Панин С. Б. Джамшиды. Миграционные процессы в российско-афганских отношениях в первые десятилетия XX в.

   (0 отзывов)

Saygo

Панин С. Б. Джамшиды. Миграционные процессы в российско-афганских отношениях в первые десятилетия XX в. // Восток. Афро-азиатские общества: история и современность. - 2014. - № 5. - С. 43-54.

В статье анализируется роль миграционных процессов в российско-афганских отношениях в первые два десятилетия XX в. В ней рассказывается о джамшидах как этнической группе северного Афганистана, одного из четырех главных аймакских племен, которые в 1908 г. бежали из Афганистана на территорию Русского Туркестана. Приход джамшидов и их поселение в Закаспийской области Туркестана создали серьезное напряжение в русско-афганских отношениях. Статья повествует о сложной судьбе джамшидов, которая у них сложилась не только в Афганистане, но и в России.

Граница России с Афганистаном всегда испытывала на себе воздействие миграционных процессов. Естественные рубежи - Амударья и Пяндж - на многих участках не были преградой для передвижения людей, а установленные русскими властями в 1890-х гг. на границе с Афганистаном таможенные учреждения и посты пограничной стражи, политически разделившие проживавшие здесь народы, не смогли разорвать их экономических и хозяйственных связей. Нередко миграция через границу принимала форму социального или этнического протеста. Происшедшее в 1908-1909 гг. массовое бегство из Афганистана на российскую территорию афганских кочевников племени джамшидов1 стало фактором, резко ухудшившим российско-афганские отношения накануне и в годы Первой мировой войны.

30 июня 1908 г. из Афганистана на территорию среднеазиатских владений России, в Закаспийскую область (ныне Туркменистан), перешли более 2.5 тыс. джамшидских семей (12-15 тыс. человек) [Английская агрессия в Афганистане, 1951, с. 239]2 и обратились с просьбой о принятии их в российское подданство. Вот как описывает предысторию этого сюжета афганский историк М.Г.М. Губар:

«Цветущие земли джемшидов Герата, на которые давно с вожделением смотрели крупные и влиятельные феодалы, в результате предательской сделки перешли в их руки. Случилось так, что гератские феодалы - члены дурбара, - известные под именем “Чар колах” (“Четыре шапки”), с помощью губернатора Герата Мухаммад Сарвар-хана, которого называли Баба-и Карам (“Благородный Баба”), обвинили мужественных джемшидов в антиправительственных выступлениях. Получив согласие эмира Хабибулла-хана на подавление этого выступления, они ночью с трех сторон внезапно окружили их войсками. Невинные люди, оставив свои дома, бежали в сторону русской границы, которая умышленно не была прикрыта правительственными войсками. Земли бежавших были распределены среди местной знати» [Губар, 1987, с. 30].

Русский ученый-востоковед А.А. Семенов, опираясь на рукопись начала XX в., известную под названием “Исторический очерк джемшидов”, описывает это событие как грандиозную картину массового переселения: в этот день “вся долина реки Гор-аб, в окрестностях крепости Кушки, оказалась заполненной беспрерывно подходившими джемшидами с их стадами и имуществом” [Семенов, 1923, с. 161].

Российские пограничные власти, по свидетельству А.А. Семенова, были предупреждены ранее бежавшими из Афганистана джамшидскими ханами о готовящемся движении племен. Еще 18 мая 1908 г. в русское приграничное поселение Чемени-Бит, в Закаспийской области, прибыли два сына и два племянника бывшего джамшидского хана, казненного при эмире Абдуррахман-хане, Ялангтуша, которые, подняв восстание в Бадхызе3, стали искать убежище на русской территории, сообщив о возможном движении племен к русской границе. Но такие масштабы переселения стали неожиданными для российских властей Туркестана, которые оказались не готовы к принятию большого количества людей. К тому же движение джамшидов к русской границе стало толчком к восстаниям в северо-западном Афганистане: в округе Калаи-Нау против власти Кабула поднялись хазарейцы, в горных районах - фирузкухи и оставшиеся в Афганистане джамшидские роды, ожидая известий с российской стороны [Семенов, 1923, с. 161].

И ранее ввиду разорительных поборов и притеснений афганских властей приграничные племена неоднократно стремились перейти российскую границу, но такое крупное перемещение в начале XX в. произошло впервые. По данным центральной и туркестанской печати того времени, последние крупные движения племен к русской границе были в 1891-1892 гг. из-за ожидавшихся репрессий со стороны кабульских властей, подозревавших хазарейских и джамшидских ханов в поддержке противника эмира Абдуррахман-хана, его кузена и претендента на кабульский трон - Аюб-хана. Тогда, в 1891 г., к русской границе в Закаспийской области также двинулись эти племена, подогреваемые своими ханами и опасаясь за жизнь и имущество. И хотя закаспийские власти во главе с генералом А.Н. Куропаткиным в соответствии с указаниями Петербурга были готовы не допустить джамшидов и хазарейцев на российскую территорию, это распоряжение исполнять не пришлось, так как афганцы сами перекрыли выход к границе. Правда, местами, особенно в 1892 г., это закончилось большими столкновениями между афганцами и племенами [Туркестанский сборник, с. 154-156; (А. С-Ъ), 1908, с. 688-697]. В 1908 г. афганские пограничные власти как будто намеренно пропустили большое количество людей через границу.

gerat_original.jpg.7f73ac91a3758211e3846

Джон Бёрк. Жители Герата. Кабул. 1879—1880

hasareytzy_original.jpg.a1e043c5c82edc0d

Джон Бёрк. Хазарейцы племени бесуд. Кабул. 1879— 1880

2 июля 1908 г. туркестанский генерал-губернатор Павел Иванович Мищенко (1908-1909) шифрованной телеграммой в Петербург сообщил военному начальству о переходе кочевников через границу и просил срочных указаний для его администрации. Туркестанские власти понимали, что размещение в крае большого количества людей является нежелательным, “в виду затруднительности устройства пришлого русского населения и малоземелья местного туземного населения”, а потому считали “целесообразным выдворение джамшидов обратно”. Их позиция была усилена сообщениями коменданта крепости Кушки И.С. Меркушева о том, что вслед за этим потоком ожидается переселение еще двадцати тысяч человек. Генерал-губернатор сообщил в Петербург, что уже приказал выставить на границе конные разъезды, не допуская перехода афганских кочевников через границу [РГВИА, ф. 400, оп. 1, д. 3692, л. 1-2об]. При этом Мищенко считал необходимым не допустить повторения событий 1892 г., когда люди подверглись “кровавой расправе со стороны афганцев” [РГВИА, ф. 400, оп. 1, д. 3692, л. 2об].

Министр иностранных дел А.П. Извольский, доложив Николаю II о событиях на афганской границе, просил дать согласие на переговоры с Лондоном по вопросу о возвращении джамшидов обратно в Афганистан [РГВИА, ф. 400, оп. 1, д. 3692, л. 5-5об]. Сообщения о переходе афганских кочевников на российскую территорию вызвали беспокойство в Петербурге, так как это событие могло осложнить отношения с Афганистаном в период, когда ожидалось признание афганским эмиром англо-русского соглашения 1907 г., согласно которому эмират считался сферой британского влияния. Россия в соответствии с соглашением могла взаимодействовать с афганцами по всем вопросам, не затрагивающим межгосударственных отношений. Однако соглашение в части, касающейся Афганистана, опиралось, по требованию англичан, на согласие эмира с данной конвенцией. Но с начала осени 1907 г., когда стало известно о соглашении держав, эмир молчал, и конструкция, созданная англичанами, чтобы лишний раз подчеркнуть свою ведущую роль в этом районе, повисла. В этом свете “джамшидский вопрос” для российской власти возник несвоевременно из-за стремления закрепить сближение с Великобританией. Насторожила и реакция афганцев, как будто намеренно стремившихся обострить ситуацию, когда они пропустили тысячи людей через границу, не воспрепятствовав их переходу.

Однако в отличие от туркестанской администрации МИД увидел в возникшей проблеме и положительный фактор, который, наконец, позволит сдвинуть с мертвой точки отношения с афганским правительством, продемонстрировав при этом Лондону приверженность условиям заключенной конвенции. В Петербурге подчеркнули, что ввиду важности событий готовы на обсуждение с афганцами вопросов обеспечения безопасности джамшидам при возращении на родину только через посредничество британского правительства. Извольский заявил, что ситуация на границе из-за перехода джамшидов требует придерживаться подписанного соглашения “уже теперь” [РГВИА, ф. 400, оп. 1, д. 3692, л. 5-5об.]. Так необходимость срочного разрешения “джамшидского вопроса” стала формальным поводом для согласия российской стороны с условиями подписанной конвенции вне зависимости оттого, даст или нет афганский эмир на нее согласие. Британцы благосклонно поддержали этот шаг.

Однако вся переговорная конструкция потребовала от центральных и туркестанских властей проявить терпимость в отношении беженцев и не препятствовать их передвижению. Получив разрешение царя на ведение переговоров с афганским эмиром через лондонский кабинет, Извольский отправил российскому послу в Великобритании графу А.К. Бенкендорфу соответствующие инструкции [РГВИА, ф. 400, оп. 1, д. 3692, л 7-7об.], а в Ташкент - срочную телеграмму, прося Мищенко, “во избежание на границе осложнений, которые могли бы затруднить ведение переговоров, сделать зависящее распоряжение, чтобы разъезды, выставленные по его приказанию на границе, по возможности не прибегали к оружию при воспрепятствовании новым партиям джамшидов перехода в наши пределы” [там же, л. 5-6]. В Петербурге не хотели принимать каких-либо жестких мер в отношении джамшидов без поддержки и одобрения Лондона.

Документы свидетельствуют о том, что в первые месяцы часть переселенцев покинули российскую территорию и добровольно вернулись в Афганистан [Английская агрессия в Афганистане, 1951, с. 242-243]. Однако попытки туркестанских властей побудить остальных джамшидов добровольно вернуться в Афганистан не принесли успеха. Комендант кушкинской крепости генерал-майор И.С. Меркушев, получив телеграмму о начинающихся через Лондон переговорах с афганским эмиром, сообщил об этом беженцам с целью “подготовить их к мысли о необходимости возращения обратно в Афганистан”. Однако ему пришлось пожалеть об этом, ибо в ответ люди “со слезами на глазах” стали молить “о ходатайстве перед государем императором оставить их в России и не возвращать обратно в Афганистан”, живописуя все трудности, которые неминуемо выпадут на их долю в этом случае [РГВИА, ф. 400, оп. 1, д. 3692, л. 28-28об.].

История знает немало примеров, когда афганцы (пуштуны) проводили весьма жесткую политику в отношении народов, не принадлежавших к их этнической группе.

Шифрованная телеграмма туркестанского генерал-губернатора военному министру А.Ф. Редигеру от 12 августа 1908 г. свидетельствовала о том, что туркестанские власти при близком соприкосновении с беженцами с глубоким пониманием отнеслись к безвыходному положению тысяч людей. “При решении дальнейшей участи джамшидов, - писал в ней генерал-губернатор Мищенко, - нельзя допустить обратного выдворения их в Афганистан без полного обеспечения их личной и имущественной безопасности, иначе согрешим против человечности и подорвем престиж русского имени” [там же, л. 33об.]. Вместе с тем контакты представителей лондонского кабинета с эмиром не привели к удовлетворительному результату, так как он, хотя и согласился на возвращение джамшидов на родину, не дал никаких гарантий того, что они не подвергнутся преследованиям со стороны властей [РГИА, ф. 565, оп. 1, д. 3472, л. 5об.]. Более того, к российским туркестанским властям стала поступать информация, которую, правда, англичане не подтвердили, что вернувшаяся добровольно в Афганистан группа джамшидов подверглась притеснениям со стороны афганских властей [Английская агрессия в Афганистане, 1951, с. 242-243].

Вопрос о джамшидах стал не только затягиваться во времени, но и обрастать рядом проблем, решение которых спешно требовалось от российского правительства. Например, перед туркестанскими властями, которые не могли безопасно для джамшидов выдворить их за пределы России, встал вопрос об обеспечении питанием тысяч людей, которые, по данным военного министерства, имели собственные запасы продовольствия лишь до конца июля. В Ташкенте считали, что для обеспечения переселенцев потребуется свыше 1 тыс. руб. в сутки [РГВИА, ф. 1, оп. 1, д. 71849, л. 1—1об.]. 25 июля 1908 г. царь подписал ведомость на отпуск 15 тыс. руб. для обеспечения джамшидов продовольствием в течение двух недель [РГИА, ф. 565, оп. 1, д. 3472, л. 3]. При этом значительную роль сыграло сообщение Извольского о том, что МИД России возбудит в свое время вопрос о возмещении понесенных расходов на продовольствие джамшидов за счет афганского правительства [там же, л. 4], что, конечно, не было исполнено из-за непринятия эмиром конвенции по Афганистану.

Как только в Кушке узнали о выделении правительственных средств, в район расположения кочевников была послана комиссия в составе начальника Мервского уезда полковника фон Фалера, пендинского пристава капитана Езержа, штаб-офицера при начальнике Закаспийской области капитана Пересвет-Солтана, заведующего полицейской частью в Кушке штабс-капитана Левковича и обер-офицера для поручений при штабе крепости штабс-капитана Николаева. Эта комиссия 8-9 августа работала в районе расположения джамшидов и знакомилась с численностью, имуществом, санитарным состоянием и действительными нуждами переселенцев. Непосредственный осмотр дал следующую картину: кочевья джамшидов растянулись на огромной территории с 8-й версты от кушкинской крепости и доходили до 40-й версты вдоль течения реки Кушки. С учетом того, что какая-то часть джамшидов в первые месяцы добровольно вернулась в Афганистан, численность оставшихся составила 1800 кибиток. Подсчеты со средней численностью семьи в 6-7 человек дают общую численность оставшихся на российской территории - 12 тыс. джамшидов, что, как было записано в заключении комиссии, “близко к действительности”.

К середине августа 1908 г. джамшиды жили еще за счет собственных средств. Члены комиссии составили списки остро нуждающихся в помощи людей. Общее число такой категории джамшидов было определено в 1300 человек. Вместе с тем, хотя многие переселенцы продолжали более или менее жить за счет продажи своего скота и покупки продуктов у местных жителей, среди них начались воровство, набеги на местные хозяйства крестьян, что вызвало многочисленные заявления и жалобы жителей Алексеевского поселка заведующему полицейской частью Кушки.

10 августа в Кушке под председательством И.С. Меркушева было проведено совещание, в основу решений которого были положены выводы и заключения выезжавшей на место комиссии. Совещание наметило меры по оказанию помощи джамшидам из предоставленного правительством фонда. Было решено не оказывать помощь деньгами, а раздавать пособия с зеленым чаем, мукой, зерном и саманом нуждающимся: муки - пуд на душу в месяц, чая - до 1 фунта в месяц на семью, самана - до 10 пудов на каждую скотину. Вся работа по организации заготовок и выдачи продуктов была возложена на капитана Пересвет-Солтана, которому были предоставлены по отношению к джамшидам “права начальника уезда” [Английская агрессия в Афганистане, 1951, с. 238-241]. Был рассмотрен вопрос о предоставлении беженцам новых пастбищ ввиду возможного истощения местных, чтобы прокормить их стада баранов и верблюдов. С этой целью было поручено “начальнику мервского уезда и пендинскому приставу безотлагательно выяснить, какие пастбищные места могли бы быть предоставлены джамшидам без особого ущерба для местного населения” [Английская агрессия в Афганистане, 1951, с. 241-242].

Бегство джамшидских ханов и последовавший за ним переход тысяч соплеменников на территорию России вызвали резкое недовольство кабульских властей. Это событие стало еще одной каплей в ухудшении отношений между Россией и Афганистаном после не признанного афганцами соглашения 1907 г. В то время как у туркестанских властей для активных действий на границе были связаны руки переговорами Петербурга с Лондоном, кабульские власти действовали решительно: в пограничные с Россией районы было отправлено значительное количество регулярных и иррегулярных войск. Вскоре стало известно, что афганцы захватывают земли и собственность, принадлежащие джамшидам, и принимают меры к воспрепятствованию прочим племенам проникновения на российскую территорию [Массон, Ромодин, 1965, с. 334].

Такая реакция афганцев и обострение ситуации на границе имели основания. Переход джамшидов на территорию России сопровождался их тайными надеждами, что они будут приняты в русское подданство вместе с их землями. Об этой надежде джамшидские беки еще в мае 1908 г. прямо заявили офицеру для поручений при штабе крепости Кушки штабс-капитану Николаеву, говоря, что они просят от русских только помощи оружием и патронами и что сами очистят всю территорию от афганцев вплоть до Герата. В действительности лидеры джамшидов надеялись втянуть в эту распрю с афганцами русских, которые, по их мнению, “должны будут вмешаться и стать на защиту джамшидов, как уже своих подданных” [РГВИА, ф. 400, оп. 1, д. 3692, л. 25-25об.].

Однако ни в Ташкенте, ни в Петербурге не было намерений поддерживать планы джамшидских ханов. Вместе с тем сосредоточение афганских войск на северной границе и решительность их действий обеспокоили российское правительство ввиду возможного вооруженного конфликта. О положении дел на границе Извольский доложил царю, получив указание “принять все меры для предотвращения такового столкновения”. Такое распоряжение было отправлено в Ташкент генерал-губернатору Мищенко. Петербург рекомендовал туркестанской администрации поселить джамшидских ханов в Самарканде и “побудить рядовых джамшидов немедленно откочевать вглубь Закаспийской области на достаточное расстояние от границы” [АВПРИ, ф. Среднеазиатский стол “Б”, д. 232, л. 382]. Российская власть была обеспокоена тем, что ситуация на границе может вынудить ее на активные ответные действия и тем самым не только окончательно поссорить с Афганистаном, но и заслужить обвинения англичан в нарушении англо-русского соглашения.

Попытки туркестанских властей поселить джамшидов на территории Хивы не увенчались успехом4. Поэтому 19 августа 1908 г. джамшиды по требованию туркестанских властей начали переселение в глубь Закаспийской области, в местность Сарыязы и Имам-Баба, в район станции Чемени-Бид, между Кушкой и Мервом [РГВИА, ф. 400, оп. 1, д. 3692, л. 36]. При этом часть джамшидов (называется численность от 100 до 500 кибиток [там же]) решила вернуться на родину, чему туркестанские власти не препятствовали. В итоге после всех изменений все еще значительная масса людей, около 7500 человек, осталась на территории Закаспийской области, получив для занятия свободные земельные участки близ Чемени-Бид. Все это время российские власти продолжали ежемесячно тратить финансовые средства на обеспечение джамшидов и их ханов [там же, л. 38-38об.]. Тем не менее, видимо считая, что с выселением джамшидов от границы сложный вопрос мирно разрешился, Николай II в октябре 1908 г. в беседе с послом Великобритании в России А. Никольсоном выразил особое удовлетворение тем, что “джамшидский инцидент не стал причиной каких-либо трудностей между двумя правительствами” [British Documents, 1929, p. 577].

Однако удаление джамшидов от границы не сняло напряжения в отношениях приграничных властей Закаспийской области и Гератской провинции Афганистана. Афганские власти продолжали болезненно воспринимать нахождение тысяч джамшидов на российской территории, беспокоясь, по-видимому, что они станут примером для подражания другим непуштунским племенам и орудием в русской политике. С одной стороны, к первым группам возвратившихся в Афганистан эмир, по сообщению британского посла в Петербурге А. Никольсона, отнесся “терпимо”, и они не подверглись репрессиям, с другой - эмир запретил возвращаться в Афганистан джамшидским ханам, дав указание своим агентам в Туркестане и Бухаре тайно следить за их жизнью и деятельностью в Самарканде, куда поселили их российские власти. Найденный в 1910 г. во время обысков у афганского торгового агента в Бухаре подлинный фирман Хабибуллы-хана требовал от агента постоянно доносить, “как в действительности держат себя джамшидские ханы” [ЦГА РУ, ф. 1, оп. 31, д. 737, л. 28].

Один из джамшидских ханов, Сейид Ахмад-бек, который летом 1908 г. привел значительную часть племени на российскую территорию, отказался переехать в Самарканд и остался в Закаспийской области, откочевав вместе с остальными джамшидами в Сары-язы. Ему удалось сформировать отряд из 200 человек, плохо вооруженных, но смелых джигитов, которые в 1908-1909 гг. совершили ряд набегов на афганскую территорию, наводя страх на афганские селения. Прекрасно зная местность, пользуясь поддержкой местного непуштунского населения, всегда имея возможность укрыться за русскую границу, отряд Сейид Ахмад-бека за все время не потерял ни одного человека. По разведывательным данным штаба Туркестанского военного округа за сентябрь 1908 г., обстановка не только в приграничных афганских селениях, но и в Герате соответствовала военному времени, население которого было напугано не столько опасностью, исходившей от набегов Сейид Ахмад-бека, сколько раздуваемыми слухами и страхами того, что джамшиды пытаются очистить свои земли от афганцев, чтобы присоединить их к Российской империи. Разведданные туркестанского военного округа так передавали картину жизни этого афганского центра в тот период: “деньги, драгоценности и другие более ценные вещи зарывались в землю, жизнь на базарах замерла, лавки едва торговали на два крана в день и на всех гератских базарах нельзя было найти товару и на тысячу туманов” [РГВИА, ф. 1396, оп. 2, д. 2075, л. 57об.-58].

В Архиве внешней политики Российской империи имеется перевод с автобиографической записки Сейид Ахмад-бека, в которой он недвусмысленно заявляет, что делал набеги на афганскую сторону “не самовольно”, а с разрешения русских пограничных властей Кушки и Асхабада [АВПРИ, ф. Среднеазиатский стол “Б”, оп. 486, д. 228, л. 6об.-7]. Если это и было так, то ни в Петербурге, ни в Ташкенте не желали ухудшения отношений с Кабулом и осложнений на российско-афганской границе, и, узнав о действиях Ахмад-бека в северных провинциях Афганистана, министр иностранных дел России А.П. Извольский в обращении к начальнику Закаспийской области просил в случае подтверждения этих данных дать указания нашим пограничникам “воздерживаться впредь от подобных действий, как могущих лишь создать весьма нежелательные осложнения” на границе [там же, л. 10об.].

Афганцы вынуждены были принять меры к усилению защиты границы. К декабрю 1909 г. их части в районе Меручак-Кушки составили 1 палтан пехоты5 и 3 турпа риссале6, которым были приданы пять орудий. Кроме того, к границе были стянуты милиционные части [РГВИА, ф. 1396, оп. 2, д. 2103, л. 2]. Объединенными силами всех правительственных отрядов командовал корнейль (командир палтана) Абдулрауф-хан, карательные отряды которого вели борьбу с партизанскими группами Сейид Ахмад-бека в районах Бала Мургаба, Калайи Нау и Кушки, одновременно пытаясь захватить их лидера [Назаров, 1976, с. 156].

Российские пограничные власти докладывали начальству о том, что активность афганцев, стремящихся отомстить джамшидам за набеги, может в любой момент привести к вторжению их частей в пределы России и возможному столкновению с пограничниками, что неминуемо отразится на двусторонних отношениях. Афганские отряды уже начали переходить границу, вступая в перестрелку. Первые столкновения произошли еще 3 августа 1908 г. в долине Шор-Араб, в Закаспийской области, когда афганский конный разъезд перешел границу. Подобный случай повторился 30 ноября 1909 г. [РГВИА, ф. 400, оп. 3, д. 3188, л. 4], когда небольшая группа афганцев (до 6 человек), перейдя границу, обстреляла одну из гелиографических станций недалеко от Кушки. Прибывший из Кушки отряд уже не застал нападавших. В тот же день разведчик доложил, что около 20 афганцев обстреливают дорогу в Шор-сафедской долине и что в этой перестрелке ранен один русский разведчик, убиты два и ранены трое афганцев. Однако когда начальник заставы приехал с 16 бойцами на выручку, застать афганцев не удалось, трупы были увезены. Попытки из Кушки связаться с афганскими пограничными властями в Чарвилайете (Афганский Туркестан), в частности с Зарин-ханом, особых результатов не дали: были получены уклончивые ответы и обещания разобраться. Команды конных русских разведчиков, посылаемых из крепости Кушки, вынуждены были в течение ноября 1909 г. несколько раз перемещаться в места возможного выступления афганцев вдоль линии границы до Чингурека: от родника Кара- Чёп, в долину Шор-Араб, затем к роднику Ислим-Чешме, находящихся на прямом пути из Афганистана. Комендант Кушки генерал-майор Меркушев в рапорте командующему туркестанским военным округом от 13 декабря 1909 г. писал, что если джамшидов не удалить в глубь области, еще дальше от границы, то “крупное столкновение их с афганцами на нашей территории неминуемо и с трудом предотвратимо” [ЦГА РУ, ф. 2, оп. 2, д. 410, л. 9-10].

В октябре 1909 г. властям Закаспийской области стало известно, что в северном Афганистане готовится восстание неафганских племен и что джамшиды, проживающие на российской территории, собираются принять в нем активное участие. Сигналом к этому должны были стать приезд из Самарканда в район проживания на российской территории племени джамшидского хана сардара Исмаил-хана или его сына и возвращение из очередного набега в Афганистан отряда Сейид Ахмад-бека. По требованию Петербурга власти установили строгий надзор за джамшидскими ханами, не разрешив им выезд из Самарканда, и приказали коменданту кушкинской крепости и начальнику Закаспийской области не допустить перехода джамшидов в Афганистан [РГВИА, ф. 400, оп. 3, д. 3299, л. 116-116об.]. Было решено арестовать Сейид Ахмад-бека и насильно, под конвоем, отправить в Самарканд [там же, л. 120]. Только после принятых мер положение на границе к концу 1909 г. стабилизировалось.

Характерно, что в последующие годы, особенно в период Первой мировой войны, когда прежде скрываемые и маскируемые морально-политические принципы новой военной эпохи стали явными, джамшидские ханы, и в частности Сейид Ахмад-бек, оказались активно востребованы для российских разведывательных целей в Персии и Афганистане, а также на территории англо-индийских владений [там же, ф. 1396, оп. 2, д. 1894, л. 8]. Вынужденно проживая на средства русского пансиона в Самарканде, он и сам почувствовал новые политические настроения, решив напомнить о себе, чтобы быть полезным российским властям. Его записка (точной даты у документа нет - это мог быть 1913 или даже 1914 г.) поступила к министру иностранных дел России [АВПРИ, ф. Среднеазиатский стол “Б”, оп. 486, д. 228, л. 10об.]. В ней Сейид Ахмад-бек писал: “Всех афганцев знаю и хорошо знаком со страной их от (не ясно слово. - С.П.) Зюльфагара до Меймене и Андхоя. Здесь я обязуюсь исполнить всякое поручение. Если будет приказ от государства, с Божьей помощью, соберусь и легко проникну через любое место. Бог даст никто не сможет остановить меня, или хитростью или мечом возьму нужное”. “Если бы только нам было выдано от казны оружие, за мной задержки не будет, у меня нет недостатка в храбрецах. С Божьей помощью беру на себя обязанности поработать в Афганистане” [там же, л. 8]. Известно, что это плодотворное “сотрудничество” с Сейид Ахмад-беком было активно продолжено и в первые годы Советской власти.

Обустройство российскими властями тысяч джамшидов в Закаспийской области и одновременно провокационные действия некоторых джамшидских ханов на приграничной афганской территории, которые, прикрываясь защитой российской власти, совершали жесткие террористические действия на севере бывшей родины, настоятельно требовали совместных с афганскими властями действий по наведению порядка, что было возможно лишь при установлении “правильных дипломатических сношений”. Туркестанские власти не хотели мириться с их отсутствием в условиях, когда подписанное англо-русское соглашение их предполагало. Во Всеподданнейшем ежегодном отчете царю за 1909 г., который помимо туркестанского генерал-губернатора был позволен начальнику Закаспийской области, было предложено для умиротворения ситуации в приграничных районах обеих стран немедленно “создать пограничное комиссарство на подобие существующего уже в Персии” [РГВИА, ф. 400, оп. 1, д. 3902, л. 4об.]. Однако все эти меры центральная российская власть при руководстве МИД Извольским была упорно намерена осуществлять только после официального признания эмиром англо-русской конвенции, лишний раз показывая себя надежным союзником Великобритании, твердо придерживающимся статей подписанного соглашения. Эта позиция оправдала себя чуть позже, в годы мировой войны.

Устройство русскими властями тысяч джамшидов на своих землях воздействовало на другие этнонациональные меньшинства Афганистана, которые были недовольны властью афганцев и стремились к эмиграции на российскую территорию, надеясь получить здесь не только защиту, но и вполне сносный по тому времени уровень материального обеспечения. Хотя общие циркуляры требовали не допускать беженцев на российскую территорию, русская пограничная администрация, особенно в отдаленных от Ташкента районах, не имела реальных сил воспрепятствовать этим процессам или нередко не могла пойти на силовое выселение людей по морально-нравственным принципам.

Близкая к джамшидской ситуация сложилась в 1909 г. в районе Куляба и Сарая, когда на бухарскую территорию из афганского Бадахшана перешла большая группа афганских таджиков, более 1570 семей [АВПРИ, ф. Среднеазиатский стол “Б”, д. 162б, л. 84]. Начальник Памирского отряда подполковник А.В. Муханов, на которого были возложены административные функции по управлению регионом, формально принадлежавшим Бухаре, вынужден был из казенных средств оказывать материальную поддержку этим людям, опасаясь, что подобная помощь и ее размеры могут создать “соблазн” для других племен северо-востока Афганистана “последовать их примеру”. Начальник отряда не мог пойти на силовое выселение людей обратно “без предварительного получения от афганского правительства надежных гарантий в том, что беженцы по возвращению на родину не подвергнутся там никакому преследованию” [Английская агрессия в Афганистане, 1951, с. 244].

Пограничные власти, когда позволяли для этого возможности и условия, стремились не пропускать племена через границу. Так, в сентябре 1910 г., когда 1500 семейств хазарейцев7 [ЦГА РУ, ф. 2, оп. 2, д. 409-с, л. 51об.] (по другим данным, 3 тыс. человек, что, видимо, вполне соответствует числу семейств) [Россия и Афганистан, 1989, с. 166] приблизились в районе Керков к границе, чтобы беспрепятственно ее перейти, туркестанские власти не пропустили их в Закаспийскую область [АВПРИ, ф. Среднеазиатский стол, оп. 485, д. 684, л. 4об.]. При этом российское правительство было вынуждено срочно просить англичан оказать воздействие на афганского эмира для принятия мер к прекращению перехода границы и облегчения участи возвращаемых обратно беженцев [там же, л. 8]. Так поступили российские власти и в 1911 г. в отношении попыток родственного джамшидам племени мишмез перекочевать на российскую территорию [там же, л. 16].

Эти действия туркестанских властей выпали на период руководства краем генерал-губернатора А.В. Самсонова (1909-1914). Некоторые архивные документы свидетельствуют о том, что при нем туркестанские власти предприняли меры к выселению джамшидов в Афганистан, хотя, видимо, не успели это осуществить из-за начавшейся мировой войны. При этом следует подчеркнуть, что миграционная политика в Туркестане при Самсонове носила откровенно антисемитский характер и была направлена против всех иностранных евреев, в том числе бухарских.

Согласно давнему императорскому указу от 5 июня 1900 г., вводились серьезные ограничения в отношении тех евреев, которые не могли доказать, что они или их предки проживали на территории Туркестана до его присоединения к Российской империи. В этом случае они подлежали выселению за его пределы либо, также с определенными ограничениями, могли поселяться в специально разрешенных пограничных городах-резервациях - Оше, Каттакургане или Петро-Александровске. Позже к этому списку были добавлены Самарканд, Коканд и Маргилан. Эта политика была уступкой давлению эмирских властей Бухары, где проживала значительная часть евреев, которых они активно подвергали насильственной исламизации. Проведение в жизнь царского указа грозило евреям, бежавшим из эмирата, насильственным выселением из Туркестана обратно в Бухару, где им пришлось бы испытать различные наказания вплоть до смертной казни. Именно поэтому вплоть до 1910 г. русские власти Туркестана откладывали введение в действие этого указа. Генерал-губернатор А.В. Вревский (1889-1898) в свое время даже предлагал дать еврейским выходцам из Бухары право на жительство в крае. Однако в 1910 г. при генерал-губернаторе Самсонове указ вступил в силу [Носоновский; Becker, 1968, p. 164-161]. Хотя в Туркестане прошли массовые выступления евреев, ничто не помогло: Самсонов был намерен твердо выполнить давний царский указ.

В 1910 г. последовало распоряжение генерал-губернатора о выселении за пределы Туркестана всех иностранных евреев, включая джедидов8 - исламских евреев из Мешхеда, которые после массовых еврейских погромов в Персии переселились в Мервский и Тедженский уезды Закаспийской области Туркестана [Носоновский]. Возможно, по неведению, а скорее намеренно, используя близость названий, джамшиды были как-то увязаны Самсоновым с джедидами. Видимо, это мыслилось в качестве повода для удовлетворения надежд Кабула и разрешения застарелой проблемы джамшидов. Известно, что туркестанские власти с момента перехода джамшидов на российскую территорию были настроены на их выселение обратно в Афганистан, но до вступления в силу царского указа мирились с их присутствием. Теперь, используя, видимо, не только фактор близкого по звучанию названия племен, но и существовавшие неверные представления о том, что джамшиды - это евреи-мусульмане9, на них должно было распространиться действие царского указа.

О попытке выселения джамшидов в Афганистан в 1910-1911 гг. сообщает “Сводка сведений о сопредельных странах, добытых разведкой” за период с 1 октября 1910 г. по 1 января 1911 г., которая обычно представлялась в штаб туркестанского военного округа один раз в 2-3 месяца:

“Выселяемые из Мерва и других городов Закаспийской области джемшиды, выходцы из Афганистана, обратились в декабре 1910 года к гератскому наиб-уль-хукуме (губернатору) Шахгаси Мухаммед-Сервер-хану с просьбой заступничества и ходатайства перед русскими властями о том, чтобы им дали шесть месяцев сроку для ликвидации своих дел, но Мухаммед-Сервер-хан ответил на это отказом” [Сводка сведений..., 1910, с. 25].

Из текста следует, что какая-то часть джамшидов готовилась к выселению с обжитых уже мест в Мерве и других городах Закаспийской области, притом явно не по собственной воле и не в глубь российской территории, а именно в Афганистан, иначе зачем надо было обращаться с просьбами к гератскому губернатору? Правда, из текста не ясно, было ли выселение осуществлено и какое количество людей оно затронуло.

О последствиях этого процесса косвенно свидетельствуют сообщения туркестан­ской прессы тех лет. Из них можно узнать, что джамшиды своими действиями на границе не только создавали напряжение в русско-афганских отношениях, но и за что-то мстили русским. Так, в октябре 1913 г. на границе, недалеко от пограничного поста Берды Клыч, произошло убийство трех российских солдат. Нападавшие застали солдат врасплох и нанесли жестокие удары. Характерно, что убийцы не взяли ни оружие (две винтовки и саблю), ни деньги, даже лошади были брошены на месте убийства. По данным газеты “Туркестанские ведомости” (от 30 октября 1913 г.), нападавшие были из пограничного афганского аула, населенного джамшидами. “По обстановке убийства и вследствие отчуждения ограбления, - писала газета, - предполагают, что убийство совершено на почве мести”. “Туркестанские ведомости” сообщили, что только в 1913 г. на границе Закаспийской области с Персией и Афганистаном было “убито семь нижних чинов пограничной стражи” [Туркестанские ведомости, № 241, 30 октября 1913]. По моему мнению, убийство казаков могло быть вызвано местью русской туркестанской власти за насильственное выселение части джамшидов в Афганистан, где они длительно подвергались репрессиям. Выселение джамшидов из Туркестана, начатое в 1910-1911 гг., видимо, было прервано мировой войной и отъездом в 1914 г. на фронт генерала Самсонова. Документальные материалы подтверждают, что большинство перекочевавших в 1908 г. на российскую территорию племен в годы Первой мировой войны продолжали жить в районе Чемени-Бид [АВПРИ, ф. Среднеазиатский стол “Б”, оп. 486, д. 228, л. 15].

Естественно, эта политика царских властей не затрагивала джамшидских ханов, которые безбедно жили все это время в Самарканде на пособия, ежегодно выделяемые российским правительством из 10-миллионного фонда, который вплоть до 1917 г. подписывался царем на “экстренные и непредусмотренные сметами расходы” [РГИА, ф. 565, оп. 1, д. 3472, л. 3; за 1910 г.: там же, оп. 14, д. 121, л. 71, 80об.; за 1911 г.: там же, д. 123, л. 112, 120, 123; за 1914 г. и последующие: там же, оп. 15, д. 1080, л. 2, 142; д. 1081, л. 2об.; за 1916 г. и 1917 г.: там же, д. 1082, л. 3, 243об.]. Более того, в том же, 1910 г. русское правительство через британцев добилось согласия афганского эмира выпустить в Россию семейства джамшидских ханов [РГВИА, ф. 400, оп. 1, д. 3692, л. 61], что, безусловно, вновь потребовало увеличения ассигнований на их содержание.

Но в 1910-1911 гг. был момент, который мог изменить отношение русских властей к джамшидским ханам. Тогда, в первой половине декабря 1910 г., во время проведения туркестанскими и бухарскими властями расследований в отношении разведывательной и панисламистской деятельности афганского торгового агента в Бухаре М. Гаус-хана, были обнаружены документы, которые неожиданно показали тесную связь через М. Гаус-хана гератских властей и поселенных на территории Самарканда джамшидских ханов [Сводка сведений..., 1911, с. 8]. На мой взгляд, этот факт мог стать причиной того, почему туркестанские власти при Самсонове начавшееся в тот период массовое выселение бухарских евреев из Туркестана могли привязать к этой антисемитской акции и джамшидов. К сожалению, сообщения разведсводок за этот период не позволили сделать вывод о значимости и опасности этих контактов между афганцами и джамшидскими ханами. Во всяком случае, при начавшейся политике выселения евреев и попавших “под руку” джамшидов ни один из джамшидских ханов, живших в Самарканде, не пострадал и не был выселен.

Афганские власти с особым вниманием следили за жизнью джамшидов на российской территории и неоднократно предпринимали попытки к тому, чтобы склонить их к возвращению в Афганистан. Видимо, в этой позиции был важен не сам факт возвращения конкретных людей, а решение задачи уничтожения причин постоянного пограничного беспокойства для властей. Эмир стал склоняться к мнению, что, если не воздействовать на вождей племен и оставить их под русским влиянием, невозможно будет добиться положительного результата в отношении всего народа. К началу 1912 г. он попытался изменить сложившуюся практику и разрешил джамшидским бекам и ханам, живущим в Самарканде, вернуться в Афганистан. Командующий войсками гератского округа джарнейль (генерал) Абдурахим-хан с разрешения эмира написал письмо, которое было доставлено в Самарканд. На конверте было написано: “Пусть узнают содержание сего письма почтенные, влиятельные лица и старцы беглецов рода Джемшида”. В нем, с нотами нравоучения, было изложено главное: “Лучше всего, если бы Вы спокойно вернулись на родину свою”, - писал джарнейль, обещая от имени эмира, что прежняя вражда будет забыта, что они везде встретят “сочувствие”, а их “дела будут улажены согласно закону” [ЦГА РУ, ф. 1, оп. 31, д. 729, л. 153об.]. Однако это не привело к ожидаемому результату.

Позже, в августе 1916 г., на территорию Закаспийской области приезжали афганские муллы, чтобы вновь пригласить оставшихся на российской территории джамшидов с их ханами вернуться назад, в Афганистан. Однако джамшидские лидеры вновь отнеслись к приглашению отрицательно, заявив, по словам чиновника для пограничных сношений при начальнике Закаспийской области С.В. Жуковского, что “в России им живется хорошо, и никто здесь их не притесняет” [АВПРИ, ф. Среднеазиатский стол “Б”, оп. 486, д. 228, л. 17-17об.]. Значительная часть джамшидов во главе с ханами, не доверяя обещаниям эмира, осталась в Закаспийской области Туркестана.

Это недоверие обещаниям афганских властей было оправданным. В годы Первой мировой войны, когда граница находилась под пристальным вниманием сторон и новый переход ее большими группами был затруднен, афганцы стали действовать в отношении племен более свободно и агрессивно, особенно пытаясь наказать тех, кто в 1908 г. ушел за границу, а затем был выслан из Туркестана в соответствии со вступившим в действие царским указом. Это привело к новому протестному выступлению джамшидов осенью 1916 г. [Назаров, 1976, с. 180], в наказание за которое афганские власти в 1919 г. выслали 5-7 тыс. джамшидских семейств из Бадхыза, области их коренного проживания, в Кундуз. Процессы переселений, которые осуществлялись афганцами жестко и насильственно, привели к тому, что значительная часть переселяемых погибла. Позже, когда власти разрешили оставшимся в живых, но так и не приспособившимся к жизни в Кундузе джамшидам вернуться в Бадхыз, возвращаться зачастую было некуда - многие земли оказались заняты новыми поселенцами [Народы Передней Азии, 1957, с. 26]. Эти процессы 1916-1919 гг. воспринимаются как месть афганских властей вернувшимся или высланным царскими властями из Туркестана джамшидам за их участие в восстании осенью 1916 г. и за то, что они когда-то ушли на русскую территорию.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

(А. С-Ъ) Страница из истории нашей политики в Средней Азии // Вестник Европы. Журнал истории, политики, литературы. Кн. 6. Июнь 1908. СПб.

Английская агрессия в Афганистане (1883-1917 гг.). Сборник документов. (По материалам Центрального государственного исторического архива Узбекской ССР). Редакция и введение подполковника А.В. Станишевского. Архивный отдел министерства внутренних дел УзССР. Секретно. Ташкент, 1951.

Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ). Фонд Среднеазиатский стол Б. Д. 162 б; 232. Оп. 485. Д. 684. Оп. 486. Д. 228.

Глущенко Е.А. Россия в Средней Азии. Завоевания и преобразования. М.: Центрполиграф, 2010.

Губар М.Г.М. Афганистан на пути истории. М., 1987.

Массон В.М., Ромодин В.А. История Афганистана. М.: Наука, 1965. Т. 2.

Назаров Х. Народные и просветительско-антифеодальные движения в Афганистане (конец XIX и начало XX веков). Душанбе, 1976.

Народы и религии мира. Энциклопедия / Гл. ред. В.А. Тишков. М., 1999.

Народы Передней Азии / Под ред. Н.А. Кислякова, А.И. Першица; под общей ред. С.П. Толстова. М., 1957 (Народы мира, этнографические очерки).

Носоновский М. (Бостон). Евреи-мусульмане в Средней Азии // berkovich-zametki.com/Nomer4/MN12.htm.

Рашидов Р.Т. Аймаки / Отв. ред. М.Г. Пикулин. Ташкент: Фан, 1977.

Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф. 1. Оп. 1. Д. 71849. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1894; 2075; 2103. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3692; 3902. Оп. 3. Д. 3188; 3299.

Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 565. Оп. 1. Д. 565, 3472. Оп. 14. Д. 121, 122, 123. Оп. 15. Д. 1080, 1081, 1082.

Россия и Афганистан / Отв. ред. Ю.В. Ганковский. М.: Наука, 1989.

Сводка сведений о сопредельных с Туркестанским военным округом странах, добытых разведкой за январь месяц 1911 г. Ташкент: Штаб Туркестанского военного округа, 1911. № 1.

Сводка сведений о сопредельных странах, добытых разведкой за время с 1 октября 1910 г. по 1 января 1911 г. Ташкент: Штаб Туркестанского военного округа, 1910. № 10-12.

Семенов А.А. Джемшиды и их страна (по джемшидской рукописи начала ХХ века). // Известия Туркестанского отделения Русского Географического общества. Ташкент, 1923. Т. 16.

Туркестанские ведомости. № 241. 30 октября 1913 г.

Туркестанский сборник сочинений и статей, относящихся до Средней Азии вообще и Туркестанского края в особенности. Государственная библиотека Узбекистана им. А.Навои, Ташкент10. Т. 502.

Центральный государственный архив Республики Узбекистан (ЦГА РУ). Ф. 1. Оп. 31. Д. 729, 737. Ф. 2. Оп. 2. Д. 409-с, 410.

Adamec L.W. Afghanistan, 1900-1923: A Diplomatic History. Berkeley, Los Angeles: University of California Press, 1967.

Becker S. Russia’s Protectorates in Central Asia: Bukhara and Khiva, 1865-1924. Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 1968.

British Documents оп the Origins of the War: 1898-1914 / Ed. Ьу G. Gooch and Н. Теmреrlеу. Уо1. 4. L., 1929.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Джамшиды, джемшиды (самоназвание - джамшиди) - ираноязычный народ, населяющий северо-запад Афганистана и северо-восток иранской провинции Хорасан. Говорят в основном на дари, входят в состав этнической группы чараймаков, хотя сами выделяют себя из аймаков. Исповедуют ислам суннитского толка. Подробнее см.: [Народы и религии мира, 1999, с. 160-161].

2. В опубликованной литературе называется цифра в 1605 кибиток при общей численности свыше 9 тыс. человек [Россия и Афганистан, 1989, с. 166], которую, судя по изученным архивным документам, следует признать заниженной. Л. Адамек, на мой взгляд, дает более точное число - 15 тыс. человек [Adamec, 1967, p. 80]. В переводе автобиографической записки одного из джамшидских лидеров, совершивших переход на российскую территорию, также называется 15 тыс. человек с 3 тыс. кибиток [АВПРИ, Ф. Среднеазиатский стол “Б”, оп. 486, д. 228, л. 5].

3. Бадхызское нагорье, предгорье Паропамиза, имеющее продолжение в южном Туркменистане, - основное место проживания джамшидов в пределах Афганистана. Южной границей Бадхыза служит хребет Кухи-Баба, лежащий к северу от Герата. История этого народа свидетельствует о том, что джамшиды много раз по разным причинам покидали этот район и затем снова возвращались сюда.

4. В 1908 г. туркестанские власти обращались к хивинскому хану с просьбой о поселении джамшидов на хивинской территории. Сейид Асфендиар ответил отказом, сославшись на то, что у него обида на джамшидов, так как до 12 тыс. джамшидских семей с 1844 г. уже жили в ханстве, но в 1858 г. переселились обратно в Афганистан. О поселении джамшидов и их истории на территории Хивинского ханства подробнее см.: [Рашидов, 1977, с. 14-16].

5. Палтан - пехотный батальон (600 человек).

6. Риссале - кавалерийский полк (400 человек); турп - сотня, подразделение риссале (три турпа - 300 человек).

7. Хазара, или хазарейцы, - народность монгольского происхождения, говорящая на одном из диалектов таджикского языка [Народы Передней Азии, 1951, с. 101].

8. Не следует путать с джадидами - прогрессистами, сторонниками обновления и модернизации, которые сформировались в эти же годы в царской России среди мусульманских (в основном тюркских) народов Российской империи. О джадидах подробнее см.: [Глущенко, 2010].

9. Представление о джамшидах как евреях-мусульманах сохраняется и сегодня. Именно так подает их много пишущий о евреях-мусульманах вообще и о джедидах в частности М. Носоновский (Бостон). По его мнению, джамшиды тогда, в 1910-1911 гг., разделили судьбу джедидов, т.е. были выселены из Туркестана [Носоновский].

10. Этот сборник составлялся в течение многих лет из вырезок статей газет и журналов с большим перерывом в 20 лет: за 1867-1887, затем 1907, 1908, с 496-го тома год не указывался. Является собственностью Библиотеки им. Навои.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Буганов В. И. Екатерина I
      Автор: Saygo
      Буганов В. И. Екатерина I // Вопросы истории. - 1994. - № 11. - С. 39-49.
      Минуло почти три года с начала Северной войны. Позади остались Нарвское поражение, столь опечалившее Петра I и всех россиян, первые же, пусть и невеликие еще, победы Б. П. Шереметева, пожалованного за них в фельдмаршалы. Одной из них стало взятие крепости Мариенбург (Алуксне) 25 августа 1702 года. Среди прочих трофеев Борису Петровичу досталась красивая 18-летняя пленница - Марта Скавронская (или Василевская) (родилась 5 апреля 1684 г.). Он взял ее в услужение; потом А. Д. Меншиков, увидев Марту у фельдмаршала, выпросил себе. Наконец, ею пленился сам царь, и она стала его фавориткой, полюбилась так ему, что стала его законной женой.
      О происхождении Марты говорили всякое: одни называли ее дочерью литовских крестьян или лифляндского дворянина и его служанки из крепостных, иные - уроженкой Швеции. Рано лишившись матери, она попадает в дом пастора Глюка в Мариенбурге. Тот воспитывает ее вместе со своими дочерьми; в то же время она в его доме - служанка, делает все, что положено в таком положении; недаром позднее, став уже царицей России, не раз говорила окружающим, что в молодости была портомоей (прачкой). Накануне пленения ее выдали замуж за шведского драгуна, которого сразу после свадьбы затребовали в полк.
      К Петру она попала не без содействия, как будто, того же Меншикова - он не ладил с прежней царской фавориткой Анной Монс; теперь же с помощью новой стремился войти в еще большее доверие к царю.
      Марта некоторое время оставалась лютеранкой. Царь, искренне привязавшийся к ней, приказал перевезти ее к нему во дворец. Произошло это в 1705 году. Вскоре она приняла православие под именем Екатерины Алексеевны; крестным отцом, восприемником выступал царевич Алексей Петрович, отсюда - ее отчество. А в конце декабря 1706 г. Екатерина родила царю дочь, тоже Екатерину. Но девочка через полтора года умерла. В 1708 г. появилась на свет их дочь Анна, а в следующем году - Елизавета.

      Фигура Екатерины I работы Джорджа С. Стюарта

      Екатерина I. Карел де Моор, 1717

      Свадьба Петра и Екатерины в 1712 году. Гравюра А. Ф. Зубова

      Екатерина верхом в сопровождении арапчонка. Георг Гроот

      Прогулка Петра I и Екатерины I по Неве

      Екатерина I. Генрих Бухгольц, 1720-е

      Царь и фактический супруг - постоянно в разъездах, главным образом по военным надобностям. Это были годы, когда дело шло к генеральной баталии со "шведом" - королем Карлом XII. Но, несмотря на крайнее напряжение и всегдашнюю нехватку времени, Петр находит его для кратенького письмеца своей Катерине. В конце января 1705 г., когда ожидалось вторжение шведов в Россию, Петр, еле державшийся на ногах от усталости и бессонных ночей, прибыв из Гродно в Вильно, пишет Екатерине и ее наперснице А. К. Толстой: "Еще ж объявляю свою нужду здешнею: ошить и обмыть некому; а вам ныне вскоре быть, сами знаете, нельзя"1.
      Более радостный тон - в его цидульке к тем же адресаткам с сообщением о победе над шведами в сражении у села Доброго 30 августа того же года: "Правда, что я, как стал служить, такой игрушки не видал. Однако ж сей танец в очах горячего Карлуса изрядно станцевали"2. Под "танцем" царь разумеет блестяще осуществленную князем М. М. Голицыным атаку на корпус К. Г. Рооса, которая закончилась его разгромом. Пишет он Катерине, и о событиях под Лесной. Обращается к ней своеобразно: "Матка, здравствуй!", или "Мудер", то есть Mutter на голландский манер.
      5 января 1709 г. в предвидении генерального сражения и опасностей, с ним связанных, Петр составляет на всякий случай записку: в случае его смерти выдать Катерине Василевской с дочерью три тысячи рублей. Сумма для того времени - немалая, особенно учитывая бережливость, даже скупость царя в личных расходах и стесненные финансовые обстоятельства военного времени. Переезжая из одного места в другое, царь не забывает послать своей Катерине, правда, не очень часто, какую-нибудь безделушку, гостинец, вроде часов "новой моды" (со стеклами - от пыли) или бутылку вина венгерского, чтобы не грустила...
      Привязанность Петра к ней все крепнет. Когда он в столице, то не может обходиться без нее. С Екатериной и дела можно обсудить, и на пиру повеселиться. Она вовремя нужное слово скажет, успокоит; глядишь, и гнев царский остынет, и сам он отойдет от дум тяжких, забудет, хоть на миг, о заботах и невзгодах. Она умела укрощать вспышки его ярости. Нередко после этого повеселеет царь, пошутит с ней или с иным кем-нибудь. А "птенцы гнезда Петрова" пользовались влиянием Катерины, прибегали к ее заступничеству, чтобы выпросить по случаю прощение гневливого монарха. И случаев таких было немало.
      Ее веселость и нежность к фактическому супругу не были притворством, жеманством; все в ней было естественным, исходило от ее натуры жизнерадостной и простой. Современников изумляло подобное поведение подруги Петра, его самого, влияние ее на государя. Простолюдины же нередко осуждали обоих. Так, старый солдат говорил однажды, что Екатерина околдовала царя, а помогал ей в этом деле Меншиков-проныра: "Не подобает монарху, так и ей, Катерине, на царстве быть: она - не природная и не русская; и ведаем мы, как она в полон взята и приведена под знамя в одной рубахе, и отдана была под караул; и караульный наш офицер надел на нее кафтан... Она с князем Меншиковым Его Величество кореньем обвели... И только на ту пору нет солдат, что он всех разослал"3.
      Катерина нередко ездила с царем во время походов. Так случилось, например, в пору Прутского похода летом 1711 года. К землям Молдавии царь отправился два года спустя после Полтавской победы. Эйфория от нее еще не прошла, и ему казалось, что разгромить турецкую армию не составит особого труда. Но судьба распорядилась иначе, и на его долю выпали тяжелейшие испытания - тяготы похода (жара, голод и жажда), окружение в июле его армии турками, во много раз превосходившими ее своей численностью, угроза "шклавства" (рабства, плена). Лишь стойкость и мужество солдат, изворотливость дипломатов, спасли и армию и самого Петра. Сыграла свою роль и Катерина, находившаяся с ним в окруженном лагере: ее драгоценности, как передавали из уст в уста, преподнесли знатным туркам, и это тоже способствовало заключению мира, отнюдь не позорного для России в той, казалось бы, безвыходной ситуации, которая сложилась. Петр, готовый уже поступиться всеми завоеванными в Прибалтике землями, вздохнул с облегчением.
      Эти события еще больше сблизили обоих. Еще до похода, 6 марта 1711 г., Петр тайно обвенчался с Катериной, и возлюбленная превратилась в его законную супругу. Мотаясь в хлопотах по всей стране, он нередко, скучая по ней, зовет ее к себе: "Для Бога, приезжайте скоряй! А ежели за чем невозможно скоро быть, отпишите, поне же не без печали в том, что ни слышу, ни вижу Вас". Тоска, заботы о жене видны во многих письмах царя: "Для Бога, чтоб я не желал Вашей езды сюда, чего сама знаешь, что желаю; и лучше ехать, нежели печалиться. Только не мог удержаться, чтоб не написать. А ведаю, что не утерпишь; и которою дорогою поедешь, - дай знать"; "Хочется с тобою видеться, а тебе, чаю, гораздо больше для того, что я в двадцать семь лет был, а ты в сорок два года не была"4.
      Веселая, обаятельная, находчивая супруга полностью овладела сердцем и душой государя. Она довольно быстро и тонко разобралась в особенностях его характера, его привычках и склонностях, умела угодить и распотешить - на пирушке или в маскараде с князь-папой и его конклавией. Главное же - создать в доме уют, тихую и желанную пристань для отдохновения от трудов и печалей, Всем этим и подкупила Петра, и именно потому он предпочел ее другим женщинам, той же Анне Монс, холодной и расчетливой фаворитке.
      Женщина необразованная, неграмотная, Екатерина, с ее житейским умом, тактом, сердечностью и простотой привлекала окружающих, в том числе и людей, не очень-то к ней расположенных. Подраставший царевич Алексей, ее пасынок, не мог не признать: "Жена его, а моя мачеха - умна!"5.
      Державный супруг в письмах к ней сменяет обращение, и это показывает, как он ее ценит: "Катеринушка, друг мой, здравствуй!", "Катеринушка, друг мой сердешнинькой, здравствуй!" В ответ она диктовала секретарю письма Петру, и он, вполне удовлетворенный, видел, что его жена все понимает, сочувствует ему, радуется его успехам. Однажды он признался ей: "Мы, слава Богу, здоровы, только зело тяжело жить, ибо левшею не умею владеть, а в одной правой руке принужден держать шпагу и перо; а помочников сколько, сама знаешь!"6. И на эту жалобу он получил ее сочувствующий и понимающий отклик. Екатерина делала это в тоне полусерьезном и полушутливом, на манер самого Петра, что ему тоже нравилось, льстило. Он не только любил жену, но и уважал, заботился о дочках, их обучении, будущем.
      Петра не беспокоило "подлое" происхождение его избранницы, он предпочел ее другим, не желая иметь женой знатную особу из русских или иноземных родов. И здесь он, как и во многом другом, смело ломал традиции, рушил старину. Не обращая внимания ни на пересуды, ни на что другое, он сделал ее царицей, ввел в круг придворных, дипломатов. И она естественно, без робости вращалась в этой среде, вела себя непринужденно и весело, с обычным обаянием и благорасположением ко всем.
      Об этом не преминули сообщить своим дворам их представители в Петербурге.
      Судя по описаниям современников, Екатерина Алексеевна отличалась приятной полнотой, имела белый цвет лица с примесью природного яркого румянца; черные, маленькие глаза, черные же и густые волосы, красивые шею и руки; кроткое и приятное выражение лица. Царица отличалась высоким ростом, почти под-стать самому Петру, и крепким здоровьем. Поэтому она сотни верст ездила за своим неугомонным мужем без особого труда. В силе природа ей тоже не отказала. Однажды во время застолья Петр подал Бутурлину, денщику своему, тяжелый маршальский жезл: подними-ка на вытянутой руке! Тот не смог; "тогда Его Величество, - сообщает Ф. В. Берхгольц, - зная, как сильна рука у императрицы, подал ей через стол маршальский жезл. Она привстала и с необыкновенной ловкостью несколько раз подняла его над столом прямою рукою, что всех нас немало удивило"7.
      Еще до Прутского похода, весной 1711 г. в опалу попал Меншиков, любимец царя, уже тогда сильно злоупотреблявший своим положением. Недовольный его жадностью и стяжательством, которые на этот раз грозили испортить отношения Петрас доброжелателями России среди польской знати и жителей Речи Посполитой, царь не согласился с отговорками фаворита - "сии грабежи" суть, мол, "безделица", и пригрозил ему: "Мне, будучи в таких печалех, уже пришло не до себя и не буду жалеть никого". За провинившегося светлейшего заступилась Екатерина. "И доношу Вашей светлости, - сообщала она ему, - дабы Вы не изволили печалиться и верить бездельным словам, ежели с стороны здешней будут происходить, ибо господин шаутбейнахт (то есть Петр I, по чину контр-адмирал. - В. Б.) по-прежнему в своей милости и любви Вас содержит"8.
      А уже полгода спустя, 19 февраля 1712 г. царь публично обвенчался с Екатериной. В их честь салютовали пушки с Петропавловской и Адмиралтейской крепостей. Торжество происходило по морскому чину, и потому Боцис и Корнелий Крюйс, оба контр-адмиралы, корабельные мастера играли на нем главные роли. Посему случаю был устроен обед в Зимнем дворце, танцы, длившиеся почти неделю, пускали ракеты.
      В последующие годы их переписка, все более увеличивающаяся в объеме, говорит о том, что взаимная любовь и привязанность супругов возрастают. Помимо цидулок, они пересылают друг другу презенты: царица мужу - пиво, водку, малосольные огурчики; он ей - украшения, безделушки. Подтрунивают друг над другом по поводу "забав", "метресишек". Петр отшучивается, отнекивается: ему, старику, не до этого, пишет чаще всего о делах, а также о своих болезнях, выздоровлении ("Хотя ты меня и не любишь, однако ж чаю, что тебе сия ведомость не противна...").
      Екатерина отвечает ему ласково, заботливо, шутя: "При сем прошу Вашей милости, дабы позволил уведомить меня своим писанием о состоянии дражайшего своего здравия и счастливом Вашем прибытии к Ревелю, что даждь Боже. За сим, здравие Вашей милости в Божие сохранение предав, остаюсь жена твоя Екатерина. Из Санкт-Питербуха мая 23 1714 г. P. S. Вчерашнего дня была я в Питергофе, где обедали со мною 4 кавалера, которые по 290 лет. А именно Тихон Никитич (Стрешнев. - В. Б.), король самояцкой, Иван Гаврилович Беклемишев, Иван Ржевской. И для того Вашей милости объявляю, чтоб Вы не изволили приревновать". Поздравляет она супруга с Гангутской победой и по другим случаям9.
      Царица хорошо знала, конечно, об увлечениях и слабостях супруга не только в прошлом, до нее. Анну Монс, самую раннюю и неверную фаворитку, она отстранила от молодого царя, будучи еще Мартой. Потом были и другие, и она смотрела на проделки мужа сквозь пальцы; случалось, сама им способствовала. Все это ее не беспокоило - она видела, чувствовала, что прочно владеет сердцем, помыслами царя, который все чаще сетует по поводу своей старости: ведь он был на много лет старше своей супруги. Все эти годы Петр по-прежнему полон внимания к ней, сообщает прежде всего о военных делах.
      Екатерина некоторое время сопровождала царя в путешествии по Европе в 1715 - 1716 годах. К тому времени обострились отношения Петра с сыном от первого брака - Алексеем. Сын и наследник, показавший в глазах отца свою неспособность к делам по управлению государством, в конце октября 1715 г. похоронил жену - принцессу Вольфенбюттельскую Шарлотту-Христину-Софию, успевшую родить сына, будущего императора Петра II. В день похорон сын получил письмо отца от 11 октября. В нем Петр намекал на возможность лишения Алексея прав на наследование престола. В эти дни Екатерина ждала ребенка. 27 октября 1715 г., в день похорон жены Алексея, родился царевич Петр Петрович - "шишечка", как называли его родители. На него-то они и возлагали надежды, как на продолжателя Дела отца. Их разделяли Меншиков и другие вельможи из "новой знати", выдвинутые Петром, ибо возможное воцарение Алексея, склонного к старине и не скрывавшего неприязни к ним, грозило им катастрофой.
      Последующие годы отмечены драматическими событиями в семье царя. В конце 1715 г. Алексей согласился отречься от престола. Но это был обман. Царевич бежал в Вену, под защиту императора Священной Римской империи. Прибыв туда, 10 ноября 1716 г., он пожаловался на отца, который задумал лишить его прав на престол, и на мачеху. Началась эпопея по возвращению царевича на родину. В Москву он вернулся только в феврале 1718 года. В ходе следствия Алексей согласился на отказ от престола, но его подвергли пыткам. 26 июня он скончался, "шишечка" был объявлен наследником.
      Екатерина могла торжествовать. Все эти годы она, как и раньше, была полна заботы по отношению к супругу, посылает ему, все чаще болевшему, лекарства. А он сетует на недомогания (слабость, чечуй, т. е. геморрой), томится вдали от нее ("только без вас скучно"), сообщает о всем виденном в пути, о новых победах над шведами, шлет подарки - попугаев, канареек, саженцы деревьев и цветы. Царь тоже получает от нее презенты - то вино да водку, то клубнику, то рубашки да галстуки, камзолы да шлафроки. Екатерина часто упоминает в своих письмах мужу о маленьком Петре, называя его "санкт-петербургским хозяином". О своем пасынке она умалчивает. Показательно, что во время следствия над царевичем Петр проявляет особую нежность к своей "Катеринушке", заботится о том, чтобы ей удобно и безопасно было ехать из Москвы в Петербург (письмо от 23 марта 1718 г.).
      Позднее цидулок от нее мужу становится меньше, чем его к ней. Однако по-прежнему он читает, конечно, не без удовольствия, ее слова о "скуке" "только то и радости, что Ваши писания"10. Летом 1719 г., когда царь с флотом крейсировал у берегов Швеции, они мечтают в письмах, чтобы впредь быть постоянно вместе: "А что пишешь, - сообщает Петр, - что скучно гулять одной, хотя и огород (Летний сад в Петербурге. - В. Б.) хорош, - верю тому, ибо те же вести и за мною. Только моли Бога, чтобы уже сие лето было последнее в разлучении, а впредь бы быть вместе"; "...Молим Бога, - отвечает Екатерина, - да даст нам, как и по Вашему намерению, чтоб сие лето уже в последнее быть в таком разлучении; и паки просим его Божескую милость, дабы совершил общее желание наше"11.
      Однако осуществить это было трудно и виной тому - стиль жизни царя вечно занятого делами. Конечно, его связывало с женой многое - в том числе дети. Правда, в этом плане они не были счастливы. Уже давно, в 1707 г., умерли сыновья Павел (род. в 1704 г.) и Петр ( род. в 1705 г.), в июле 1708 г. - дочь Екатерина (род. в 1706 г.), в мае 1715 г. - Наталья (род. в 1713 г.), в июне того же года - Маргарита (род. в 1714 г.). Горше всего была потеря "шишечки", умершего 25 апреля 1719 года. За ним последовали еще трое - Павел (в 1717), Петр (в 1723 г.), Наталья (род. в 1718 г. - умерла в 1725 г.)12. Из 11 детей в живых осталось только двое, к тому же старшая из дочерей, Анна, ненадолго пережила родителей - скончалась в 1728 году.
      Триумфально закончилась Северная война. После Ништадского мира 1721 г. Россия закрепила за собой Восточную Прибалтику. Сенат преподнес Петру титул императора всероссийского, Петра Великого, Отца Отечества. В следующем 1722 г. Екатерина сопровождала его в Каспийском походе, который закончился установлением контроля России над западным и южным побережьем Каспийского моря. Тогда же Петр издал "Правду воли монаршей" - закон, согласно которому он самолично мог назначить наследника престола. В письмах той поры он называет Екатерину уже государыней императрицей; повелительный, грубоватый и снисходительно-ласковый тон их давно стал внимательным, нежным, просительным (он просит ее "не гневаться", "не досадовать" на "старика"). Петр, очевидно, все чаще думает о "Катеринушке" как своей преемнице. В манифесте 1723 г. он обосновывал права супруги на титул императрицы, как его помощницы, участвовавшей во всех его делах.
      С конца 1723 г. в первопрестольной начали готовиться к приезду из Петербурга императорского двора - воздвигали триумфальные ворота, в Кремле заново обивали стены в Грановитой, Столовой и других палатах, развешивали украшения, делали новые ливреи прислуге. Делали также корону и всякие уборы для супруги Петра: предстояла ее коронация, как императрицы всероссийской. На портретах той поры она предстает роскошной женщиной: полные лицо и подбородок, алые губы и черные глаза, слегка приподнятый нос и выпуклые ноздри, румяные щеки и белая шея, высокая грудь и прекрасная черная коса.
      Хлопоты и приготовления, которыми заправлял П. А. Толстой, отличившийся в деле царевича Алексея, продолжались до весны 1724 года. А 7 мая состоялось коронование бывшей пленницы и портомои. В торжественном церемониале и празднествах участвовали знатнейшие и влиятельнейшие сановники, светские и духовные, армейские части и толпы простого народа. В Успенском соборе Кремля Петр I возложил корону на голову коленопреклоненной "Катеринушки". Звонили колокола, гремела полковая музыка. Манифест Сената и Синода извещал, что короной и помазанием Екатерина удостоена за "Заслуги перед Российским государством". На парадном обеде слово в честь императрицы произнес Феофан Прокопович. Он воспел ее "неизменную любовь и верность к мужу и государю своему, неусыпное призрение к порфирородным дщерям (Анне и Елизавете. - В. Б.), великому внуку (Петру, сыну покойного Алексея. - В. Б.) и всей высокой фамилии, щедроты к нищим, милосердие к бедным и виноватым, матернее ко всем подданным усердие".
      По случаю столь радостного события последовали награды, в том числе и от императрицы. Толстого Екатерина Алексеевна возвела в графское достоинство. Среди тех, кого она отметила, был и камер-юнкер Виллим Монс, брат той самой Анны Монс, которая за четверть века до этого владела сердцем молодого Петра. Ему был выдан от имени Петра I диплом на звание камергера двора императрицы. В нем содержалось немало похвал этому "доброму и верному человеку", за службу при дворе, участие в морских и сухопутных походах, когда он был "при нашей любезнейшей супруге... неотлучно и во всех ему поверенных делах с такою верностью, радением и прилежанием поступал, что мы тем всемилостивейше довольны были". Эти слова в дипломе, сочиненные, вероятно, в канцелярии императрицы, имели основание. Их причина, о которой знали или догадывались многие, вскоре стала известной и "старику-батюшке"13. Отвергнув в свое время недостойную, изменявшую ему "Монсиху", Петр I по иронии судьбы, приблизил к себе ее брата, ставшего виновником душевных страданий царя в конце его жизни.
      Молодой красавец (род. в 1688 г.), ветреный щеголь и вертопрах приблизился к Петру в 1711 г., во время Померанской кампании. Благодаря исполнительности он входит в доверие к царю. Осенью 1711 г. побывала в Эльбинге Екатерина, и сестра Виллима, жена коменданта этого города Матрена (Модеста) Балк сумела завоевать ее расположение и дружбу. Последовали знаки внимания и от государя. Матрена просит брата поспособствовать переезду ее престарелого мужа в Россию. Виллим уже завязал тогда знакомства с лицами, близкими к царю, в том числе с П. И. Ягужинским, кабинет-секретарем А. В. Макаровым и другими. Сребролюбивый и сутяжный, Виллим жаждет богатства и чинов. Помогают ему генерал-прокурор Ягужинский с братом Иваном и князь-кесарь Ф. Ю. Ромодановский.
      Как генеральс-адъютант Виллим сопровождал царя и царицу во время их поездки за границу в 1716 году. Именно с этого времени, по указу Петра, " Монс употреблен был в дворовой нашей службе при любезнейшей нашей супруге", как говорится об этом в дипломе 1724 года14. Он управляет царицыными селами и деревнями; отчеты ему присылают управляющие и приказчики, а также игумены монастырей, которым покровительствует царица. Он - устроитель празднеств и увеселений, до которых была весьма склонна Екатерина, Монс становится при ней, как в свое время Ф. Лефорт при Петре, министром пиров и увеселений. Он же докладывает ей о делах, о новостях, вел ее корреспонденцию, заведовал ее казной и драгоценностями и находился, как отмечается в том же императорском дипломе, "неотлучно" при "Катеринушке".
      Молодой и статный, обаятельный и веселый, франтоватый и красивый Монс, а ему в ту пору не было еще и 30 лет, сопровождал царицу повсюду, устраивал все ее дела. Ввиду частых отлучек "старика-батюшки", развлекал ее, чем мог, и, как потом оказалось, не только льстивыми словами. Многие, в том числе и самые знатные, из числа "птенцов гнезда Петрова", быстро смекнули, в чем дело, и стали искать его расположения и помощи. Все, кроме царя, видят в нем фаворита царицы, завладевшего ее сердцем. С его помощью добиваются чинов и мест, наград и освобождения от повинностей, заступничества в суде или в случае опалы. За помощь Монс брал ото всех подношения, иногда довольно крупные. Баловень случая, он стал очень богатым и влиятельным человеком, владельцем многих имений, достиг, казалось бы, вершины удачи и счастья.
      Активность Монса, вмешательство его в дела правительствующих мест, судебных учреждений не оставались незамечеными, вызывали толки, бросали тень на царя и его "сердешненькую". Даже самые близкие к царю люди не предупредили его; более того - "оберегали" его от правды, так как им выгодно было пользоваться услугами фаворита царицы. А тот помогал им во всем с помощью "премилосердной государыни". Ментиков, попавший в 1722 - 1723 гг. в немилость из-за превышения власти и неуемной страсти к чужой собственности, спасался только благодаря заступничеству Монса и Екатерины. Светлейшему в тот раз грозила не дубинка царева, а чуть ли не смертная казнь. Уступил император только настойчивой просьбе жены. Меншикову помогли, конечно, старые и добрые отношения с императрицей, но немалую роль сыграли и подарки ее молодому фавориту15.
      Минули майские торжества 1724 г., а дела и заботы, как всегда, захлестывали Петра I, хотя мешала усилившаяся болезнь. Минеральные воды помогали ненадолго. Осенью состояние его здоровья ухудшилось. А в ноябре он испытал страшный удар; ему стало известно об интимной близости Екатерины с Монсом.
      Выдали их клевреты и прихлебатели фаворита императрицы. Чиновник из канцелярии Монса Е. М. Столетов, "канцелярист коррешпонденции Ее Величества", человек болтливый, знал о всех проделках своего патрона. Придворный шут Иван Балакирев помогал Монсу в том числе и в пересылках с императрицей, и тоже не отличался молчаливостью. О царице и Монсе, их любовной переписке заговорили придворные служители. Последовал донос одного из них. В разговорах о доносах упоминался некий "рецепт о составе питья", да "ни про кого, что ни про хозяина", то есть для императора. Но Петру ни об извете, ни о чем другом не сказали; императрицу же кто-то об этом известил.
      Дело происходило в Москве, 26 мая 1724 г. с Екатериной случился сильный припадок, ей пустили кровь, и она заметно ослабла. То же повторилось 31 мая. К середине июня она поправилась, и успокоившийся император уехал в Петербург. С дороги он пишет ей письмо о том, что ждет ее в северной столице, скучает без нее. Екатерина сообщает ему о своем выздоровлении и выезде в Петербург. Но уже в пути ее приближенные шептались о том, что ей было бы весьма неприятно услышать.
      Против Монса продолжалась интрига, но настолько тайная, что имена тех, кто ее начал и разжигал, до сих пор не известны. 8 июля Екатерина прибыла в Петербург. Пиры летом следовали один за другим - по случаю спуска на воду новых кораблей. На свадьбах, которые случались у придворных, "их величества бывали очень веселы". 30 августа в Петербург привезли мощи Александра Невского; их встречала флотилия на реке, гремели пушечные залпы, затем звучали тосты. Празднества продолжались и осенью. Во время одной из пирушек, 25 октября, придворные, когда был провозглашен тост за здоровье императрицы, пали к ее ногам. Все как будто успокоилось, и Екатерину с ее фаворитом покинули тревоги и сомнения. Монс по-прежнему хлопочет за ходатаев, получая от них презенты.
      Но вскоре анонимный изветчик послал подметное письмо государю. Вручил его царскому лакею Ширяеву в начале ноября какой-то незнакомец, тут же скрывшийся. Тогда же, 5 ноября, начался розыск. По повелению Петра вел его в Петропавловской крепости А. И. Ушаков, глава Тайной канцелярии. Допросили служителей; их, в том числе и Балакирева, подняли на дыбу. 8 ноября участвовал в допросах сам император. Вернувшись в Зимний дворец, он застал весело разговаривавших императрицу и придворных, среди которых был и Монс.
      Саксонский посол Лефорт записал потом, что фаворит Екатерины "долго имел честь разговаривать с императором, не подозревая и тени какой-нибудь немилости". Ужин закончился, и Петр ушел к себе. Придворные разъехались. Вернулся домой и Монс. Вдруг явился к нему "инквизитор" Ушаков и объявил о его аресте. Он отобрал у Виллима шпагу, ключи, собрал и запечатал бумаги. Ушаков привез его к себе домой. Здесь уже был император. Тогда же арестовали Столетова.
      На следующий день Петербург узнал об арестах; волнения и страхи охватили многих вельмож. Взятки и презенты, о которых стало известно следователям, Петра не особенно интересовали; их он использовал как предлог, официальную причину для расправы. Его поразило другое - измена самого близкого ему человека, его "свет-Катеринушки". Императрица в это время сидит в своих покоях.
      Царь обеспокоен тем, что еще не сделал распоряжения о наследнике престола, что "не пристроены" дочери. 10 ноября А. И. Остерман от его имени объявляет герцогу Голштинскому, давно пребывающему в Петербурге, о согласии императора на его брак с дочерью - Анной. В тот же день Петр допрашивает Монса, на бумагу ложатся записи о взятках, об остальном - только устно... Можно думать, что Виллим повинился во всем; недаром его, как и привлеченных к розыску придворных служителей, даже не пытали. Допросы арестованных, в том числе Матрены Балк, выявили картину мздоимства, принявшего широкие размеры.
      13 ноября по улицам и площадям Северной Пальмиры прошел кортеж из солдат, чиновник под барабанный бой объявлял о взятках Монса, его сестры Балк и повелевал от имени Петра тем, кто такие взятки давал или знает о них, сообщать властям. Это и сделали многие, в том числе и знатные - заявления об этом прекратились только с кончиной Петра I. "Высший суд" из девяти персон (в их числе - Я. Брюс, И. И. Бутурлин, И. А. Мусин-Пушкин, А. И. Ушаков) обвинил Монса во взятках и приговорил к смертной казни. Петр утвердил его мнение: "Учинить по приговору".
      Утром, в понедельник 16 ноября, на Троицкой площади, что перед Сенатом, палач отрубил Виллиму голову; из приговора, перед тем прочитанного, присутствующие услышали о взятках. Ни о чем другом сказано, конечно, не было - имя Екатерины не упоминалось ни тогда, ни во время следствия. Она все эти дни, неприятные и мучительные для нее, сохраняла выдержку и спокойствие.
      На Петра, если верить некоторым иностранцам, страшно было смотреть, до того он был поражен, гневен, бледен; "блуждающие глаза его сверкали. Его лицо и все тело, казалось, было в конвульсиях. Он раз двадцать вынул и спрятал свой охотничий нож, который обычно носил у пояса... Эта немая сцена длилась около получаса, и все это время он лишь тяжело дышал, стучал ногами и кулаками, бросал на пол свою шляпу и все, что попадалось под руку. Наконец, уходя, он хлопнул дверью с такой силой, что разбил ее"16. По другому рассказу, император, в ответ на просьбу жены помиловать Монса, разбил дорогое венецианское зеркало, намекнув при этом, что и ее может постигнуть та же участь. Екатерина в ответ заметила: "Разве от этого твой дворец стал лучше?"17.
      Со времени казни прошло три недели. То ли возвращаясь с пирушки у Толстого, то ли по настоянию Петра, Екатерина вынуждена была проехать по площади, где казнили Монса. На колесе, на самом верху высокого столба, лежал труп ее фаворита, а с заостренного кола на нее взирали глаза его отрубленной головы18.
      Удар, постигший неизлечимо больного Петра, ускорил его кончину. Произошла она 28 января 1725 года. Во дворце собралось много людей, прежде всего сподвижники царя, высшие чины светского и духовного звания. Естественно, встал вопрос о власти. Царь, умерший в страшных мучениях, не успел назвать или написать имя своего преемника. Его или ее должны были определить ближайшие к покойному лица. Но единства среди них не было.
      Старая знать во главе с Долгорукими и Голицыными склонялась к кандидатуре внука Петра Великого, сына царевича Алексея 10-летнего Петра. Новые вельможи, "выскочки", - Меншиков и иные, высказались за Екатерину. Они и решили дело в ее пользу. Меншиков и Бутурлин, оба - командиры гвардейских полков, вывели их на площадь перед дворцом. Князь А. Н. Репнин, президент Военной коллегии, то есть военный министр, взорвался: "Кто осмелился привести их сюда без моего ведома?" "Я, - услышали он и все присутствующие ответ Бутурлина, - велел прийти им сюда по воле императрицы, которой всякий подданный должен повиноваться, не исключая и тебя. По приказу Меншикова в зал вошли вооруженные офицеры, и вопрос о престолонаследии был решен волей гвардии, совершившей первый в XVIII столетии дворцовый переворот, правительницей империи впервые в истории Российского государства стала Екатерина I19.
      Первым делом она наградила своих клевретов, приближенных. Вернула чины и имущество некоторым из петровых "птенцов", попавшим в свое время в опалу (Шафиров, Скорняков-Писарев и др.). Помиловала она и тех, кто поплатился ссылкой по делу Монса (его сестру, Балакирева и др.). Как при жизни великого супруга, так и после его кончины Екатерина, став уже самодержицей, способностей к правлению государством не проявила. Все дела она перепоручила Меншикову, влияние и значение которого в правительственных сферах пошло резко вверх, и некоторым другим сановникам.
      По инициативе светлейшего, власти попытались уменьшить расходы на аппарат управления, без особого, впрочем, успеха. Мелких чиновников в центре и на местах, лишив их жалованья, посадили на содержание в виде акциденций, попросту говоря, - взяток от просителей. С целью уменьшить роль Правительствующего Сената (его стали именовать "Высоким") был создан указом императрицы 8 февраля 1726 г. Верховный тайный совет. В него помимо Меншикова, вошли Ф. М. Апраксин, Г. И. Головкин, П. А. Толстой, Д. М. Голицын, А. И. Остерман и герцог Голштинский. Надежды Екатерины I и ряда членов Совета на то, что с его помощью можно обуздать честолюбие и надменность светлейшего, не оправдались - государыня на заседания, на которых, как предполагалось, она будет председательствовать, не ходила, так как они ее не интересовали; к тому же она частенько прихварывала. Меншиков же быстро подчинил себе всех других "верховников", не обращая внимания на их недовольство и жалобы.
      Умаление роли Сената, учреждение Верховного тайного совета означало, конечно, отступление от замыслов Петра I. В том же направлении шли и меры по усилению власти воевод и губернаторов - им подчинили городские магистраты, введенные императором; в результате городское самоуправление зачахло.
      Но в целом Екатерина I и ее сотрудники продолжали политику Петра I во внутренних и внешних делах. Россия закрепила за собой приобретения, сделанные на Кавказе, - Персия и Турция подтвердили свое согласие с этим. По замыслам царя-преобразователя была открыта Академия наук, отправлена экспедиция Витуса Беринга на северо-восточную оконечность Азиатского материка и в омывающие его водные просторы. По-прежнему трудились чиновники в коллегиях. Об их работе докладывал императрице всесильный Меншиков, возглавлявший одну из них - Военную. Современники, русские и иноземцы, в один голос отмечают, что светлейший вошел в полное доверие к Екатерине и вершил всеми делами в государстве.
      Императрицу интересовали только балы и машкерады, смотры и прогулки по Неве, пиры и прочие развлечения. Указом 11 января 1727 г. она вместо ассамблей, а при покойном императоре их устраивали по очереди у разных вельмож, ввела куртаги ("курдахи") - и только в своем дворце, в определенный день, по четвергам, еженедельно. Все чаще болевшая, Екатерина, по настоянию Меншикова объявила своим наследником Петра, внука покойного мужа. Предполагалось, что он должен жениться на дочери светлейшего. По проискам Меншикова лишили чинов, имений и сослали тех, кто не хотел допустить подобного развития событий (граф Толстой, петербургский генерал-полицеймейстер Девиер, генерал Бутурлин)20.
      6 мая 1727 г. Екатерина I скончалась, прожив всего 43 года с небольшим. На следующий день ее завещание (тестамент), зачитанное секретарем Верховного тайного совета, сделало известным имя ее наследника - сына ее пасынка, в гибели которого была, вероятно, и ее доля вины. Жизненный путь первой императрицы всероссийской закончился. Судьба бывшей портомои сложилась удачно, даже ярко - для женщины "подлого" происхождения. Как правительница она ничем себя не проявила; да и трудно было от нее этого ожидать. Самое важное в ее жизни и судьбе - близость к великому человеку, преобразователю России.
      Примечания
      1. Цит. по: ПАВЛЕНКО Н. И. Петр Великий. М. 1990, с. 235.
      2. Там же, с. 254.
      3. СЕМЕВСКИЙ М. И. Царица. Екатерина Алексеевна, Анна и Виллим Монс. 1692 - 1724. СПб. 1884, с. 82.
      4. Там же, с. 84.
      5. Там же, с. 85.
      6. Письма и бумаги Петра Великого (ПиБПВ). Т. XII, вып. 2. М. 1977, с. 36.
      7. БЕРХГОЛЬЦ Ф. В. Дневник, Ч. 2. М. 1903, с. 126 - 127.
      8. ПАВЛЕНКО Н. И. Ук. соч., с. 338.
      9. СЕМЕВСКИЙ М. И. Ук. соч., с. 86 - 90.
      10. Там же, с. 130 - 138.
      11. Письма русских государей и других особ царского семейства. Ч. 2. М. 1861, с. 93 - 95, 99.
      12. СЕМЕВСКИЙ М. И. Ук. соч., с. 342 - 343.
      13. ПАВЛЕНКО Н. И. Ук. соч., с. 550 - 551.
      14. Подробнее см.: СЕМЕВСКИЙ М. И. Ук. соч., с. 17 - 80.
      15. Там же, с. 91 - 129, 141 - 143.
      16. НИКИФОРОВ Л. А. Записки Вильбуа. В кн.: Общество и государство феодальной России. М. 1975, с. 225.
      17. БАССЕВИЧ Г. Ф. Записки, М. 1866, с. 169 - 170.
      18. СЕМЕВСКИЙ М. И. Ук. соч., с. 161 - 225.
      19. Русский вестник, 1842, N 2, с. 150; СОЛОВЬЕВ С. М. История России с древнейших времен. Кн. 9. М. 1963, с. 558.
      20. ВЯЗЕМСКИЙ Б. Л. Верховный тайный совет. СПб. 1909, с. 34 - 43; История Правительствующего Сената за двести лет. 1711 - 1911 гг. Т. 1, СПб, 1911, с. 345 и сл.; ПРОЗОРОВСКАЯ Б. Д. А. Д. Меншиков. СПб. 1895, с. 61 - 78; ПАВЛЕНКО Н. Полудержавный властелин. М. 1988. с. 236 - 251.
    • Екатерина I
      Автор: Saygo
      Буганов В. И. Екатерина I // Вопросы истории. - 1994. - № 11. - С. 39-49.
    • Арш Г. Л. Адмирал П. И. Рикорд и его эпопея в Греции (1828-1833 годы)
      Автор: Saygo
      Арш Г. Л. Адмирал П. И. Рикорд и его эпопея в Греции (1828-1833 годы) // Новая и новейшая история. - 2012. - № 3. - C. 92-107.
      Эпоха борьбы Греции за освобождение и независимость неразрывно связана с именами некоторых видных российских адмиралов. Один из них, Петр Иванович Рикорд, внес существенный вклад в успешное завершение греческой национально-освободительной войны. Он принимал активное участие в политической жизни Греции, был связан дружескими узами с ее первым президентом Иоанном Каподистрией. Но в отличие от его предшественников - Г. А. Спиридова, Ф. Ф. Ушакова, Д. Н. Сенявина - военная и политическая деятельность П. И. Рикорда в Греции почти не получила освещения в историографии1. Ликвидировать этот пробел (в определенной мере) призвана данная статья, основанная как на недавно опубликованных документах2, так и на материалах, хранящихся в Архиве внешней политики Российской империи (АВПРИ) и в Российском государственном архиве военно-морского флота (РГА ВМФ).
      Предки будущего российского адмирала были родом из Ниццы. Отец его, Жан Батист (в России его стали звать Иваном Игнатьевичем), поступил на российскую военную службу в 1772 г. и дослужился до майора. Своих детей, если поблизости не было католического священника, Рикорд крестил по православному обряду, поэтому его старший сын Петр, родившийся 29 января (9 февраля) 1776 г. в Торопце Псковской губернии, был православным3. В 1786 г. по просьбе отца он был определен в Морской кадетский корпус в Кронштадте. В 1794 г. его произвели в мичманы, первый офицерский чин. Рикорду повезло - он получил большую морскую практику, участвовал в ряде кампаний, плавал и в северных, и в южных морях. Любознательный юноша, он старался расширить свои познания в морском деле, поэтому не упускал случая для совершенствования в своей профессии. Судьба улыбнулась ему: в 1795 - 1800 гг. его направили служить на российскую эскадру, посланную среди прочих на помощь Англии в ее войне с Францией.
      Эскадра простояла у берегов Англии почти без дела четыре года, и командование разрешило молодому офицеру вместе с несколькими товарищами, как пишет его биограф, жить в Лондоне, что дало ему возможность совершенствоваться в науках, относящихся главным образом к морскому делу4. После завершения операции Рикорд в числе других был командирован в качестве волонтера на английский флот. Под флагом "владычицы морей" он плавал свыше двух лет, с 1803 по 1805 г., благодаря чему приобрел бесценные практические навыки в морском деле.
      Вскоре после возвращения в Россию лейтенант Рикорд отправился в кругосветное путешествие, продолжавшееся пять лет (с 1807 по 1812 г.). Экспедиция эта на шлюпе "Диана" под командованием известного мореплавателя В. М. Головнина имела целью географическое описание северной части Тихого океана, прежде всего Курильских островов. Во время экспедиции, в 1811 г., Головнина захватили в плен японцы. Он был освобожден лишь через два года, во многом благодаря усилиям Рикорда, совершившего для этого три экспедиции к берегам Японии.
      В предприятии по освобождению Головнина проявились выдающиеся способности морского офицера устанавливать официальные и дружеские контакты с самыми разными людьми. Он сумел приобрести преданных друзей даже среди японцев, овладев японским языком. Рикорд был одним из первых русских, побывавших в Стране восходящего солнца, закрытой тогда для иностранцев. В 1816 г. он издал записки о своем путешествии, и они были переведены на основные европейские языки.
      На восточной окраине России Рикорд приобрел и опыт административной деятельности: в 1817 г., уже в чине капитана первого ранга, он был назначен начальником Камчатки и занимал эту должность пять лет. Но самая сложная и ответственная часть его карьеры - участие в освобождении Греции и в очень непростой политической жизни послереволюционной страны - была еще впереди.


      Иоанн Каподистрия

      Андреас Миаулис

      Петробей Мавромихалис

      Константинос Мавромихалис

      Убийство Иоанна Каподистрии

      Деметриос Калергис

      Теодорос Колокотронис
      В 1821 г. греческий народ поднялся на борьбу за свержение тяжкого османского ига. Ведущие европейские державы того времени - Англия, Россия и Франция, - отнесшиеся первоначально к Греческой революции отрицательно, в 1827 г. заключили в Лондоне договор, по которому признавалась автономия Греции и предусматривались принудительные меры для ее достижения. Результатом договора стала Наваринская битва 8(20) октября 1827 г., в которой соединенная эскадра трех держав пустила на дно турецко-египетский флот. Достойный вклад в эту победу внесла русская эскадра под командованием вице-адмирала Л. П. Гейдена.
      После Наварина Россия, единственная из участников тройственного союза, объявила в апреле 1828 г. войну Османской империи. Основные военные операции развернулись на сухопутном театре, в Дунайских княжествах и Болгарии. В Петербурге посчитали, что и российская эскадра в Средиземном море тоже должна быть задействована в боевых действиях против турок. Она совместно с Черноморским флотом могла бы обеспечить полную блокаду Константинополя и тем самым принудить Порту к миру. Исходя из этих соображений, из Кронштадта на подкрепление Гейдена в июне 1828 г. вышла эскадра П. И. Рикорда, произведенному к этому времени в чин контр-адмирала. В депеше вице-канцлера К. В. Нессельроде Л. П. Гейдену от 14(26) августа 1828 г. указывалось, что по прибытии отряда Рикорда на Мальту, российская эскадра прибыла туда в октябре, ему надлежит выделить группу кораблей для блокады Дарданелл, достаточно сильную для борьбы с османским флотом5.
      Решение правительства Николая I о блокаде Дарданелл было объявлено российским представителем 18(30) сентября 1828 г. на конференции трех держав в Лондоне, занимавшейся урегулированием греческого вопроса. Сообщение это вызвало раздражение сент-джемского кабинета, расценившего действия России как нарушение свободы торговли и удар по британской торговле в Средиземном море. Реакция Лондона в отношении предполагаемой российской блокады Дарданелл была столь враждебной, что в российском МИД рассматривалась возможность возникновения войны между Россией и Великобританией6. Для уменьшения напряженности в англо-российских отношениях Николай I должен был смягчить условия блокады. Гейден, получив указания Нессельроде, выделил для блокады Дарданелл отряд из четырех кораблей: 84-пушечного линейного корабля "Фершампенуаз", 64-пушечного линейного корабля "Эммануил" и 44-пушечных фрегатов "Мария" и "Ольга". В инструкции, которую Гейден дал командующему отрядом Рикорду, говорилось, что он должен "блокировать Дарданеллы и Константинополь, дабы воспрепятствовать провозу провианта в сию столицу". В дальнейшем было разъяснено, что понятие "провиант" включает лишь предметы первой необходимости, такие как пшеница, мука, сухари, рис. В инструкции был и специальный пункт о необходимости препятствовать отправке Портой подкреплений и материалов для ее войск, которые вели войну в Греции: "Пропускать свободно из Дарданелл все суда, не имеющие войск и военных снарядов против греков, в противном случае велеть идти обратно и силу отражать силою"7.
      11(23) октября 1828 г. небольшая эскадра Рикорда покинула Мальту и направилась в Архипелаг. 2(14) ноября она подошла к острову Тенедос (Бозджаада) и расположилась на якоре между островом и берегом Анатолии. Этим путем, как правило, следовали все суда, направлявшиеся в Константинополь. В истории русского флота это была не первая попытка блокировать Константинополь со стороны Средиземного моря. Так, во времена Архипелагской экспедиции 1769 - 1774 гг. эскадра контр-адмирала А. В. Елманова пять месяцев (март-июль 1772 г.) крейсировала у Дарданелл, заперев проход к столице Османской империи. В 1807 г., через 35 лет, другой российский адмирал Д. Н. Сенявин в течение нескольких месяцев блокировал Дарданеллы. Тогда Тенедос был взят штурмом русскими моряками.
      В 1828 г. ситуация для операций российского флота у входа в Дарданеллы была иной, но достаточно сложной. Для их проведения Рикорд располагал ограниченными силами: 15(27) декабря 1828 г. он отправил линейный корабль "Фершампенуаз" обратно к Гейдену и остался для зимней блокады Дарданелл только с тремя кораблями. Эта небольшая эскадра должна была полностью контролировать и в определенной степени перекрыть то огромное движение судов к османской столице и из нее, которое не прекращалось во время русско-турецкой войны.
      В статье, опубликованной в 1855 г. в "Морском сборнике", так говорится об условиях, в которых вели русские моряки эту блокаду, составляющую славную и малоизвестную страницу в истории русского флота: "Погода была ненастная, бурная и холодная. Большою частью дул крепкий северо-восточный ветер; суда наши часто бросали два якоря, но при бурных порывах ветра и сильном волнении нередко рвались у них канаты; часто случались также снежные метели, дожди, морозы до двух градусов (Реомюра) днем и до пяти ночью. Но и в такое время не прекращались опросы судов и ночные объезды на шлюпках, при постоянной быстроте течения моря в этом месте, от трех до пяти верст в час, с северо-востока. Суда наши всегда были в состоянии встретить неприятеля и отразить брандеры, которые, как носился слух, готовились в Дарданеллах. Все это показывает, какие труды понесены русскими моряками в продолжение этой достопамятной экспедиции. Славный английский адмирал Коллингвуд8 признавал за невозможное блокаду Дарданелл в зимнее время, но неустрашимый и предприимчивый Рикорд доказал на деле противное... Русские крейсера не давали туркам отдыха; постоянно осматривали все места, прилегающие к ущельям Дарданелл, и прекращены [были] все подвозы в Константинополь морем. В Смирне собралося тогда до полутораста купеческих судов из Египта с хлебом, но они не смели идти далее"9.
      В течение блокады Дарданелл, продолжавшейся десять месяцев, российская эскадра не испытывала каких-либо проблем со снабжением: она получала все необходимое на близлежащих к проливу островах. Жили на этих островах в основном греки, а управляли ими турки - наместники Порты. Рикорд сумел установить с ними деловые и даже дружественные отношения, проявив при этом свои недюжинные дипломатические способности. При появлении русских кораблей у Тенедоса правитель его, турецкий паша, послал своих представителей к Рикорду, чтобы выяснить, с какой целью корабли прибыли к острову. Командующий эскадрой ответил, что "мы должны наносить туркам всевозможный вред, как нашим неприятелям, но если паша дозволит грекам свободно приезжать на суда нашей эскадры и доставлять воду и свежую провизию, в таком случае никаких военных действий против острова предпринято не будет". Паша, которого, судя по всему, перспектива сражения с русскими кораблями не вдохновляла, поспешил принять это предложение. Уже на следующий день русские суда были окружены лодками греков, "выехавшими с разными для продажи припасами, как будто в дружественном порту"10. Однако остров Тенедос в силу недостаточности своих ресурсов не мог обеспечить эскадру всем необходимым. Недостающие припасы адмирал смог найти на острове Тасос, близ побережья Македонии. Рикорд отправился туда на фрегате "Мария" и встретился с правителем острова Хаджи Лемак агой, который согласился исполнять все его требования. В "Историческом журнале 1829 и 1830 годов", в котором описаны действия Рикорда в период блокады Дарданелл, в том числе и этот эпизод, дается высокая и справедливая оценка проявленной адмиралом еще в Японии способности устанавливать человеческие контакты: "Вот та, свыше немногим данная, тайна привлекать к себе простыми и для других непонятными и невозможными средствами сердца самих врагов своих"11.
      В феврале 1829 г. эскадра Рикорда, получив подкрепление, усилила блокаду Дарданелл. Русские крейсеры осматривали все места, принадлежавшие к проливу, препятствуя какому-либо подвозу продовольствия в Константинополь. С апреля 1829 г. началось безостановочное и непрерывное движение судов различных наций и с разными целями в сторону Дарданелл. Однако это не приостановило блокаду, но еще более придвинуло ее к проливу.
      Разумеется, многие купцы пытались обойти блокаду и провезти в Константинополь обходным путем провиант и оружие, цены на которые в городе ежедневно росли. В качестве такого обходного пути они рассматривали порт Энос (Энез) на побережье Румелии12, откуда можно было вдоль берегов и по рекам провозить товары в Константинополь. При этом возможность использования этого порта мотивировалась тем, что официально блокада на него не распространялась. В связи с этим в марте 1829 г. Рикорд просил голландского консула в Смирне (Измир) Ван Лекена сообщить всем купцам и консулам, "что начальствующий при блокаде Дарданелл и Константинополя российскою эскадрою принял необходимо нужным объявить порт Энос и все прочие гавани до самого залива Контесо в блокаде"13. Таким образом, зона блокады распространялась почти на все побережье Македонии. В Лондоне, где внимательно следили за всеми операциями российского адмирала у Дарданелл, предпринятое им расширение блокады вызвало сильное недовольство. В связи с этой реакцией английских правящих кругов на действия Рикорда Нессельроде по поручению Николая I сообщил 20 мая (1 июня) 1829 г. Гейдену, что в зону блокады Дарданелл, помимо самого пролива, входят только "неотделимые от него Саросский и Энейский заливы, включая устье Марицы"14. Тем самым император, не желая обострения отношений с Великобританией, отменил произведенное Рикордом по собственной инициативе расширение зоны блокады Дарданелл.
      Блокада Дарданелл, сочетавшаяся с подобными же действиями Черноморского флота со стороны Босфора, дала свои плоды. Недостаток продовольствия вынудил Порту ввести нормирование его в столице, но мера эта оказалась малоэффективной. Среди бедных слоев населения, наиболее страдавших от нехватки продуктов и их дороговизны, произошли волнения. Ухудшение положения в столице привело также к активизации группировки в Диване, выступавшей за прекращение военного конфликта с Россией15. В общем, давление на Константинополь, важной составной частью которого была блокада Дарданелл, облегчило победу России в войне с Турцией. Существенным результатом блокады было и то, что ни один турецкий корабль с войсками и снаряжением не вошел в Эгейское море, что способствовало успешному завершению борьбы Греции за независимость.
      В ходе блокады проявились высокие профессиональные качества руководившего ею П. И. Рикорда. По словам историка блокады, опубликовавшего свою статью уже после смерти Рикорда, "сам покойный адмирал до конца дней своих с гордостью вспоминал об этой экспедиции как о труднейшем и удачнейшем из всех его подвигов"16.
      По Адрианопольскому договору от 2(14) сентября 1829 г., завершившему русско-турецкую войну, Порта вынуждена была признать автономию Греции. По Лондонскому протоколу от 3 февраля 1830 г. державы-покровительницы признали независимость Греции, но в сильно урезанных территориальных рамках. Тем же протоколом державы определили форму правления Греции как наследственную монархию. Несмотря на видимое дипломатическое урегулирование греческого вопроса, державы не спешили выводить свои эскадры из греческих вод. Оставался на месте и сухопутный корпус, введенный Францией в августе 1828 г. в Морею.
      К долговременному пребыванию в Греции готовились и русские моряки. В мае 1828 г. на небольшом островке Порос, у берегов Пелопоннеса, была учреждена стоянка русской эскадры. На острове было проведено большое строительство, завершенное в 1829 г. Были сооружены долговременные постройки: главный магазин, хлебный двор, кузница, пристань и даже горячая баня, возведенная в соответствии с русскими привычками17.
      Между тем в составе русской эскадры в Греции произошли серьезные изменения. Все большие корабли постепенно выводились из греческих вод. В связи с этим построенная русскими моряками база на острове Порос была передана греческому правительству. Командующим же оставшимися русскими силами на Средиземном море в январе 1830 г. был назначен контр-адмирал Рикорд.
      П. И. Рикорд непосредственно подчинялся начальнику Главного морского штаба князю А. С. Меншикову, но ввиду важного политического характера его миссии он слал свои донесения также вице-канцлеру К. В. Нессельроде и получал от него инструкции. Инструкция от 4(16) января 1830 г. рекомендовала, как вести себя с Каподистрией и с адмиралами союзных держав. Отношения с президентом Греции должны были быть постоянными и конфиденциальными. Адмирал должен был оказывать главе греческого государства самое усердное содействие в случае угрозы для безопасности страны и для ее внутреннего спокойствия. Что же касается отношений с иностранными адмиралами, то они должны были носить "характер примирения и откровенности"18. Рикорд старался придерживаться этих указаний, хотя выполнение последней рекомендации зависело не только от него.
      Сразу же после прибытия в свободную Грецию из-под Дарданелл Рикорд постарался встретиться с Каподистрией и лично ознакомиться с положением в стране. В результате поездки в Пелопоннес он вынес весьма благоприятное впечатление о первых результатах правления Каподистрии: "Я имел случай объехать часть плодоносной Арголии до Коринфского перешейка и везде слышал благословения, возсылаемые Президенту, которого кроткие поселяне, ныне спокойно земледельческими работами занимающиеся, называют Барбо Iани, т.е. дядюшка или дедушка Иван. Сделав токмо шаг в Морею, можно удостовериться, что такое граф Каподистрия для Греции!... Да поможет ему Всемогущий Бог, под покровительством трех высоких держав, совершить великое для человечества дело возведением Греции в достоинство европейских наций"19.
      Между тем перед Грецией и ее правителем после завершения войны за независимость встали новые серьезные проблемы. Прежде всего речь идет о судьбе населения некоторых греческих территорий, оставшихся после освободительной войны за бортом греческого государства. В их числе были самые большие греческие острова Крит и Самос. Жители этих островов боролись и проливали кровь за общее дело, но державы оставили их в пределах Османской империи. Рикорд, руководствуясь полученными инструкциями, старался содействовать Каподистрии в облегчении положения греков, оставшихся под властью Порты. Так, в его письме президенту от 8(20) февраля 1831 г. говорилось, что египтяне, под господство которых султан передал Крит, препятствуют, вопреки положениям Лондонского протокола 1830 г., эмиграции критян в Грецию. Рикорд предлагал Каподистрии для осуществления эмиграции направить к острову несколько судов в сопровождении одного из русских бригов, "дабы они приняли на борт тех жителей, коим происки египтян мешали до сих пор обрести безопасность"20.
      Со своей стороны Каподистрия сделал все возможное, чтобы облегчить эмиграцию критян в освобожденную Грецию. Однако переселенцы были лишены каких-либо ресурсов и находились в крайней нищете. Обращение Каподистрии к народу с призывом оказать помощь эмигрантам пользы не принесло. Тогда на помощь нищенствующим переселенцам пришел Рикорд. Адмирал провел подписку в пользу беженцев из Крита среди офицеров русской эскадры.
      Было собрано 500 испанских талеров21, которые Рикорд отослал Каподистрии вместе со своим письмом. В ответном письме президент просил передать благодарность русским офицерам за этот "благотворительный поступок": "Он увеличивает число добрых дел, совершенных под великодушным покровительством Вашего превосходительства теми, которые дали уже столько доказательств благодетельного участия своего в пользу Греции"22.
      Не все обстояло благополучно и с передачей греческому государству территорий, которые по решению держав должны были войти в его состав, но продолжали удерживаться турками. Имеются в виду Аттика и большой остров у побережья Румелии Негропонт (Эвбея). Турки не только препятствовали воссоединению этих земель с Грецией, но и продолжали притеснять их жителей. Получив сообщение от Каподистрии о притеснениях, которым турки подвергали население Негропонта, Рикорд послал к острову бриг "Улис". Адмирал сообщал Меншикову 1(13) ноября 1830 г. о результатах этой экспедиции: "Г-н капитан-лейтенант Кротов донес мне, что присутствие русского военного брига произвело там желаемое действие и что, кажется, турки впредь удержатся от притеснений"23.
      Греков (да и не только греков) волновала судьба Афин - древней столицы их государства, вывод из которой турецких войск сильно затягивался. Союзные адмиралы смогли сами ознакомиться с лежащими тогда в развалинах Афинами, посетив их инкогнито вместе с президентом в январе 1831 г. Греки с нетерпением ожидали возвращения им Афин и начала возрождения вечного города. И это относилось не только к жителям новорожденного греческого государства. Имеются сведения, что в ожидании этого события многие греческие семейства из Одессы и Таганрога стали переселяться в Грецию24.
      Между тем внутриполитическая ситуация в Греции к середине 1830-х годов серьезно осложнилась. Против Каподистрии в стране сформировалась оппозиция, которую возглавила региональная элита, недовольная централизаторской политикой президента. Один из очагов ее находился на острове Идра. Судовладельческая олигархия Идры добивалась возмещения военных убытков и приобщения к государственной власти. Опору на континенте она нашла в лице семьи Мавромихалисов, боровшейся за сохранение своей полуфеодальной власти на юге Пелопоннеса. О мотивах действий бея Майны (Мани), горной области Пелопоннеса, Рикорд писал 25 июня (7 июля) 1830 г. Нессельроде: "Бей Майны Мавромихалис, поддержанный своей многочисленной семьей, пользующейся большим авторитетом в стране, пытался разжечь мятеж в Маратониси под предлогом всеобщего недовольства против губернатора, которого президент туда назначил, но на самом деле только для того, чтобы попытаться присвоить доходы этой провинции"25.
      Своекорыстные интересы верхов оппозиции прикрывались конституционалистскими лозунгами, призывами к созыву Национального собрания. Оппозиционные настроения охватили более широкие слои населения после Июльской революции во Франции, поднявшей новую революционную волну в Европе. На руку оппозиции было и охватившее широкие круги общества недовольство подбором Каподистрией людей для своей администрации. Как заметил Рикорд в донесении Нессельроде от 15(27) июля 1831 г., "народ изливает свое недовольство, негодуя не против президента, а против его братьев и окружения"26. Речь идет здесь о братьях президента Виаросе и Августиносе, получивших важные назначения. В том же донесении Рикорд подробно рассматривает причины создавшейся в стране ситуации и ее последствия для русско-греческих отношений.
      Оппозицию поддерживали и поощряли Англия и Франция, недовольные независимым внешнеполитическим курсом Каподистрии. О действиях представителей Англии и Франции, усугублявших ситуацию в стране, Рикорд писал: "Английский и французский резиденты, несмотря на инструкции своих министерств, открыто осуждая членов оппозиции, постоянно адресуя им публичные предупреждения, не прекращают тайно их поддерживать и используют любые средства, чтобы раздуть это пламя раздора". Обострение внутренней обстановки в стране Рикорд связывал и с недостаточностью мер, которые предпринимал Каподистрия для ее стабилизации. По мнению Рикорда, Каподистрия должен был ответить на брошенный ему вызов решительными контрмерами; вместо этого он использует корабли русской эскадры для устрашения мятежников. В результате, продолжал Рикорд, "наши действия выглядят самочинными и способны лишь вызвать ненависть к российскому имени".
      Такие настроения в Греции действительно появились. В качестве примера адмирал приводил отношение к русским жителей острова Порос, являвшегося прежде базой русского флота, а потом превратившегося в один из очагов мятежа: "Жители Пороса, осыпанные благодеяниями со стороны офицеров нашей эскадры, имеющие теперь школу, построенную за счет этих офицеров, - эти островитяне и выжили-то лишь благодаря нам, чьи дома были построены на наши деньги, чьи больные бесплатно лечились у наших врачей... именно эти люди выказывают себя самыми ярыми нашими врагами, как только наша эскадра покинула их остров". И Рикорд столкнулся в Греции с тем, с чем его предшественники - русские адмиралы - не сталкивались, хотя и прежде политика России далеко не всегда отвечала политическим стремлениям греков. Тем не менее влияние России в этой единоверной стране оставалось преобладающим, и антирусских настроений не наблюдалось. Более того, в России греки видели единственную надежду на свое освобождение. В этом отношении характерно высказывание российского дипломата Д. В. Дашкова, посетившего Пелопоннес накануне революции 1821 г. Он писал в донесении посланнику России в Константинополе Г. А. Строганову: "Хотя в[ашему] пр[евосходительству] известна чрезвычайная приверженность всей Греции к России, Вам трудно представить себе, насколько она сильна у несчастных жителей Мореи. Чем большему гнету они подвергаются, тем сильнее они уповают на нашу помощь"27.
      Разумеется, причины происшедших изменений в общественных настроениях в Греции были гораздо более глубокими, чем участие российских кораблей в "устрашении" оппозиции. Дело в том, что в Греции за годы революции влияние России значительно упало, а позиции стран Запада весьма усилились. Вначале реакция и России, и западных держав, в частности Великобритании, на Греческую революцию была одинаково враждебной. Однако вскоре Великобритания, руководствуясь практическими соображениями, предприняла благоприятные для революционной Греции шаги: в 1823 г. она признала ее воюющей стороной, а в следующем году ей был предоставлен английский заем. Большой поддержкой для дела греческой свободы стало и филэллинское движение. Сразу после начала революции в Грецию из западных стран, особенно из Англии и Франции, хлынул поток филэллинов - добровольцев, принявших непосредственное участие в освободительной войне. Но при всех происшедших изменениях тяга к России сохранялась у значительной части греческого народа.
      Вернемся, однако, к донесению Рикорда от 15(27) июля 1831 г., содержащему достаточно реалистическую оценку тогдашней ситуации в Греции. "Не станем ли мы, в конце концов, - писал в заключение адмирал, - после всевозможных жертв, которых нам стоила Греция, свидетелями нового провала, увенчанного анархией, порождаемой недоброжелательством, слабостью и невежеством?". Этот пессимистический прогноз оправдался буквально в те же дни.
      В ночь на 14(26) июля 1831 г. группа идриотов в количестве 150 человек под командованием А. Миаулиса, морского военачальника, захватила на острове Порос суда греческого флота: фрегат "Эллас" и корветы "Идра" и "Спеце". Целью этой диверсии было присоединить флот к силам мятежников, распространить мятеж на всю Грецию и свергнуть правительство. Однако благодаря решительным действиям Рикорда мятежникам не удалось вывести корабли национального флота из гавани Пороса. Тогда мятежники взорвали эти корабли. Уничтожение греческого флота в Поросе привлекает внимание современной историографии. Некоторые историки считают виновником этого трагического события Рикорда, который, якобы готовя нападение на захваченные Миаулисом корабли, вынудил того взорвать их28. Однако это утверждение необоснованно. Как опубликованные, так и неопубликованные российские архивные документы позволяют воссоздать более достоверную картину событий на Поросе в конце июля 1831 г., приведших к гибели греческого флота29.
      После захвата кораблей греческого флота Каподистрия немедленно обратился к командирам союзных эскадр с просьбой содействовать возвращению этих кораблей правительству. Сразу же на этот призыв откликнулся только Рикорд. К этому времени численность российской эскадры в Средиземном море значительно сократилась. В ее состав входили 44-пушечный фрегат "Княгиня Лович" (флагманский корабль), 20-пушечные бриги "Улис" и "Телемак" и люгер "Широкий"30. С этой эскадрой из четырех кораблей адмирал 18(30) июля 1831 г. подошел к Поросу и заблокировал все выходы из порта, чтобы помешать мятежникам вывести захваченные корабли в море. Через пять дней к нему присоединились английская и французская эскадры. Их командиры Лайонс и Лаланд предложили Рикорду вступить в совместные переговоры с Миаулисом, однако адмирал отказался, считая, что такие переговоры придали бы видимость легитимности действиям мятежников Идры. Тогда английский и французский командиры сами вступили в переговоры с Миаулисом. Как позднее сообщил сам глава мятежников, позиция английского и французского командиров во время этих переговоров была двуличной. Формально они осудили действия идриотов и призвали их покинуть Порос, однако Миаулису они доверительно сообщили, что не применят силу против оппозиции, и посоветовали мятежникам создать какой-либо временный орган власти, для того чтобы придать их действиям вид законности31. В тот же день, 25 июля (6 августа) 1831 г., Лайонс и Лаланд покинули Порос, утверждая, что вопрос мог быть решен мирно только в случае уступок со стороны Каподистрии.
      Между тем 27 июля (8 августа) на подступах к Поросу произошло сражение между русскими кораблями и кораблями мятежников. Вызвано оно было агрессивными действиями идриотов. В этот день с Идры к Поросу мятежникам на подкрепление прибыл корвет. Он подошел к проходу Монастырской бухты. На острове этот проход блокировали бриг "Телемак" и люгер "Широкий". Командир "Телемака" послал к корвету шлюпку с целью предупредить его, что доступ в бухту закрыт. По шлюпке с корвета было сделано несколько ружейных выстрелов. К обстрелу русских кораблей присоединились и захваченный мятежниками на острове форт, и стоявший у форта корвет. Нападение мятежников не осталось безнаказанным. Как говорится в российском описании завязавшегося сражения: "30 июля (11 августа) контр-адмирал Рикорд подал сигнал атаковать мятежников. В самом начале один греческий корвет был взорван и еще один выведен из строя. Эта атака вызвала такой ужас среди идриотов, что большинство членов экипажа фрегата "Эллас", корвета "Идра", а также паровых судов, находившихся в поросском порту, разбежались в разные стороны"32. Обе стороны понесли в сражении потери; у русских погибло 6 человек, а 13 - оказались тяжело ранеными.
      После этого сражения Рикорд получил сообщение от французского офицера Вайяна, прибывшего к Поросу на бриге "Актеон", чтобы наблюдать за происходящим, что Миаулис собирается уничтожить фрегат "Эллас", если он подвергнется нападению со стороны русских судов. Но Рикорд не собирался нападать на Миаулиса и давать ему тем самым повод для осуществления столь преступного замысла. Однако помешать его осуществлению не смог. По этому поводу в его донесении Меншикову от 2(14) августа 1831 г. говорилось: "Не желая быть причиною совершения мятежниками столь отчаянного намерения лишить греческое правительство всей почти, можно сказать, морской силы, а довольствуясь тем, что привел его (Миаулиса. - Г. А.) в ничтожное положение, хотел спокойно дожидать возвращения гг. Лаланда и Лайонса, чтобы при них все кончить. Утром 1-го августа, находясь на молитве, я услышал сильный треск и, выбежав из шханцы, взоры мои поражены были ужасною картиною взрыва на воздух корвета "Идра" и фрегата "Эллас""33. В результате греческий флот лишился двух наиболее боеспособных и лучше всего оснащенных судов. Это было тяжелое преступление. Кроме того, произошло беспрецедентное в истории русско-греческих отношений сражение греков с русскими.
      Свое глубокое возмущение действиями мятежников выразил командующий греческим флотом К. Канарис. Он писал И. Каподистрии 1(13) августа 1831 г., в половине двенадцатого утра, с Пороса: "Миаулис только что предал огню фрегат "Эллас" и корвет "Идра". Пусть виновник этого чудовищного варварства будет проклят навек"34.
      Акцию Миаулиса резко осудили и некоторые другие греческие моряки. 24 августа (5 сентября) группа моряков обратилась к Каподистрии с просьбой довести до сведения Николая I их возмущение действиями идриотов, "осмелившихся открыть огонь против благодетелей Греции, русских"35. Сам Каподистрия резко осудил действия идриотов и одобрил ответные меры Рикорда. В письме адмиралу от 19(31) августа 1831 г. он выразил ему "признательность Греции за содействие, которое оказано ей императорской эскадрой"36.
      У самого же Рикорда события на Поросе оставили тяжелый осадок не только из-за действий Миаулиса, но и из-за позиции его коллег, фактически поощрявших мятежников. Это поведение командующих английской и французской эскадрами вызвало резкую реакцию Рикорда. В письме, которое он направил им 25 июля (6 августа) 1831 г., содержалось весьма недвусмысленное предупреждение, "что если вы найдете неудобным содействовать мне в усмирении беспорядков, возбужденных в Архипелаге и которые стремятся к ниспровержению правительства, устроенного августейшим вмешательством государей, покровителей Греции, я сочту себя исключенным из союза"37.
      Это высказывание Рикорда вызвало недовольство Нессельроде, считавшего, что оно может осложнить отношения России с другими державами - покровительницами Греции. В этой связи Х. А. Ливену, уполномоченному России на Лондонской конференции по греческому вопросу, поручалось "разъяснить" своим коллегам, что высказывание адмирала есть не что иное, как "язык моряка, чьи поступки стоят больше, чем слова"38. В письме же самому Рикорду от 6(18) сентября 1831 г. вице-канцлер настоятельно рекомендовал соблюдать сдержанность во взаимоотношениях с командующими английской и французской эскадрами39. В то же время император одобрил действия русских моряков у Пороса. На докладе Меншикова об этих событиях Николай I написал: "Кажется, А[дмирал] Рикорд исполнил свой долг, а что наши моряки храбро дерутся, то нам не новое"40. В декабре 1831 г. Рикорд был произведен в чин вице-адмирала, а российская эскадра в Греции была подкреплена еще тремя кораблями.
      После событий на Поросе Рикорд продолжал поддерживать национальное правительство Каподистрии и бороться против идриотов и их союзников. При этом силовым методам он предпочитал переговоры с целью смягчения противоречий между властью и оппозицией. Так, он установил (с согласия Каподистрии) контакты с двумя главными очагами оппозиции: островом Идра и горной областью Майна. Вступить в переговоры с мятежниками Идры Рикорд пытался еще до поросских событий. 12(24) мая 1831 г. он с этой целью отправил на остров генерального консула в Морее И. И. Власопуло на фрегате "Елисавета". Но экспедиция эта не дала каких-либо результатов. Как доносил 1(13) июня Рикорд Меншикову, его представитель, "употребя все средства убеждения, не мог склонить старшин сего острова к покорности греческому правительству и они остаются в том неповиновении"41.
      Более успешными были контакты, которые осуществил сам Рикорд с Петробеем Мавромихалисом, вождем майнотов. 22 сентября (4 октября) 1831 г. он пригласил Петробея, находившегося под арестом в Навплии, на обед на борт своего корабля. По мнению адмирала, глава мятежников Майны был настроен весьма примирительно: "На убеждения мои Петро Бей уверял меня, что все сии беспорядки вскоре кончатся и изъявлял большое желание покориться законному правительству". Со своей стороны, писал Рикорд, "президент намерен был непременно оказать ему милость и отпустить в свое отечество. Сие средство ему казалось надежнейшим к возстановлению спокойствия в Майне". Была достигнута договоренность о встрече предводителя мятежных горцев с президентом Греции: она была намечена на 26 сентября (8 октября) 1831 г. Встреча эта, к организации которой Рикорд приложил большие усилия, если бы она состоялась, могла бы спасти жизнь президенту. Но в последний момент Каподистрия отменил ее, как утверждают, из-за раздражения, которое вызвала у него полученная в тот день с утренней почтой английская газета с грубыми нападками на него и на Грецию. А на следующий день, 27 сентября (9 октября) 1831 г., президент был злодейски убит сыном и братом Петробея.
      Рикорд тяжело переживал гибель этого выдающегося государственного деятеля, с которым его связывали дружеские отношения. В донесении Нессельроде от 8(20) октября он писал о том неподдельном горе, которое вызвала эта весть в сердцах греков: "Убийство президента погрузило Грецию в глубокий траур. Нация чувствует большую потерю, которую она понесла, и слезы, проливаемые греками, являются настолько же доказательствами, опровергающими утверждения о непопулярности графа Каподистрии и о ненависти, которую к нему испытывали"42.
      Гибель Каподистрии была не только большой человеческой трагедией. Она во многом определила те бедствия и тяготы, которые Греция испытала после убийства президента. Если бы не это трагическое событие, то в Греции, весьма вероятно, произошла бы мирная передача власти новому правителю, уже намеченному державами-покровительницами: баварскому принцу Оттону. В действительности же период от убийства Каподистрии до прибытия в страну баварского короля (октябрь 1831 г. - январь 1833 г.) стал для греческого народа периодом тяжелейших испытаний.
      Н. Драгумис, видный политик того времени, ярко описал в воспоминаниях ту пору смуты: "Та мешанина страстей, раздоров, бунтов, отмщений, междоусобиц, незаконных властей, еще более незаконных собраний, иностранного вмешательства, покушений на национальное достоинство, упадка общественных и частных нравов, лишения народа его прав, расхищения государственного имущества - в общем, весь этот беспорядок после смерти Президента, скажу вам, был таким, какого Греция никогда, даже при самых тяжелых обстоятельствах, не видела до этого"43.
      Правда, попытки сохранить политическую стабильность в стране предпринимались и в этот период. Такой попыткой был созыв 5-го Национального собрания 5(17) декабря 1831 г. в Аргосе. Собрание избрало брата Иоанна Каподистрии Августиноса сначала председателем греческого правительства, а затем временным президентом Греции. Российское правительство признало передачу власти А. Каподистрии и обещало новому главе Греции всяческую поддержку.
      Хотя формально Англия и Франция также установили отношения с А. Каподистрией, но фактически они все более неприкрыто поддерживали мятежников Идры. Нессельроде писал 22 декабря 1831 г. (3 января 1832 г.) послу в Лондоне Ливену о позиции дипломатических представителей этих держав в Греции: "Резиденты Франции и Англии упорно продолжают оказывать покровительство зачинщикам мятежа на Идре и в то же время используют любую возможность, чтобы очернить и дискредитировать деятелей и действия администрации, пришедшей на смену той, которую возглавлял покойный президент"44. Здесь следует добавить, что командующие эскадрами Англии и Франции были еще более ярыми защитниками мятежников Идры, чем резиденты. Под их давлением Рикорд должен был отказаться от блокады бунтующего острова. Но он не подписал предложенную ему декларацию, разрешавшую судам идриотов выходить в море без документов, выданных им греческим правительством, и сохранил тем самым за собой право такие суда задерживать45.
      Взвешенная позиция Рикорда в политической борьбе, его уважение к памяти Каподистрии снискали ему большой авторитет в греческом политическом мире. Это нашло отражение в решении 5-го Национального собрания от 4(16) марта 1832 г. предоставить адмиралу греческое гражданство. В решении говорилось: "Г[осподин] адмирал, чувства благосклонности, которые В[аше] П[ревосходительство] постоянно питали к Греции, и отличные и полезные услуги, оказанные Вами ей... снискали Вам, г[осподин] адмирал, признательность означенного собрания, которое для того, чтобы показать Вам, как оно умеет ценить Вашу благородную деятельность, желает считать Вас в числе граждан Греции"46.
      15(27) марта 1832 г. собрание в Аргосе прекратило свою деятельность, а вскоре на политической сцене Греции снова произошла большая перемена. Правление временного правителя Греции А. Каподистрии оказалось действительно временным, оно продолжалось лишь две недели: не будучи в состоянии утвердить свою власть, в ночь на 31 марта (12 апреля) 1832 г. он покинул Навплию и отправился на свою родину Керкиру (Корфу). Среди немногих лиц, которые знали о его отъезде, был Рикорд. Он предоставил в распоряжение А. Каподистрии бриг "Парис", на котором тот вывез прах своего брата и перезахоронил его на Керкире. Так российский адмирал отдал долг памяти первому президенту Греции.
      В начале марта 1832 г. в Греции стало известно об избрании державами баварского принца Оттона греческим королем. Однако политическая нестабильность в стране не только сохранилась, но и усилилась. В этой нестабильной ситуации возросло влияние находившихся в стране представителей держав-покровительниц и особенно влияние командующих их эскадрами. Греческий политический мир разделился в соответствии с его внешнеполитической ориентацией, на "английскую", "российскую" и "французскую" "партии". Сенат - единственный легальный орган, признанный державами, - предпринимал попытки создать в стране какое-то подобие центрального управления. Он создавал одну за другой административные комиссии - то из пяти, то из семи, то из трех членов, - но все они были одинаково неработоспособны из-за разногласий их участников, принадлежавших к разным партиям. Причиной паралича в деятельности этих комиссий было также и полное отсутствие средств в государственной казне. Поэтому 5-е Национальное собрание обратилось к резидентам и адмиралам держав-покровительниц с просьбой предоставить Греции заем в счет будущих субсидий, которые они ждали от держав. Рикорд был единственным из представителей держав, кто откликнулся на эту просьбу. Он решил выделить в качестве займа из средств, выделенных на содержание эскадры, 10 тыс. испанских талеров47.
      В условиях острой политической борьбы между различными группировками их руководители обращались за помощью к представителям держав, чьи военные силы находились в Греции. Помощь эта оказывалась, что, разумеется, было вмешательством во внутренние дела Греции. Обвинения такого рода в некоторых исторических трудах содержатся и в отношении Рикорда. Так, Драгумис характеризовал российского адмирала как "одаренного человека", "честолюбивого, смелого, в высшей степени деятельностного, сверх необходимости вмешивавшегося в дела Греции"48. Вмешательство Рикорда в дела Греции, в пределах необходимого или сверх того, действительно имело место. Это происходило в условиях, когда другие державы тройственного союза весьма активно поддерживали свои "партии" в Греции. Особенно этот относится к Франции. У этой державы в Греции находились не только военные корабли, но и сухопутные войска. Французский контингент был введен в августе 1828 г. в Пелопоннес для ускорения вывода оттуда армии Ибрагим-паши. Хотя египетский полководец и его армия в сентябре того же года покинули Пелопоннес, французы не спешили выводить собственные силы с греческой территории. Более того, французское военное присутствие в Греции было значительно расширено. К концу 1832 г. французы взяли под свой контроль ряд пунктов в стране, в том числе Навплию. Французские военные активно поддерживали "французскую партию" в Греции и преследовали сторонников "русской партии", состоявшей главным образом из приверженцев Каподистрии.
      Рикорд в донесении Нессельроде писал 21 июня (3 июля) 1832 г. о начавшейся в апреле деятельности семичленной административной комиссии, где преобладали приверженцы Запада: "Административная комиссия, которая возвела в принцип увольнение всех служащих прежнего правительства, не перестает проводить против них все виды репрессий. Никто не защищен от преследований правительства, и вожди румелиотов служат для него орудием, для того чтобы подвергать оскорблениям и притеснениям всех тех, кто остался до последнего дня верен своей присяге". Одной из многочисленных жертв этих репрессий стал полковник Д. Каллергис, который при правлении И. Каподистрии командовал корпусом регулярной кавалерии и пользовался особой благосклонностью президента. Чтобы избавить его от преследований, Рикорд дал ему возможность покинуть Навплию и ожидать прибытия баварского короля в более безопасном месте49.
      Рикорд поддерживал и защищал и других сподвижников И. Каподистрии; среди них был и один русский. Как уже говорилось, много филэллинов-добровольцев из разных стран Европы и США приняли непосредственное участие в вооруженной борьбе греков за освобождение. Из русских филэллинов долгое время в литературе фигурировало только одно имя - Н. А. Райко. Новейшие изыскания в российских и греческих архивах позволили значительно пополнить список русских филэллинов50. Но, действительно, только Райко смог занять выдающееся место на греческой военной службе при правлении И. Каподистрии. После убийства президента Райко решил добиваться разрешения на возвращение в Россию, и Рикорд оказал ему поддержку в этом деле. "Г-н Райко, - писал он 8(20) октября 1831 г. Нессельроде, - русский дворянин, бывший поручик гвардейского драгунского полка, а в настоящее время подполковник греческой службы, главный начальник артиллерии и директор Центральной военной школы в Навплии, просит разрешения вернуться в Россию. Г-н Райко пользовался безграничным доверием и большим уважением Президента и больше того, осмелюсь это сказать, его особой дружбой". Адмирал просил вице-канцлера вмешаться в дело на стороне Райко, что, по его словам, "было бы актом справедливости в отношении человека, который столь справедливо пользуется в Греции наилучшей репутацией"51.
      В условиях, когда после смерти Каподистрии в Греции царили беззаконие и произвол, Рикорд пытался защитить ее граждан от насилий и грабежей. Ввиду того, что население Навплии страдало от бесчинств необузданной солдатни, Рикорд обратился к своим английскому и французскому коллегам с предложением ввести в город объединенный контингент для поддержания порядка, но получил отказ. Тогда командующий российской эскадрой решил действовать самостоятельно и высадил 100 человек для охраны наиболее важных пунктов в городе. Как он писал 7(19) апреля 1832 г. Нессельроде, "несмотря на небольшое число матросов, находившихся к настоящему моменту в моем распоряжении, эта мера, осуществленная с тем неустанным рвением, которое отличает русского солдата, имела полный успех. Гражданская гвардия была сформирована горожанами, и попытки нарушения порядка, провоцируемые мятежниками и их агентами, были пресечены в результате присутствия и проявления вооруженной силы"52. Но появление русских солдат на улицах Навплии вызвало неприязненную реакцию союзных адмиралов, по требованию которых Рикорд должен был вскоре солдат оттуда вывести. Как он сообщал Нессельроде 15(27) апреля 1832 г., численность российского контингента была уменьшена до 20 человек и функция его была ограничена охраной дипломатического представительства России53.
      Более успешной была попытка Рикорда спасти остров Спеце от преследований французского адмирала Гюгона. Жители этого острова вызвали гнев адмирала тем, что отказались принять в качестве губернатора Н. Скуфаса, принадлежавшего к "французской партии". Гюгон обвинил специотов в пиратстве и составил соответствующую декларацию от имени командиров союзных держав. Рикорд подписал эту декларацию, но на условии, что она будет опубликована лишь после того, как офицеры, представители трех держав, посетят Спеце и проверят справедливость выдвинутых против островитян обвинений. Офицеры, посетившие остров, не нашли там каких-либо следов пиратства. В результате, согласно донесению Рикорда от 21 июня (3 июля) 1832 г., "декларация была аннулирована и враждебные планы г-на Гюгона не имели каких-либо последствий"54.
      Усилия Рикорда по оказанию поддержки "русской партии" осуществлялись в очень непростой обстановке. Она осложнилась в результате прихода к власти в апреле 1832 г. семичленной административной комиссии. При ней в стране усилилась антирусская пропаганда. Жертвой необоснованных обвинений стал и сам Рикорд. В его донесении Нессельроде от 31 июля (12 августа) 1832 г. говорилось: "Новое правительство со времени вступления в свои обязанности не перестает показывать глубокую ненависть ко всему, что является русским. Газета "Минерва" служит ему орудием для того, чтобы распространять ложь, пригодную для удовлетворения его враждебности. Статьи против меня вставлены в этот листок, но я счел невозможным унизить себя до того, чтобы опровергать измышления, абсурдность которых, впрочем, всем здесь известна"55.
      Рикорд постоянно подвергался нападкам и со стороны командующих английской и французской эскадрами за его сотрудничество с определенными политическими силами Греции. По поручению своего правительства обвинения против Рикорда предъявлял и британский посол в Петербурге У. Хейтсбери. Хотя руководство России и отвергало эти обвинения, но, стремясь не обострять отношения с англо-французским блоком, постоянно призывало адмирала сохранять гармонию в общении с его коллегами. Сам же Рикорд считал нужным поддерживать, нравилось ли это кому-нибудь или нет, "русскую партию" в ее усилиях по прекращению междоусобицы и достижению национального согласия. Это показывает эпизод с приездом в Навплию Т. Колокотрониса.
      Колокотронис, выдающийся полководец войны за независимость и военный правитель Пелопоннеса, выступил с инициативой объединить военных представителей Пелопоннеса и Румелии, для того чтобы положить конец гражданской войне и анархии в стране. Кроме того, в канун прибытия в Грецию иностранного правителя с иностранными солдатами греческие предводители стремились зафиксировать наличие в стране национальной военной силы.
      Рикорд поддерживал эти стремления. Он принял на своем корабле Колокотрониса, прибывшего в Навплию 26 августа (7 сентября) 1832 г. Узнав о его пребывании на флагманском корабле российской эскадры, английский и французский адмиралы потребовали выдворить из столицы главу "русской партии", так как он якобы прибыл туда для того, чтобы свергнуть правительство. Но Рикорд отверг это требование. Как он утверждал в своем донесении Нессельроде от 1(13) сентября 1832 г., целью прибытия Колокотрониса в Навплию было положить конец кровопролитию и примирить враждующие партии.
      Знаменитый полководец и политик пробыл на борту русского военного корабля четыре дня. За это время у него было много встреч с сенаторами, также он договорился о примирении с большей частью румелиотских вождей. Рикорд, предвидя, что его отношения с Колокотронисом могут вызвать новые нападки на него со стороны представителей Англии и Франции, считал свои действия вполне обоснованными и необходимыми. Но, предполагая возможность упреков в свой адрес из Петербурга, он писал Нессельроде в донесении от 1(13) сентября 1832 г., что, "доставляя средства к восстановлению мира, спокойствия и нормального положения, я не думаю, что я вышел за рамки моих обязанностей и без страха представляю мое поведение на суждение Вашего превосходительства"56. В ответ Нессельроде, не давая какой-либо прямой оценки действий адмирала в данном конкретном случае, в очередной раз напомнил ему, насколько важно, "чтобы Вы старались оставаться в соединении с Вашими коллегами и тщательно избегать всякого предмета дискуссий или несогласия с ними"57.
      Попытки Рикорда содействовать национальному согласию и прекращению междоусобиц эффекта не дали. Более того, французы, действуя в интересах главы "французской партии" И. Коллетиса, установили свое господство в Навплии и стали притеснять членов Сената, состоявшего в основном из сторонников "русской партии". В связи с этим сенаторы решили покинуть Навплию и перебраться в более безопасное место. Но осуществить это намерение решились лишь семь сенаторов - меньшинство членов этого органа. В ночь на 28 ноября (10 декабря) 1832 г. они тайно отплыли из Навплии и перебрались на остров Спеце.
      Здесь они образовали временное греческое правительство, которому собирались вручить, до прибытия Оттона, кормило правления. Пост председателя временного правительства был предложен Рикорду. По словам автора исторического очерка о греческой войне за независимость, выбор этот объяснялся тем, "что за все время пребывания своего в водах Греции Петр Иванович Рикорд снискал всеобщее расположение греческого народа, любившего его за дознанные всеми чувства живейшей симпатии к греческому народу, его прямоту и твердость характера и за то, что русский адмирал пользовался более всех других искреннейшею дружбою покойного президента графа И. Каподистрии". Законность этого выбора сенаторы мотивировали тем, что, как уже говорилось, 5-е Национальное собрание предоставило Рикорду право греческого гражданства58. Разумеется, избрание адмирала российского императорского флота главой греческого правительства могло иметь лишь символическое значение, и Рикорд отклонил эту честь.
      Следует сказать, что в Петербурге не получили сколько-нибудь достоверной информации о столь значительном событии, как бегство части греческого сената из Навплии. Рикорд сообщал, что он противился этому отъезду и направил сенату соответствующее письмо59. При этом адмирал не упомянул, что сам переезд сенаторов произошел при помощи российской эскадры. Нессельроде в письме от 31 января (12 февраля) 1833 г. выразил удовлетворение в связи с тем, что Рикорд не был согласен с выездом сената из столицы, но выражал сожаление, что адмирал обратился к сенату сам, а не сделал это через барона П. И. Рикмана, поверенного в делах России в Греции. В подобном случае, продолжал вице-канцлер, это показало бы, что "люди, которые представляют Россию в Греции, действуют всегда на основании тех же самых инструкций и в самом совершенном согласии"60. Здесь вице-канцлер весьма прозрачно намекает, что между адмиралом и поверенным в делах отношения были не лучшими. Рикорд никак не мог согласиться с мнением Рикмана о необходимости смягчить свою позицию в сношениях с английскими и французскими резидентами и адмиралами и идти им на уступки. Когда Рикорд получил это письмо, в Греции произошла коренная смена власти.
      25 января (6 февраля) 1833 г. в Навплию прибыл на английском фрегате "Мадагаскар" баварский король Греции Оттон. Вскоре после начала баварского правления Николай I решил вернуть русские корабли на родину. В июне 1833 г. российские суда, одно за другим, покидали воды Греции. Через Константинополь вернулся в Россию и вице-адмирал. Рикорд мог покинуть Грецию с высоко поднятой головой: русские моряки под его командованием в 1828 - 1829 гг. внесли достойный вклад в освобождение Греции. В последующие годы адмирал в трудной борьбе со своими "коллегами" твердо поддерживал национальные силы Греции, стремившиеся сохранить дружественные русско-греческие отношения.
      По возвращении в Россию Рикорд занимал ряд высших должностей в военно-морском флоте. Одновременно он активно занимался научной и общественной деятельностью, был членом Санкт-Петербургской академии наук, Московского университета, ряда научных и технических обществ. В эти мирные годы Рикорд часто делился с друзьями воспоминаниями о своих походах по разным морям и океанам. Воспоминания его о походе на Средиземное море были смешанными. Как уже говорилось, адмирал до конца своих дней с гордостью вспоминал об осуществленной им зимней блокаде Дарданелл. В то же время, по сообщению его биографа, общавшегося с адмиралом в последние годы его жизни, из Греции "вынес он, вместе со славою, тяжелые воспоминания о смерти Каподистрии и о кознях начальников английской и французской эскадр, которые втайне действовали против Рикорда и несчастного президента Греции"61.
      П. И. Рикорд скончался 16(28) февраля 1855 г. в возрасте 78 лет. Смерть настигла его на боевом посту: после начала Крымской войны он был назначен командующим эскадрой, которая должна была защищать Кронштадт от вошедшего в Балтийское море английского флота.
      О человеческих качествах и достоинствах выдающегося российского адмирала известный журналист Н. И. Греч писал: "Природа одарила его умом ясным, проницательным и твердым. Он умел найтись в самых затруднительных обстоятельствах жизни и службы; ясно понимал свое положение и средства, и действовал по избранному пути неуклонно, безостановочно, внимая только голосу долга и чести"62.
      Пять лет, проведенных этим выдающимся мореплавателем и доблестным военным моряком в Греции, представляют важную страницу в истории традиционных русско-греческих связей. Эта "греческая" страница в биографии Рикорда заслуживает дальнейшего изучения, основанного на привлечении новых источников, в особенности архивных.
      Примечания
      1. Единственным известным нам исключением является книга: Палеолог Г., Сивинис М. Исторический очерк народной войны за независимость Греции и возстановления королевства при вмешательстве великих держав России, Англии и Франции, т. I-II. СПб., 1867. Авторы использовали архив П. И. Рикорда, предоставленный в их распоряжение вдовой адмирала Л. И. Рикорд.
      2. См.: Внешняя политика России XIX и начала XX века, т. 15, 16, 17. М., 1992, 1995, 2005.
      3. Общий морской список, ч. 4. СПб., 1890, с. 666 - 667.
      4. Греч Н. Биография адмирала Петра Ивановича Рикорда. - Морской сборник, т. XIX, N 11. СПб., 1855, с. 3.
      5. Внешняя политика России..., т. XV, с. 721.
      6. Там же, с. 18 - 19.
      7. Блокирование Константинополя эскадрою под начальством г-на контр-адмирала Рикорда. - Записки Ученого комитета Морского штаба Его Императорского величества, ч. VI. СПб., 1830, с. 185.
      8. Коллингвуд Кудберт (1750 - 1810)- адмирал, соратник Нельсона, командовавший британским флотом в Средиземном море.
      9. Мосолов К. Обозрение действий эскадры под начальством контр-адмирала Рикорда в Средиземном море. - Морской сборник, т. XIX, N 11. СПб., 1855, с. 21 - 22.
      10. Блокирование Константинополя..., с. 190 - 191.
      11. РГА ВМФ, ф. 315, оп. 2, д. 66, л. 79.
      12. Румелия - в начале XIX в. значительная часть Европейской Турции, включавшая в себя континентальную Грецию.
      13. РГА ВМФ, ф. 315, оп. 2, д. 66, л. 88. Исторический журнал 1829 и 1830 годов.
      14. Внешняя политика России..., т. XVI, с. 208.
      15. Шеремет В. И. Турция и Адрианопольский мир 1829 г. М., 1975, с. 52 - 53.
      16. Мосолов К. Указ. соч., с. 23.
      17. Полевой В. М. Искусство Греции. Новое время. М., 1975, с. 192 - 193.
      18. АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1830, д. 221, л. 42.
      19. См.: Буря и ея действие на фрегат Елисавету под начальством К. Л. Чистякова. - Записки Ученого комитета Морского штаба Его Императорского величества, ч. VI, с. 214 - 215.
      20. Внешняя политика России..., т. XVII, с. 261 - 262.
      21. Испанский талер, широко циркулировавший в те годы в Греции, был равен приблизительно пяти рублям ассигнациями.
      22. РГА ВМФ, ф. 315, оп. 2, 1830 - 1831, д. 67, л. 220 - 221.
      23. Там же, ф. 205, оп. 1, д. 557, л. 18.
      24. Там же, ф. 315, оп. 2, 1830 - 1831, д. 67, л. 180 - 181. Афины были переданы Греции только в апреле 1833 г.
      25. АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1830, д. 221, л. 3. Маратониси- населенный пункт на побережье Лаконии (Южный Пелопоннес).
      26. Внешняя политика России..., т. XVII, с. 424.
      27. Международные отношения 1815 - 1830 гг. М., 1983, с. 118.
      28. Woodhouse C.M. Capodistrias: the Founder of Greek Independence. London, 1973, p. 490; Λουκος X. H αντιπολιτευσ& #951; κατα του Κευβρνητη Ιω. Καποδιστρια. Αθηνα, 1988, σ. 338.
      29. Внешняя политика России..., т. XVII, с. 464 - 471; АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1831, д. 222, л. 23 - 49.
      30. Люгер - одномачтовое парусное судно, вооруженное 10 - 16 пушками небольшого калибра.
      31. Λουκος X. О. π., σ. 333.
      32. Внешняя политика России..., т. XVII, с. 464.
      33. АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1831, д. 222, л. 36.
      34. Correspondence du Comte J. Capodistrias, President de la Grece, t. IV. Geneve - Paris, 1839, p. 343.
      35. Мосолов К. Указ. соч., с. 36.
      36. АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1831, д. 222, л. 23.
      37. Палеолог Г., Сивинис М. Указ. соч., т. II, с. 75 - 76.
      38. Внешняя политика России..., т. XVII, с. 469.
      39. АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1831, д. 222, л. 15 - 17.
      40. Мосолов К. Указ. соч., с. 34.
      41. РГА ВМФ, ф. 205, оп. 1, д. 557, л. 45. Несмотря на секретный характер миссии И. И. Власопуло, о ней стало известно французскому резиденту в Греции А. Руэну. Согласно его сведениям, в ходе этой миссии идриотам были сделаны от имени И. Каподистрии более выгодные, чем прежде, предложения для урегулирования их претензий к правительству. - Λουκος X. О. π., σ. 317.
      42. АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1831, д. 222, л. 97.
      43. Vacalopoulos A. Histoire de la Grece modeme. Saint-Just-la-Pendue, 1975, p. 130 - 131.
      44. Внешняя политика России..., т. XVII, с. 645.
      45. Там же, с. 646.
      46. Палеолог Г., Сивинис М. Указ. соч., приложения, с. 212.
      47. АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1832, д. 238, л. 63.
      48. Iστορια του Eλληνικου 'Eθνους. Aθηναι, 1975, σ. 575.
      49. АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1832, д. 238, л. 85 - 86.
      50. См.: Арш Г. Л. Греческая революция 1821 - 1829 гг.: люди и события. - Россия и Греция: история и современность. М., 2008, с. 33 - 34.
      51. АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1831, д. 222, л. 104. Николай I разрешил Н. А. Райко вернуться в Россию, и тот прибыл в Одессу в середине 1832 г. См.: Достян И. С. Русский участник греческой революции. - Вопросы истории, 1978, N 4, с. 214.
      52. АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1832, д. 238, л. 60.
      53. Там же, л. 65.
      54. Там же, л. 88.
      55. Там же, л. 92.
      56. Там же, л. 113.
      57. Там же, л. 127.
      58. Палеолог Г., Сивинис И. Указ. соч., т. II, с. 244 - 245.
      59. Текст этого письма от 11(23) ноября 1832 г. см.: АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1833, д. 128, л. 3.
      60. Там же, л. 53.
      61. Мельницкий В. Адмирал Петр Иванович Рикорд и его современники. СПб., 1856, с. 220.
      62. Греч Н. Указ. соч., с. 16.
    • Петр Иванович Рикорд
      Автор: Saygo
      Арш Г. Л. Адмирал П. И. Рикорд и его эпопея в Греции (1828-1833 годы) // Новая и новейшая история. - 2012. - № 3. - C. 92-107.
    • Виноградов В. Н. Последний Крестовый поход христианской Европы
      Автор: Saygo
      Виноградов В. Н. Последний Крестовый поход христианской Европы // Новая и новейшая история. - 2011. - № 1. - C. 177-190.
      1683 год - дата знаменательная в истории Османской империи, Европы и всего тогдашнего мира: турецкие завоеватели осадили Вену, добрались до сердца европейского континента и собирались утвердиться здесь прочно и надолго. В соседней Венгрии они хозяйничали уже полтора века, со времени правления султана Сулеймана Великолепного, учредившего в стране Будайский эялет. Но терпение Европы иссякло, в 1684 г. появилась Священная лига в составе Священной Римской империи германской нации, Польского королевства и Венецианской республики. Начался последний крестовый поход христианского мира против представлявшейся безудержной османской экспансии. Собрались лучшие воинские силы того времени во главе с великим полководцем Евгением Савойским и польским королем Яном Собеским. Венецианский флот господствовал в Средиземном море.
      Но и Русь не могла остаться в стороне от европейского крестового похода.
      * * *
      Еще в 1475 г. произошло событие, имевшее далеко идущие последствия, предопределившее неизбежность русско-турецких войн: в Крыму высадились османские войска, ханство превратилось в вассала Турецкой державы, а Черное море - в ее внутреннее озеро. Произошло это накануне падения татаро-монгольского ига в 1480 г., во время колоссального усиления Великого княжества Московского при Иване III Васильевиче, присоединившем к своим владениям псковские, ростовские, новгородские, тверские, вятские земли, распространившем свою власть на удельные княжества. Не упускал он возможности и сеять раздоры между татарами. В 1502 г. его союзник, крымский хан Менгли Гирей, разгромил Большую Орду, наследницу Золотой, необходимость лавирования между ордами отпала, и соседство с Крымом обернулось своими неприятными сторонами, которых было множество. Разбойничьи набеги на порубежные русские земли крымчане превратили в государственную политику, грабя жителей, сжигая села и города, уводя в полон население для продажи на невольничьих рынках Востока (по подсчетам, только в первой половине XVII в. - 200 тыс. душ). Княжеская, а потом и царская власть пошла на разорительные траты, соорудив Засечную черту, систему укреплений из лесных завалов и крепостей на стратегически важных направлениях по всему южному пограничью. Гиреев задабривали немалыми "поминками" (подарками), по сути данью. "Поминки" принимались - набеги продолжались. К югу от черты лежало Дикое поле - широкая полоса плодородного чернозема, не знавшая сохи пахаря. И никакие набеги не могли пресечь "вторжение" крестьян на эти земли и их усилий превратить Дикое поле в обрабатываемое и цивилизованное. Это не рассматривалось как поползновение на нечто чужое. В историческом сознании не только в России, но и в Польше Причерноморье воспринималось как древнерусское владение. Опубликованный в конце XVI в. трактат Ю. Верещиньского был озаглавлен "Верный путь к скорейшему и простейшему заселению земель в русских краях..." По договору гетмана И. А. Выгодского (1658 г.) они входили в состав Речи Посполитой как великое княжество Русское1.
      Движение на юг являлось закономерностью отечественной истории. Инициатива же в освоении Дикого поля нередко принадлежала пахарю. Южное направление внешней политики зародилось не только в Боярской думе и царском совете, но и в вольной казачьей среде. Отнюдь не случайным представляется эпизод, произошедший в 1637 г. и поставивший на ноги дипломатию Турции, Польши и России. Донские казаки лихим налетом захватили крепость Азов в устье Дона. Кроме казачьей удали в захвате наличествовало и государственное начало, ибо, как справедливо заметил войсковой круг, "и с того де града Азова чинитца многие пакости Российскому государству". В ожидании неизбежного ответного удара со стороны османов донцы сели в осаду и послали гонца к царю Михаилу Федоровичу с радостной вестью о присовокуплении города к его державе.
      В Боярской думе и Посольском приказе воцарилась не радость, а тревога: еще не зажили раны Смутного времени, очередная война с Польшей закончилась неудачей, Смоленск вернуть не удалось, а тут атаманы вовлекают в ссору с Османской империей. На созванном Земском соборе голоса разделились, возобладало мнение благоразумных и осторожных: конфликт следует погасить2. Пять лет длились переговоры с Высокой Портой, столько времени потребовалось, чтобы распутать завязанный предприимчивыми казаками в одночасье узел. Думе удалось, задобрив донцов ружьями, порохом и сукном на кафтаны, уговорить их покинуть полуразрушенный Азов. До вооруженного столкновения с турками тогда дело не дошло. Одолевали заботы и хлопоты в другом направлении. За вхождением Левобережной Украины в состав России (1654 г.) последовала тринадцатилетняя война с Польшей (1654 - 1667 гг.), в которой в 1656 - 1658 гг. пришлось сражаться и со Швецией. Война выдалась затяжная, изматывающая, сопровождавшаяся татарскими набегами. Гетман Юрий Хмельницкий, сын Богдана, переметнулся на польскую сторону. И все же по Андрусовскому договору Москве удалось добиться возвращения Смоленска, Дорогобужа, Невеля, Чернигова, Стародуба. Польша признала вхождение Левобережной Украины в состав России3, но ее обладание Киевом ограничивалось двумя годами, а Запорожье подлежало совместному управлению двух государств. Обе стороны давали себе отчет в том, что в плане стратегическом они заинтересованы в отпоре османской экспансии. Идя по этому пути, Москва в 1681 г., после новой войны с турками, добилась согласия Порты на присоединение Левобережной Украины и Киева к России. Но обусловленный Андрусовским договором срок владения Киевом истек, передача его Польше не состоялась, и в отношениях Москвы и Варшавы появилось яблоко раздора. А в России после смерти Алексея Михайловича и его сына Федора десятилетний царь Петр делил престол со слабым телом и хилым умом братом Иваном, бразды правления взяла в свои руки сестра Софья, клан Нарышкиных ссорился с кланом Милославских, стрельцы своевольничали и бунтовали.
      В это время на Западе готовился последний крестовый поход христианской Европы, назревала война с Османской империей, раздвинувшей свои границы до Венгрии (эялеты Будайский и Темешварский). Россия была кровно заинтересована в отпоре турецкой державе, ее участие в Священной лиге представлялось не только закономерным, но и просто неизбежным. Однако вступление в альянс задерживалось по причине напряженных отношений с Польшей.

      Леопольд I

      Кара-Мустафа


      Янычары

      Спахи

      Ян Собеский в битве под Веной

      Битва при Сланкамене
       


      Взятие Азова


      Азовский флот
      Турецкое вторжение несколько опередило готовность Москвы к участию в отпоре ему. Ситуация представлялась великому визирю Кара Мустафе, человеку решительному, честолюбивому и тщеславному, вполне благоприятной для нанесения удара: Венеция еще не оправилась от поражения в ходе 24-летней войны (1645 - 1669 гг.) и утратила остров Крит; Венгрии как единого целого не существовало, ее делили Турция, Римский император и мятежный магнат Имре Теколи. Могущественный французский король-солнце Людовик XIV являлся смертельным врагом австрийского кайзера Леопольда и потенциальным союзником Высокой Порты. Его войска во главе со знаменитыми полководцами А. Тюренном, С. Вобаном и А. Конде сражались в разных комбинациях с армиями Англии, Голландии, Швеции, Испании, Бранденбурга, Австрии и отдельных немецких княжеств. Людовику удалось присоединить Лилль, девять бельгийских городов, Мец, Туль, Верден, столицу Эльзаса Страсбург, они выгнали из Нанси герцога Лотарингии, входившей тогда в Германскую империю. Людовик был заинтересован в том, чтобы отвлечь силы императора Леопольда на восток. Тайком он науськивал Порту на Австрию: "Решение султана выступить против Венгрии может прекрасно способствовать сохранению мира во всей Германии, или, по крайней мере, воспрепятствует тому, чтобы император бросил все войска на Рейн"4.
      Не от хорошей жизни османы решились воевать. Империя находилась в жесточайшем системном кризисе, разваливалась тимарная система землевладения, основа основ сельского и всего хозяйства и экономический фундамент вооруженных сил султаната. Вся земля принадлежала падишаху и делилась на участки, тимары и зеаметы, которые предоставлялись спахи, кавалеристам, за службу и на ее срок. Крестьян с земли не сгоняли, их обязанности по отношению к тимариоту до конца XVI в. были строго регламентированы: трудовая повинность - три дня в год. При приезде "хозяина" община содержала его самого и его боевого коня три дня, на слуг эта повинность не распространялась. В его пользу шла также часть взимаемых с крестьян поборов. Пока завоевывались все новые и новые земли, пока империя расширялась, система функционировала гладко. Но в XVII столетии завоевания стали сокращаться, а потом и прекратились, и сельское хозяйство, базировавшееся на сохе, косе и мотыге, забуксовало. Поскольку все сущее устанавливалось Аллахом и смене не подлежало, идея развития и усовершенствования средств производства даже не приходила на ум, понятия "прогресс" и "обновление" отсутствовали. Ревнители старины давали отпор любой попытке выйти за рамки привычных представлений, рассматривая это как посягательство на предначертания свыше. Усомнившихся в истинах корана ожидала смерть.
      Экономический прогресс обошел Османскую империю стороной. Открытие Ост-Индии и Америки переместило основные пути транзитной торговли из Средиземного моря в Атлантический и Тихий океаны. Таможенные поступления снизились вдвое. Поток золота и серебра, хлынувший из Латинской Америки, привел к революции цен. Началась порча монеты. Поступления в казну упали, то же самое, в миниатюре, происходило в хозяйстве каждого тимариота, получавшего фиксированную, пересматривавшуюся только раз в 20 - 30 лет ренту. И конные спахи утрачивали интерес к походам - ни побед, ни завоеваний, ни добычи - и стремились превратить тимар в частную собственность, в чифтлик, отлынивали от военной службы, становились домоседами. В XVI в. Порта могла выставить на поле боя 230 тыс. первоклассных кавалеристов, в XVIII - всего 50 тыс.5, которые по-прежнему предпочитали сражаться холодным оружием и неохотно переходили на чадящий самопал, их эффективность в боях с вымуштрованной, обученной строю немецкой и венгерской пехотой резко упала. Изживал себя страшный налог на мальчиков из христианских семей, девширме, которых воспитывали в духе мусульманского фанатизма и превращали в янычар, составлявших ударную силу пехоты. К середине XVII столетия к девширме стали прибегать все реже. Могучее янычарское войско переродилось. Был предан забвению обет безбрачия. В корпус хлынули турки в погоне за полагавшимися привилегиями, включая освобождение от налогов. Жалование выдавалось нерегулярно, янычары стали обзаводиться лавочками и мастерскими, многие из них увиливали даже от явки на смотры, не говоря уже об участии в походах. При Селиме III в списках числилось 400 тыс. янычар, а служили едва 50 тыс.6
      Но Высокая Порта не видела иного способа восстановить боеспособность войска иначе, как расширив его состав, пополнив запас тимарных земель. В качестве добычи особо лакомыми представлялись австрийские владения - хорошо обработанные, тщательно ухоженные земли. Раем для гяуров называл хронист X. Хезарфен окрестности Вены. Попытки насадить тимарную систему в малонаселенной Подолии с целинными землями с треском провалились, слишком больших затрат трудом и деньгами они требовали. Предаваясь завоевательным расчетам, радетели системы как-то забывали, что даже на прежнем пространстве империи не хватало сил для установления прямого султанского правления и распространения тимаров по всему периметру соприкосновения с внешним миром. В Европе той или иной степенью автономии и самостоятельности обладали Дубровник (Рагуза), Дунайские княжества, Молдавия и Валахия, Трансильвания, черногорцы упорно отстаивали свою фактическую независимость, жители горных районов Греции вообще редко соприкасались с турецкими властями. Существование православного миллета (общины) признавалось официально, и главой ее являлся Константинопольский патриарх, имевший чин трехбунчужного паши (полного генерала по-европейски) и звание визиря. Но духовно христиане никогда не смирялись с мусульманским владычеством. Весь прежний строй жизни, верований и идеалов по заветам Евангелия и нормам обычного права оставался в силе. Великая заслуга православной церкви заключалась в том, что она способствовала сохранению языка, культуры, этнического лица сербов, черногорцев, болгар, греков, молдаван и валахов. Они слушали в храмах проповеди и молились на родном языке. В монастырях составлялись летописи, напоминавшие о прошлом величии, о Византийской империи, о двух болгарских царствах, о державе Неманичей у сербов, о правлении Штефана Великого в Молдавии и Михая Витязя в Валахии. А теперь - райа ("стадо" по-арабски) у агареян. Поэтому, когда вспыхивали восстания, пастыри с крестом в руке шли в рядах борцов. И не случайно очаги волнений возникали прежде всего в контактных с внешним миром зонах - у сербов, многочисленные сородичи которых проживали в австрийских владениях, у греков, они рассеялись по всей Европе от Лондона до Нежина, у молдаван и валахов, мечтавших скрыться под крылом двуглавого российского орла. Насадить в империи повсеместно тимарную систему представлялось невозможным. Оставалось искать выхода из кризиса в новых завоеваниях.
      Внимательно следя за непрекращающимися междоусобицами в христианском лагере, в Стамбуле пришли к выводу, что объединенного отпора опасаться нечего. И в этом состоял грубейший просчет. Утверждения знамени пророка в Вене, укрепление османов в сердце Европы не желал допускать никто. Даже Людовик XIV не решился примерить амплуа их пособника и отклонил предложение Порты о союзе. Кайзер Леопольд предпринял в 1682 г. осторожный мирный зондаж в Стамбуле. Турки в качестве платы за сохранение мира потребовали передать им ряд пограничных крепостей, в том числе твердыню Дьер на пути к Вене.
      31 марта 1683 г. император Леопольд и польский король Ян III Собеский заключили оборонительный и наступательный союз против Высокой Порты, обязавшись выставить каждый армию в 60 и 40 тыс. человек. Действовать стороны предполагали на разных участках, совместные операции предусматривались лишь в случае угрозы Вене или Варшаве. И, что важно отметить, договор содержал статью, запрещавшую заключение сепаратного мира.
      Кипучую деятельность по сплочению сил христианского мира развил папа Иннокентий XI, в молодости сражавшийся с османами с мечом в руке. Его можно назвать крестным отцом Священной лиги. Папские легаты способствовали сближению между Леопольдом и Яном Собеским, рассеивали недоверие между Австрией и Венецией, примиряли Речь Посполитую с Московским государством. Иннокентий щедро финансировал союзников, Леопольд получил по подписании договора 400 тыс. талеров, Собеский - на 100 тыс. больше7. Папа разрешил продажу трети церковного имущества в габсбургских землях и получил кредиты от итальянских, немецких и нидерландских банкиров под церковные доходы.
      В самый день заключения австро-польского союза Высокая Порта объявила ему войну с соблюдением всего полагавшегося церемониала: чтением фетвы шейх-уль-ислама, вручением Кара-Мустафе зеленого знамени пророка. Вену весть застала врасплох, шли споры насчет жалования солдатам и хлебных рационов и, что еще важнее, фигуры главнокомандующего. У Леопольда хватило благоразумия не искать лавров полководца, в военном деле он слыл профаном. Выбор пал на Карла Лотарингского, изгнанного Людовиком XIV из своих владений, выдающегося стратега и военачальника, обладавшего обманчивой внешностью: невысокий, тщедушный, длинный нос нависал у него над подбородком, ходил обычно скромно одетым во все коричневое.
      200-тысячная армия Кара-Мустафы представлялась грозной силой, он спешил (воевали тогда только по октябрь, потом отправлялись на зимние квартиры) и двинулся прямо на Вену, не обременяя себя осадой попутных крепостей. Стамбульские стратеги недооценили преобразований европейцев в военном деле. На смену тяжелому, редко стрелявшему мушкету пришло кремневое ружье со штыком. Прежнее деление пехоты на стрелков и копейщиков изжило себя. Широкое распространение получили ручные гранаты, в полках появились рослые солдаты-гренадеры. Облегчались и усовершенствовались пушки. Высокой степени развития достигло фортификационное искусство, вокруг крепостных стен сооружались редуты и бастионы. Бешеному натиску кавалерии спахиев стали противопоставлять эшелонированную в четыре ряда пехоту, поддерживаемую с флангов перекрестным артиллерийским огнем. Против янычар использовалась тяжелая кавалерия кирасиров.
      Османское войско впечатляло своей численностью, но и на нем лежала печать отживавшей державы. Исследователи полагают, что боеспособного состава насчитывалось 90 тыс. человек. В арьергарде шли вспомогательные отряды молдаван и валахов, несшие хоругви с изображением Богородицы, в ни малой степени не расположенные защищать знамя с полумесяцем. Фланги охранялись крымской конницей, опустошавшей окрестности на много верст вокруг и лишавшей тем самым войско необходимого ему продовольствия и фуража.
      Император Леопольд с семьей загодя покинул столицу, провожаемый недобрыми взглядами, а то и язвительными замечаниями подданных. Августейшие беглецы погостили в Линце, а затем перебрались в Пассау. Оставшимся в Вене гарнизоном командовал опытный и отважный граф Р. Штаремберг, сердца жителей дрогнули, когда они с высоты крепостных стен увидели десятки тысяч костров и палаток.
      Осада началась в июле, один приступ следовал за другим, Кара-Мустафа хотел одержать победу до того, как к Вене подтянутся союзные силы. 3 августа удалось пробить брешь в стене, Штаремберг стал готовиться к уличным боям. Но и турки устали от постоянных схваток, болезни уносили больше людей, чем сражения, убыль в личном составе достигла 50 тыс. человек, но в строю еще оставались 150 тыс. А к союзникам подтягивались полки саксонцев, баварцев, баденцев, швабов, франконцев, всего удалось собрать 70 тыс. солдат и офицеров. 12 сентября Карл Лотарингский и Ян Собеский дали бой. Карл пробился к лагерю осаждающих, разметав охранявших подступы к нему татар, молдаван и валахов, особого упорства не проявивших. Решающую роль сыграла атака польской кавалерии во главе с королем, врезавшейся в ряды янычар и опрокинувшей их строй. Кара-Мустафа отступал до Белграда, где его ждали палачи. Казнили его, как полагалось особе столь высокого ранга, задушив шелковым шнурком.
      В Европе воцарилось воодушевление: неужели рассеялся кошмар нашествий, висевший над христианами 300 лет? А фронт союзников стал давать трещины, всплыли старые ссоры и раздоры. Поляки, баварцы и саксонцы удалились в свои края. Испанские Габсбурги оказывали сильное давление на Леопольда, требуя замирения с турками, авось те после разгрома успокоятся, надо сосредоточить силы на Рейне для противодействия притязаниям Людовика XIV. Антиосманское крыло в австрийской правящей элите имело сильного покровителя в лице папы Иннокентия XI. После долгих колебаний император принял судьбоносное решение - продолжать борьбу. К союзу удалось привлечь Венецию.
      5 марта 1684 г. в Линце был подписан договор между Австрией, Польшей и Венецианской республикой, четвертым участником выступал римский папа. Родилась Священная лига. Ее члены обязались воевать против Высокой Порты до подписания с ней почетного мира и не идти на сепаратные сделки. Австрийцы должны были вести операции в Венгрии, поляки - в Подолии, венецианцы - в Адриатическом и Эгейском морях и Далмации. Иннокентий XI участвовал в войне своими галерами, а главное - деньгами и авторитетом. Россия примкнула к лиге через два года, уладив дела с Польшей.
      Целью операций в Венгрии являлось взятие Буды, оплота турок в Центральной Европе, стратегической позиции, на которую опиралась цепь крепостей. С ее взятием рушилась вся система османской обороны, а австрийцы становились хозяевами судоходства по Дунаю, Леопольд устанавливал контроль над всей Венгрией и выполнял обещание своего предка Фердинанда, данное за полтора столетия до описываемых событий - изгнать турок из страны и объединить ее.
      Бои затянулись, взять с ходу Буду не удалось. Потеряв 24 тыс. человек убитыми, ранеными и умершими от болезней, австрийцы и баварцы сняли осаду крепости. Не принес успеха и 1685 г., хотя имперские войска получили пополнения из немецких княжеств и их численность достигла 120 тыс. Контингент польских войск, действовавших на Украине и в Молдавии, напротив, уменьшился до 20 - 25 тыс. по причине финансовой слабости Речи Посполитой, раздоров между короной и магнатами и особой позиции литовской знати, выступавшей за мир и союз с Москвой. Венгрия подверглась страшному опустошению, армии обеих сторон как бы состязались в жестокости и лихоимстве. Особенно свирепствовал имперский генерал Э. Караффа, называвший себя "бичом мадьяр". Его солдаты "предавали всех мечу, не разбирая возраста и пола, не обращая внимания на стоны и слезы, не щадя несчастных, умолявших их на коленях о пощаде"8.
      Решающие успехи принес 1686 г., удача избрала Карла Лотарингского своим фаворитом. Имперский рейхстаг выделил Леопольду "турецкую помощь" в 2 млн. 750 тыс. флоринов. К лиге примкнула Россия. Военная слабость и внутренние раздоры в Речи Посполитой привели к тому, что союзники все менее считались с королем Яном Собеским. В Варшаве росло стремление урегулировать отношения с восточным соседом и с его помощью оторвать Крымское ханство от Высокой Порты и прекратить татарские набеги. Пришлось пойти далеко навстречу требованиям Москвы. В апреле был подписан договор о "вечном мире" между Россией и Польшей, по которому Варшава согласилась, наконец, признать не временный, а безусловный переход Киева с округой в состав Российского государства. Москва закрепила за собой Смоленск, Левобережную Украину, Киев с землями между реками Ирпень и Стугна с городками Васильков, Стайки, Треполье, Запорожье. Россия выплачивала Речи Посполитой 146 тыс. рублей. Православные епископы в Польше и Литве подчинялись киевскому митрополиту, предусматривалась свобода православия в Речи Посполитой. Что касается католиков в России, их права обрисовывались скромнее, предусматривалась свобода отправления культа в домах. Стороны заключили наступательный союз против Крымского ханства и Османской империи на время войны и оборонительный навечно. Попытки Яна Собеского побудить царевну Софью и князя Василия Васильевича Голицына предпринять в том же 1686 г. поход против Крыма успехом не увенчались, те ссылались на необходимость тщательной подготовки операции и обещали лишь препятствовать татарским набегам на польско-литовские земли. Полномасштабное выступление против Крыма намечалось на 1687 г., что и было зафиксировано в договоре9.
      В июне 1686 г. Карл Лотарингский двинулся к Буде во главе армии в 40 тыс. штыков, состоявшей из имперских контингентов, бранденбургских, швабских и франконских полков. Отдельной колонной и по другой дороге шел баварский корпус (22 тыс. бойцов) Макса-Эммануила, не желавшего подчиняться Карлу. Прибывали волонтеры - итальянцы, испанцы, португальцы, французы, голландцы, англичане. Английский король Яков II приказал своему сыну прервать учебу в Сорбонне и надеть мундир.
      18 июня союзные войска окружили Буду. Кольцо осады постепенно сжималось. Удалось захватить господствующую над городом гору Геллерт. Крепостные стены были разрушены артиллерийским огнем до такой степени, что турки не решались устанавливать на них пушки. Великий визирь Сулейман, двигавшийся с войском на выручку городу, по пути потерпел поражение, пробиваться к Буде не решился и в бессилии наблюдал за общим штурмом 2 сентября.
      Хотя от гарнизона осталось всего 5 тыс. человек, он сопротивлялся упорно, резня на улицах состоялась страшная, комендант Абдурахман с горсткой уцелевших сражался до конца и пал с саблей в руке.
      Назвать происшедшее освобождением невозможно. Озверевшая солдатня предала Буду мечу и огню, особенно свирепствовали ворвавшиеся в нее первыми баварцы. Грабили и убивали всех подряд, мусульман, христиан, иудеев. Многие евреи хотели скрыться на кораблях, стоявших на Дунае, но их схватили и предали смерти, а их имущество присвоили. Часть своих единоверцев спас банкир С. Оппенгеймер за большой выкуп.
      Впечатление от победы было потрясающим, наконец-то избавились от турецкой угрозы, висевшей дамокловым мечом сотни лет, некоторые оптимисты стали мечтать об изгнании османов в Азию. Карл Лотарингский взял Шипош, Печ, Капошвар, Сегед. В 1687 г. успехи продолжались. В августе полководец разгромил армию великого визиря в битве у местечка Надьхаршань, в которой особо отличился Евгений Савойский. Во главе полка цесарской конницы он ворвался в ряды стойко оборонявшейся неприятельской пехоты и обратил ее в бегство. После этой победы оставшиеся в Венгрии крепости почти все сдались без сопротивления. Мадьярское дворянство спешило загладить грех неповиновения. Леопольд вырывал оппозицию с корнем. Венгрию он рассматривал как неприятельскую страну, и "свои" грабили и опустошали ее так же беспощадно, как "чужие". На объявленную еще в 1684 г. амнистию власти не обращали внимания: "Эпоха реконкисты имела свои теневые стороны, - признавал В. Тапье, - офицеры и солдаты армии обращались с освобожденным населением с неслыханной жестокостью, занимались вымогательством, грабежом в такой степени, что, как это ни парадоксально, не раз заставляло жалеть (об уходе) турок"10. На этом мрачном фоне Леопольд утвердил свою власть в стране. Государственное собрание в Пожони (ныне Братислава) безропотно подчинилось его воле: был отменен обычай избрания венгерских королей, престол был утвержден за родом Габсбургов по мужской линии, сословия отказались от древнего (с 1222 г.) права оказывать сопротивление монарху, который освободил себя от обязанности регулярно созывать собрание.
      В 1687 г. Россия, связанная с лигой договором с одной только Польшей, внесла свой вклад в общее христианское дело. Еще в конце прошедшего года по городам огласили указ "великих государей" Ивана и Петра, от имени которых правила царевна Софья, о сборе ратных людей для похода на Крым. Призванные под знамена не спешили, многие оказались в нетчиках (беглецах). Воеводой большого полка (главнокомандующим) назначили князя Василия Васильевича Голицына, царевнина фаворита, крупного государственного деятеля и дипломата, но полководца никудышного.
      В романе Алексея Толстого "Петр Первый" Русь времен Алексея Михайловича и его сына Федора преподносится как совершенно отсталая. Это далеко не так. Именно тогда произошло объединение с Украиной и велось освоение Сибири. Преобразования коснулись и вооруженных сил. Собравшееся в поход войско на две трети состояло из полков иноземного строя, солдатских, рейтарских и гусарских. Но и прорех в организации обнаружилось предостаточно. По разрядной росписи войско насчитывало 113 тыс. пеших и конных плюс 50 тыс. донских казаков и запорожцев11. На самом деле в пунктах сбора на реке Самаре собралось 100 тыс. С советом гетмана И. Самойловича - выступать ранней весной, когда в степи зеленеет травка, подножный корм для конского состава, - не посчитались, через реку Конские Волы рать переправилась и вступила на землю Крымского ханства лишь в середине июня 1687 г. Солнце палило нещадно, кругом - безводная степь да силуэты конных крымчан на горизонте. Вскоре степь заволокло дымом - татары подожгли сухую траву. Выгорела полоса растительности в 200 верст шириной, образовав своего рода оборонительный рубеж на подступах к Перекопу. Конница, обозные и артиллерийские лошади лишились корма. Военный совет высказался за прекращение похода, и большой воевода В. В. Голицын приказал отступать. Итог - десятки тысяч ратников умерли больше всего не от ядер, пуль и стрел, а от жажды, истощения и болезней.
      В 1689 г. князь вторично пытался пробиться в Крым. Выступили рано, в марте. Весна выдалась дождливая. Люди с трудом шли по грязи, колеса артиллерийских лафетов и обозных телег увязали в ней по ступицу. Узкий (всего семь верст) Перекопский перешеек татары превратили в мощный оборонительный рубеж: глубокий ров, за ним -земляной вал с семью опорными башнями обороны, за которыми - цитадель с десятками пушек. Наступила жара, люди маялись от недостатка хлеба и пресной воды. Князь Голицын спросил воевод - что делать? Те отвечали: "Служить и кровь свою пролить готовы, только от безводья и бесхлебья занедужились, промышлять под Перекопом нельзя, и отступить бы прочь"12. На штурм перешейка Голицын не решился и распорядился отходить. Татары восемь дней преследовали войско. Царевна Софья попыталась было наградить своего любимца. Юный царь Петр отказался подписать соответствующий указ. Он уже обретал самостоятельность.
      Несмотря на неудачу, крымские походы внесли весомый вклад в общие усилия членов Священной лиги. Они отвлекли 100-тысячное крымское войско от операций на Балканах и тем способствовали успеху армий Австрии, Польши и Венеции. Однако в глазах кайзера Леопольда, короля Яна Собеского и венецианского дожа московиты выглядели неудачниками.
      Успехи союзников на Балканах продолжались. В 1687 г. кайзер Леопольд обратился с воззванием к жителям полуострова, призывая их выступить против угнетателей. Обращение встретило отклик в Боснии, Сербии и Болгарии. Сербы, по словам патриарха Арсения Черноевича, "выставили 19 тыс. конного и пешего войска" и развернули партизанскую войну в тылу османской армии13. Сопротивление турок слабело, осенью 1688 г. сравнительно легко был взят Белград, важнейший стратегический пункт, место сосредоточения войск султаната для удара в сердце Европы. В городе удалось захватить много складов со снаряжением и продовольствием. Путь в глубь Балкан был открыт. Армией лиги в Сербии командовал Макс Эммануил Баварский. Людвиг Баденский прорвался из Венгрии в Боснию. Венецианцы заняли Афины, что произвело большое впечатление на всю Европу, хотя прославленный город превратился к тому времени в захудалое местечко. На севере Болгарии вспыхнуло Второе Тырновское восстание. В Вене планировали занять Герцеговину и Далмацию. Но тут в события вмешался неуемный Людовик XIV, развязавший третью в его царствование завоевательную войну, на сей раз за Пфальцское наследство. Его поползновение на европейскую гегемонию привело к созданию Аугсбургской лиги (Голландия, германский император, Швеция, Испания, Бавария, Саксония, с 1689 г. - Англия). Война растянулась на девять лет, на границу с Францией пришлось перебросить многие полки с Балкан, на Рейн отправились опытные полководцы Карл Лотарингский и Макс Баварский. Но самым тяжелым ударом для Священной лиги явилась смерть Иннокентия XI, ее вдохновителя и казначея. Преемник, Александр VII, выдающимися качествами не обладал. Денежный поток из Рима нельзя сказать, чтоб иссяк, но обмелел, что отразилось пагубным образом на численности и состоянии боевого духа христианского воинства.
      Турки оправились. Новый великий визирь Мустафа из знаменитого албанского рода Кепрюлю в 1690 г. вытеснил неприятеля с Балкан. Начался террор, особенно жестокий в Старой Сербии, в Косове. "Все эти земли опустели, - печалился летописец, - церкви Божии сожжены, монастыри ограблены и разорены совершенно, люди перебиты, женщины и юноши взяты в плен, настало худшее разорение и пленение". Самой тяжелой потерей явилась сдача Белграда, в души робких вселился страх - а не придется ли снова думать о защите Вены?
      Произошел великий исход сербского населения, охваченного ужасом перед неминуемой местью турок. 40 тыс. семей, с детьми, домашним скарбом и скотом, всего более 100 тыс. душ, покинули родные места и двинулись в неведомые края14. Шли пастыри, несли кресты и иконы. Возглавлял переселение Печский патриарх Арсений Черноевич. А на покинутые земли, в Старую Сербию, ныне именуемые обычно Косовом, мигрировали албанцы. Далеко в глубь истории уходят корни конфликтов, сотрясающих ныне Сербию!
      Император Леопольд благосклонно принял переселенцев, обещал предоставить им землю, уважать православную веру, разрешил им жить по прежним законам и обычаям. Венский двор получал двойную выгоду: заселял и возрождал хозяйственную жизнь в опустошенных и обезлюдевших южных комитатах Венгрии; приобретал первоклассную воинскую силу. Новоприбывшие становились граничарами, военными поселенцами, охранявшими порубежье с Турцией. Они освобождались от всех налогов и несли лишь охранную службу. Жалованье полагалось только офицерам.
      Остановить османский натиск удалось в сражении при Саланкеменце в августе 1691 г., одном из самых кровопролитных в жестоком XVII в. Турки потеряли в нем 19 тыс. человек, в том числе великого визиря Мустафу-пашу, у христиан число павших и раненых достигало 7 тыс., а Людвиг Баденский увенчал себя лаврами полководца.
      Наступило затишье до 1695 г., стороны истощили свои силы. Первыми пришли в себя османы и в битве при Лугоже (Лугоше) разгромили имперские войска. Леопольду пришлось обратиться за помощью к курфюрсту Саксонскому Фридриху Августу. Тот дал согласие, однако потребовал для себя пост главнокомандующего, хотя даром полководца не обладал. Но Вене повезло: курфюрст был избран на польский престол под именем Августа II, с легкостью перейдя для этого из лютеранства в католичество. Генералиссимусом союзных армий стал Евгений Савойский, участник обороны Вены, чье полководческое дарование сомнений не вызывало. Полуфранцуз-полуитальянец с примесью немецкой крови (он даже подписывался "Эугенио фон Савоя"), пятый сын Олимпии Манчини, племянницы кардинала Д. Мазарини, он от родителей не унаследовал ничего, даже прославленной красоты матери - небольшого роста, невзрачный, хотя и державшийся с большим достоинством, смолоду бедный. Увлеченный борьбой с османским нашествием, он бежал из Парижа и сделал блестящую карьеру под знаменами императора15.
      К тому времени война за Пфальцское наследство затухала, одолеть пол Европы маршалы Людовика XIV оказались не в состоянии. Участники Священной лиги получили возможность сосредоточить на Балканах большие силы. Имперский сейм ввел налог на войну по всей Германии, Саксония, Швабия, Бранденбург, Бавария выделили контингенты. Духовенство пожертвовало часть своих доходов. Венеция строила суда и спешно подбирала экипажи.
      Армия двинулась вниз по течению Дуная. 11 сентября 1697 г. у местечка Зента, у моста через Тису, произошло генеральное сражение. Принц Евгений воспользовался тем, что силы противника оказались разделенными рекой, обрушил артиллерийский огонь на пехоту, оставшуюся за Тисой, а сам атаковал тех, кто успел переправиться. 20 тыс. турок пали в битве, в числе их и великий визирь. Султан Ахмед в бессилии наблюдал с другого берега реки за гибелью армии и ударился в бегство, оставив в добычу победителям даже личные вещи. На следующий день Евгений Савойский проснулся признанным великим полководцем. Король Людовик XIV, получив вести о Зенте, перестал затягивать мирные переговоры и по Рисвикскому миру (сентябрь-ноябрь 1697 г.) уступил большую часть прежде завоеванных земель, включая Лотарингию.
      Ободряющие вести приходили и из Москвы. Азовские походы Петра I окружены легендой: начало великих дел. Мы здесь намерены строго придерживаться истины - ни восторгов, ни уничижительных оценок. Итоги первой кампании 1695 г. - взяты две "каланчи", башни по берегам Дона, между которыми протянута цепь, препятствующая выходу судов в море. Всю зиму на верфях в Воронеже стучали топоры, визжали пилы, корабль за кораблем спускался на воду и отплывал вниз по реке. Азов в 1696 г. был занят. В Москве торжествовали. Но ведь Азов - всего лишь провинциальная крепость на далекой периферии Османской империи. Сколько их надо взять, чтобы пробиться к открытому морю - Кинбурн, Очаков, Бендеры, Хотин, Измаил, Брэила (Браилов), Джурджу (Журжево), Силистрия.
      Умом государственного деятеля Петр сознавал: необходима акция европейского значения, следует влить свежие силы в Священную лигу, доказать свою необходимость для победы, чтобы добиться цели. Прозорливость молодого царя, его способность масштабно мыслить и ставить стратегические задачи на много лет вперед проявились в том, что он уже тогда включал в состав антиосманских сил балканские, и прежде всего южнославянские, народы. Весь юг и даже центр России в плане экономическом заинтересован в прорыве к Черному морю и далее, через проливы Босфор и Дарданеллы, к открытому океану. Этим путем на западные рынки должно хлынуть зерно с плодородных причерноморских полей. Прорыв мыслился в сочетании с богоугодным делом освобождения христиан Юго-Восточной Европы. Царь писал патриарху Адриану о своих трудах 10 сентября 1697 г.: "Чиним не от нужды, но доброго ради приобретения морского пути, дабы искусяся совершенно, возвратяся против врагов имени Иисуса Христа победителями, а христиан тамо будущъщ освободителеми благодатию Его быть"16.
      Нащупывались пути проникновения на Балканы, к тамошним христианам направлялись эмиссары. В головах у дьяков, сочинявших "наказные статьи", царил еще туман. Так, капитану Г. Островскому в октябре 1697 г. велено было ехать "в земли и места, ближе и податнее до Славенской или до Словацкой и до Шклявонской земли". Островский до таинственной Шклявонии добираться не стал, а осел в Венеции и там собирал сведения о Балканах.
      Гораздо больший интерес представляют путевые дневники стольника П. А. Толстого, в будущем графа, видного государственного деятеля и дипломата. Он осел в Дубровнике (Рагузе). Его послания можно рассматривать и как впечатления путешественника, и как размышления разведчика о стратегическом значении Дубровника17.
      Великое посольство 1697 - 1698 гг. - выдающееся событие в летописи сношений отечества с Западом, по словам британского историка Г. Маколея - эпоха в истории всего человечества18. Но нельзя забывать, что непосредственной целью посольства являлось упрочение антитурецкого союза, "подтверждение дружбы и любви, ослабление врагов Креста Господня, султана турецкого, хана Крымского и всех бусурманских орд"19. Послы информировали союзников об операциях российских войск в низовьях Днепра, взятии Таванской и еще трех небольших крепостей. Весть о великой победе при Зенте Петр встретил неоднозначно. Он отправил Леопольду полагавшееся поздравление, но заподозрил, что австрийцы воспользуются триумфом для заключения мира на благоприятных для себя условиях, при том что Россия оставалась еще очень далека от желаемых результатов, а султан "мыслит иметь миру", дабы "себе отдохновенье учинить и связь христианских государей прервать"20.
      И он был прав. Россия была соединена долгие годы со Священной лигой только договором с Польшей, игравшей в союзе вторую скрипку. В 1697 г. спохватились, и в феврале поспешно заключили союзный договор с Австрией и Венецией. Но он не содержал ключевого для Москвы пункта, обязательства заключать мир лишь с ее согласия, предусматривались только консультации с нею по ходу переговоров. В акте говорилось витиевато, но в то же время определенно: о турецких предложениях о мире - иным союзникам (России) полагалось "ведомо чинити, и купно всем тем разговором объяти и вместити и им обо всем, что ни есть делалось бы, от времени до времени ведомость чинити"21. Обязательства согласовывать с Москвой условия мира союзники на себя не брали. После Зенты охотников продолжать войну с турками, помимо Москвы, не обнаруживалось, просьбы с российской стороны "позадержаться" с миром, чтобы "могли все довольство воспринять", не встретили отклика. Открылась неприятная истина - Россию использовали, но с ее интересами не считались. Царь тщетно выразил надежду на то, что его просьбы "презренными" не останутся. В другой раз он заметил: "основание мира положено по воле цесарского величества", а следовало уточнить условия с общего совета всех союзников. Канцлер королевства Богемского, чешский аристократ граф Ф. Кинский, разъяснил Петру, что цесарь влез "в великие долги, а поляки и венеты ненадежны"22. Впрочем, посольство в объяснениях и оправданиях не нуждалось: Европа готовилась к очередному переделу сфер влияния, вошедшему в историю под именем войны за испанское наследство (1701 - 1714 гг.). Французский король Людовик XIV, используя родственные связи давно умершей жены, собирался посадить на освободившийся престол Испании своего внука. Австрия, Англия, Нидерланды готовились выступить против, и не существовало силы, способной склеить заново Священную лигу.
      С просьбой о личном свидании с кайзером Леопольдом Петру пришлось обращаться трижды, прежде чем он получил согласие. Австрийцы оговорили условия: четверть часа на беседу, но никаких дел, ими занимаются министры, лишь обмен любезностями. В зал монархи зашли с разных сторон, двинулись навстречу друг другу, остановились у окна и проявили живейший интерес к взаимному здоровью. Император не произвел на Петра впечатления: невысокий, хилый, дряхлый, с неприятно отвисшей нижней губой и преисполненный сознания собственного величия.
      На конгрессе в Карловице (Сремски Карловцы, 1698 - 1699 гг.) российские союзники добились крупного успеха. Цесарь присоединил к своим владениям Центральную Венгрию и Трансильванию, Речь Посполитая - Подолию с крепостью Каменец, Венеция - Морею (Южную часть Балканского полуострова), причем каждая страна заключила с Высокой Портой отдельный договор. Россия осталась если не в стороне, то на обочине конгресса. Партнеры охотно предоставили бы ей возможность продолжать войну с Турцией в одиночку. Понадобилось большое упорство со стороны думного дьяка П. Б. Возницына, чтобы добиться перемирия на два года на основе принципа uti possedites ("чем владеешь"). А мечталось о многом. В качестве желательных условий "пристойного и во всех наших ползах и прибытках мира" значились: присоединение Керчи, прекращение татарских набегов, свобода торговли сухим путем и морем "до Константинополя и далее до Синопа и далее до Трапезона". Не были забыты и христианские народы: "Греком, Сербом, Болгаром, Словаком и иным всем, тоежъ веру употребляющим, да будет всякая свобода и водности без всякого отягчения и лишних податей"23.
      Изменился весь баланс сил: христианская Европа из стороны обороняющейся превратилась в наступающую, мусульманская Турция перешла к обороне (хотя временами и в дальнейшем противоборстве добивалась успеха). Произошел великий перелом в отношениях Востока и Запада, Азии и Европы, мусульманского и христианского мира. Европа перешла в наступление, Османская империя медленно, но верно теряла позиции. Были в ходе христианского натиска перерывы, осечки, даже временные неудачи, в XIX столетии одна Россия продолжала прежде общеевропейское дело. Долог и тяжек был путь к конечному успеху, но через 215 лет Османская держава была прижата в Европе к проливам Босфор и Дарданеллы, а после Первой мировой войны превратилась в Турецкую республику. На рубеже XVII и XVIII вв. о чем-то подобном можно было лишь грезить. Но надлежит говорить об осознании стратегических задач российской политики на южном направлении на столетие вперед. Вице-адмирал Корнелий Крюйс обратил внимание посольства на желательность того, "дабы все корабли московские свободно и без помешательства... во все турские пристанища (порты. - В. В.) заходить могли"24 Поскольку "пристанища" находились и на Средиземном море, Крюйс ставил вопрос о проходе судов через Босфор и Дарданеллы.
      Усилиями Возницына Турция признала вхождение Азова в состав России, но перемирие заключалось лишь на два года. Перед московской дипломатией встала задача добиться прочного мира, а внимание ее было отвлечено на север, где вырисовывалась перспектива укрепления ее позиций на Балтике.
      Могущество Швеции тревожило соседей. Замаячила возможность сотрудничества с Данией, Польшей, Саксонией, Пруссией с тем, чтобы совместными усилиями если не изгнать, то хотя бы потеснить шведов в Прибалтике, да и в Германии. Из Москвы приходили вести о стрелецких волнениях, и Петр заспешил домой. Как он ни торопился, но все же задержался на несколько дней в Раве-Русской и Томашеве (Томашуве-Мазовецком) для свидания с курфюрстом Саксонским и королем Польши Августом II. Молодые люди приглянулись друг другу, пировали от зари и до зари, проводили смотры войск, Петр мастерски бил в драгунский барабан. Атмосфера загула создавала у окружающих обманчивое впечатление, они не сознавали, что в Раве-Русской в августе 1698 г. были заложены основы союза трех стран, России, Польши и Саксонии, против Швеции. Петр был в восторге от нового друга. Август, прозванный Сильным, легко гнул подковы, на ниве галантных похождений превзошел Дон Жуана, побочным детям его не было числа, его сын Мориц Саксонский стал маршалом Франции. Но сам Август был посредственным правителем, бездарным полководцем и вероломным союзником. Тщательно изучавший его деяния и делишки Н. Н. Молчанов именовал его коронованным проходимцем. Знал бы царь о советах Августу его доверенного лица И. Р. Паткуля: надо "крепко связать руки этому могущественному союзнику (Петру. - В. В.), чтобы он не съел перед нашими глазами обжаренного нами куска (Лифляндию. - В. В.)"25. На август и ноябрь 1699 г. пришлось заключение союзных договоров с Данией и Польшей, потом последовал указ о формировании 30 новых полков.
      Но руки у царя были связаны, прежде, чем заняться северными делами, следовало заменить зыбкое двухгодичное перемирие с Турцией солидной договоренностью, нечего было и думать о войне на Балтике без обеспечения безопасности на юге от возможных ударов Порты. В Стамбул на переговоры снарядили опытного дипломата Е. Украинцева, в помощь ему дали дьяка И. Чередеева. Прибыли на место они 3 сентября 1699 г. (ст. ст.). на корабле "Крепость". Девять месяцев длилось их "сидение" в османской столице. О программе максимум, включая обретение Керчи, россияне не заикнулись, и без того "мест притыкания", как тогда говорили, было предостаточно.
      С потерей Азова турки смирились. Удалось избавиться от унизительной дани крымскому хану. Правда, ведший переговоры с османской стороны грек А. Маврокордат, занимавший пост драгомана Порты, советовал "подарки" время от времени все же делать, изъясняясь на странном для высокого турецкого сановника языке, более близкого христианам: "и псов кормят же, чтобы сыты были и голодом не издыхали". Попытка добиться свободы судоходства по Черному морю натолкнулась на жесткий отпор: "По Черному морю иных государств кораблям ходить будет свободно тогда, когда Турское государство падет и вверх ногами обратится". Жаркий спор разгорелся вокруг днепровских городков, селений близ устья реки, занятых российскими войсками уже после взятия Азова. Обе стороны сознавали их большое стратегическое значение; отстояв их, Москва обеспечивала себе контроль над низовьями Днепра и плацдарм на подступах к Крыму. Украинцев пытался придать притязаниям оборонительную видимость - здесь сподручно задерживать татарские набеги. Турки возражали - еще сподручнее использовать городки для наступления на Крым, всего несколько переходов до Перекопа. Реис-эфенди говорил с "великим гневом": султан никого на свете не боится, Аллах создал турок "со всеми творить войну и побеждать мечем". Произошла резкая перепалка. Территория, занятая городками, осталась за Крымским ханством, но они подлежали срытию, от Перекопа до Азова и от Запорожской сечи до Очакова сохранялись земли "пустые и порожние и всяких жильцов да лишены будут"26. К концу "сидения" послы устали, их мучила жара и бесконечные проволочки турок. Много хлопот доставлял командир корабля "Крепость" П. Памбург, один из тех авантюристов, которые тогда стаями слетались в Россию. Прибытие в Стамбул он отметил пушечным салютом, перепугавшим обитательниц сераля. Затем последовали стычки с поставщиками продовольствия на судно, которых Памбург пригрозил повесить на реях. С трудом совместными усилиями послов и турецких властей удалось вывести судно в устье Босфора, и выходки буйного капитана прекратились. А царь сгорал от нетерпения и требовал от Украинцева: "Токмо конечно учини мир, зело нужен"27.
      3 июля 1700 г. мир с турками на 30 лет был подписан. 6 августа гонец с вестью о нем прискакал в Москву. На следующий день наспех собранная и плохо снаряженная армия двинулась в поход на Прибалтику, навстречу нарвскому поражению. Но брать реванш Россия начала невиданно быстро. Уже осенью 1701 г. обозначились крупные успехи на поле боя ее войск под командованием Бориса Петровича Шереметева. Через 20 лет война завершилась победоносным Ништадтским миром. Руки России на южном, пока еще крымском, направлении внешней политики, переросшим в дальнейшем в балканское, были развязаны. А Петр смотрел далеко вперед. В его обращениях к "турецким христианам" обозначились контуры внешней политики державы на юго-западном направлении. Его цель - не завоевание, а освобождение балканских христиан от ига "поганского": "Никакого властолюбия и распространения областей своих и какого-либо обогащения не желаем, ибо и своих древних и от неприятелей своих завоеванных земель, городов и сокровищ по Божьей милости предостаточно имеем". Далее следовал важнейший постулат о возрождении под российским покровительством, попранной османскими завоевателями их государственности: "Позволим под нашею протекциею избрать себе начальников от народа своего и возвратим и подтвердим их права и привилегии древние, не желая себе от них никакой прибыли, но содержа их яко под протекциею нашею"28.
      XVIII столетие ознаменовалось четырьмя русско-турецкими войнами и установлением покровительства России над православным населением Балкан; поддержка нашей страной его национального движения превратилась в постоянный фактор, в решающей степени способствовавший краху османского господства в регионе. Но нельзя забывать, что последний крестовый поход христианской Европы, подорвавший военную мощь турецкой державы, укрепил связи балканцев с христианским зарубежьем и привел к зарождению перспективы их пока еще отдаленного и мучительно трудного освобождения.
      Примечания
      1. Аршакова А. М. Турецкий вопрос в польской публицистике конца XVI века. М., 2000, с. 8; История внешней политики России XV-XVIII в. М., 2000, с. 317.
      2. Разин Е. А. История военного искусства, т. 3. М., 1962, с. 230 - 235.
      3. Савин Г. А. Порта, Крым и страны Восточной Европы. - Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XVII в. М., 2001, с. 70 - 71.
      4. Гусарова Т. П. Австрийские Габсбурги во главе войны с османами 1683 - 1699 г. - Там же, с. 243.
      5. Sugar P. Southeastern Europe under Ottoman Rule. Seattle-London, 1977, p. 193, 241.
      6. Inalcik H. The Ottoman Empire. The Classical Period 1300 - 1600. London, 1973, p. 98.
      7. Gaber S. Et Charles V arreta la marche des turks. Nancy, 1986, p. 77.
      8. Ibid., p. 90.
      9. Артамонов В. А. Страны Восточной Европы в войне с Османской империей (1683 - 1699). - Османская империя и страны..., с. 300.
      10. Tapie V.S. Monarchie et les peoples du Danube. Paris, 1969, p. 165.
      11. Разин Е. А. Указ. соч., с. 253 - 256.
      12. Там же, с. 262.
      13. Политические и культурные отношения России с югославянскими землями в XVIII веке. М., 1986, с. 22.
      14. Достян И. С. Балканские народы во время войны Священной лиги с Османской империей. - Османская империя и страны..., с. 367; Богословский М. М. Петр I, т. 2. М., 1941, с. 507 - 508.
      15. Подробнее, см.: Priesdorf K. Prinz Eugen. Hamburg, 1940.
      16. Письма и бумаги императора Петра Великого, т. 1. СПб., 1887, с. 193 - 194.
      17. Там же, с. 199 - 201; Политические и культурные отношения..., с. 11, 12, 16, 17.
      18. Молчанов Н. Н. Дипломатия Петра Великого. М., 1991, с. 131.
      19. О посольстве см.: Соловьев С. М. История России с древнейших времен, кн. 18. М., 1963, с. 542; Орешкова С. Ф. Русско-турецкие отношения в начале XVIII в. М., 1971, с. 28; Письма и бумаги..., с. 205, 209, 211, 213.
      20. Письма и бумаги..., с. 210.
      21. Памятники сношений древней России с державами иностранными, т. 8. СПб., 1867, с. 417.
      22. Письма и бумаги..., с. 257, 259, 261, 262, 260.
      23. Там же, с. 295 - 299, 304 - 309.
      24. Богословский М. М. Указ. соч., т. 5. М., 1948, с. 108.
      25. Молчанов Н. Н. Указ. соч., с. 302.
      26. Богословский М. М. Указ. соч., т. 5, с. 198, 110, 113; Славянские народы Юго-Восточной Европы и Россия в XVIII в. М., 2003, с. 252. Текст Константинопольского мирного договора см.: Письма и бумаги..., с. 368 - 376.
      27. Письма и бумаги..., с. 332, 310, 353.
      28. Там же, с. 226 - 227.