. 82 - 86; Лурье С. Я. Ук. соч. С. 47. Правда, с точки зрения здравого смысла, кажется маловероятным, чтобы Писистратиды могли убить Кимона и оставить в Афинах его сына. Конечно, можно сказать, что они старательно изображали свою непричастность к убийству, как это утверждает Геродот, но тогда возникает вопрос: как им удалось убедить в этом сына убитого, и не удалось убедить Геродота?...
      27. Возможно, к этим прецедентам можно добавить еще и третий, если принять недоказуемую, но вполне вероятную версию, что также и Мегакл Алкмеонид, уступив свою победу Писистрату, получил возможность вернуться в Афины (Schol. Aristoph. Nudes, 45) - см.: Лурье С. Я. Ук. соч. С. 47 - 51.
      28. Зельин К. К. Ук. соч. С. 26.
      29. Это отмечают практически все исследователи - подробнее см.: Miller T. Op. cit. S. 53; Bengtson H. Op. cit. S. 10. Etc.
      30. См.: Starr Ch. The Decline of Еаr1у Greek Kings // Histe™, 10, 1961. P. 133; Leschhorn W. Op. cit. S. 84 - 96; Miller T. Op. cit. S. 195ff; Лаптева М. Ю. У истоков древнегреческой цивилизации. Иония XI - VIbb. до н.э. СПб., 2009. С. 194 - 214.
      31. См.: Miller T. Op. cit. S. 195ff; Leschhorn W. Op. cit. S. 98 - 105; Dougherty C. The Poetics of Colonization: From City to Text in Archaic Greece. Oxford, 1993. P. 24 - 27; Malkin I. Religion and Colonization in ancient Greece. Brill, 1987. P. 189 - 203; Лаптева М. Ю. Ук. соч. С. 199.
      32. Обсуждение частных вопросов, возникающих по этому поводу см.: Malkin I. Op. cit. P. 190-193.
      33. Berve H. Op. cit. S. 7; Miller T. Op. cit. S. 53, 115; Scott L. Op. cit. P. 507.
      34. Подробнее см.: Scott L. Op. cit. P. 508.
      35. См.: Malkin I. Op. cit. P. 77 f.
      36. В этом нет ничего удивидетельного и потому естественно, что некоторые исследователи склонны доверять рассказу Геродота о долонках - см.: Adcock F.E. Аthens under tyrants // САН, vol.VI, 1926. P. 69 (Кстати, в новом издании САН рассказ о посольстве долонков не анализируется, зато приглашение долонков Мильтиаду принимается как факт: Andrewes A. The Tyranny of Pisistratus // САН, III / 3. 2008. P. 404.); Владимирская О. Ю. Мильтиад Старший - ойкист: к вопросу о взаимоотношениях // Мнемон, 1, СПб., 2002. С. 36.
      37. Berve H. Op. cit. S. 35.
      38. Ibid.
      39. На этот аспект справедливо обратил внимание И.Е. Суриков: Суриков И.Е. Великая греческая колонизация. С.26.
      40. О частном характере акции Солона см.: Stahl M. Op. cit. S.204; Frost F. The Athenian Military before Cleisthenes // Historia. 33. 1984. S. 289; Туманс Х. Рождение Афины. Афинский путь к демократии: от Гомера до Перикла. СПб., 2002. С. 207 сл.
      41. Leschhorn W. Op. cit. S. 78f.
      42. О проблемах датировки см.: Berve H. Op. cit. S.8f; Graham A.J. The Colonial Expansion of Greece // CAH. 3. Part 3. Cambrige, 1982. P. 121; Hammond N.G.L. The Philaids and the Chersonese // ClQ, VI, 1956, P. 129; Владимирская О. Ю. Ук. соч. С. 38сл.
      43. Graham A. J. Op. Colony and Mother City... P. 33.
      44. Высказано мнение, что и сам Писистрат мог оказать поддержку Мильтиаду, т.к. это отвечало его интересам (Kinzl K. Betrachtungen zu älteren Tyrannis // Die ältere Tyrannis bis zu den Perserkriegen / Hrsg. K. Kinzl. Darmstadt, 1979. S.313.), однако без опоры на источники, это предположение остается чисто гипотетическим.
      45. Bengtson H. Op. cit. S.17, 22 - 25.
      46. Кстати, это еще один аргумент в пользу того, что между Писистратом и Мильтиадом были дружественные отношения, т.к. трудно допустить, чтобы тиран позволил укрепиться на Херсонесе своему противнику - см.: Владимирская О. Ю. Ук. соч. С. 40.
      47. Подробнее об этом см.: Berve H. Op. cit. S. 25.
      48. Stahl M. Op. cit. S. 213 - 215; Welwei K. - W. Vom neolitischen Siedlungsplatz zur archaischen Großpolis. Darmstadt, 1992. S. 147 - 149; Суриков И.Е. Великая греческая колонизация.... С. 33.
      49. В этом, как правило, все солидарны: Miller T. Op. cit. S. 53; Leschhorn W. Op. cit. S. 78; Bengtson H. Op. cit. S. 7.
      50. См. например: Berve H Fürstliche Herren zur Zeit der Perserkriege // H. Berve. Gestaltende Kräfte der Antike. München, 1966. S. 237ff; Stahl M. Op. cit. S. 75ff; Курбатов А. А. Аристократия в архаической Греции. Астрахань, 2006. С. 86 - 120.
      51. Например: Snodgrass A. Archaic Greece. The Age of Experiment. London, 1980. P. 22ff; Ruschenbusch E. Übervölkerung in archaischer Zeit // Historia. 40. 1991. S. 375 - 378.
      52. Graham A.J. The Colonial Expansion ... P. 83 - 162; Murray O. Der frühe Griechen­land. München, 1985. S. 140; Miller T. Op. cit. S. 31ff etc...
      53. Например: McK Camp II J. A. Drought in the Late Eight Century BC // Hesperia. 48. 1979. P. 397 - 411. В эту категорию можно отнести любые вообще внешние катаклизмы: Dogherty C. Op. cit. P. 16ff.
      54. Например: Sartori F. Antichi insediamenti greci nell’ occidente mediterraneo // Atti dell’ Istituto Veneto di Scienze. Lettere et Arti. CXLVIII, 1989 - 90. P. 163 - 182; Boardman J. Kolonien und Handel der Griechen. München, 1981. S. 192f; Miller T. Op. cit. S. 39 - 46.
      55. Например: Schaefer H. Eigenart und Wesenzüge der griechischen Kolonisation // Probleme der alten Geschichte. Göttingen, 1963. S. 362 - 383; Miller T. Op. cit. S. 47 - 49; Суриков И.Е. Великая греческая колонизация. С. 22 - 24.
      56. Morris I. Burrial and Ancient Society: The Rise of the Greek City - State. Cambrige, 1987. P. 57 - 71, 156 - 167; Scheidel W. The Greek Demographic Expansion. Models and Comparisons // JHS, 123, 2003. P. 120 - 140; Tsetskhaladze G. Revising Ancient Greek Colonization // Greek Colonization. An Account of Greek Colonies and their Settlements Overseas / Ed. G. Tsetskhaladze. Mnemosyne. Suppl. 193. 1. Brill. 2006. P. xxxviii.
      57. См.: Gwynn A. The Character of Greek Colonisation // JHS, 38, 1918. P. 88 - 123; Miller T. Op. cit. S. 31ff; Graham A. J. The Colonial Expansion... P. 158.; Яйленко В. П. Греческая колонизация VII - VIII вв. до н.э. Москва, 1982. С. 44сл.
      58. Например: Blakeway A. Prolegomena to the Study of Greek Commerce with Italy, Sicily and France in the Eight and Seventh Centuries B.C. // BSA. 33. 1933. P. 170 - 208; Boardman J. Kolonien und Handel der Griechen. München, 1981. S.192; Graham A. J. Collected Papers on Greek Colonization // Mnemosyne. Suppl. 214. Brill, 2001. P. 25 - 27.
      59. См.: Суриков И.Е. Великая греческая колонизация. С.20сл.
      60. Несмотря на отдельные неточности, общая хронология вырисовывается более или менее ясно: Graham A. J. Collected Papers... P. 30ff; Tsetskhaladze G. Op. cit. P. xxxi - xxxviii; Greco E. Greek Colonization in Southern Italy: A Methodological Essay // Greek Colonization... Vol. 1. P. 171 ff; D'Agostino B. The First Greeks in Italy // Greek Colonization... P. 203 - 215; Dominguez A. J. Greeks in Sicily // Greek Colonization... P. 256ff; Osborne R. Early Greek Colonization. The Nature of Greek Settlement in the West // Archaic Greece: New Approaches and Evidence / Ed. N. Fisher, H. Van Wees. Duckworth, 1998. P. 264.
      61. Так, например, графики демографического роста в архаической Греции, которые рисуют исследователи, показывают постепенный и не очень резкий прирост населения в период с 800 по 600 г.г. до н.э., т.е. в то время, когда начиналась и набирала обороты греческая колонизация; согласно этим же графикам, рост населения достиг кульминации уже после 500 г до н.э., т.е. когда волна колонизации пошла на убыль (Scheidel W. Op. cit. P. 122 - 128). Это означает, что нет прямой и жестко детерминированной связи между ростом населения и колонизацией.
      62. См.: Scheidel W. Op. cit. P. 124.
      63. Как известно, настоящий расцвет ремесла и торговли начинается с конца VII-го - начала VI-го в.в. до н.э. а для более раннего периода археология не всегда даже фиксирует наличие ремесленных мастерских в греческих городах - см.: Stillwell A. N. The Potters Quarter // Corinth. The Results of Excavations. Vol. 15. Pt. 1. Cambrige, 1948.P 11ff; Андреев Ю. В. Гомеровское общество. Основные тенденции социально - экономического и политического развития Греции XI - VIII вв. до н.э. СПб., 2004. С. 176.
      64. См.: Osborne R. Early Greek Colonization... P. 257.
      65. Подробнее см.: Зайцев А. Ук. соч. С. 68 - 85.
      66. Куланж де Фюстель Н. Д. Гражданская община древнего мира. СПб., 1906. С.3.
      67. Подробнее этот вопрос рассматривался мной в статье: Туманс Х. Будут ли у нас свои Анналы? // Мнемон. 1. СПб., 2002. С. 287 - 307.
      68. Scheidel W. Op. cit. P. 136.
      69. D`Agostino B. Op. cit. P. 219.
      70. Кстати, в Занкле как раз была найдена греческая керамика доколониального периода: D'Agostino B. Op. cit. P. 218; Dominguez A. J.... Op. cit. P. 266. О сложной двухэтапной истории основания Занклы см. например: Dunbabin T.J. The Western Greeks. The History of Sicily and South Italy from Foundation of Greek Colonies to 480 B.C. Oxford, 1948. P. 11; Шубин В.И. Занкла: к истории основания // Мнемон, 9, СПб., 2010. С. 19 - 26.
      71. См.: Kraiker W., Kübler K. Kerameikos. Ergebnisse der Ausgrabungen. Bd. 1. Berlin, 1939. S.192; Mersch A. Studien zur Siedlungsgeschichte Attikas von 950 bis 400 v. Chr. Frankfurt / Main, 1996. S.26; Welwei K. - W. Op. cit. S. 63, 69, 88f; Боузек Я. К истории Аттики XI - VIII вв. до н.э. // ВДИ, 1962, 1. С. 107, 109.
      72. См.: Ormerod H. M. Piracy in the Ancient World. London, 1997. P. 61ff; Souza de Ph. Piracy in the Graeco - Roman World. Cambrige, 1998. P. 18 - 21.
      73. Например: Burnett A. P. The Archaic Poets. Archilochus, Alcaeus, Sappho. Duckwor­th, 1983. P. 15, 28 etc; Luraghi N. Traders, Pirates, Warriors: The Proto-History of Greek Mercenary Soldiers in the Eastem Mediterranean // Phoenix, 60, 1 / 2. 2006. P. 23. Правда, существуют и более осторожные оценки, в которых утверждается лишь несомненная связь Aрхилоха с военным делом, но без попыток конкретизации: Podlecki A. The Early Greek Poets and their Times. Vancouver, 1984. P. 39ff.
      74. Само собой, что в историографии господствует опять-таки экономическое объяснение происхождения греческого наемничества, со ссылкой на все те же проблемы - рост населения, дефицит земли и т.д.: Bettali M. I. Mercenari nel mondo greco: Dalla orogini alla finne del V sec a. C. Pisa. 1995. P. 24ff ; Kaplan P. The Social Status of the Mercenary in Archaic Greece // Gorman and E. W. Robinson (eds.), Oikistes: Studies in Constitutions, Colonies, and Military Power in the Ancient World. Offered in Honor of A. J. Graham. Leiden, Boston, and Cologne. 2002. P. 230. Правда, иногда говорится об аристократическом характере архаического наемничества: Kaplan P. Op. cit. P. 241. (см. критику этого положения: Luraghi N. Op. cit. P. 22 - 25) Мне же представляется, что, если наемничество и нельзя считать чисто аристократическим феноменом, то нельзя, тем не менее, отрицать его связь с аристократической идеологией (Luraghi N. Op. cit. P. 23f.); следовательно и в этом случае роль основного мотивирующего фактора играла аристократическая система ценностей, а не экономика.
      75. Подробнее об этом см.: ; Туманс Х. Рождение Афины. С. 115 - 125.
      76. Кстати, здесь хочется отметить одну, уже замеченную в литературе деталь: Поликрат составил свой флот не из триер, более удобных для настоящей морской войны, а именно из легких и подвижных пентеконтер, лучше подходящих как раз для пиратских рейдов - см: Haas Ch. J. Athenian Naval Power before Themistocles // Historia, 34, 1. 1985. P. 37ff.
      77. В этом смысле Дионисия и в самом деле можно сравнивать с известным пиратом Фрэнсисом Дрейком, который промышлял разбоем с учетом политических интересов своего государства: How W., Wells J. A Commentary on Herodotus. Vol.2. Oxford, 1961. P. 70.
      78. См.: Figuera T. J. Aigina: Society and Politics. New York, 1981. P. 306 - 310.
      79. Под олигархами здесь следует понимать не аристократов, а именно богатых «новых людей» (homines novi), разжившихся на торговле и ремесле (см.: Figuera T. J. Op. cit. P. 314 - 321). Показательно, что Геродот называет их «жирными» (mixéeç), т.е. применяет к ним явно уничижительное слово (pejorative term - Figuera T. J. Athens and Aigina in the Age of Imperial Colonization. Baltimore, 1991. P. 105). Таким образом, и в этом случае срабатывает классическая социальная схема: тиран выступает против богачей и его поддерживает простой народ.
      80. См.: How W., Wells J. Op. cit. P. 70. Подробный анализ см.: Figuera T. J. Aigina... P. 299 - 305; Ibid.: Athens and Aigina. P. 105f).
      81. Это произошло примерно в 497. г.до н.э.: How W., Wells J. Op. cit. P. 66.
      82. Подробнее об этом см.: Туманс Х. Рождение Афины... С.76 - 99.
      83. См.: Berve H. Op. cit. S. 34.
      84. Bengtson H. Op. cit. S. 27.
      85. Подробнее см.: Cook J.M. The Troad. Oxford, 1973. P. 114f, 185, 360ff; Stahl M. Op. cit. S. 212 - 214. Однако этот тезис иногда оспаривается ссылкой на весьма туманную фразу Псевдо - Скимна (707 sq) о том, что некий Фринон основал колонию в Элеунте, т.е. на другом берегу, у входа в Геллеспонт, напротив Сигея; отсюда делается вывод, что Фринон стремился поставить под свой контроль весь пролив: Ковалев П. В. Позиция Периандра в споре за Сигей // Исседон. II, Екатеринбург, 2003. С. 55. См. также: Graham A.J. Colony and Mother City.... P. 33; Isaak B. The Greek Settlement in Thrace until the Macedonian Conquest. Leiden, 1986. P. 161, 163, 193 (этот автор - с удивлением по поводу участия Фринона сразу в двух колонизационных мероприятиях); Суриков И.Е. Великая греческая колонизация... С. 32сл. На мой взгляд, эта фраза Псевдо-Скимна являет собой довольно шаткое основание для столь серьезных выводов, т.к. во-первых, приходится исправлять непонятное Φορβοων на Φρυνον, что выглядит уж слишком гипотетично, а во-вторых, просто невероятно, чтобы Фринон, с трудом удерживающий Сигей, мог бы располагать ресурсами для основания еще одной апойкии. Мне представляется, что с гораздо большим основанием вместо Φορβοων следовало бы читать Φορμιων, поскольку этот вариант больше подходит к версии об ошибке переписчика, и к тому же, нам известен афинский архонт с таким именем, исполнявший должность в 546/5 г., т.е. в правление Писистрата (см.: McGregor M.F. Phormion and Peisistratos // Phoenix. 1974. 28. No. 1. P. 18-21; за помощь в разработке этой идеи выражаю благодарность И. Е. Сурикову, который, однако, не разделяет саму концепцию). Подробнее этот сюжет рассматривается в отдельной статье: Туманс Х. Еще несколько замечаний о Фриноне, Сигее и Питтаке // KOINON DΩRON. Studies and Essays in Honour of the 60th Anniversary of Valery Nikonorov from His Friends and Colleagues. Ed. A.A. Sinitsyn, M. M. Kholod. Spb., 2013. С. 427 - 443.
      86. Graham A. J. Colony and Mother City ... P. 33.
      87. См.: Stahl M. Op. cit. S. 213 - 215; Welwei K. - W. Op. cit. S. 147 - 149; Суриков И.Е. Великая греческая колонизация... С. 33. Хотя, справедливости ради следует отметить, что, как и следовало ожидать, полного единодушия по данному вопросу не существует, и некоторые исследователи продолжают считать, что афиняне уже в те времена стремились захватить контроль над проливами: Tiverios M. Op. cit. P. 121; Суриков И. Е. Некоторые проблемы истории древнегреческих городов в регионе в регионе черноморских проливов // АМА, 16, 2013. С. 34сл. Как говорится, quothomines, totsententiae...
      88. См.: Cook J.M. Op. cit. P. 186; Stahl M. Op. cit. S. 216.
      89. Stahl M. Op. cit. S.216. См также: Суриков И.Е. Великая греческая колонизация... С. 37.
      90. Суриков И.Е.. Великая греческая колонизация. С. 36сл.
      91. См.: Berve H. Miltiades... S. 30 - 34; Frost F. The Athenian Military Before Cleisthenes // Historia. 33. 1984. P. 288; Stahl M. Op. cit. S. 215; Graham A. J. Colony and Mother City .. .P.33; Суриков И.Е. Великая греческая колонизация... С. 33. См. также обсуждение вопроса: Leschhorn W. Op. cit. S. 118f; Miller T. Op. cit. S. 53.
      92. Хотя сегодня некоторые скептически настроенные ученые и не решаются увидеть мотивацию Фринона в его олимпийской победе (Mann Ch. Op. cit. S. 68), однако, по здравом рассуждении, связь амбиций Фринона с его победой в Олимпии представляется очевидной : Зельин К. К. Олимпионики и тираны. С. 23слл; Суриков И.Е. Великая греческая колонизация. С.33сл.
      93. Сравнительно незадолго перед этим имела место неудачная попытка еще одного олимпионика - Килона - захватить власть в Афинах, после чего, надо думать, правящая элита должна была проявлять особую зоркость по отношению к знатным лидерам, в особенности к олимпийским победителям; поэтому можно полагать, что экспедиция Фринона стала консенсусом, по принципу: «волки сыты и овцы целы» (см.: Туманс Х. Рождение Афины... С. 183 - 193, 201). Или же, если принять версию И. Е. Сурикова, правящие олигархи «попросили уйти» Фринона с помощью остракизма: Суриков И.Е.. Великая греческая колонизация. С. 33 сл.
      94. Эта точка зрения ранее уже была высказана мною: Туманс Х. Рождение Афины... С. 199 - 201. Недавно сходное мнение высказал И. Е. Суриков, расширив тезис новыми наблюдениями: Суриков И.Е. Великая греческая колонизация. С.33слл., 36.
      95. Как известно, Фринон и в дальнейшем поступал в соответствии с древним аристократическим кодексом чести, и, столкнувшись в Геллеспонте с противодействием митиленян, он сошелся в поединке с их предводителем Питтаком, чтобы в открытом бою, в соответствии с эпическими стандартами, решить спор о территории (Strab., XIII, 1, 38; Plut. Mor., 858а; Diog. Laert., I, 74; Polyaen, I, 25; Festus. Retiario, 285; Suid. Πιττακός). См.: Туманс Х. Рождение Афины... С. 200; Суриков И.Е.. Великая греческая колонизация ... С.34. О хронологии и других связанных вопросах см.: Ковалев П.В. Ук. соч. С. 54 - 64. Правда, вызывает недоумение описание поединка в поздних источниках (у них Питтак выступает в качестве римского гладиатора - ретиария, набрасывая сеть на Фринона), но это уже другая проблема, которая рассматривается отдельно: Туманс Х. Еще несколько замечаний. С. 433 - 442.
      96. Кстати, здесь тоже просматривается сказочный мотив - классический сюжет о двух неравных братьях. См.: Miller T. Op. cit. S. 48.
      97. См.: Miller T. Op. cit. S. 49.
      98. Примечательно, что Дорией затеял свою авантюру «не по правилам», т.е. без санкции дельфийского оракула (Hdt., V, 42), что, видимо, и явилось причиной его неудач в глазах религиозных современников - подробнее об этом сюжете см.: Malkin I. Op. cit. P. 78ff.
      99. Принято считать, что этот Фера - чисто мифический персонаж, фиктивный герой - эпоним: How W., Wells J. Op. cit. P. 347. Однако здесь это не имеет никакого значения, т.к. важна сама логика событий, которая казалась верной как самому Геродоту, так и его читателям / слушателям.
      100. Подробнее см.: Miller T. Op. cit. S. 49.
      101. Формально Ахилл не покидал греческого лагеря, оставаясь в его пределах (что, кстати, было бы невозможно для эпического сознания, т.к. такой уход в символическом мышлении эпохи означал бы потерю ахейской идентичности), но фактически он отделился от всего войска, образовав лагерь внутри лагеря, который, как и положено, был укреплен собственной стеной из еловых бревен, причем на воротах у него был такой мощный засов, что его с трудом двигали трое сильных мужей (Il., XXIV, 449 - 456). Таким образом, запершись в своем собственном мире, Ахилл образовал как бы свое государство в государстве, что можно образно назвать «внутренней колонизацией» по аналогии с «внутренней эмиграцией».
      102. Особняком стоит рассказанная Геродотом история об основании Кирены, вернее даже две истории, в которых упоминаются засуха и какие-то иные невзгоды, постигшие Феру (Hdt., IV, 150 - 159 ). Однако, было бы ошибочно трактовать это как указание на экономические причины решения ферейцев о выводе колонии (см.: Яйленко В. П. Ук. соч. С. 44сл.), т.к. оба раза Геродот совершенно однозначно говорит, что стихийные бедствия посылались божеством в наказание за непослушание и отказ выводить колонию в Ливии (Ibid., IV, 151, 156 ). Таким образом, для самих греков здесь имела место причинно-следственная связь совсем иного порядка, и история основания Кирены по Геродоту - это история о том, как Пифия принудила ферейцев основать колонию вопреки их воле. Кстати, Батт, руководивший основанием Кирены, в источниках называется не только ойкистом, но также басилеем и архагетом (см.: Leschhorn W. Op. cit. S. 60ff; Miller T. Op. cit. S. 113), а после смерти, как и положено, он был похоронен на агоре, где его могиле оказывались культовые почести (Pind., Pyth., V, 93sqq) - подробнее см.: Leschhorn W. Op. cit. S. 67f, 98; Malkin I. Op. cit. P. 204 ff. Следовательно, Батт идеально вписывается в идеологическую матрицу колонизации как аристократ, избранный божеством для великой миссии, провозглашенной через Дельфийский оракул.
      103. Например: Graham A. J. Colony and Mother City... P. 30; Miller T. Op. cit. S. 214 - 223; Leschhorn W. Op. cit. S. 118 - 128.
      104. Например: Graham A. J. Colony and Mother City... P. 30, 33ff; Miller T. Op. cit. S.214ff ; Leschhorn W. Op. cit. S. 118f, 120ff; Высокий М. Ф. История Сицилии в архаическую эпоху. СПб., 2001. С. 206, 210, 242.
      105. Berve H. Fürstliche Herren... S. 234ff.
      106. Именно такова была функция оракула во всяком колониазционном мероприя­тии, и потому нелепо выглядят современные попытки объяснить оракул намеренной фальсификацией с целью оправдать экспансию ради захвата земли - см.: Miller T. Op. cit. S. 32f, 54. Это явный и совершенно одиозный перенос схем нашего мышления на прошлое...
      107. О роли дельфийского оракулав процессе колонизации см.: Graham A.J. Colony and Mother City ... P. 25ff; Leschhorn W. Op. cit. S. 105 - 109; Parker R. Greek Slates and Greek Oracles // CRUX, Essays in Greek History presented to G.E.M. de Ste / P. Cart- lege, D. Harvey (Eds.). London, 1985. P. 286 - 326; Miller T. Die Op. cit. S. 88 - 95; Malkin I. Op. cit. P. 17 - 91; Кулишова О. В. Дельфийский оpакул в системе античных межгосударственных отношений (VII - V вв. до н.э.). СПб., 2001. С. 132 - 148, 154слл. etc.
      108. Подробнее об этом см.: Ogden D. Crooked Kings of Ancient Greece. London, 1997. P. 53 - 61etc. В свое время Ю. В. Андреев, анализируя мифологизированные рассказы источников о тиранах архаической эпохи, очень точно назвал это явление исторической стилизацией: Андреев Ю. В. Тираны и герои. Историческая стилизация в политике старшей тирании // ВДИ. 1, 1999. С. 3 - 7. См. также: Туманс Х. Идеологические аспекты власти Писистрата // ВДИ. 2001, Nr. 4. С. 10 - 54. Как видно, то же самое можно сказать и по отношению к ойкистам той эпохи.
      109. См.: Miller T. Op. cit. S. 195ff; Leschhorn W. Op. cit. S.92 - 94.
      110. Кстати, именно стремлением иметь посмертный культ, помимо практических соображений, объясняет Диодор решение Герона о перезаселении Катаны и переименовании ее в Этну, что автоматически превращало его в ойкиста вновь основанного им полиса (Diod., XI, 49, 2). Случай весьма показательный сам по себе - чтобы стать ойкистом тиран идет на подлог, как бы «основывая» город второй раз.
      111. В литературе уже отмечалось, что роль государства в колонизационном процессе возрастала постепенно, со временем, изначально же инициатива основания новых городов исходила, как правило, от частных лиц: Osborne R. Early Greek Colonization... P. 268; Graham A. J. Colony and Mother City... P.30.
      112. Можно предположить, что, при отсутствии идейных предпосылок греки решали бы свои проблемы, возникающие из-за роста населения, другими способами - например, путем ограничения численности населения, а также с помощью социальных реформ, войн и революций.
      Список использованной литературы
      Андреев Ю.В. Тираны и герои. Историческая стилизация в политике старшей тирании // ВДИ. 1, 1999. С. 3 - 7.
      Андреев Ю.В. Гомеровское общество. Основные тенденции социально - экономического и политического развития Греции XI - VIII вв. до н.э. СПб., 2004.
      Боузек Я. К истории Аттики XI - VIII вв. до н.э. // ВДИ, 1,1962.
      Вейсманъ А.Д. Греческо - русский словарь. СПб., 1899.
      Владимирская О.Ю. Мильтиад Старший - ойкист: к вопросу о взаимоотношениях // Мнемон, 1, СПб., 2002. С. 33 - 43.
      Гаспаров М.Л. Поэзия Пиндара // Пиндар. Вакхилид. Оды. Фрагменты. Москва, 1980.
      Дворецкий И.Х. Древнегреческо - русский словарь. Т.1. Москва, 1958.
      Зайцев А.И. Культурный переворот в древней Греции VIII - V вв. до н.э. СПб., 2001.
      Зельин К.К. Олимпионики и тираны // ВДИ. 1962, 4. С. 21 - 29.
      Ковалев П.В. Позиция Периандра в споре за Сигей // Исседон. II, Екатеринбург, 2003. С. 55 - 64.
      Кулишова О.В. Дельфийский оракул в системе античных межгосударственных отношений (VII - V вв. до н.э.). СПб., 2001.
      Лаптева М.Ю. У истоков древнегреческой цивилизации. Иония XI - Vta. до н.э. СПб., 2009.
      Курбатов А.А. Аристократия в архаической Греции. Астрахань, 2006.
      Лурье С.Я. Клисфен и Писистратиды // ВДИ. 1940, 2. С. 45 - 51.
      Суриков И.Е. Некоторые проблемы истории древнегреческих городов в регионе в регионе черноморских проливов // АМА, 16, 2013. С. 24 - 38.
      Суриков И.Е. Античная Греция. Политики в контексте эпохи. Архаика и ранняя классика. Москва, 2005.
      Суриков И.Е. Великая греческая колонизация: экономические и политические мотивы (на примере ранней колонозационной деятельности Афин // Античный мир и археология. 14, 2010. С. 20 - 48.
      Туманc Х. Будут ли у нас свои Анналы? // Мнемон. 1. СПб., 2002. С. 287 - 307.
      Туманc Х. Еще несколько замечаний о Фриноне, Сигее и Питтаке // KOINON DORON. Studies and Essays in Honour of the 60th Anniversary of Valery Nikonorov from His Friends and Colleagues / Ed. A.A. Sinitsyn, M. M. Kholod. Spb., 2013. С. 427 - 443.
      Туманc Х. Идеологические аспекты власти Писистрата // ВДИ. 2001, Nr. 4. С. 10-54.
      Туманc Х. Рождение Афины. Афинский путь к демократии: от Гомера до Перикла. СПб., 2002.
      Туманс Х. Сколько патриотизмов было в древней Греции? // Studia historica. XII, М., 2012. С. 3 - 32.
      Фрэезер Д. Золотая ветвь. Москва, 1986.
      Шубин В.И. Занкла: к истории основания // Мнемон, 9, СПб., 2010. С. 19 - 26.
      Яйленко В.П. Греческая колонизация VII - VIII вв. до н.э. Москва, 1982.
      Adcock F.E. Athens under tyrants // CAH, vol.VI, 1926. P. 59 - 71.
      Andrewes A. The Tyranny of Pisistratus // CAH, III / 3. 2008. P. 392 - 416.
      Barcelo P. Basileia, Monarchia, Tyrannis. Stuttgart, 1993.
      Bengtson H. Einzelpersönlichkeit und athenischer Staat zur Zeit des Peisistratos und Miltiades // Sitzungsberichte der Bazerischen Akademie der Wissenschaften. München, 1939. Heft 1. S. 5 - 67.
      Berve H. Fürstliche Herren zur Zeit der Perserkriege // H. Berve. Gestaltende Kräfte der Antike. München, 1966. S. 232 - 267.
      Berve H. Miltidaes. Studien zur Geschichte des Mannes und seiner Zeit. Berlin, 1937.
      Bettali M. I Mercenari nel mondo greco: Dalla orogini alla finne del V sec a. C. Pisa. 1995.
      Blakeway A. Prolegomena to the Study of Greek Commerce with Italy, Sicily and France in the Eight and Seventh Centuries B.C. // BSA. 33. 1933. P. 170 - 208.
      Boardman J. Kolonien und Handel der Griechen. München, 1981.
      Boardman J. Kolonien und Handel der Griechen. München, 1981.
      Burnett A. P. The Archaic Poets. Archilochus, Alcaeus, Sappho. Duckworth, 1983.
      Calhoun G. M. Classes and Masses in Homer // CPh. 1934. 29. P. 192 - 208.
      Cobet I. König, Anführer, Herr, Monarch, Tyrann // Soziale Typenbegriffe im alten Griechenland und ihr Fortleben in der Sprachen der Welt / Hrsg. E. Welskopf. Bd. 3. Berlin, 1981. S. 11 - 66.
      Cook J.M. The Troad. Oxford, 1973.
      D’Agostino B. The First Greeks in Italy // Greek Colonization. An Account of Greek Colonies and their Settlements Overseas / Ed. G. Tsetskhaladze. Mnemosyne. Suppl. 193. Vol.1. Brill. 2006. P. 201 - 238.
      Davies J.K. Athenian Propertied Families, 600-300 B.C. Oxford, 1971.
      Dominguez A. J. Greeks in Sicily // Greek Colonization. An Account of Greek Colonies and their Settlements Overseas / Ed. G. Tsetskhaladze. Mnemosyne. Suppl. 193. Vol.1. Brill. 2006. P. 253 - 357.
      Dougherty C. The Poetics of Colonization. Fom City to Text in Archaic Greece. Oxford, 1993.
      Dunbabin T. J. The Western Greeks. The History of Sicily and South Italy from Foundation of Greek Colonies to 480 B.C. Oxford, 1948.
      Figuera T. J. Aigina: Society and Politics. New York, 1981.
      Figuera T. J. Athens and Aigina in the Age of Imperial Colonization. Baltimore, 1991. Frost F. The Athenian Military before Cleisthenes // Historia. 33. 1984. P. 283 - 294. Frost F. The Athenian Military Before Cleisthenes // Historia. 33. 1984. P. 283 - 294. Graham A. J. Collected Papers on Greek Colonization // Mnemosyne. Suppl. 214 Brill, 2001.
      Graham A.J. Colony and Mother City in Ancient Greece. Chicago, 1983.
      Graham A.J. The Colonial Expansion of Greece // CAH. 3. Part 3. Cambrige, 1982. P. 83-162.
      Greco E. Greek Colonization in Southern Italy: A Methodological Essay // Greek Colonization. An Account of Greek Colonies and their Settlements Overseas / Ed. G. Tsetskhaladze. Mnemosyne. Suppl. 193. Vol.1. Brill. 2006. P. 169 - 200.
      Gwynn A. The Character of Greek Colonisation // JHS, 38, 1918. P. 88 - 123.
      Haas Ch. J. Athenian Naval Power before Themistocles // Historia, 34, 1. 1985. P. 29 - 46.
      Hammond N.G.L. The Philaids and the Chersonese // ClQ, VI, 1956. P. 113 - 129. Hopper R.J. „Plain”, „Shore” and „Hills” in early Athens // ABSA, 56, 1961. P. 189 - 219.
      How W., Wells J. A Commentary on Herodotus. Vol.2. Oxford, 1961.
      Isaak B. The Greek Settlement in Thrace until the Macedonian Conquest. Leiden, 1986. Kaplan P. The Social Status of the Merrcenary in Archaic Greece // Gorman and E. W. Robinson (eds.), Oikistes: Studies in Constitutions, Colonies, and Military Power in the Ancient World. Offered in Honor of A. J. Graham. Leiden, Boston, and Cologne. 2002. P. 229 - 244.
      Kinzl K. Betrachtungen zu älteren Tyrannis // Die ältere Tyrannis bis zu den Perserkriegen / Hrsg. K. Kinzl. Darmstadt, 1979. S.298 - 325.
      Kraiker W., Kübler K. Kerameikos. Ergebnisse der Ausgrabungen. Bd. 1. Berlin, 1939. Leschhorn W. Gründer der Stadt. Studien zu einem politisch - religiösen Phänomen der griechischen Geschichte. Stuttgart, 1984.
      Luraghi N. Traders, Pirates, Warriors: The Proto-History of Greek Mercenary Soldiers in the Eastern Mediterranean // Phoenix, 60, 1 / 2. 2006. P. 21 - 47.
      Malkin I. Religion and Colonization in ancient Greece. Brill, 1987.
      Mann Ch. Athlet und Polis im archaischen und frühklassischen Griechenland. Göttingen. 2001.
      McGregor M.F. Phormion and Peisistratos // Phoenix. 1974. 28. No. 1. P. 18-21.
      McK Camp II J. A. Drought in the Late Eight Century BC // Hesperia. 48. 1979. P. 397 - 411.
      Mersch A. Studien zur Siedlungsgeschichte Attikas von 950 bis 400 v. Chr. Frankfurt / Main, 1996.
      Miller T. Die griechische Kolonisation in Spiegel literarischen Zeugnisse. Tübingen, 1997.
      Morris I. Burrial and Ancient Society: The Rise of the Greek City - State. Cambrige, 1987.
      Murray O. Der frühe Griechenland. München, 1985.
      Ogden D. Crooked Kings of Ancient Greece. London, 1997.
      Ormerod H. M. Piracy in the Ancient World. London, 1997.
      Osborne R. Early Greek Colonization. The Nature of Greek Settlement in the West // Archaic Greece: New Approaches and Evidence / Ed. N. Fisher, H. Van Wees. Duckworth, 1997. P. 251 - 269.
      Parker R. Greek States and Greek Oracles // CRUX, Essays in Greek History presented to G.E.M. de Ste / P. Cartlege, D. Harvey (Eds.). London, 1985. P. 286 - 326.
      Podlecki A.The Early Greek Poets and their Times. Vancouver, 1984.
      Ruschenbusch E. Übervölkerung in archaischer Zeit // Historia. 40. 1991. S. 375 - 378. Sartori F. Antichi insediamenti greci nell’ occidente mediterraneo // Atti dell’ Istituto Veneto di Scienze. Lettere et Arti. CXLVin, 1989 - 90. P. 163 - 182.
      Schaefer H. Eigenart und Wesenzüge der griechischen Kolonisation // Probleme der alten Geschichte. Göttingen, 1963. S. 362 - 383.
      Scheidel W. The Greek Demographic Expansion. Models and Comparisons // JHS, 123, 2003. P. 120 - 140.
      Scott L. Historical Commentary on Herodotus Book 6. Brill, 2005.
      Snodgrass A. Archaic Greece. The Age of Experiment. London, 1980.
      Souza de Ph. Piracy in the Graeco - Roman World. Cambrige, 1998.
      Spahn M. Mittelschicht und Polisbildung. Frankfurt/ Main. 1977.
      Stahl M. Aristokraten und Tyrannen im archaischen Athen. Stuttgart, 1987.
      Starr Ch. The Decline of Early Greek Kings // Historia, 10, 1961. P. 129 - 138.
      Stein - Hölkeskamp. Adelskultur und Polisgsellschaft. Stutgart, 1989.
      Stillwell A. N. The Potters Quarter // Corinth. The Results of Excavations. Vol. 15. Pt. 1. Cambrige, 1948.
      Strassburger H. Die Enzelne un die Gemeinschaft im Denken der Griechen // HZ. 1954. 177. S. 227 - 248.
      Taeger F. Charisma. Studien zur Geschichte des antiken Herrschekultes. Bd. 1. Stuttgart, 1957.
      Tiverios M. Greek Colonisation of the Northern Aegean // An Account of Greek Colonies and Settlements Overseas / Ed. G. Tsetskhladze. Bd. 2. Brill, 2088. P. 1 - 154.
      Tsetskhaladze G. Revising Ancient Greek Colonization // Greek Colonization. An Account of Greek Colonies and their Settlements Overseas / Ed. G. Tsetskhaladze. Mnemosyne. Suppl. 193. 1. Brill. 2006. P. XXIII - XXXIII.
      Ulf Ch. Die homerische Gesellschaft. Materiallien zur analytischen Beschreibung und historischen Lokalisierung. München, 1990.
      Welwei K. - W. Vom neolitischen Siedlungsplatz zur archaischen Großpolis. Darmstadt, 1992.