Мясников В. С. Мао Цзэдун

   (0 отзывов)

Saygo

Мясников В. С. Мао Цзэдун // Вопросы истории. - 1990. - № 1. - С. 73-96.

Летом 1956 г. Мао Цзэдун переплыл р. Янцзы, чему посвятил свое стихотворение "Плавание": "Недавно Янцзы переплыл, что вдали простерлась на многие тысячи ли... Хотя ветер дует и волны пошли, сень сада на суше меня не влечет". Стихосложение и плавание были давними увлечениями Мао. В январе 1957 г. он подготовил к публикации 18 своих поэтических произведений. Мао Цзэдун владел различными жанрами классической поэзии, создавал стихи на мотивы старинных песнопений и опирался при этом на древнюю поэтическую традицию. В "Плавании" Мао картину перемен на Янцзы связал с революционными переменами в стране. "Ветер дует и волны пошли" - вот главная идея этого стихотворения.

Веяния XX съезда КПСС дошли до Китая, Компартия Китая шла к своему VIII съезду, и 62-летний Мао Цзэдун переплыл Янцзы, чтобы продемонстрировать, что он преисполнен сил и энергии и ему еще рано отдыхать в "сени сада". А 16 июля 1966 г. состоялся новый его заплыв по Янцзы, для чего был сооружен пластиковый бассейн. По течению бассейн передвигали десятки пловцов, внутри его плыл Мао Цзэдун, одновременно выслушивая доклады о положении дел в Пекине. Там в то время "культурная революция" вступала в решающую фазу. Возвратившись в столицу через несколько дней, Мао в ответ на последнее публичное выступление Председателя КНР Лю Шаоци, пытавшегося спасти от расправы партийные кадры, заявил, обращаясь к хунвейбинам: "Бунт против реакционеров - правое дело". Китай был ввергнут в пучину трагических событий. "Весь терем продувается ветром", - этой метафорой в одном из своих новых стихотворений Мао Цзэдун прогнозировал желанную ему ситуацию потрясений.

9 сентября 1976 г. он ушел из жизни, прожив почти 83 года, из которых 27 лет руководил огромной страной и около 40 лет возглавлял компартию, крупнейшую в мире по численности. Сегодня, когда начался новый этап в советско-китайских отношениях, возникли объективные условия для того, чтобы глубже изучать опыт прошлого наших отношений. Мао принадлежит в нем особое место.

В 19-й день 11-й луны 19-го года императорского правления под девизом Гуансюй (т. е. 26 декабря 1893 г.) в дер. Шаошань провинции Хунань в семье зажиточного крестьянина Мао Жэныпэна родился первый из будущих четырех детей сын1 нареченный Жуньчжи. Полноватым круглым лицом мальчик был похож на мать, что считалось счастливой приметой, а крупная родинка на левой стороне подбородка - по поверью, признак того, что он будет властвовать над людьми; наконец, он родился в год Змеи, и в его гороскопе значилось, что он может стать интеллектуалом, а соответствовавший месячному циклу знак Козерога предвещал, что последняя фаза его жизни будет отмечена бурными событиями. В старом Китае верили предсказаниям.

В пять лет по обычаю мальчику дали второе имя - Цзэдун, это означало, что детство окончено и он должен выполнять посильную работу. С 8 лет он пошел учиться в сельскую школу. И в семье, и в школе обычным способом воспитания было битье. Цзэдун убежал из школы, затем предупредил, что утопится в пруду, если отец не перестанет его бить. Отец обещал прекратить рукоприкладство, а сын извинился, встав все же лишь на одно колено вместо двух. Оба этих случая считались из ряда вон выходящими в конфуцианском Китае, где повиновение старшим (учителю, отцу и т. д.) было основой жизненного уклада. Уклоняясь от домашней работы, Цзэдун обычно уходил куда-нибудь, чтобы в укромном месте почитать книгу. Его любимыми героями стали основатель первой единой Китайской империи Цинь Ши-хуанди, разбойники из романа "Речные заводи", военные и политические деятели эпохи Хань, выведенные в романе "Троецарствие", затем Наполеон, о котором он узнал из брошюры "Великие герои мировой истории"2.

В те годы, когда он начинал жить в "собственной системе измерений", в его характере обнаружились две определяющие черты: первая - честолюбие, удовлетворяемое через власть; вторая - стремление поставить другого человека в такое положение, из которого тот вынужден будет искать выход. Крестьянский сын, овладевший, несмотря на сословные и имущественные препоны, знаниями, нес в себе тем не менее презрительное отношение именно к "книжным знаниям". Он не стал интеллигентом, а, наоборот, всегда потом подчеркивал неполноценность горожан-"полуинтеллигентов", далеких от практики и не имеющих жизненного опыта сельских тружеников. Выступая 1 февраля 1941 г. в Яньани, Мао говорил: "Читать книги - это самое легкое дело на свете, легче, чем готовить пищу или резать свиней... Вполне возможно, что мое суждение вызовет у некоторых раздражение. Они могут спросить меня: "По-твоему, Маркс тоже был полуинтеллигентом?" Я бы ответил так, верно то, что Маркс не умел ни резать свинью, ни обрабатывать землю, но он принимал участие в революционном движении, изучал, что такое товар... Только таким путем Маркс стал действительно интеллигентом"3.

Считая себя представителем интересов крестьянства как "главной силы революции", Мао Цзэдун с этой позиции подходил затем к другим социальным слоям. Он стал автором принятого 1 декабря 1939 г. ЦК КПК решения "Широко привлекать интеллигенцию", в котором подчеркивалось, что компартия должна уметь привлекать интеллигентов к национально-освободительной борьбе, ибо "без участия интеллигенции победа революции невозможна"4. Но одно дело - использование интеллигенции, а другое - отношение к ней. Не случайно в годы "культурной революции" интеллигенция в "школах 7 мая" "перевоспитывалась", участвуя в самых тяжелых и неприглядных формах сельского труда5.

Мао Цзэдуну было 27 лет, когда он вступил в коммунистические кружки, а спустя год стал одним из основателей КПК. Его честолюбие диктовало ему вопросы: как доказать всем, что именно он должен быть главой партии, и как стать потом вождем великого народа? История КПК свидетельствует, что во взглядах и практике Мао уже в 20 - 30 -е годы многое было неприемлемо для других коммунистов и вызывало резкую критику. Поэтому он начал укреплять свое положение, дискредитируя признанных руководителей КПК Ли Дачжао и Чэнь Дусю, а одновременно организовывал травлю всех, кто выступал против выдвижения его самого. "Мао Цзэдун является хитрым политиканом, поэтому он и внутри партии не бросал своего старого искусства, - отмечалось в 1930 г. в документах коммунистических органов провинции Цзянси. - Он устраивал интриги внутри партии, склоки между товарищами, и это являлось его излюбленным и обычным приемом. Он мечтал создать свою личную клику и разрушить партийную организацию"6.

За левацкий авантюризм Мао Цзэдун не раз подвергался партвзысканиям. На III съезде КПК в 1923 г. он попытался увязать развитие революции в Китае с военным конфликтом между СССР и Китаем. В 1927 г. утверждал, что перед Китаем стоит задача не антифеодальной и антиимпериалистической, а непосредственно социалистической революции. На VI съезде КПК, проходившем под Москвой в 1928 г., Мао, не присутствовавший на съезде, был подвергнут серьезной критике за то, что при комплектовании Красной Армии Китая опирался на люмпен-пролетариат7. В 1929 г. Мао Цзэдун выдвинул "стратегический план" - в течение одного года овладеть провинцией Цзянси. Этот "весьма хитрый и коварный человек с чрезвычайно развитым индивидуализмом" "издавна был против ЦК", "неоднократные указания ЦК отвергал и умышленно не выполнял их", - отмечалось в экстренном циркулярном сообщении Исполкома КПК провинции Цзянси от 15 декабря 1930 г.; он "разработал коварный план с тем, чтобы погубить товарищей по партии", "хочет сосредоточить власть в своих руках,., не упускает случая обрушиться на Чжу с критикой и делает это на всех собраниях, ... старается ... окончательно подорвать престиж Чжу Дэ"8.

Левацкий подход навсегда стал характерен для Мао Цзэдуна, а особенно четко выразился в 1930 - 1931 г., когда он солидаризировался с Ли Лисанем, рассчитывавшим вовлечь СССР в мировую войну, чтобы ускорить тем самым китайскую революцию9. В январе 1935 г. на совещании в Цзунъи Мао Цзэдун, сыграв на самолюбии военных, составлявших там большинство, и подвергнув критике председателя Военного совета ЦК КПК и политкомиссара Чжоу Эньлая, а также исполнявшего обязанности Генерального секретаря КПК Цинь Бансяна (Бо Гу), добился избрания себя в секретариат ЦК10. К 1936 г. относится первая попытка Мао заявить о себе всему миру, для чего им были организованы встречи с американсвим журналистом Сноу. Сноу, имевший контакты с Госдепартаментом США и по совместительству преподававший в пекинском Яньцзиньском университете литературу, был заинтересован в получении из первых рук данных о коммунистическом движении в Китае. Беседы со Сноу были проредактированы лично Мао, причем Сноу обещал ему не раскрывать в своих корреспонденциях ряд сведений, сообщенных конфиденциально. Все же Сноу показал в книге, что Мао Цзэдун - самоуверенный и властолюбивый лидер, который старается приписать себе большую часть заслуг китайского революционного движения, а взгляды его на революционный процесс расходятся с позициями марксистов-ленинцев; что он более привержен национализму, чем интернационализму11.

Возглавив в 1935 г. КПК, Мао Цзэдун продолжал выступать с левацкой тактикой, которая могла привести к подрыву единого национального фронта Китая. Это четко проявилось во время так называемого сйаньского инцидента в декабре 1936 г., когда Мао выступал за ликвидацию Чан Кайши, взятого в плен патриотически настроенными военными. Но в 1937 - 1938 гг. Мао Цзэдун резко повернул вправо, и в тех районах, которые контролировались китайской Красной Армией, подготовленная по его указанию октябрьская (1937 г.) директива отдела пропаганды ЦК КПК запретила проповедь всякой классовой борьбы, демократии и интернационализма. А когда Мао и его сторонникам удалось в конце 30 - начале 40-х годов оттеснить от руководства КПК коммунистов- интернационалистов, в ряде документов, предназначенных для партии и армии, была усилена националистическая пропаганда.

Чтобы удержать захваченную в КПК власть, Мао Цзэдун начал насаждать культ собственной личности. Основным средством для достижения этой цели становятся массовые политические кампании. В 1941 - 1945 гг., когда внимание и силы ВКП(б) были сосредоточены на борьбе с германским фашизмом, Мао проводил в Яньани чжэнфэн - "кампанию по упорядочению стиля", в ходе которой фальсифицировал историю КПК, представляя собственную фигуру в качестве главного ее персонажа, добиваясь абсолютного авторитета и полной власти в партии и в контролировавшихся Красной Армией районах. Эту кампанию характеризовало наличие продуманного плана с разнообразным арсеналом средств реализации.

Мао Цзэдун поставил под контроль средства информации, создал прочную опору в органах безопасности. Прямая дискредитация линии Коминтерна в Китайской революции и опыта ВКП(б), навязывание в качестве идеологической основы партии "идей Мао Цзэдуна", перевоспитание КПК в духе угодных Мао взглядов - вот во что вылилась эта кампания, ставшая прообразом будущей "культурной революции". Спецслужбы (которыми руководило его доверенное лицо - Кан Шэн, человек с подозрительным прошлым) развернули арест лиц, "подозреваемых" в связях с Гоминьданом и японцами. Честных коммунистов заставляли каяться во всевозможных антипартийных проступках, восхвалять Мао; почти все его оппоненты в руководстве КПК были вынуждены публично признать свои взгляды "вредными" или просто подчиниться решению осудившего их ЦК КПК12.

В декабре 1943 г., уже после самороспуска Коминтерна, встревоженный Г. М. Димитров обратился к Мао Цзэдуну с письмом: "Я считаю политически неправильной проводимую кампанию против Чжоу Эньлая и Ван Мина, которым инкриминируется... политика национального фронта, в итоге которой они якобы вели партию к расколу. Таких людей, как Чжоу Эньлай и Ван Мин, надо не отсекать от партии, а сохранять и всемерно использовать для дела партии. Меня тревожит и то обстоятельство, что среди части партийных кадров имеются нездоровые настроения в отношении Советского Союза. Сомнительной мне представляется также и роль Кан Шэна. Проведение такого правильного партийного мероприятия, как очистка партии от вражеских элементов и ее сплочение, осуществляется Кан Шэном и его аппаратом в таких уродливых формах, которые способны лишь посеять взаимную подозрительность, вызвать глубокое возмущение рядовой массы членов партии и помочь врагу в его усилиях по разложению партии"13.

Мао Цзэдун приближался к своему 50-летию. Именно тогда его описал представитель Коминтерна, находившийся в Яньани, П. П. Владимиров. В самый трудный момент Великой Отечественной войны, когда гитлеровцы прорвались к Волге, Мао и его окружение даже не помышляли о том, чтобы оказать посильную помощь СССР и вели себя с наигранной веселостью, с наивной смелостью и цинизмом, рассуждая о возможности "поражения СССР"; как только речь касалась действий китайской Красной Армии в случае нападения Японии на СССР, Мао уходил от обсуждения и не связывал себя обещаниями14. В целом он показал себя как расчетливый политик, более доверяющий практике, чем идеалам, и сознающий, что он превосходит всех лиц из своего окружения в способности вести борьбу за сохранение роли лидера.

Многочисленные взлеты и падения приучили Мао Цзэдуна к недоверчивости. Он умел быть мягким и обходительным, но иногда впадал в слепую ярость. Умело манипулировал массовым сознанием, сочетая пренебрежение к массам (известно его изречение: "Народ - это чистый лист бумаги, на котором можно писать любые иероглифы") с тезисом, что историю творит именно народ. На протяжении всей жизни он стремился к созданию собственного культа. Он упорно насаждал этот культ, уничтожая всех, кто делал попытки выступить против. Он постоянно был нацелен на то, чтобы устранять с политической арены своих соперников. То, что известно в связи с культом личности Сталина, было продублировано в Китае. Мао Цзэдун копировал Сталина, восхищался им, боялся и ненавидел его.

В детстве мать наставляла Мао Цзэдуна, что метод открытых выступлений - "не китайский путь"15, и советовала применять непрямые атаки. Мао научился использовать весь арсенал известных ему средств, прикрывая стремление к личной власти призывами к борьбе за высокие идеалы революции. Отличительной чертой его характера было умение привлекать на свою сторону одних, заставляя других служить себе. Он широко использовал традиционные приемы выдвижения кадров, когда сначала кого-либо наказывали, а затем неожиданно повышали в должности. Так воспитывалась личная преданность вождю. Выиграв во внутрипартийной борьбе у Ли Лисаня и Чжан Готао, у Бо Гу и Ван Мина, Мао Цзэдун сосредоточил затем силы против главного противника - Чан Кайши.

Чан Кайши стал национальным лидером в годы антияпонской войны. Опытный политик, он умело использовал социальную и национальную демагогию, поручив своим помощникам изложить исповедуемые им политические принципы в книге "Судьбы Китая"16. Это обязывало Мао Цзэдуна выступить с работами, которые привлекли бы по крайней мере не меньшее внимание. Популярность Чан Кайши обеспечивалась гоминьдановской государственной и партийной пропагандистской машиной, выпустившей даже сборник цитат "любимого вождя нации". К тому же Чан Кайши был признанным представителем Китая на мировой арене. С ним считались главы великих держав, вели с ним личную переписку Сталин и Рузвельт. С этим врагом (позднее - с его тенью на Тайване) Мао довелось сражаться до конца жизни, даже после победы в ходе революции 1949 года.

На III Пленуме ЦК КПК 6-го созыва 20 апреля 1945 г. после ожесточенных дискуссий было принято "Решение по некоторым вопросам истории нашей партии". В нем все достижения КПК и Китайской революции объяснялись мудрым "руководством Мао Цзэдуна" и осуществлением его идей, а ошибки и недостатки были отнесены за счет других лиц17. На начавшемся вслед за Пленумом VII съезде КПК Мао выступил с политическим отчетом "О коалиционном правительстве", где отмечал, что регулярные войска КПК стали главной силой в войне против японских захватчиков; он не исключал возможности гражданской войны после окончания войны с Японией, но сделал упор на том, что предпочтительнее избежать ее. На съезде был принят новый устав КПК, в котором отмечалось: "Коммунистическая партия Китая во всей своей работе руководствуется идеями Мао Цзэдуна". Так была заменена прежняя формулировка о марксизме-ленинизме как основе идеологии Коммунистической партии.

Чтобы внедрить в сознание партии ту мысль, что идеи Мао Цзэдуна дополняют марксизм- ленинизм, потребовалась длительная борьба, массовые чистки и репрессии, особенно при подготовке VII съезда КПК, Эта борьба носила название кампании по "исправлению стиля", Мао одержал победу и через 24 года после создания КПК стал ее лидером. "VII съезд, проходивший в 1945 г. под председательством товарища Мао Цзэдуна, - повествует бывший председатель Военного совета ЦК КПК Дэн Сяопин, - был после создания нашей партии самым важным съездом в период демократической революций. VII съезд обобщил исторический опыт зигзагообразного развития китайской демократической революции за 20 с лишним лет, разработал верную программу и тактику, устранил в партийных рядах ошибочные взгляды и обеспечил на основе марксизма-ленинизма, идей Мао Цзэдуна их идейное единство и небывалую сплоченность. Он заложил фундамент для победы новодемократической революции во всей стране"18.

На VII съезде КПК Мао Цзэдун был избран на специально учрежденный для него пост Председателя ЦК КПК19, Этот пост был придуман самим Мао, который теперь становился выше Генерального секретаря ЦК партии, А поскольку Чан Кайши тоже был председателем (вэйюаньчжан в верховном государственном органе) и в народе его так и звали "председатель", то Мао, став "председателем", творил свой имидж главы нации.

В 56 лет Мао Цзэдун вышел на арену мировой политики как лидер Китайской Народной Республики, уже имея за плечами известный дипломатический опыт переговоров с представителями США, зачастившими в Яньань в 1944 - 1945 годах. На контакты с зарубежными деятелями неизменно накладывали особый отпечаток актерские черты его характера. Рассказывая о Мао как о человеке, А. А. Громыко отмечал, что, "если отвлечься от его теоретических установок, от его мировоззренческих концепций и особых взглядов в политике, то перед вами предстанет человек в общем любезный и даже обходительный, Мао понимал шутку и сам к ней прибегал, Старую китайскую философию он считал своим родным домом, основательно ее штудировал и говорил об этом. Со знанием ссылался на авторитеты. Мао Цзэдун уважал собеседника, который мог с ним потягаться в обсуждении проблем, но когда дело доходило до острых вопросов политики, то у него на лице появлялась маска. Мао тут же становился другим человеком. На моих глазах в Пекине он просидел весь обед рядом со своим главным гостем - Хрущевым, сказав не более десятка протокольных слов. Мои усилия и в какой-то степени усилия китайского министра Чэнь И положение не выправили"20.

Сноу пришел к выводу, что основная черта политических взглядов Мао Цзэдуна заключалась в том, что он стремился в первую очередь подчеркивать роль Китая как великой державы. Рассказывая о формировании своего мировоззрения, Мао отмечал, что "сначала это была конфуцианская школа, в ней я шесть лет учил "Четверокнижие" и "Пятикнижие" и в то время очень почитал Конфуция, а потом я попал в буржуазную школу и учился в ней семь лет, в буржуазной школе преподавали только буржуазную философию, я тогда очень почитал Канта, особенно же верил в дуализм. Сначала у меня была феодальная идеология, а потом буржуазно-демократическая". Рассматривая эволюцию его взглядов, исследователи считали возможным выделить три ее главных звена: традиционализм, анархизм, марксизм.

Традиционализм впитывался Мао Цзэдуном со школьной скамьи, при чтении художественно-исторической литературы, посещении традиционного китайского театра и от уличных народных сказителей. Первым его учебником был конфуцианский канон "Луньюй"21, который он часто цитировал. В яньаньских пещерах Мао постоянно вспоминал примеры из истории Китая, цитировал классические книги, особенно эпохи Чунь-цю22. В произведениях Мао часто встречаются упоминания сюжетов и персонажей исторических романов "Троецарствие", "Речные заводи", "Путешествие на Запад", приводятся примеры из истории династий Цинь, Хань, Тан и Мин, когда известные полководцы с помощью более совершенной стратегии и тактики одерживали блистательные победы. Составление хитроумных планов стало в политике Китая традицией. От решений важнейших проблем и до народной игры в облавные шашки (вэйцзи) - всюду велось состязание в составлении стратагем.

В годы антияпонской войны Мао Цзэдун часто ссылался на борьбу крестьянских повстанческих армий, широко использовавших партизанские приемы. Лозунг "древность на службу современности" как идеологическая установка возник у Мао не случайно. Идеи превосходства китайской культуры над другими, составлявшие основу воспитания в старом Китае, сформировали догмат его китаецентристской внешней политики. Древность использовалась Мао для конструирования социально-политических, экономических и философских основ его идей, а в политической практике он использовал сведения из древних канонов, посвященных военному искусству и дипломатии. В них Мао искал рецепты возрождения былого имперского величия23. Влияние традиционной идеологии и политических учений на идеи Мао подробно освещено в трудах советских ученых24.

Одним из любимых произведений Мао Цзэдуна была "Книга правителя области Шан". Древний легист Шан Ян утверждал, что "государство может достичь спокойствия благодаря земледелию и войне." На государство, которое любит силу, трудно напасть, а государство, на которое трудно напасть, непременно добьется процветания... Если войска совершают действия, на которые не отважится противник, - это значит, что [страна] сильна... Если [во время войны] страна совершает действия, которых противник устыдился бы, то она будет в выигрыше"25.

Мао Цзэдуну исполнилось 18 лет, когда руководимая Сунь Ятсеном Синьхайская революция свергла Цинскую монархию. Но суньятсенизм не увлек юного Мао. Он предпочитал тогда анархизм. Взгляды китайских анархистов эволюционировали к тем идеалам, которые излагались М. А. Бакуниным и П. А. Кропоткиным 26. Мао подчеркивал превосходство анархизма над марксизмом: анархисты "не гнались за ощутимыми результатами, старались вначале поднять простой народ... Взгляды людей этой группы были более широкими, более глубокими. Они хотели... объединить все человечество в одну семью, сплотить все человечество общей радостью и дружбой... Во главе этой группы стоял человек, родившийся в России, звали его Кропоткин"27.

Когда в начале XX в. марксизм пришел в Китай, последний был слаборазвитой страной с полуфеодальным, полуколониальным обществом, но с оригинальным философским наследием и своеобразной культурой, с национальными стереотипами, выработанными конфуцианством. Марксизм понадобился Китаю, чтобы вывести его из многовекового кризиса, но условия познания и применения марксизма там во многом отличались от европейских.

Мао Цзэдун рано познакомился с "Манифестом Коммунистической партии" К. Маркса и Ф. Энгельса, однако всерьез занялся изучением марксизма лишь в 1933 г. и то по учебным пособиям, рассчитанным на массового читателя, так как тогда большинство классических произведений марксизма еще не было переведено на китайский язык, а иностранными языками Мао не владел. В его избранных произведениях более половины цитат, которыми он подкрепляет свои утверждения, являются извлеченными из древних и средневековых китайских источников, а ссылок на Маркса и Энгельса - около 4%, причем большинство этих ссылок было сделано при подготовке его сочинений к печати в начале 50-х годов. Зачастую эти ссылки Мао просто поручал подбирать своим секретарям, в частности проф. Чэнь Вода.

С первых шагов на публицистическом поприще в апреле 1917 г. Мао Цзэдун говорил почти исключительно о возрождении былого величия Китайской империи. Путь к этому лежал через "возрождение духа военной доблести". Кредо силовой борьбы осталось для него главным навсегда. В 1929 г. на совещании Бюро ЦК КПК Мао было указано, что он не знает и не понимает марксизма-ленинизма28. От таких руководителей КПК, как Ли Дачжао, Цюй Цюбо, Пэн Бай, Ван Мин и Чжан Вэньтянь, Мао Цзэдун резко отличался тем, что не признавал интернационального характера марксистско-ленинского учения и делал упор на национальные особенности Китая, для которого, по его мнению, мог подойти лишь китаизированный марксизм29. Вообще по своей натуре Мао не мог быть явным адептом какого-либо учения: для него это означало остаться на второй роли. Основным методологическим положением Мао Цзэдуна являлось "обследование и изучение" конкретных ситуаций, он противопоставлял это "книжным знаниям"30.

В октябре 1938 г. на VI Пленуме ЦК КПК 6-го созыва Мао Цзэдун выступил с докладом "Место Коммунистической партии Китая в национальной войне" и сформулировал теорию применения марксизма в китайских условиях: "Коммунисты являются сторонниками интернационального учения - марксизма, однако марксизм мы сможем претворить в жизнь только с учетом конкретных особенностей нашей страны и через определенную национальную форму. Великая сила марксизма-ленинизма состоит именно в том, что он неразрывно связан с конкретной революционной практикой каждой данной страны. Для Коммунистической партии Китая это означает, что нужно научиться применять марксистско-ленинскую теорию к конкретным условиям Китая. Если коммунисты, являющиеся частью великого китайского народа, плотью от плоти этого народа, будут трактовать марксизм в отрыве от особенностей Китая, то это будет абстрактный, выхолощенный марксизм. Поэтому применять марксизм к конкретным условиям Китая, чтобы он во всех своих проявлениях непременно отражал китайскую специфику, то есть применять марксизм в соответствии с особенностями Китая, - такова задача, которую вся партия должна безотлагательно понять и решить. Нужно покончить с заморскими шаблонами, поменьше заниматься пустыми и абстрактными разглагольствованиями, сдать в архив догматизм и усвоить свежие и живые, приятные для слуха и радостные для глаза китайского народа китайский стиль и китайскую манеру. Отрыв интернационального содержания от национальной формы присущ людям, которые ничего не смыслят в интернационализме. Что же касается нас, то мы стоим за тесное соединение того и другого. В этом вопросе у нас имеются серьезные ошибки, которые нужно решительно преодолеть31.

Тогда же Мао Цзэдун в качестве положительного кредо выдвинул тезис: "Винтовка рождает власть" и выступил с призывом, чтобы каждый коммунист усвоил эту истину32. "Располагая винтовкой, - утверждал он, - можно действительно создавать партийные организации, и 8-я армия создала на севере Китая мощную партийную организацию. Можно также создавать кадры, школы, создавать культуру, создавать массовое движение. Все, что имеется в Яньани, создано с помощью винтовки, с помощью винтовки добывается все. Кое-кто над нами иронизирует, называя нас сторонниками теории всемогущества войны. Да, мы сторонники теории всемогущества революционной войны. Это неплохо, это хорошо, это по-марксистски". Данный тезис о всемогуществе вооруженных форм борьбы был заимствован Мао у идеологов гоминьдана и из опыта китайских милитаристов. Он говорил об этом: "Для Чан Кайши армия - это его жизнь"; "Есть армия - есть власть"; "Война решает все" - эти истины он прочно усвоил; "В этом отношении Сунь Ятсен и Чан Кайши являются нашими учителями"33.

После того как КПК стала правящей партией, Мао Цзэдуну пришлось, чтобы не утратить своего влияния, овладеть знаниями в области государственного устройства, экономики, национальной политики и международных отношений. Он стал создавать личную библиотеку. В ней, помимо полных собраний сочинений Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина и Лу Синя, имелись справочные и исторические произведения, переводы произведений мировой классики34. На посетителей эта библиотека производила большое впечатление. Рамки читательских интересов Мао постепенно расширялись: от общественных наук до естественных, от марксизма-ленинизма до работ буржуазных авторов, от древних текстов до современных, от китайских книг до иностранных. В круг его чтения вошли философия, логика, эстетика, религия, экономика, политика, военное дело, литература, история, география, естественные науки, техника. Мао не только много читал, но и призывал кадровых работников заниматься самообразованием и часто повторял: "Век живи - век учись"35.

В КНР опубликовано пять томов "Избранных произведений" Мао Цзэдуна (работы, подготовленные до 1957 г.)36. Значительное число выступлений, интервью и заявлений принадлежали Мао и в последующее время, особенно в годы "культурной революции". Однако он не стал лидером в международном коммунистическом и рабочем движении, а остался теоретиком национального типа. Н. С. Хрущев вспоминал, что Сталин в 1949 г. при встрече в Москве с Мао спросил его, почему китайские коммунисты не заняли в свое время, т. е. в 1945 г., после капитуляции Японии, Шанхай. "Зачем нам было это делать, - ответил Мао Цзэдун, - если бы мы заняли этот город, мы должны были бы нести ответственность за пропитание шести миллионов его жителей". Когда Сталин рассказывал об этом в Политбюро ЦК ВКП(б), то спрашивал: "Какого типа человек этот Мао? Он называет себя марксистом, но не понимает большинства элементарных марксистских истин. Или, может быть, он не хочет понимать их"; Хрущев был согласен с такой оценкой37.

И до 1949 г., и после победы народной революции в руководстве КПК постоянно происходили столкновения, неизменно заканчивавшиеся трагически для тех, кто не соглашался с Мао Цзэдуном. В чем же причины этой постоянной конфронтации? Было бы неверно объяснять это только чертами его характера. Существенную роль играло и то, что Мао как главный теоретик КПК так и не смог дать идею, которая сплачивала бы коммунистов, Мысль о возрождении былого величия Китая не была оригинальной и предполагала сплочение на националистической основе, что противоречило убеждениям интернационалистов. Но Мао Цзэдун рассчитал, что всех, кто не будет разделять эта' его взгляды, можно обвинить в антипатриотизме и предательстве национального дела. Важную роль сыграл также тот факт, что Мао стал лидером партии отнюдь не демократическим путем, Кадровые работники партии знали многие "ходы" Мао в его борьбе за власть, что не прибавляло ему авторитета.

Но, чтобы не восторжествовала другая политическая линия, председатель Мао отверг идею коллективного руководства, хотя сам оказался неспособным дать конструктивную концепцию строительства социализма в Китае. Его эксперименты кончались грандиозными провалами, его подход к международным отношениям оказался чреват военной катастрофой. Другие лидеры видели альтернативные пути, а это приводило их к столкновениям с Мао Цзэдуном. Они пытались разрешить противоречия, исходя из норм партийной демократии, но Мао никогда не связывал себя никакими нормами, следовал по пути, очерченному еще Маккиавелли ("Тот из государей, который решится переступить нормы морали, окажется в выигрыше"), и добивался своего, Наивысшего драматизма внутренние события достигли на VII и IX съездах КПК. Оба съезда провозгласили "идеи Мао Цзэдуна" теоретической основой деятельности КПК, но в обоих случаях Мао удалось добиться этого только путем репрессий.

После победы народной революции Мао Цзэдун постоянно пытался, перешагнув через объективные факторы, форсировать развитие Китая. Страна превратилась в грандиозный полигон для эксперимента, испытания на практике его идей, В декабре 1953 г. ЦК КПК поставил задачу создания к 1957 г. сельскохозяйственных производственных кооперативов полусоциалистического типа, которые объединили бы 20% крестьян. Но председатель Мао, только что отметив свое 60-летие, спешил реализовать свои утопические планы, Мог ли он согласиться с такими темпами? И уже через полтора года 2-я сессия Всекитайского собрания народных представителей увеличила наметки темпов кооперирования крестьян, а после сессии, 31 июля 1955 г., на совещании секретарей провинциальных горкомов КПК было предложено в ближайшие же годы организовать в кооперативы до 70% сельского населения. В октябре 1955 г. на VI Пленуме ЦК КПК был взят курс на дальнейшее ускорение кооперации, и в результате основная масса крестьян была объединена в производственные кооперативы высшего типа с обобществлением земли и орудий производства. К 1956 г. в кооперативы было вовлечено около 96% крестьянских хозяйств (свыше 87% - в кооперативы высшего типа)38.

В сентябре 1956 г. на VIII съезде КПК были осуждены бюрократизм, администрирование, произвол и беззаконие, прозвучал призыв к укреплению демократии и законности, была дана принципиальная оценка культа личности, намечена программа планомерного строительства основ социализма в Китае, изъято из устава КПК положение об "идеях Мао Цзэдуна" как идейной основе партии. В новом Уставе говорилось: "Коммунистическая партия Китая в своей деятельности руководствуется марксизмом-ленинизмом. Только марксизм-ленинизм правильно объясняет закономерности развития общества, правильно указывает пути построения социализма и коммунизма"39.

Мао вступил в борьбу с принятыми под влиянием XX съезда КПСС решениями VIII съезда, так как не был согласен с ними. Он выработал план создания народных коммун для перехода Китая к коммунистическому обществу, минуя социализм. Одним из показателей перехода должно было явиться соревнование с развитыми капиталистическими странами. На Совещании коммунистических и рабочих партий в Москве 18 ноября.

1957 г. Мао Цзэдун заявил, что через 15 лет Китай может догнать и перегнать Англию в производстве основных видов промышленной продукции40. Так родился лозунг "Три года упорного труда - 10 тысяч лет счастья".

Для экономического мышления Мао Цзэдуна была характерна стратегия "людского моря" - решение проблем путем использования масс трудоспособного населения. Ему же принадлежала идея существенного увеличения народонаселения Китая. Он считал, что выживание в ядерный век может обеспечить лишь огромная численность жителей. Стратегия "людского моря" применялась им как во внутренней политике, так и во внешней. При атом он эксплуатировал революционный энтузиазм масс и веру народа в КПК. На второй сессии VIII съезда КПК в мае 1958 г. был принят план перевода экономики страны на путь скачкообразного развития. Началась выплавка металла в самодельных домнах. 740 тысяч кооперативов были преобразованы в 23,6 тыс. народных коммун, которые по земельной площади и числу рабочих рук в 20 - 30 раз превосходили кооперативы. В собственность коммун перешли все средства производства с обобществлением даже домашней птицы, посуды и утвари. Развернулось бесплатное распределение продовольствия без учета количества и качества труда, были уничтожены рынки в деревнях и городах, введено бесплатное питание.

В июле - августе 1959 г. этот курс Мао Цзэдуна подвергся критике на совещании коммунистов в Байдайхэ и на VIII Пленуме ЦК КПК в Лушане. Ряд видных деятелей (заместитель премьера министр обороны маршал Пэн Дэхуай, кандидат в члены Политбюро ЦК КПК и заместитель министра иностранных дел Чжан Вэньтянь, начальник Генерального штаба Хуан Кэчэн, первый секретарь парткома провинции Хуиань Чжоу Сяочжоу) выступили с критикой "большого скачка", Мао резко отверг критику, маршал и его единомышленники были репрессированы. Материалы этого Пленума увидели свет лишь в ходе "культурной революции" в 1967 г.41 и были интерпретированы как поддержка правильности линии Мао Цзэдуна; только много лет спустя данное решение признали в ЦК КПК "совершенно ошибочным"42. Правда, в 1960 - 1965 гг. были проведены мероприятия по ликвидации последствий "большого скачка". Было в общем покончено с голодом и нехваткой товаров, началось восстановление промышленного производства и сельского хозяйства, реабилитировали 3,6 млн. партийных работников, пострадавших после Лушаньского пленума.

В январе - феврале 1962 г. на расширенном рабочем совещании ЦК КПК Мао Цзэдун, как и другие руководители, выступил с самокритикой и заявил: "За все ошибки, допущенные непосредственно ЦК, ответственность несу я, за косвеннные отвечаю также я, ибо я являюсь Председателем ЦК"43. То была своеобразная форма утверждения себя в качестве лица, единолично ответственного за судьбу страны. И сразу же Мао вступил в очередную стадию борьбы с несогласными. Осенью 1962 г. он начал новое наступление на оппозиционные ему силы в рядах КПК. На сей раз лозунгом стало преодоление "ревизионизма". Вопрос о "ревизионизме" Мао связал с тезисом о "буржуазном перерождении" СССР и КПСС. Вновь в качестве средства борьбы были развернуты массовые кампании. Удар на этот раз пришелся по партийным кадрам. Свертывалась внутрипартийная демократия, нарушался Устав КПК. Как отмечалось позднее, самовластный стиль работы Мао "постепенно нарушил демократический централизм в партии, культ его личности все возрастал"44. То был пролог "культурной революции".

Как рассказывает Дэн Сяопин, когда "в 1966 г. развернулась "великая культурная революция", длившаяся 10 лет, это было неслыханное бедствие. Многие старые кадры стали объектом гонения и нападок, в том числе был и я. Лю Шаоци был первым "лицом, облеченным властью и идущим по капиталистическому пути", а я - вторым. Лю Шаоци был "главнокомандующим", а я "заместителем главнокомандующего"45.С 1966 по 1976 г. было репрессировано около 100 млн. человек46, уничтожены многие старые коммунисты и деятели культуры47.

К репрессиям Мао Цзэдун прибегал постоянно. Еще в 50-е годы он неоднократно выступал инициатором массовых политических кампаний, направленных на перевоспитание интеллигенции. В ходе этих кампаний репрессии стали обычным явлением, от них пострадали многие тысячи деятелей китайской культуры, среди них писательница Дин Лин и поэт Аи Цин. Но своего апогея политика репрессий достигла в 1966 - 1968 гг., в разгар "культурной революции". Жертвами репрессий стали выдающиеся китайские революционеры, лидеры КПК - Председатель КНР Лю Шаоци, маршалы Пэн Дэхуай, Хэ Лун, член Политбюро ЦК КПК Тао Чжу, другие руководящие работники партийного и государственного аппарата, рядовые коммунисты, граждане КНР. В мае 1966 г., чтобы избежать мучений и унижений, покончил с собой секретарь Пекинского горкома, известный публицист Дэн То. В ходе репрессий погибли выдающиеся деятели культуры: писатель Лао Шэ, драматурги Тянь Хань и У Хань, скульптор Сяо Фуцзю, историк Цзянь Боцзань, ректор Академии живописи Е. Гунчо. Не щадили и семьи репрессированных. Жена У Ханя была отправлена в лагерь "трудового воспитания", где и погибла, его дочь скончалась в тюрьме.

Репрессии велись по спискам, составлявшимся органами государственной безопасности. В качестве "ренегатов", "спецагентов", "контрреволюционных ревизионистов" в эти списки были занесены 71% членов и кандидатов в члены ЦК КПК, избранных на VIII съезде, 61% членов Контрольной комиссии ЦК КПК, около 50% членов Постоянного комитета Всекитайского собрания народных представителей (ВСНП) 3-го созыва и Постоянного комитета НПКСК 4-го созыва48. На 12-м пленуме ЦК КПК 8-го созыва, проходившем в октябре 1968 г., из 105 членов ЦК, избранных на VIII съезде, в результате репрессий смогли присутствовать лишь 4049. Как сообщили хунвэйбиновские листовки, Мао Цзэдун настаивал на вынесении смертных приговоров многим видным деятелям КПК и китайской культуры.

В 1967 - 1968 гг. Мао Цзэдуном и его окружением были проведены массовые репрессии руководящего звена провинциальных органов власти. В итоге в провинции Юньнань погибло более 14 тыс. человек, во Внутренней Монголии подверглись преследованиям более 346 тыс. человек, из которых 16222 человека погибли, в провинции Хэбэй более 84 тыс. партийных работников подверглись репрессиям, свыше 2900 из них погибли50. Репрессии не обошли и руководящего звена армии, где более 80 тыс. человек пострадали от травли, а 1169 человек погибли51.

В апреле 1969 г. на IX съезде КПК был принят новый устав, в котором "идеи Мао Цзэдуна" вновь провозглашались теоретической основой деятельности КПК.

Наиболее рельефно черты Мао Цзэдуна как политического деятеля проявлялись в сфере внешней политики Китая, в первую очередь на ее главных направлениях: в отношениях с СССР и США. В декабре 1949 г. Мао направляется в Москву, будучи приглашен на торжества, связанные с 70-летием Сталина52. Одновременно предстояло обсудить комплекс советско-китайских отношений. Со Сталиным у Мао были свои счеты. Его раздражала опека Сталиным и Коминтерном революционного движения в Китае53, и он не мог простить Сталину, что во время Сианьских событий в декабре 1936 г. тот помешал ему расправиться с Чан Кайши; вообще считал, что Сталину не следовало поддерживать Чан Кайши, если существует Мао Цзэдун. А Сталин заключил в 1945 г. с Чан Кайши договор, по которому МНР - Внешней Монголии, по представлениям Мао, - предоставлялось право на самоопределение путем плебисцита. Между тем Мао Цзэдун считал, что, "когда народная революция в Китае победит, Республика Внешней Монголии автоматически станет частью Китайской федерации по собственному желанию"54.

При всем том Мао публично восхищался Сталиным: какие успехи достигнуты под его руководством! Разгромлена Германия, повержена Япония. Сталин расправился со своими противниками и соперниками. Мао хорошо знал о массовых репрессиях в СССР 30-х годов, изучил этот опыт и применял его у себя. Свое восхищение он выразил в статье "Сталин - друг китайского народа", опубликованной к 60-летию Сталина 20 декабря 1939 года. Мао Цзэдун тогда писал: "Чествовать Сталина - это не значит лишь приносить ему свои поздравления. Чествовать Сталина - это значит стоять за него, за его дело, за победу социализма, за тот путь, который он указывает человечеству, стоять за своего близкого друга. Ведь сейчас огромное большинство человечества живет в муках, и только путь, указываемый Сталиным, только помощь Сталина может избавить человечество от бедствий"55. Это не помешало Мао Цзэдуну объявить "московскими агентами" и уничтожить многих коммунистов, получивших подготовку в СССР. Но ведь и Сталин уничтожил многих, кто помогал ему в связи с проблемами Китая: и сотрудников Коминтерна и военачальников, включая столь популярного в Китае маршала В. К. Блюхера.

Весной 1949 г. Сноу опубликовал в шанхайском журнале статью "Станет ли Китай русским сателлитом?". Он писал: "Только одна Китайская компартия во всем мире имеет сегодня в качестве лидера человека, никогда не бывавшего в России; он является единственным коммунистическим вождем, исключавшимся некогда из партии, и не один, а несколько раз, но остававшимся у власти, несмотря на приказ Коминтерна о его удалении. Мао является единственным коммунистическим лидером, помимо Тито, открыто критиковавшим московских агентов; личность Мао Цзэдуна отразила в состоянии внутренней структуры партии глубоко китайский склад ума, касается ли это методов или идеологических взглядов. По сути дела, Мао Цзэдун и его последователи... доказали совершенно непредвиденную кремлевской иерархией истину, что подобные непролетарские революции могут быть успешными вне зависимости от восстания городского пролетариата, а лишь на базе организованного крестьянства как главной силы"56. Не все устраивало Мао в этой статье. Наиболее неприятными были сравнение с Тито и намеки на несостоятельность оценок Сталиным характера Китайской революции.

В Москву поезд Мао Цзэдуиа прибыл 16 декабря. Он сразу же сделал заявление, в котором говорилось о большом значении дружественных советско-китайских отношений и давалась высокая оценка политике СССР в отношении Китая. Председатель КПК подчеркнул равноправность связей двух стран и отметил, что СССР первым из иностранных государств отменил неравноправные договоры с Китаем57. Сталин, приняв Мао, дал в его честь несколько обедов, в ходе которых велись переговоры о заключении советско-китайского договора. На ближней даче Сталина в Кунцеве Мао отвели на втором этаже большую комнату, в которой в свое время жил Черчилль, приезжавший во время войны в Москву. А когда в Москву прибыл Чжоу Эньлай, Мао переехал в Кремль, чтобы удобнее было встречаться с членами всей китайской делегации58. В ходе переговоров было решено создать Смешанные акционерные общества в Синьцзяне: "Совкитыефть" и "Совкитметалл". Были назначены специальные делегации для обсуждения конкретных мер. Советскую делегацию возглавлял А. А. Громыко, китайскую - Сайфуддин. "После нескольких встреч делегаций в Москве, - вспоминал А. А. Громыко, - выяснилось, что китайская сторона фактически изменила свою позицию. Когда я доложил о положении на Политбюро, Сталин сразу понял, что китайская сторона не желает сотрудничать. На заседании он крепко с сильным резонансом высказался по этому поводу"59.

Хрущев считал, что Сталин сделал серьезную ошибку, предложив создать общество для эксплуатации природных ресурсов Синьцзяна. Китайская сторона приняла это предложение без возражений, но была недовольна. Мао Цзэдун рассматривал эти общества как вторжение на китайскую территорию, покушение на независимость страны. По мнению Хрущева, Сталин посеял тогда зерна враждебности, антисоветизма и антирусских настроений в Китае60. "Этот эпизод, - отмечал А. А. Громыко, - при создании советско-китайских смешанных обществ отнюдь не украшал в целом отношения между СССР и КНР"61. 14 февраля 1950 г. был подписан Договор о дружбе, союзе и взаимной помощи между СССР и КНР, заключены соглашения о китайской Чанчуньской железной дороге, Порт-Артуре и Дальнем, предоставлении Советским Союзом долгосрочного экономического кредита КНР, другие соглашения62. Церемония подписания состоялась во Владимирском зале Большого Кремлевского дворца. Когда министры иностранных дел Чжоу Эньлай и А. Я. Вышинский подписывали документы, все заметили (это видно и на фото), что Сталин в маршальской форме глядел куда-то вбок, а Мао, стоявший рядом, смотрел прямо перед собой63.

Рассказывая в Пекине об итогах московских переговоров, Мао 11 апреля 1950 г. говорил: "Новый советско-китайский договор и соглашения юридически закрепили дружбу между великими народами Китая и Советского Союза, дали нам надежного союзника. Они облегчили нашу работу в области внутреннего строительства и совместное противодействие возможной империалистической агрессии, во имя сохранения мира во всем мире"64. Всекитайское собрание народных представителей единодушно одобрило договор; проголосовал весь зал, кроме председательствовавшего Мао Цзэдуна. Вскоре Мао получил от Сталина послание, в котором тот просил подобрать удобную территорию, где можно было бы создать каучуковую плантацию. Мао Цзэдун ответил: "Мы согласны создать каучуковую плантацию для вас на острове Хайнань, неподалеку от побережья Вьетнама, но мы хотели бы сделать это на определенных условиях. В особенности мы предлагаем, чтобы вы дали нам кредиты, машины и техническую помощь, необходимую для того, чтобы мы сами могли соорудить и эксплуатировать такого рода плантацию, а мы будем выплачивать вам за эту помощь отправкой судов с каучуком"65. Этим ответом он подчеркивал право Китая налаживать взаимовыгодные отношения.

Тем не менее Мао Цзэдун был достаточно осторожен. Продолжая идти своим путем, он постоянно выражал Сталину внимание и оказывал уважение. Например, он просил Сталина порекомендовать ему грамотного теоретика-марксиста, который помог бы отредактировать речи и статьи Мао Цзэдуна, написанные им до победы Китайской революции. Готовя к публикации свои избранные труды, Мао хотел проверить свои теоретические построения совместно с кем-либо, имеющим серьезное марксистское образование, и в то же время доказать, что его произведения не уступают "заморским образцам". Сталин воспринял просьбу Мао как свидетельство того, что у него нет претензий на какую-то особую роль в области теории социализма. В Пекин была направлена бригада обществоведов во главе с акад. П. Ф. Юдиным, политическим публицистом, философом (после смерти Сталина Юдин был назначен послом в КНР)66.

О подлинных настроениях в китайском руководстве сообщал в Москву Гао Ган, член Политбюро ЦК КПК и партийный руководитель Северо-Восточного Китая. Сталин решил продемонстрировать Мао свое дружелюбие и передал информацию советских представителей об их беседах с Гао Ганом непосредственно Мао Цзэдуну, отметив, что в этих записях тот может найти для себя кое-что интересное. Мао вызвал Гао Гана в Пекин и заключил его под домашний арест, затем выдвинул обвинения, схожие с теми, которые Сталин выдвигал против честных коммунистов в руководстве ВКП(б). Были распущены слухи, что Гао Ган покончил жизнь самоубийством.

В год смерти Сталина Мао Цзэдуну исполнилось 60 лет. Юбилей прошел скромно. Председатель Мао не собирался присваивать городам и предприятиям свое имя, предпочитая ставить перед собой только крупные цели: кто займет место Сталина в мировом коммунистическом и рабочем движении? Кто станет его лидером? Вот это был для него главный вопрос.

В первые годы после смерти Сталина Мао заверял советское руководство в дружбе. Он присматривался к новым руководителям СССР. Одной из проблем стала идея использования в Советском Союзе китайской рабочей силы. Хрущев, находясь в Китае в 1954 г., предложил направить в Сибирь миллион или более китайских рабочих для широкой разработки природных ресурсов. Отношение Мао Цзэдуна к этому предложению было типичным для его дипломатии: "Он действительно знал, как нас прижать, - признавался Хрущев. - Вы должны представить себе, каким человеком был Мао Цзэдун. Он двигался так тихо и медленно, как медведь, раскачиваясь из стороны в сторону. Он мог смотреть на вас длительное время, а затем опустить глаза и начать говорить таким расслабленным, спокойным голосом: "Вы знаете, товарищ Хрущев, в течение многих лет существовал общий взгляд, что Китай - неразвитая и перенаселенная страна с очень большой безработицей и что он представляет собой прекрасный источник дешевой рабочей силы. Вы знаете, мы, китайцы, находим этот подход к нам очень оскорбительным, а когда он идет от вас, то он еще более обижает нас. Если бы мы приняли ваше предложение, то другие могли бы неверно представлять себе отношения между Советским Союзом и Китаем. Они могут подумать, что Советский Союз имеет такое же представление о Китае, как и капиталистические страны Запада". Хрущев заявил: "Товарищ Мао Цзэдун, мы действительно не имели никакого намерения создать для вас трудности. Мы искренне не хотим настаивать на нашем предложении; если вы чувствуете, что это нанесло бы ущерб национальной гордости Китая, тогда забудьте вообще о том, что мы упоминали об этом. Мы все сделаем с помощью наших собственных рабочих"67.

Но когда советская делегация вернулась в Пекин после поездки по стране, китайские представители сами предложили использовать их рабочую силу в Сибири. Советская делегация ответила, что Мао Цзэдун высказался против этого предложения. Тогда китайская сторона выступила с официальным заявлением, что теперь Мао хотел бы помочь советскому руководству и принимает его первоначальное предложение. Советская делегация была поставлена в затруднительное положение как инициатор идеи. И все же она подтвердила свой отказ, так как у нее возникло опасение, что Мао "хотел оккупировать Сибирь без войны"68. Это опасение усиливалось тем, что Мао Цзэдун вновь поставил вопрос о "воссоединении" Монголии с Китаем. Ранее он затрагивал этот вопрос в феврале 1949 г., на переговорах с А. И. Микояном. Микоян сослался тогда на точку зрения Сталина, что монгольский народ не согласится поступиться своим суверенитетом и самостоятельностью, и дал понять что СССР против аннексии МНР69. В 1954 г. делегация во главе с Хрущевым также отвела домогательства Мао и заявила, что судьба МНР решается в Улан-Баторе70.

Однако такого рода коллизии не нарушали позитивного развития отношений между СССР и КНР. Обе стороны не предавали их огласке, чтобы не мешать укреплению дружбы двух стран. Тем не менее выступление Хрущева на XX съезде КПСС с критикой культа личности Сталина было воспринято Мао Цзэдуном как вызов. Ведь против Сталина выдвигались обвинения, которые вполне могли быть предъявлены и Мао. Сначала он отреагировал статьей "Об историческом опыте диктатуры пролетариата", а через некоторое время опубликовал статью "Еще раз об историческом опыте диктатуры пролетариата". Он попытался растворить ошибки Сталина в теоретизировании о значении творчества народных масс. Но ход работы VIII съезда КПК показал ему, что решения XX съезда КПСС подрывают фундамент его собственного культа. На съезде китайских коммунистов присутствовала советская делегация. И накануне ее отлета из Пекина к ней в резиденцию неожиданно прибыл премьер Чжоу Эньлай, который в резкой форме критиковал советское руководство за осуждение на XX съезде КПСС культа личности Сталина без согласования этого шага с другими коммунистическими и рабочими партиями.

Выступая на II Пленуме ЦК КПК 8-го созыва 15 ноября 1956 г., Мао Цзэдун сформулировал свое отношение к решениям XX съезда КПСС: "Я думаю, имеется два "меча": один - Ленин, другой - Сталин. Теперь Сталина как меч русские отбросили. Гомулка и кое-кто в. Венгрии подобрали этот меч и обратили его против Советского Союза, против так называемого сталинизма. Коммунистические партии многих европейских стран тоже стали критиковать Советский Союз, и во главе их встал Тольятти. Империализм тоже ухватился за этот меч... Мы в Китае его не выбросили. Мы, во-первых, защищаем Сталина, а во-вторых, критикуем его ошибки, написав статью "Об историческом опыте диктатуры пролетариата"71.

В январе 1957 г. Мао Цзэдун выступил на совещании секретарей парткомов провинций, городов и автономных районов. Он возвратился к теме советско-китайских отношений и оценке роли Сталина; он обосновывал возможность советско-китайских разногласий в принципе, готовя к этому кадровый состав партии; обрушился на достижения СССР в экономике, противопоставляя их политическим приоритетам: "Когда у кого-нибудь начинается сильное головокружение от успехов, его нужно каким-нибудь образом крепко обругать. На этот раз в Москве товарищ Чжоу Эньлай уже не стал церемониться и резко поспорил с ними, они ответили тем же; так лучше, сказано было прямо и начистоту. Они хотят воздействовать на нас, а мы на них. Однако мы высказали пока не все, использовали не все чудодейственные средства... Настанет день, когда мы все выложим"72. В этом же выступлении Мао Цзэдун подверг критике Сталина за отдельные теоретические ошибки, за догматизм и метафизичность мышления, но не осудил ни культ личности, ни просчеты в строительстве социализма. Сегодня видно, что Мао, стремясь к китаизации марксизма, китаизировал сталинизм. Система экономических и политических взглядов Мао Цзэдуна представляет собой именно китаизированный сталинизм.

По наблюдениям людей, встречавшихся с ним, Мао Цзэдун страдал манией величия. Он третировал людей, окружавших его, относясь к ним как к своей собственности; использовал их, когда они были нужны, а потом заменял кем-либо другим. В 1957 г. во время празднования 40-летия Великого Октября Мао беседовал с Хрущевым. Хрущев был поражен, насколько китайский лидер напомнил ему Сталина. Обмен мнениями был доверительным, но Хрущева насторожило, как Мао говорил об остальных членах Политбюро ЦК КПК, рисуя всех только черной краской и ни об одном не сказав ничего хорошего73.

Хрущев предложил, чтобы КПК старалась больше влиять на революционное движение в Азии и Африке, а КПСС - на революционный процесс в Европе и Америке. Мао Цзэдун ответил: "Нет, это даже не подлежит обсуждению, лидирующая роль в Африке и Азии должна принадлежать Советскому Союзу". Тогда же, выступая с речью в Московском университете, Мао говорил: "Социалистический лагерь должен иметь только одного главу, и этим главой должен быть Советский Союз".

Мао Цзэдун в 1957 г. выступил с собственной трактовкой вопросов войны и мира: "Мы не должны бояться войны. Мы не должны бояться атомной войны, атомных бомб и ракет. Неважно, какого рода война будет развязана, обычная или термоядерная, мы победим. Что касается Китая, то если империализм развяжет против нас войну, мы можем потерять более чем 300 миллионов людей. Ну и что из этого? Война - это война. Пройдут годы, и мы увеличим численность населения даже больше, чем было до того"74. В выступлении на Совещании представителей коммунистических и рабочих партий в Москве 16 ноября 1957 г. он заявил: "Если половина человечества будет уничтожена, то еще останется половина, зато империализм будет полностью уничтожен, и во всем мире будет лишь социализм, а за полвека или за целый век население опять вырастет больше чем на половину"75. Одновременно Мао подчеркивал, что "Китай никогда не пойдет на ухудшение отношений с Советским Союзом и будет совместно с вами выступать в борьбе за мир"76.

Первый серьезный кризис в советско-китайских отношениях произошел летом 1958 г., но остался практически не замеченным. К мысли о необходимости открытой полемики Мао Цзэдун пришел позднее, а тогда он планировал локальный конфликт с Чан Кайши и США, решив нанести удар по островам в Тайваньском проливе. СССР же по договору 14 февраля 1950 г. должен был оказать Китаю помощь в случае нападения на него третьей державы. Правда, согласно тому же договору правительства двух государств обязывались взаимно консультировать свои внешнеполитические шаги, но этим Мао Цзэдун пренебрег. СССР в те месяцы официально призывал США признать статус-кво на мировой арене и не пытаться изменить его силой. Поэтому в случае конфликта Советский Союз попадал в трудное положение77.

В это время советская сторона предложила Пекину построить в Китае длинноволновую радиостанцию для связи с советским подводным флотом. Министр обороны СССР Р. Я. Малиновский в письме Пэн Дэхуаю от 18 апреля 1958 г. подчеркивал, что расходы по сооружению станции СССР возьмет на себя, а эксплуатироваться она будет совместно. На встрече с послом Юдиным Мао сказал: "Наш ЦК обсудил этот вопрос: если СССР считает, что необходимо строить, то мы согласны. Расходы мы полностью берем на себя, пользоваться будем вместе, но все права будут наши... В военной области создавать "кооперативы" неподходяще"78. В ходе дальнейшего обсуждения проблемы советская сторона предложила 21 июля создать совместные экипажи подводного флота79. Приняв Юдина, Мао Цзэдун заметил: "Мы можем сказать, что вы распространяете русский национализм на китайское побережье"80. Юдин послал тревожную телеграмму в Москву. Оттуда пришло известие, что Хрущев хотел бы нанести неофициальный визит в Пекин. Мао дал согласие, и 31 июля 1958 г. в КНР прилетели Хрущев и Малиновский с сопровождавшими их лицами. В Пекине стояла влажная жара, и Мао предложил гостям как зал для переговоров площадку у бассейна рядом со своей резиденцией в запретной зоне императорского дворца, где проживали высшие члены китайского руководства.

В ходе беседы Мао Цзэдун время от времени сбрасывал халат и наслаждался плаванием. Эта конференция по форме была уникальной в истории дипломатии, затмив даже советско-немецкое "пижамное совещание" 1922 г. в Рапалло. Загорая и купаясь, стороны вели переговоры. Хрущев заявил, что СССР не имел ни малейшего намерения нарушить суверенитет или вмешаться во внутренние дела КНР, возложить бремя на ее экономику или нанести ущерб национальной гордости китайцев. Однако Мао отверг просьбу Хрущева о том, чтобы советские подводные лодки заправлялись в портах Китая, вопрос же о радиостанции был решен так. "Дайте нам заем, - сказал Мао Цзэдун, - мы сами построим такую станцию", - и Хрущев пообещал предоставить необходимые материалы, специалистов и заём81.

При дальнейшем обмене мнениями Мао Цзэдун, рассуждая о перспективах третьей мировой войны, подсчитывал, какую по численности армию могут выставить США, Англия, Франция и каково население Китая, СССР и других социалистических стран: "Ну вот, прикиньте все это, И вы увидите, что я имею в виду". То была одна из фундаментальных его идей - превосходство в населении должно обеспечить выигрыш в борьбе социализма с капитализмом. Хрущев пытался объяснить, что даже во времена А. В. Суворова такие расчеты уже не были основательными; что касается современной войны, то она ведется с помощью новейших технических средств, и расчеты на простое превосходство в численности ни к чему не приведут. "Мы не могли понять, - вспоминал Хрущев, - как наш союзник и человек, который хотел бы быть лидером мирового коммунистического движения, мог иметь столь детские взгляды на проблемы войны"82. "Если США нападут на Китай и применят даже ядерное оружие, китайские армии должны отступать из периферийных районов в глубь страны. Они должны заманивать противника поглубже с таким расчетом, чтобы вооруженные силы США оказались в тисках у Китая", - говорил Мао. "В случае возникновения войны, - считал он, - Советский Союз не должен давать на ее начальной стадии отпор американцам основными своими средствами и, таким образом, не мешать им проникать все глубже внутрь территории китайского гиганта. Лишь затем, когда американские армии оказались бы в центральной части Китая, СССР должен их накрыть всеми своими средствами"83.

Особого драматизма переговоры достигли в момент, когда Мао Цзэдун поставил йопрос о передаче атомного оружия Китаю, но получил категорический отказ. Это окончательно испортило его отношения с Хрущевым, ибо Мао никогда не отказывался от сценария вселенского атомного пожара и желания иметь средства, которые могли бы его разжечь. 500 млн. человек поставило к тому времени свои подписи под Стокгольмским воззванием, в движение борцов за мир включались виднейшие деятели всех стран, но для Мао это не имело значения.

Через месяц после того как советская делегация покинула Пекин, в августе 1958 г. разразился тайваньский кризис. Мир был поставлен на грань войны. Советский Союз, соблюдая обязательства по договору 1950 г., выступил с заявлением, отрезвившим милитаристские круги США. 5 сентября в речи на заседании Верховного государственного совещания Мао Цзэдун фактически признал, что его действия могли спровоцировать ядерный конфликт. "Относительно страха перед ядерной войной, - заявил он, - нужно еще раз подумать. Возьмите, например, острова Циньмэнь и Мацзу, где было сделано всего несколько выстрелов, - я не предвидел, что в нашем нынешнем мире такое дело может вызвать столько волнений, что на небе соберутся тучи с грозой и дождем, что небосклон будет затянут дымом и туманом"84.

В конце 1963 г. Мао отметил свой 70-летний юбилей. Провал "большого скачка" выдвинул на политическую арену Китая иных лидеров, которые трезво оценивали экономические возможности страны и учитывали международный опыт социалистического строительства. Однако не уступать места лидера и вести борьбу "острием против острия" - таковы были жизненные установки Мао. Он решил, что его главный противник находится не вне, а внутри Китая: те, кто не допускал мысли о расхождении с другими социалистическими странами далее, чем на дистанцию идеологической полемики. Сам же он считал допустимым даже военное столкновение. И вдруг он как бы отходил на вторую линию в руководстве. Выступал в роли престарелого догматика, допускающего ошибки. Могло ли это стать финалом его жизни и борьбы? "Одинокий монах, бредущий с рваным зонтиком", - так Мао любил называть себя. Этот литературный образ человека, не понимаемого другими, был на деле полной противоположностью политическому облику Мао Цзэдуна, сложившемуся в представлениях миллионов людей.

Между тем в октябре 1964 г. Хрущев был отстранен от руководства и заменен Брежневым. В ноябре, к 47-й годовщине Великого Октября, Мао Цзэдун направил в СССР делегацию во главе с Чжоу Эньлаем85. В день прибытия этой делегации в Москву китайские газеты опубликовали фотоснимки первого испытания китайской атомной бомбы. На приеме в честь иностранных гостей после тостов Малиновский по собственному почину обратился к премьеру Чжоу Эньлаю с такой тирадой: "Хрущев смещен, Мао Цзэдуна тоже надо сместить"86. Китайская делегация выразила резкий протест. Советское руководство дезавуировало высказывание маршала, но инцидент не способствовал взаимопониманию. Но Мао Цзэдун и не стремился к этому. Наоборот, в его планы входило отдаление от Советского Союза, разрыв политических связей с ним. Первые шаги в этом направлении он уже сделал летом 1964 г., обнародовав свой "реестр" территориальных притязаний к СССР. Теперь, вынашивая замысел "культурной революции", он готовился к новым прямым и непрямым атакам на Советский Союз и на тех лидеров в собственном окружении, которые, как, например, Лю Шаоци и Чжу Дэ, не разделяли его тезиса о "реставрации капитализма" в СССР, выступали за мирное сосуществование Китая с его великим социалистическим соседом.

Сокрушение внутренних врагов и изменение баланса сил на мировой арене лежали в основе замысла - "великой пролетарской культурной революции" - этого государственного переворота в виде серии массовых политических кампаний, растянувшихся на 10 лет. Внутренние аспекты этого грандиозного регрессивного движения хорошо известны. Если же обратиться к внешнеполитической стороне, то апогей приходился на 1969 - 1970 годы. Мао Цзэдун осуществил военную провокацию на советской границе у о. Даманский и сразу же обвинил СССР в агрессии: "слабый" Китай защищался! А к концу 1969 г. вступил в дело второй фактор - китайско-американское сближение.

То был давно вынашивавшийся Мао Цзэдуном замысел. Ему были подчинены и дозированное участие КНР во вьетнамской войне, и пересмотр внешнеполитических концепций, и демонстративное ухудшение китайско-советских отношений. В китайско-американском диалоге Пекин начал делать шаги к примирению с США раньше, чем Вашингтон. Китай поступился большим, чем США, ибо сближение шло на антисоветской основе, а Вашингтон заставлял китайских лидеров принимать себя таким, каков он есть: продолжалась агрессивная война во Вьетнаме, было предпринято вторжение в Камбоджу и Лаос, сохранялось место в ООН за тайваньским делегатом. Китайская же дипломатия оказывала на США лишь пропагандистский нажим: одно за другим следовали бесконечные "предупреждения" и "строгие предупреждения" по поводу нарушения воздушного пространства КНР американскими военными самолетами. 15 марта 1971 г. президент США Р. Никсон отменил ограничения на поездки в Китай. 10 апреля в Пекине впервые встречали американских пингпонгистов, причем решение об их приглашении принял лично Мао. 29 апреля 1971 г. Никсон подтвердил свое намерение посетить КНР. В качестве специального представителя бы назначен Г. Киссинджер, началась секретная подготовка визита в Пекин. Обеспечивая успех его миссии, Никсон в выступлении 6 июля назвал Китай в качестве одной из экономически развитых сверхдержав будущего наряду с США, СССР, объединенной Западной Европой и Японией. Это импонировало пекинским руководителям87. 20 июля до сведения кадровых работников в Китае было доведено "Уведомление ЦК КПК о приезде Никсона в Пекин"88. Так как в ЦК КПК имелась оппозиция этому шагу, приглашение преподносилось в качестве формы "борьбы против американского империализма".

США прекратили чинить препятствия принятию КНР в ООН, и 25 октября XXVI сессия Генеральной Ассамблеи ООН приняла большинством голосов резолюцию о восстановлении прав КНР в ООН и изгнании из ее органов тайваньских представителей. Визит Никсона начался 21 февраля 1972 г., а накануне президент США распространил на КНР правила торговли, которые существовали для большинства европейских стран социализма. Президента принял Мао. Их встреча с высокой степенью достоверности воспроизведена в сценарии исторического фильма "Мао Цзэдун, Никсон в 1972 году", который был подготовлен как произведение, посвященное 40-летию КНР. Кинодраматург Чэнь Дуньдэ так воспроизвел эту сцену: "Физическая слабость больного Председателя Мао совершенно очевидна, женщина-секретарь помогает ему подняться, чтобы приветствовать Никсона"89. "Мне нравятся правые, - весело произносит Председатель Мао. - Говорят, что ваша республиканская партия - правая, что премьер Хит - тоже правый". Никсон добавляет: "И еще де Голль". Мао продолжает: "Правые стоят у власти, меня это в какой-то степени радует ... Речи таких, как я, подобны холостым залпам. Например, такие слова: "Народы всего мира, объединяйтесь, свергайте империализм и реакционеров всех стран. (Обращается к Никсону.) Вы как индивидуум, возможно, не числитесь в рядах свергаемых. (Указывает на Киссинджера.). Вот он тоже не относится к тем, кого свергают. Если всех вас свергнут, у нас тогда друзей не останется"90.

Рабочие переговоры с Никсоном провел Чжоу Эньлай. 28 февраля в Шанхае ими было подписано китайско-американское коммюнике91.

Только после смерти Мао Цзэдуна в Китае началась переоценка его "идей", установок и деятельности. Она потребовала длительного времени и была сопряжена с острой внутриполитической борьбой92. Сегодня в КНР деяния Мао оцениваются по формуле "отделять три от семи" (три десятых негативны, семь десятых - позитивны). Позитивные явления связаны с борьбой за национальное и социальное освобождение, победой революции и начальным этапом строительства социализма, негативные - с "культурной революцией" и культом личности93. (В других материалах фигурируют соотношения 4:6 и 5:5.) Китайские историки высказывают мысль, что левацкие загибы Мао были проявлением феодальной идеологии. В принципе с этим можно согласиться, ибо культ личности - тоже элемент стародавней идеологии, хотя выражение "культ личности" неточно. Культ личности - это система, направленная на развитие личности, что само по себе хорошо. Порочен культ вождя, когда его личность подгоняется под размеры культа.

К моменту победы народной революции Китай еще не имел демократических традиций. Это налагает свой отпечаток на оценку негативных сторон деятельности Мао Цзэдуна: "Два десятилетия после 1957 г. были отмечены "левыми" ошибками, совершенными партией в деле строительства социализма. Например, КПК не считала развитие производительных сил центральной задачей, а "ставила во главу угла классовую борьбу", в экономическом строительстве она просмотрела объективные законы и пыталась догнать и перегнать развитые страны одним махом, производя сталь во дворах, а также другими катастрофическими мерами "большого скачка". Она поспешно бралась создавать народные коммуны, повышать уровень общественной собственности и осуществлять полную уравниловку. Многие правильные политические установки, способствовавшие экономическому развитию и улучшению жизни народа, были отброшены как "капиталистические" и "ревизионистские". Они были заменены политическими установками, которые казались очень революционными, но в действительности ставили революцию под угрозу. Кульминацией этих ошибок явилась "культурная революция". Главной причиной ошибок считается "отсутствие правильного понимания того, что Китай был таким бедным и отсталым, что требовался очень длительный начальный этап социализма"94.

Мао Цзэдун оставил значительное теоретико-идеологическое наследие. "После III Пленума ЦК КПК 11-го созыва наша партия выработала ряд новых политических установок и курсов, которые в конечном счете являются восстановлением позитивного идейного курса, предложенного Мао Цзэдуном; на этот идейный курс надо ориентироваться при решении вопроса, как строить социализм в Китае"95. Эта установка расшифровывается следующим образом: "Теоретические положения Сталина и Мао Цзэдуна относительно этапов развития социализма, даже если они и ошибочны, могут помочь прийти к правильному пониманию и тоже являются ценным идеологическим материалом"96. Этот подход является официальным, он изложен в выступлениях членов высшего руководства КНР и документах КПК97.

Но это не означает, что деятельность Мао остается вне критики: ей дается достаточно суровая оценка: "Товарищ Мао Цзэдун - великий вождь, под его руководством Китайская революция завоевала победу. Однако он страдал серьезным недостатком - пренебрегал развитием общественных производительных сил. Нельзя сказать, чтобы он совсем не хотел развивать производительные силы. Но предпринятые им меры не все были правильными. Например, создание народных коммун не соответствовало законам социально-экономического развития... В 1957 г. возникли некоторые перекосы; гвоздь вопроса - в левачестве. Борьба против буржуазных правых элементов была необходимой, но мы перегнули. Развитие левацких взглядов привело к "большому скачку" 1958 г., что было большой ошибкой. При отсутствии надлежащих условий мы развернули массовое движение за выплавку чугуна и стали, к тому же прибегли к ряду конкретных левацких мер, за что были сурово наказаны"; в 1961 г. снизилось промышленное и сельскохозяйственное производство, ощущалась нехватка ряда товаров, "народные массы жили впроголодь, их активность была серьезно подорвана... В 1962 г. стало восстанавливаться народное хозяйство, в 1963 - 1964 гг. дела пошли на лад, но в это время опять появились левацкие заскоки. В 1965 г. был поднят вопрос о наличии в партии лиц, облеченных властью и идущих по капиталистическому пути. Затем развернулась "великая культурная революция", что было левацкой крайностью. "Культурная революция" фактически началась в 1965 г., но была официально провозглашена в 1966 г., она продолжалась целых 10 лет, с 1966 по 1976 г., почти весь партийный костяк был ниспровергнут. Объектом этой "революции" были старые кадры. Мы называем такую тенденцию ультралевацким идейным течением"98.

Следует добавить, что сам термин "отделять три от семи" по форме скалькирован с оценки, которую Мао дал в свое время Сталину на III расширенном Пленуме ЦК КПК 8- го созыва 9 октября 1957 г.: "Остановлюсь здесь на наших расхождениях с Советским Союзом. Прежде всего у нас имеются противоречия с Хрущевым в вопросе о Сталине... Сталина нужно оценивать соотношением 7 : 3. Заслуги у Сталина составляют 70%, а ошибки - 30 %"99. Если же говорить о существе этого арифметического подхода, то оно вступает в противоречие с жизненными реалиями. В этом плане интересным представляется одно из высказываний Дэн Сяопина. "Когда товарищ Мао Цзэдун достиг последнего периода своей жизни, - отмечал он, - то действительно его мысли не были достаточно последовательными, некоторые его слова противоречили другим его словам. Например, когда он давал оценку "великой культурной революции", то сказал, что в ней было 30% ошибочного и 70% успехов; а ведь 30% ошибочного включают в себя именно сокрушение всего и вся, всестороннюю гражданскую войну. Как можно связать эти две последние упомянутые установки с тезисом о 70% успехов?"100.

Расхождение в оценках Сталина в советских и китайских публикациях сохранилось до наших дней, равно как и расхождение в оценках Мао Цзэдуна. Этот факт не следует драматизировать. Существуют ведь и другие исторические фигуры, которые мы оцениваем по-разному. У нас длительное время были различными оценки деятельности Хрущева, а за последние годы в Китае появились признаки положительного, не мао-цзэдуновского, подхода к Хрущеву и проведенным при нем реформам. Вместе с тем, в КНР раньше, чем в СССР, начали издавать и использовать работы Н. И. Бухарина. Китайские обществоведы активно обсуждают проблему культа личности в истории101. Исходя из этих тенденций, можно предположить, что с течением времени в отношении каждой из этих двух личностей возобладает основанная на фактах и документах научная точка зрения, которой и станут придерживаться историки, смиряющие свою национальную и всякую иную, но не гражданскую небеспристрастность.

Мы долгое время рассматривали значение действий Мао Цзэдуна, бросая взгляд на Китай сквозь амбразуру былой советско-китайской конфронтации. Но сегодня многое изменилось. "В Китае мы видим великую социалистическую державу и предпринимаем практические шаги, чтобы советско-китайские отношения успешно развивались в русле добрососедства и сотрудничества"102. Период отчуждения был обусловлен субъективными причинами. Однако, как показал опыт XX столетия, человечество не должно мириться с капризами самовластителей, чем бы они ни руководствовались, ибо это обходится обществу слишком дорого.

Ответственный сотрудник Отдела международных связей ЦК КПК, рассматривая 40- летний опыт истории советско-китайских отношений, отмечает: "Обращение к прошедшей истории необходимо не для того, чтобы сводить старые счеты, а для того, чтобы лучше видеть перспективу. Уроки истории необходимо ставить на службу будущему. Будущие китайско-советские отношения станут добрососедскими, дружественными отношениями нового типа"103. Можно полностью согласиться с этим мнением. Такого рода согласие, приумножаясь, может открыть реальные пути совместной работы советских и китайских историков по всестороннему осмыслению опыта взаимоотношений двух стран.

Примечания

1. Три брата Мао Цзэдуна были казнены гоминьдановцами. Их дети жили в семье Мао.

2. Rice E., Mao's Way. Berkeley. 1972, pp. 5 - 7; см. также здесь и ниже: Ch'en J. Mao and the Chinese Revolution. N. Y. 1967; ejusd. Great Lives Observed: Mao. N. Y. 1969; Schram S. Mao Tse-tung. Baltimore. 1967; ejusd. The Political Thought of Mao Tse-tung. N. Y. 1967; Uholley S. Mao Tse-tung. N. Y. 1975.

3. Цит. по: Румянцев А. М. Истоки и эволюция идей Мао Цзэдуна. М. 1972, с. 19.

4. Мао Цзэдун. Избранные произведения. Т. 3. М. 1953, с. 129.

5. Маркова С. Д. Маоизм и интеллигенция. М. 1974, с. 204.

6. Владимиров О., Рязанцев В. Страницы политической биографии Мао Цзэдуна. М. 1975, с. 38; см. также: Федоров И. Ф., Зубаков В. Г. Членство в КГІК: как строилась партия "идей Мао Цзэдуна"? М. 1980.

7. Из шести съездов КПК до 1936 г. Мао присутствовал на трех, причем выступая только на III. На пяти Пленумах ЦК КПК шестого созыва (1928 - 1934 гг.) он вообще не присутствовал.

8. Владимиров О., Рязанцев В. Ук. соч., с. 41 - 42.

9. Григорьев; А. М. Революционное движение в Китае в 1927 - 1931 гг. М. 1980, с. 175 - 220.

10. Новейшая история Китая, 1928 - 1948. М. 1984, с. 157 - 158.

11. Автобиография Мао Цзэдуна помещена в книге: Snow E. Red Star over China. N. Y. 1944, pp. 123 - 154.

12. Новейшая история Китая, с, 217.

13. Там же. с. 218.

14. Владимиров П. П. Особый район Китая, 1942 - 1945. М. 1973, с. 79 - 80.

15. Rice E. Op. cit., pp. 4 - 5; Цзян Цзеши. Судьба Китая. Чунцин. 1944 (на кит. яз.).

16. Chiang Kaishek. The China Destiny. N. Y. 1947.

17. Новейшая история Китая, с. 227.

18. Дэн Сяопин. Основные вопросы современного Китая. М. 1988, с. 4,

19. Новейшая история Китая, с. 229.

20. Громыко А. А. Памятное. Кн. 2. М. 1988, с, 134,

21. Мао Цзэдун. Избранные произведения. Т. III. Пекин. 1969, с. 17.

22. Там ще. Т. I. Девдго. 1967, с. 268 - 269; т. IV. Пекин, 1969, с. 468.

23. О динамике лозунга "Древность на службе современности" см,: Переломов Л. С. Конфуцианство и легизм в политической истории Китая. М. 1981, с. 3 - 10.

24. Алтайский М., Георгиев В. Антимарксистская сущность философских взглядов Мао Цзэдуна. М. 1969; Критика теоретических концепций Мао Цзэдуна. М. 1970; Румянцев А. М. Ук. соч.; Идейно-политическая сущность маоизма. М. 1977.

25. Книга правителя области Шан (Шав Цзюнь шу). М. 1968, с. 150 - 151.

26. Сабурова Е. Ю. Утопии китайских анархистов. В сб.: Китайские социальные утопии. М. 1987, с. 253 - 270.

27. Цит. по: Румянцев А. М. Ук. соч., с. 11.

28. Маоизм без прикрас. М. 1980, с. 39.

29. Мао Цзэдун. Избранные произведения. Т. II. Пекин. 1969, с. 395.

3. Юй Гуйсян. О взглядах Мао Цзэдуна на обследование и изучение, - Ляонин дасюе сюебао, 1988, N 2, с 110 - 111.

31. Мао Цзэдун. Избранные произведения. Т. II, с. 265 - 266.

32. Там же, с. 282. Дословный перевод: "Из дула ружья рождается власть".

33. Там же, с. 277, 386.

34. Гун Юйчжи, Пан Сяньчжи, Ши Чжунцюань. Мао Цзэдун как читатель. Пекин. 1986, с. 3 (на кит. яз.).

35. Там же, с. 16.

36. Только в 1967 г. в КНР четырехтомник "Избранных произведений" Мао Цзэдуна был опубликован тиражом 86 млн. 400 тыс. на китайском языке, языках нацменьшинств Китая и основных иностранных языках. Тогда же "Сборник избранных произведений" Мао Цзэдуна вышел тиражом 47,5 млн. экз., а сборник "Выдержек" из его произведений (цитатник) - 350 млн. экз. (Жэньминь жибао, 27.III.1967).

37. Khrushchev Remembers: The Last Testament. N. Y. 1976, p. 273.

38. Сюе Муцяо. Исследование экономических проблем социализма в Китае. Пекин. 1980, с. 41 (на кит, яз,).

39. Материалы VIII Всекитайского съезда Коммунистической партии Китая (15- 27 сентября 1956 года). М. 1956; с. 508.

40. 60 лет Компартии Китая. Т. II. Пекин. 1981, с. 496 (на кит. яз.).

41. Жэньминь жибао, 17.VIII.1967. Пэн Дэхуай обвинялся и в том, что он выступал за военное сотрудничество КНР с Советским Союзом.

42. Решения по некоторым вопросам истории КПК со времени образования КНР. Пекин. 1981, с. 29 (на кит. яз.).

43. Хунци, 1978, N 7, с. 16.

44. Решения по некоторым вопросам истории КПК, с. 32 - 33.

45. Дэн Сяопин. Ук. соч., с. 218 - 219.

46. Жэньминь жибао, 29.IX.1979.

47. Современные китайские авторы полностью возлагают ответственность за бедствия "культурной революции" на Мао (см. Гао Гао. Янь Цзяци. Десятилетняя история "великой культурной революции". 1966 - 1976. Тяньцзинь. 1986 (на кит. яз.).

48. Жэньминь жибао, 22.XII.1980.

49. Лекции по истории КПК. Тяньцзинь. 1983, с. 364 (на кит. яз.),

50. Жэньминь жибао, 16.XI.1980.

51. Там же.

52. Воспоминания о Ван Цзясяне. Пекин. 1986, с. 84 - 86 (на кит. яз.); Ши Чжэ. Сопровождая Председателя Мао. - Проблемы Дальнего Востока, 1989, N 1, с. 140 - 142.

53. О позиции Коминтерна по "китайскому вопросу" и роли Сталина см.: Коминтерн и Восток. М. 1969, с. 148 - 154, 276, 283, 286 - 293. "Как до выступлений Сталина, так и после них Коминтерн проводил в Китае единственно правильную для того времени политику единого национального антиимпериалистического фронта с участием национальной буржуазии. Никаких существенных фактических изменений в китайскую политику Коминтерна выступления Сталина не внесли" (там же, с. 291).

54. Snow E. Red Star over China, p. 121.

55. Мао Цзэдун. Избранные произведения. Т. II, с. 423.

56. China Weekly Review, 9.IV.1949.

57. Советско-китайские отношения" 1917 - 1957. М. 1959, с. 216.

58. Федоренко Н. Т. Сталин и Мао: беседы в Москве - Проблемы Дальнего Востока, 1989, N 1, С. 151. Федоренко опровергает распространенную версию, будто Сталин не спешил принять Мао и что последний первые дни пребывания в Москве жил как бы в изоляции.

59. Громыко А. А. Ук. соч. Кн. 2, с, 130,

60. Krushchev Remembers, p. 274.

61. Громыко А. А. Ук. соч. Кн. 2, с. 130. Советско-китайские смешанные общества были ликвидированы по инициативе СССР в октябре 1954 г. (Капица М. С. Три десятилетия - три политики. М. 1979, с. 90).

62. Капица М. С. Советско-китайские отношения. М. 1958, с. 354.

63. Так эта сцена запечатлена и на кадрах кинохроники. Ши Чжэ отмечает, что Сталин подвинулся вперед, чтобы на фотографиях казаться одного роста с Мао Цзэдуном (Проблемы Дальнего Востока, 1989, N 1, с. 146).

64. Жэньминь жибао, 13.IV.1950.

65. Khrushchev Remembers, p. 275.

66. Ibid., p. 277.

67. Ibid., p. 284.

68. Ibid., pp. 284 - 285.

69. Капица М. С. Три десятилетия - три политики, с. 31 - 32.

70. Правда, 2.IX.1964.

71. Мао Цзэдун. Избранные произведения. Т. V. Пекин. 1977, с. 409.

72. Там же, с. 438 - 439.

73. Khrushchev Remembers, p. 288.

74. Ibid., p. 290.

75. Маоизм без прикрас, с. 237.

76. Громыко А. А. Ук. соч. Кн. 2, с. 130. На то, что декларации Мао вроде "Нет силы на Земле, которая могла бы нас разъединить", сделанные им во время этого визита, были прикрытием противоположных стремлений, обращает внимание американский исследователь Райе (Rice E. Op. cit., p. 152).

77. Rice E. Op. cit., pp. 154 - 155.

78. Дипломатия современного Китая. Пекин. 1988, с. 113 (на кит. яз.).

79. История китайской дипломатии; период КНР 1949 - 1979, Ланьчжоу. 1988, с. 291 (на кит. яз.).

80. Дипломатия современного Китая, с. 114.

81. Khrushchev Remembers, p. 295.

82. Ibid., p. 297. Вероятно, представления Мао были связаны с опытом войны в 1950 - 1953 гг. в Корее (Мао Цзэдун. Избранные произведения, Т, V, с. 132, 134).

83. Громыко А. А. Ук. соч. Кн. 2, с. 133.

84. Маоизм без прикрас, с. 237.

85. Тихвинский С. Л. Чжоу Эньлай. - Вопросы истории, 1988, N 6, с. 181.

86. История китайской дипломатии, с. 296.

87. Kalb M., Kalb B. Kissinger. Boston. 1974, p. 235.

88. Синдао жибао, 18.II.1972.

89. Кинематографическое творчество, Пекин, 1988, N 2, с. 33 (на кит. яз.).

90. Там же, с. 33 - 34.

91. The President's Trip to China. N. Y. 1972, pp. 151, 152.

92. Галенович Ю. М. Китай на новом этапе развития. - Вопросы истории 1988 N 4, с. 31.

93. Жэньминь жибао, 7.XI.1987.

94. Бэйцзин ревью, 1987, N 45, с. 4 - 5.

95. Жэньминь жибао, 7.XI.1987.

96. Гуанминь жибао, 5.XI.1987.

97. Дэн Сяопин. Ук. соч., с. 49, 67.

98. Там же, с. 72 - 74, 133, 149 - 150, 218 - 219.

99. "Мао Цзэдун. Избранные произведения. Т. V, с. 601.

100. Хунци, 1983, N 13, с. 7.

101. Усов В. Н. Китайские авторы о проблеме культа личности. - Проблемы Дальнего Востока, 1988, N 4, с. 65 - 74.

102. Горбачев М. С. Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира. М. 1987, с. 175.

103. Данцзян, 1989, N 4, с. 48 (на кит. яз.).




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы

  • Сообщения

  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Парунин А. В. Дискуссионные моменты гибели лидера Сибирских Шибанидов Ибак-хана
      Автор: Dark_Ambient
      Парунин А. В. Дискуссионные моменты гибели лидера Сибирских Шибанидов Ибак-хана // XIV Сулеймановские чтения: материалы Всероссийской научно-практической конференции (Тюмень, 13-14 мая 2011 года) / А. П. Ярков [отв. ред.]. – Тюмень, Универсальная Тирография «Альфа Принт», 2011. – С. 72-77.
    • Авдеев В. Е. Александр Петрович Извольский
      Автор: Saygo
      Авдеев В. Е. Александр Петрович Извольский // Вопросы истории. - 2008. - № 5. - С. 64-79.
      В начале XX в. к руководству международной политикой пришла плеяда государственных деятелей - Э. Грей в Англии, Ж. Клемансо и С. Пишон во Франции, А. Эренталь в Австро-Венгрии, по-новому смотревших на цели и перспективы внешней политики своих стран. Профессиональные дипломаты и парламентские деятели, возглавившие в это время дипломатические ведомства и правительства, абсолютно не похожие друг на друга происхождением, опытом, политическими воззрениями, они начали реализовывать очень близкие по духу и поставленным задачам программы. На этой основе создавались новые и консолидировались старые альянсы. Назначение в 1906 г. министром иностранных дел России А. П. Извольского также отражало этот процесс и означало существенный идейный сдвиг: с уходом его предшественника В. Н. Ламздорфа "классическая традиция русской императорской дипломатии была исчерпана: консервативную формулу русской внешней политики сменила формула по существу своему революционная, искавшая радикальных перемен в освященном договорами международном политическом порядке"1.

      Александр Петрович Извольский

      Маргарита Карловна Извольская

      Конференция Антанты в Париже 27-28 марта 1916 года. Извольский с противоположной от фотографа стороны стола
      Александр Петрович Извольский родился 6 марта 1856 г. в семье Петра Александровича Извольского, чиновника Министерства внутренних дел, и Евдокии Григорьевны Извольской, урожденной Гежелинской. Корни рода Извольских брали начало в Польше, откуда в 1462 г. ко двору Ивана III прибыл во главе вооруженного отряда Василий Дмитриевич Извольский и был пожалован вотчиной. Подобно другим дворянским родам, Извольские исправно несли военную и административную службу как "полковые воеводы, стольники и в других чинах". Определением Владимирского дворянского собрания род Извольских был внесен в VI часть родословной книги Владимирской губернии, в число древнего дворянства2. Однако они не были близки к престолу. Предки министра "никогда не принадлежали к московской олигархии, хотя ввиду своих значительных владений считались видными членами поместного дворянства. Они удерживали это положение и во время петербургского периода, но никогда не были в числе придворных и высших чиновников, которые заполняли дворцы и правительственные канцелярии", предпочитая оставаться в своих имениях, и тяготели к Москве как "настоящей столице"3. К концу XIX в. Извольские владели двумя имениями (каждое в среднем площадью по 500 десятин) в селах Спасском и Липицах в Чернском уезде Тульской губернии4.
      Более тесную, чем предки со стороны отца, связь с императорским двором имела некогда семья матери А. П. Извольского. Ее дед - генерал В. М. Яшвиль (Яшвили), происходивший из грузинских князей, служил в гвардии, участвовал в русско-турецкой войне (1787 - 1791 гг.) и сражениях с польскими повстанцами5. "Человек весьма благородный, но гордый и мстительный", он был сильно оскорблен тем, что Павел I ударил его палкой во время парада, и стал активным участником заговора и убийства императора. Судьбы заговорщиков сложилась по-разному, но лишь князь Яшвиль был по приказанию Александра I сослан в имения с запретом бывать в обеих столицах. Причиной опалы стало письмо, адресованное молодому монарху, в котором князь объяснял цареубийство не личными интересами, а заботой о сохранении государства. Подобная откровенность не могла понравиться Александру I. Зато легенда о принципиальном либерализме и свободомыслии, культивируемая в семье, должна была оказать на А. П. Извольского свое влияние. Опала прервала связи князя Яшвиля с двором и высшим светом Петербурга, и его потомки вошли в московское общество6. Они породнились с рядом старинных московских и провинциальных дворянских фамилий. По линии матери А. П. Извольский приходился двоюродным братом министру земледелия и государственных имуществ А. С. Ермолову и министру юстиции, затем послу в Италии Н. В. Муравьеву. Возглавив Министерство иностранных дел, он сотрудничал с ними во внешне- и внутриполитический сфере.
      Петр Александрович Извольский (1816 - 1888), по словам собственного сына, являлся "типичным представителем своего класса. Образованный и обладающий широким кругозором, он еще молодым человеком посещал салон Елагиной, где обычно собиралось все просвещенное общество Москвы. Он встречал там помимо пушкинского кружка таких сторонников западничества, как Чаадаев и историк Грановский, наряду с первыми провозвестниками славянофильства, какими были Самарин, Хомяков и братья Киреевские"7. После попытки сделать карьеру военного, традиционную для молодого дворянина, Петр Извольский в 1836 г. перешел на службу в Министерство внутренних дел. В декабре 1856 г. он стал советником и начальником отдела главного управления Восточной Сибири, ведавшего освоением этого огромного края. Генерал-губернатор граф Н. Н. Муравьев-Амурский, несмотря на свои авторитарные методы управления, имел в общественных и правительственных кругах репутацию либерала. Его администрация, преимущественно состоявшая из бюрократов либерального толка, была тесно связана по службе и личными отношениями с декабристами, петрашевцами, М. А. Бакуниным и другими политическими ссыльными, которые при Муравьеве получили разрешение поселиться в Иркутске8. Впоследствии отец Александра Петровича занимал должности иркутского, екатеринославского и курского губернатора, "но позже удалился в свое имение и вел жизнь поместного дворянина до самой смерти"9. Семейные традиции, влияние отца, на высоких постах участвовавшего в проведении Великих реформ, и общая атмосфера эпохи преобразований не прошли бесследно для формирования мировоззрения Александра.
      Как сын потомственного дворянина, он имел возможность поступить в Александровский лицей - кузницу кадров высшей бюрократии. Там в основе воспитания лежали две линии - подготовка профессионально образованных государственных деятелей и создание творческой и семейной обстановки для учащихся. Лицеистам прививали монархические убеждения, соединенные с европейскими стандартами поведения и с влиянием либеральных идеалов10.
      По словам ближайшего сотрудника по министерству, М. А. Таубе, "Извольский носил свой "маршальский жезл" уже в портфеле лицеиста среди книг по истории дипломатии". Но атмосфера лицея воспитывала в будущем министре не только лучшие качества. "Дружба с молодежью, принадлежавшей первым семьям России и не считавшей денег в своих карманах, наделила его с тех пор снобизмом, помноженным на материальный эгоизм, который был на фоне его способностей наиболее выразительной и наиболее неприятной чертой Извольского как министра"11.
      Поступление Извольского в лицей, с одной стороны, обеспечило ему возможность влиться в основное течение в интеллектуальной и политической жизни высших кругов империи. С другой стороны, общение с юным поколением правящей бюрократии наложило отпечаток на стиль его жизни, определило нравственные установки, карьерные устремления. Всю свою жизнь он посвятил, возможно, неосознанно, выполнению центральной задачи - занять положение равного на политическом и аристократическом Олимпе. Окончил он лицей с золотой медалью, его имя было занесено на мраморную доску почета лицея. В чине IX класса в 1875 г. Извольский поступил на службу в Министерство иностранных дел12.
      Стремясь получить реальный дипломатический опыт, а также под влиянием общего энтузиазма и славянофильских идей, охвативших в период Восточного кризиса 1875 - 1878 гг. русское общество (сам он поначалу намеревался отправиться добровольцем на войну), Извольский после непродолжительной работы в Канцелярии министерства и в посольстве в Италии добился назначения на Балканы13. Во многом благодаря дружбе и покровительству князя А. Б. Лобанова-Ростовского, в то время посла в Константинополе, молодой дипломат получил в 1879 г. пост секретаря генерального консульства в Восточной Румелии14. На склоне лет Извольский с теплым чувством отозвался о Лобанове-Ростовском: "Благодаря содействию и даже дружбе, которую питал ко мне этот незаурядный государственный человек, я быстро прошел первые ступени дипломатической карьеры, но особенно я обязан этому выдающемуся культурному человеку, обладающему замечательной тонкостью суждений, общением с ним, которое избавило меня от многих ошибок, свойственных более молодому поколению этого периода"15.
      Участие в выработке Органического устава Восточной Румелии, а затем служба на посту первого секретаря миссии в Румынии (1881 - 1885 гг.) многому научили будущего министра. В сложной дипломатической обстановке после Берлинского конгресса, когда российские правящие круги переживали период разочарования в перспективности балканского направления, в симпатиях народов региона к России, Извольский приобретал опыт общения, в частности и конфликтный, с формирующейся правящей элитой балканских стран. Он во многом избавился от питавших его ранее славянских иллюзий, выработал у себя жесткий прагматичный подход к балканским делам и Восточному вопросу в целом. Не доверяя прорусским настроениям и заявлениям монархов, правительств, партий и народов стран региона, Извольский предпочитал смотреть на них как на объекты политической игры великих держав. Но при этом его профессиональный интерес к Балканам сохранился; не исключено, что именно в это время он стал изучать возможности реванша, который бы реабилитировал русскую дипломатию после Берлинского конгресса и показал мастерство ее новых руководителей.
      Один из эпизодов службы Извольского в Бухаресте молва напрямую связывала с его последующим карьерным взлетом. Нереализованные послевоенные претензии малых балканских стран друг к другу, к великим державам, а особенно к России постоянно порождали конфликты в регионе. Свои причины обижаться на Петербург имелись у румынского правительства, вынужденного возвратить России территории Южной Бесарабии. Местная пресса, близкая к кабинету, изощрялась в обвинениях русских дипломатов, работавших в Румынии: Извольского, к примеру, называли едва ли не главным финансистом и подстрекателем оппозиции16. Отношения между двумя странами, не отличавшиеся взаимной теплотой, часто распространялась на личные отношения дипломатических и военных чинов. На одном из неофициальных банкетов в Бухаресте Извольский вызвал на дуэль иностранного офицера, критически отозвавшегося об умственных способностях Александра III.
      Происшествие удалось использовать для саморекламы: огласив эту историю "до берегов Невы... благодаря чему дуэль не состоялась" Извольский получил за свою "храбрость" и любовь к царю придворное звание камергера17.
      Подобная трактовка, обросшая слухами и домыслами (о чем говорит и фактическая ошибка: камергером Извольский стал значительно позже, в 1892 г.), вполне объяснима завистью петербургских чиновников к преуспевающему и претенциозному дипломату, за которым в этой среде закрепилось прозвище "Ильсегобский"18. Извольский же, по сути, играл согласно правилам, свойственным тому времени в том кругу, где он вращался. За время своей службы на Балканах Извольский попал в поле зрения Александра III, которому импонировали его жесткость и решительность: император оценивал его депеши весьма высоко19.
      В качестве определенной проверки на прочность и верность можно расценить службу Извольского первым секретарем миссии в Вашингтоне в 1885 - 1888 гг., в период ухудшения отношений между Россией и США. Наряду с причинами экономического характера этому способствовало также неприятие Александром III американской демократии, его раздраженная реакция на критические замечания в США по поводу ограничения прав евреев. При таких русско-американских отношениях царю был необходим человек, доказавший свою надежность, твердость и потому способный отстаивать престиж России и ее монарха за океаном, Несмотря на похолодание, правительствам двух стран все же удалось достичь некоторого взаимопонимания, что выразилось в подписании конвенции о взаимной выдаче преступников (март 1887 г.)20.
      Испытание прошло успешно. Вскоре молодому как по служебному положению, так и по возрасту дипломату (он был коллежским советником и ему только что исполнилось 32 года) доверили гораздо более ответственную, а главное, самостоятельную миссию. В марте 1888 г. Извольский прибыл в Рим ко двору папы Льва XIII в качестве личного представителя российского императора с поручением восстановить отношения с папством, прерванные в 1866 - 1867 годах21. Занимаясь накопившимися за это время и постоянно возникавшими вновь конфессиональными и политическими проблемами, он должен был действовать крайне осторожно, и за ним внимательно следили из Петербурга - собственное начальство, министерства и ведомства, связанные с католическими делами, и сам император. Партнерами Извольского в Риме являлись люди энергичные, инициативные и весьма искушенные - папа Лев XIII и его статс-секретарь кардинал Рамполла. Извольскому к тому же приходилось, не замыкаясь исключительно на проблемах папства, учитывать тот авторитет, которым пользовалась католическая церковь, характер ее отношений со светскими властями, а также борьбу парламентских сил в Италии, влиявших на определение внешнеполитического курса страны22. Усвоенное Извольским лояльное восприятие парламентского устройства и используемых в нем механизмов сам он и многие его современники считали естественным на дипломатической службе. В Румынии, США, Риме, а в дальнейшем Сербии, Японии ему приходилось вникать в сложные внешнеполитические вопросы, которые уже невозможно было решить методами салонно-придворной дипломатии, требовалось устанавливать и поддерживать отношения не только с правящими кругами, но и с оппозицией, с группировками финансистов, промышленников и крупных аграриев. Парламентское устройство, в представлении Извольского, обеспечивало определенную политическую устойчивость, избавляло от неожиданностей, подобных наблюдавшимся в поведении различных сановно-бюрократических группировок в царской России.
      В мае 1894 г. Извольского возвели в ранг официального министра-резидента при Св. Престоле, что существенно расширило его возможности. Дела римской курии были поистине всеобъемлющими и не имели территориальных границ, и потому ему приходилось заниматься самыми различными вопросами. О признании его успешной деятельности на острие церковно-дипломатической борьбы свидетельствует поступившее от Министерства внутренних дел лестное предложение возглавить департамент иностранных религий. Исходя из перспектив своей карьеры на дипломатическом поприще Извольский это предложение отклонил23.
      Новый министр иностранных дел Лобанов-Ростовский имел в отношении российского представителя в Ватикане далеко идущие планы: он был готов предложить своему ученику и другу пост товарища министра24, но этому помешала скоропостижная кончина князя в августе 1896 года. Тем не менее некоторое время спустя Извольского прочили помощником графу И. И. Воронцову-Дашкову (при Александре III - министр императорского двора и уделов), который должен был возглавить МИД в ранге канцлера. Современники видели в этом интригу со стороны министра юстиции Муравьева, двоюродного брата Извольского25. Идея, по-видимому, принадлежала Николаю II, не забывшему о рекомендованной Лобановым-Ростовским кандидатуре. В руководстве внешнеполитическим ведомством напарником преданному престолу человеку, другу отца, становился молодой энергичный дипломат, который не ассоциировался у Николая II со старшим поколением Министерства иностранных дел, указывавшим на ошибки его личной дипломатии. Но с назначением 1 января 1897 г. министром иностранных дел посланника в Дании М. Н. Муравьева, креатуры императрицы-матери Марии Федоровны, фигура Извольского отошла в тень.
      В феврале 1897 г. он возглавил миссию в Сербии, что в принципе можно расценивать как повышение, поскольку это был полноценный посланнический пост в сравнении с Ватиканом. Назначение на Балканы, служившие осью российской внешней политики, демонстрировало доверие царя опыту и мастерству дипломата. Но служба Извольского в Сербии оказалась непродолжительной (неясно, случилось ли это из-за расхождений с министром по поводу русско-австрийского соглашения 1897 г.26 или вследствие иных причин), и в конце года он получил новое назначение - на почетную, но придворную по характеру, можно сказать, декоративную должность посланника в Баварии. Тем не менее, и в баварском спокойствии и тиши Извольский сделал свое пребывание центральным элементом местной жизни. Он сумел "быстро приобрести выдающееся положение", - писал царю великий князь Николай Михайлович, посетивший Мюнхен во время путешествия по Европе в 1899 году. "Баварцы прямо (навытяжку) стоят перед Извольским: на днях жена его дает в пользу бедных русских студентов и артистов, проживающих в Мюнхене, большой концерт тамошними лучшими музыкальными силами, и за неделю уже все места раскуплены. У него чудесная историческая библиотека, много весьма замечательных портретов, так что во всем чувствуется достойный ученик покойного князя Лобанова"27.
      Деятельная натура, Извольский не позволял себе предаваться, подобно многим иностранным и российским коллегам, созерцательно-сибаритствующему образу жизни. Даже в Баварии он находил сферу приложения своим силам. Внешнеполитическими проблемами Извольский интересоваться не перестал, но в тот период в центре его внимания не крупные проекты, а вопросы более конкретные. Посланник подробно осветил различные аспекты социально-экономического положения и развития Баварии, перспективы российского нефтяного экспорта в центральноевропейский регион из Черного моря по Дунаю28.
      Пост посланника в Мюнхене можно с достаточным основанием считать неким наказанием для строптивых, провинившихся перед начальством дипломатов. Извольского здесь сменил барон Р. Р. Розен, возглавлявший перед этим миссию в Токио и выступавший с критикой агрессивного курса, проводимого Петербургом на Дальнем Востоке. Это перемещение (Извольский в ноябре 1899 г. был назначен посланником в Японии) можно было понять как урок: лучше не отклоняться от предначертанного свыше и забыть о своем мнении. Желание получить послушного исполнителя объясняет назначение дипломата, совершенно не знакомого со спецификой региона.
      Оказавшись в эпицентре международной политики того периода, Извольский поначалу действовал осторожно, старательно взвешивая обстановку, и вскоре пришел к тому же выводу, что и его предшественник. Он выступил за мирное урегулирование спорных вопросов с Японией, вплоть до заключения прямого союза с ней29. Но в условиях разброда, царившего в верхах, в отношении дальневосточной политики России, и сохранения общего экспансионистского характера курса, выступления Извольского не переломили ситуацию, и ему пришлось покинуть Токио. Зато в дальнейшем, когда начались поиски виновных, эти протесты повлияли в его пользу. Трезвая линия, которую он отстаивал в качестве посланника в Токио, была положительно оценена уже после русско-японской войны в правительстве и общественных кругах30. Авантюризм "безобразовской клики", бездействие министра иностранных дел графа В. Н. Ламздорфа, военные неудачи и Портсмут - все это заслонило допущенные Извольским собственные промахи и позволило ему переадресовать центру все претензии за неблагоприятный исход31.
      В октябре 1902 г. он стал посланником в Копенгагене. Большую роль в этом сыграли придворные связи его жены Маргариты Карловны, урожденной графини Толь. Дочь К. К. Толя - посланника в Дании в 1882 - 1893 гг., внучка героя Отечественной войны 1812 г. генерала К. Ф. Толя, она выросла в Дании, фактически на глазах императрицы Марии Федоровны, питавшей к ней привязанность32. Женщина обаятельная, придававшая во многом светский лоск своему мужу, державшемуся сухо, Маргарита Карловна имела лишь тот недостаток, что плохо говорила по-русски, из-за чего ее часто принимали за иностранку33. Воспитанная в великосветских традициях, она тщательно следила, чтобы в ее окружении соблюдался bon ton34. Характерный эпизод в связи с этим произошел в начале Первой мировой войны. Когда союзные и нейтральные дипломатические миссии эвакуировались из Парижа, в вагон, предназначенный для русского посольства, явился со своими двумя "массажистками" престарелый князь И. Ю. Трубецкой, отец командира Императорского Конвоя, формально числившийся атташе при посольстве и отличавшийся своим "женолюбием и успехами среди дам парижского полусвета". Маргарита Карловна незамедлительно отреагировала на эту вопиющую бестактность, сама запершись с мужем в своем отделении и приказав закрыться дочери с ее гувернанткой. На следующий день Извольский, видимо, проинструктированный супругой, "с необычной горячностью, размахивая руками, с самым возмущенным видом" требовал от Трубецкого объяснений35. Союз Александра Петровича и Маргариты Карловны36, выглядевший, как многие петербургские браки, способом сделать карьеру, доказал, однако, свою прочность, взаимная привязанность и доверие супругов сохранились даже в самые тяжелые для Извольского периоды.
      Служба в Копенгагене имела свои особенности: посланник обязан был сочетать в себе дипломата и царедворца, причем последнее амплуа было не менее важно. Датская королевская фамилия находилась в родстве со многими европейскими дворами, в том числе русским, английским и германским. Мария Федоровна, урожденная датская принцесса, часто посещала Копенгаген и подолгу жила там. Нередко с визитами или проездом здесь бывали Николай II, Эдуард VII, Вильгельм II. Все это создавало условия для того, чтобы при известной ловкости рассчитывать на дальнейшее продвижение. Прецеденты уже существовали: В. Н. Муравьев пересел в министерское кресло именно с поста посланника в Дании, а граф А. К. Бенкендорф получил лондонское посольство37.
      Поражение в войне с Японией и нарастание революционных событий требовали от правительства внесения серьезных корректив во внешнеполитический курс. Осторожная линия Ламздорфа не отвечала этой задаче. Положение осложнялось неудовлетворительным состоянием Министерства иностранных дел с его архаичной структурой, неэффективностью используемых методов и приемов, негативных принципов кадровой политики. Русской политикой, с негодованием отмечал Извольский в своем дневнике в апреле 1906 г., руководят "люди, совершенно незнакомые с положением и настроением Европы и никогда ничего не видевшие за пределами своих кабинетов"38. В частности, остро встал вопрос о налаживании взаимодействия с партиями и печатью. Для решения всех этих задач прежний глава ведомства Ламздорф не подходил, требовался новый человек - и по идеям, и по темпераменту.
      Назначение Извольского министром иностранных дел не выглядело неожиданностью. К этому времени он уже входил в число тех лиц, имена которых фигурировали в числе кандидатур на важнейшие дипломатические посты, рекомендации которых старались учитывать в разработке внешнеполитического курса. Еще до того, как был поднят вопрос о преемнике Ламздорфу, кандидатура посланника в Дании рассматривалась и на ответственную роль уполномоченного на переговоры в Портсмуте39, и на пост посла в Берлине - один из ключевых в европейской политике России40. Фигуру Извольского держали в поле зрения правительственные деятели великих держав. Во время своих визитов в Копенгаген российского посланника удостоили продолжительными личными беседами, что было весьма необычно, как Вильгельм II, так и Эдуард VII, каждый из которых желал видеть Россию своей союзницей в назревавшем англо-германском столкновении41. При этом оба монарха в письмах Николаю II не скупились на похвалы: Извольский - "один из лучших людей в твоем ведомстве иностранных дел"42, "человек значительного ума", "один из твоих самых талантливых и преданных слуг"43. Их своеобразные рекомендации свидетельствовали, с одной стороны, о дипломатической гибкости и скрытности Извольского, с другой - об отсутствии у него каких-либо предпочтений; он был настроен предельно оппортунистически, на получение выгод с обеих сторон.
      Решающее же звено в цепи событий, которые привели Извольского к руководству министерством, оказалось связано не с его дипломатической деятельностью, а с внутриполитической ситуацией в стране. В октябре 1905 г. он по поручению Марии Федоровны направился в Петербург, чтобы передать Николаю II письмо, в котором она просила сына "дать России конституционную хартию с его собственного согласия"; Извольский должен был постараться убедить императора в необходимости этого шага44. Хотя посланник опоздал (манифест 17 октября вышел раньше), эта миссия подтверждала его авторитет как дипломата в глазах Николая II, удостоверяла его преданность монархической идее. Выбор Извольского на пост министра иностранных дел определялся также пониманием задач международного курса страны: царь рассчитывал, что новый министр, не выглядевший ни англофилом, ни германофилом, не будет отдавать предпочтение ни Лондону, ни Берлину. Кандидатура Извольского привлекала и тем, что он выступал "человеком со стороны", не принадлежал к сложившимся группировкам в бюрократических и придворных верхах, каждая из которых была в той или иной степени скомпрометирована предыдущими событиями. (Подобный расчет лежал также в основе привлечения в правительство П. А. Столыпина.) В лице Извольского царь, по-видимому, ожидал приобрести "технического министра", дипломата и администратора, руководствующегося исключительно его предначертаниями, свободного от иностранных и петербургских влияний, не имеющего каких-либо обязательств. 28 апреля 1906 г., накануне открытия I Государственной думы, Извольский был назначен министром.
      К этому моменту он получил многогранный дипломатический и административный опыт. Он прошел поэтапно все ступени службы - от "назначенного сверх штата при посольстве", фактически с должности младшего клерка, до посланника. Определенным недостатком, как выяснилось впоследствии, было то, что практически вся его деятельность прошла за рубежом, а опыта работы в центральном аппарате ведомства он не имел. Зато Извольский, в отличие от многих отечественных дипломатов того же возраста и положения, не замкнулся на каком-то одном вопросе или регионе: работал и на Балканах, и в США, и в Европе, и в Японии. Мало кто из его коллег обладал подобным разноплановым опытом. При этом Извольский не ограничивался выполнением служебных обязанностей "от и до", он стремился лучше узнать страну пребывания, ее специфику, изучить положение данного государства в системе международных отношений, выяснить движущие силы ее внешней политики и внутриполитические влияния. Возглавив министерство, он уже имел сложившиеся личные взгляды в отношении европейской, балканской и дальневосточной политики России45.
      На политической арене появился человек, вызывавший не только своими взглядами, действиями, личными и деловыми качествами, но даже своим внешним видом довольно противоречивые оценки и мнения. Вид сфинкса, какой умел напускать на себя Извольский, "вообще державшийся весьма естественно и просто" (единственной его "дипломатической" ужимкой был монокль, эффектно выпадавший из глаза легким поднятием бровей в особые минуты)46, дополнял его образ "трафаретного дипломата", "никогда не знающего, куда поставить свой цилиндр, с которым он, храня обычаи Европы, неизменно входил в зал Совета [министров]"47. "Всем своим обликом Извольский напоминал культурного русского "барина", с показными, положительными и отрицательными чертами этого типа"48. По свидетельству современников, его болезненное самолюбие, надменность, карьеризм, самонадеянность сочетались с трудолюбием, нестандартным гибким мышлением, несомненными административными способностями и ораторскими задатками49. Противоречивый облик Извольского отражал противоречия эпохи, когда люди, воспитанные на традициях XIX столетия, были вынуждены действовать в условиях быстро менявшегося мира начала XX века и сами менялись вместе с ним.
      Приняв министерство, он был вынужден в первую очередь принять участие во внутриполитических маневрах правительства. В условиях острого политического кризиса 1906 г., связанного с деятельностью I Государственной думы, он включился в переговоры с оппозиционными силами с целью создания коалиционного правительства из представителей либеральной бюрократии и общественных деятелей50. Еще накануне своего назначения Извольский изложил на страницах своего дневника личные политические предпочтения, особо выделив "Союз 17 октября": "Это та партия, которая более всех мне симпатична и которая, я искренне надеюсь, будет преобладать в Думе. Из ее среды было бы возможно составить серьезное национальное правительство; насколько мало мне улыбается перспектива вступить в состав нынешнего кабинета, настолько я был бы рад и готов участвовать в подобной национальной комбинации"51. В дальнейшем министр активно развивал отношения с либеральным лагерем, выступая в Думе с речами по вопросам международной политики52. Однако как доклады, так и предшествовавшие им закулисные контакты53 и проработка сценариев предстоявших заседаний54 должны были прежде всего обеспечить принятие его внешнеполитической программы и закрепить легитимность и влиятельность официальных взглядов в общественном мнении, в то же время не допуская прямого участия партий в разработке и проведении курса.
      С этой целью развернулась планомерная обширная информационная работа с отечественной и зарубежной печатью по внешнеполитическим вопросам55. Деятельность специализированного Бюро печати56 и самого министра, который щедро раздавал интервью русским и иностранным журналистам, лично зондируя общественное мнение и создавая образ открытого для общества политика57, сочетала как методы личного убеждения и приоритетного информирования, так и прямой или завуалированный подкуп. Ведомство Извольского и подконтрольное ему Петербургское телеграфное агентство претендовали на роль главной распределяющей и контролирующей инстанции в области внешнеполитической информации 58.
      В условиях дезорганизации и растерянности государственного аппарата, активности либеральной оппозиции, ослабления императорской власти как объединяющего центра Извольский постарался занять доминирующие позиции в выработке международного курса. Выступая в роли "ведущего" в отношениях с Николаем II, несколько охладевшим к внешнеполитическим делам59, и используя законодательно закрепленную неподконтрольность правительству60, министр проявлял значительную самостоятельность. Учитывая же необходимость всесторонней разработки своего курса, потребность в согласованной линии ведомств, Извольский в силу свойств характера, образа мышления кадрового дипломата, наконец, руководствуясь собственными планами, предпочитал ограничиваться согласованием лишь региональных вопросов на заседаниях Особых совещаний и Совета государственной обороны61. По словам Коковцова, Извольский "никогда ни по одному европейскому (курсив мой. - А. В.) вопросу не советовался со мной" и вообще "необычайно щекотливо охранял свои права как единственного докладчика у Государя по вопросам внешней политики"62. "Рычаг без точки опоры"63 в руках министра иностранных дел вызывал тревогу у главы правительства, но только Боснийский кризис 1908 - 1909 гг. поставил точку в независимых действиях Извольского.
      Между тем он замыслил реформу министерства, которая должна была превратить во многом архаичное ведомство в эффективное, отвечающее современным требованиям орудие внешней политики. Уже своим выработавшимся на заграничной службе жестким и деловым стилем работы, абсолютно несвойственным его предшественникам и деятельности ведомства в целом, Извольский задавал тон преобразований64. Их отправной точкой и основой он считал создание в центральном аппарате единой системы регионально-отраслевых политических отделов, тесно увязывая ее с ротацией кадров между Петербургом и заграничными представительствами65; утверждался принцип жесткой централизации, аппарат выстраивался Извольским "под себя". Однако в обновлении личного состава ему приходилось учитывать систему связей и обязательств, сложившуюся в высших аристократических и бюрократических сферах66. Проведенная Извольским в черновом варианте реформа, затронувшая отчасти также заграничную службу (ликвидация ряда излишних представительств при монархических дворах Германии, расширение сети консульств, улучшение информационного обмена)67, несмотря на все полумеры, ограниченность и затянутость, означала огромный по сравнению с прошлым сдвиг в системе руководства внешней политикой.
      Как правило, внешнеполитическая программа Извольского представляется совокупностью ряда составляющих: 1) поддержание и укрепление союза с Францией как основы всей политики; 2) постепенная ликвидация напряженности в Азии путем политического и экономического урегулирования отношений с Японией и Англией; 3) стабильность отношений с Германией, при этом "не давать вовлечь себя на путь Бьерко, но также не приносить их в жертву ради общего соглашения с Великобританией"68; 4) "продолжение и развитие политики согласия" с Австро-Венгрией на Балканах и сохранение по возможности преимущественной роли двух держав в проведении македонских реформ69. Однако такие принципы, заявленные первоначально, Извольский не считал чем-то незыблемым, понимал их как общие контуры70.
      Рассчитывая задержаться на посту министра лет на десять, он предполагал по выполнении своей антикризисной программы сменить акценты.
      Главной задачей на первом этапе Извольский считал обеспечение внешней безопасности путем заключения ряда частных соглашений регионального характера с великими державами. Его концепция локальных соглашений вбирала как опыт О. фон Бисмарка, заключавшего разные по значимости и направленности союзы с соперничающими державами (Извольскому, несмотря на всю его гордыню, льстили сравнения его с "железным канцлером"71), так и недавние примеры урегулирования двухсторонних отношений, наподобие англо-французской Антанты. Использование частных соглашений, в видении Извольского, позволяло бы наладить отношения со странами-антагонистами, начать с каждой из них взаимовыгодное партнерство в вопросах более крупных. Характеризуя впоследствии русско-японскую конвенцию 1907 г., он писал: "Хотя соглашение имеет в виду определенный вид предприятий, оно несомненно имеет более общее значение" 72. Русско-японские переговоры проходили в тесной связи с урегулированием отношений с Англией73, которое уравновешивалось параллельным поиском областей сотрудничества и разграничением интересов с главным британским соперником и конкурентом - Германией74.
      Для методов дипломатии Извольского были характерны зарубежные поездки. В отличие от своих предшественников, покидавших Петербург редко и, преимущественно, сопровождая царя, он совершил за короткое время своего министерства рекордное количество единоличных визитов в европейские страны, что свидетельствовало о возросшей самостоятельности главы МИД, и, в целом, об изменившейся дипломатической практике, предвосхищая "челночную дипломатию" Г. Киссинджера спустя полвека. Обширные связи в дипломатических кругах, личное знакомство со многими зарубежными политиками позволяли Извольскому действовать энергично и рискованно. В его стиле было вести многочасовые переговоры вокруг очевидных вещей без определения конкретной позиции и ставить собеседника в жесткие рамки неожиданно откровенными высказываниями. Несмотря на это свое мастерство в переговорах, он порой допускал просчеты, то излишне приоткрывая собственные намерения, то по-своему трактуя заявления собеседника.
      В ходе переговоров министр использовал тактически интересные, во многом нестандартные для того периода решения. Если переговоры заходили в тупик из-за разногласий по частностям, он стремился поставить вопрос шире. По мнению Извольского, "не следует препираться в мелочах, а взглянуть на дело широко и твердо вступить на путь вполне лояльной открытой политики"75. Достижение согласия по проблемам более значимым автоматически решало мелкие вопросы. Он использовал в этих целях такой прием, как переход к обсуждению вопросов, выходящих за формально установленную тематику, намечая их решение в будущем. Во время англо-русских переговоров по Среднему Востоку была затронута проблема Черноморских проливов, что позволило достигнуть компромисса, но в итоге серьезно повлияло на содержание конвенции 1907 г.: Извольский сделал существенные уступки в реальных вещах ради обещаний Англии по Проливам76. Дипломатические комбинации усиливались рабочим сотрудничеством в других областях: поиску почвы для регионального соглашения с Германией, поддержанию взаимодействия помогло проведение на Второй мирной конференции в Гааге (1907 г.) согласованной линии двух держав, отрицательно относившихся к ограничению вооружений77. Для давления на партнера привлекалась третья сила: Франция, нуждавшаяся в возвращении союзницы в Европу, использовала заинтересованность Японии в размещении займа на парижском рынке, чтобы сделать более умеренной японскую позицию на переговорах с Россией78.
      Министр иностранных дел, развивая партнерство с той или иной державой, старался избежать вовлечения России в комбинации общеполитического характера; отдельные соглашения с каждой из держав должны были позволять России балансировать между группировками, возглавляемыми Англией и Германией. Именно потому, что Извольского устраивала форма двухстороннего австро-русского согласия по Балканам, укладывавшаяся в его концепцию частных соглашений, он отметал настойчивые предложения Берлина и Вены восстановить на этой базе "Союз трех императоров"79. Он также не захотел поставить англо-русскую конвенцию 1907 г. в связь с полученным им видимым согласием Англии в вопросе о Проливах и урегулированием интересов по Среднему Востоку. Существовала опасность, что соглашение с Англией в таком случае автоматически превращалось бы из формально регионального в общеполитическое, а именно против этого выступала Германия. За отказ официально закрепить позицию Лондона его сильно критиковали впоследствии, но прямое включение в круг русско-английских переговоров проблемы Проливов легко могло вызвать германское вмешательство80.
      В результате, избегая создания каких-либо громоздких политических конструкций вроде нового издания Бьеркского договора или возвращения к идее "Союза трех императоров", к концу 1907 г. Извольский добился подписания конвенций с Англией по Персии, Афганистану и Тибету, с Японией по Дальнему Востоку и так называемого балтийского соглашения с Германией. Достигнутые соглашения, уравновешивая курс страны на международной арене, согласно его плану, должны были на время обезопасить Россию от внешних потрясений и обеспечить восстановление ее сил81. По сути, эта направленность внешнеполитической программы Извольского отвечала знаменитому тезису А. М. Горчакова "Россия сосредотачивается". Извольский и его ближайшие помощники обращались, таким образом, к опыту, полученному российской дипломатией при сходных обстоятельствах, опираясь на такое же восприятие сложившегося положения. Для представителей его поколения, чья учеба пришлась на время Великих реформ и восстановления внешнеполитических позиций России после Крымской войны 1853 - 1856 гг., а начало службы - на период Восточного кризиса 1875 - 1878 гг., напрашивались прямые аналогии. В соответствии с рецептами прошлого обосновывалась необходимость обеспечить передышку для восстановления прежде всего военно-политического потенциала России и внутренней стабилизации; одновременно зрели планы, следуя примеру Горчакова (отмена нейтрализации Черного моря), подготовить взаимодействие с рядом государств, позволяющее в благоприятный момент приступить к решению "исторических задач" России. В европейской ориентации обновляемого внешнеполитического курса ("спиной к обдорам, а не лицом"82), при всей обусловленности ее общей логикой событий, свою роль сыграл психологический момент: Извольский не желал связывать себя со скомпрометированным русско-японской войной дальневосточным направлением.
      На фоне достигнутой консолидации как международного, так и внутреннего положения России, выглядевшей ярко после поражения в войне и революционных потрясений, в правящих кругах проявилась тенденция к преждевременной активизации внешней политики. В полной мере это отвечало собственному мировоззрению министра, воспитанного в традициях "воинственной, или героической"83 дипломатии. Заряженность на успех, на победу, которая подкрепила бы великодержавный статус страны, а с ним и авторитет министра, являлась определяющим мотивом деятельности Извольского. В силу собственных психологических и моральных установок и профессионального опыта он придавал своей внешнеполитической деятельности смысл личного дела, не отделяя свою личность от проводимого курса. В разговоре с одним российским дипломатом, вернувшимся из Персии, он безапелляционно заявил: "Конечно каждый человек ошибается, конечно, и я могу ошибаться, и история русской дипломатии в будущем, может, найдет много недостатков в моей политике, а нация проклянет меня за мою недальновидность и за то, что я, может быть, веду ее в невыгодные соглашения с Англией, тем не менее я действую убежденно, и, пока я пользуюсь доверием Государя Императора, политика России будет та, какую я признал наиболее подходящей, и другой не будет!"84
      В связи "военной тревогой" в русско-турецких отношениях в начале 1908 г. Извольский начал задуманную корректировку курса, поставив перед правительством вопрос об активизации внешней политики в первую очередь на Балканах и Ближнем Востоке с прицелом на решение проблемы Черноморских проливов. Специально устроенная им жесткая проверка двух вариантов балканской политики - довольно агрессивного с Англией85 и более примиряющего и умеренного с Австрией86 - позволила получить отправную точку для его планирования: в руководстве страны были более склонны к тому, чтобы продолжать опираться на солидарность с Австро-Венгрией, как в определенной мере проверенный принцип. В то же время Извольский продолжал диалог с Англией, видя в этом, с одной стороны, средство сделать Дунайскую монархию сговорчивее, с другой - возможность укрепить российские позиции. В течение всей первой половины 1908 г. русская дипломатия маневрировала между Австро-Венгрией и Англией в балканских делах: Извольский не считал Россию связанной интересами с одной определенной группировкой в этом вопросе, но хотел получить подтверждение благожелательной позиции всех заинтересованных сторон к планируемым им шагам.
      Младотурецкая революция 1908 г. и усиливавшееся давление "объединенного" правительства во главе со Столыпиным, который стремился установить контроль над чересчур активным руководителем дипломатического ведомства, заставили Извольского форсировать ход событий на знаменитом свидании в Бухлау. Предложение А. Эренталя обсудить приемлемый для России компромисс при предстоящей аннексии Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией позволяло России, с точки зрения шефа русской дипломатии, не только не отстать от своих соперников и "друзей" в регионе, но и решить важнейший для нее вопрос о Черноморских проливах. В этом он видел шанс для российской внешней политики и лично для министра.
      План Извольского предполагал красивую многоходовую комбинацию. Последовательно договорившись с Австро-Венгрией, Италией, Францией, Англией и Германией, он собирался после объявления аннексии выступить с нотой в "горчаковском стиле" и потребовать созыва конференции для пересмотра Берлинского трактата. На ней Россия могла бы сыграть роль защитницы интересов балканских государств и самой Турции и изменить в свою пользу статус Проливов87. Министр проводил явные аллюзии и параллели с отменой статей Парижского трактата, произведенной Горчаковым в результате франко-прусской войны 1870 - 1871 годов. Ссылка на ноту Горчакова свидетельствует о его восприятии собственных планов как способа восстановить историческую справедливость и вернуть России ее престиж и влияние. Но весь замысел был построен на ложной посылке - якобы согласии Англии и Австро-Венгрии по вопросу о Проливах - и отметал весь опыт отечественной дипломатии, который свидетельствовал о блокировании для России любого решения по Проливам со стороны великих держав, в каких бы отношениях она с ними ни находилась. В этом заключалась коренная ошибка Извольского. Наличие многих неизвестных в "сыром", по сути, проекте не учитывалось, никакого варианта в случае неожиданного изменения ситуации не предусматривалось. Даже при оправдании всех его расчетов, то есть при условии, что все страны будут действовать в соответствии с тем, как за них подумали на Певческом мосту, от русского МИД и его главы требовался идеальный класс дипломатической игры. Несвоевременной выглядит и сама постановка цели: при слабости вооруженных сил России и, в частности, флота намеченное решение вопроса о проливах в 1908 г. не имело стратегического смысла.
      Боснийский кризис, детально исследованный в работах отечественных и зарубежных авторов88, означал крушение не только балканского направления внешнеполитической концепции Извольского, но и ставил под сомнение все прочие ее аспекты. Жесткая и не всегда справедливая критика политики и личности министра в прессе стала для него тяжелым моральным и психологическим испытанием. Лишившись поддержки зарубежных партнеров, собственного правительства, общественного мнения, он чувствовал острое "недовольство самим собою"89. Извольский не питал иллюзий относительно будущего своего министерства и лишь ожидал подходящей посольской вакансии. Однако быстрая смена главы ведомства болезненно сказалась бы на внешнем авторитете страны. Кроме того, в ближайшем царском окружении считали, что в условиях предстоящего европейского турне Николая II было бы "невыносимо, чтобы Государя сопровождал в этом путешествии новый человек"90. У министра, получившего отсрочку и шанс на реабилитацию, лето 1909 г. прошло в разведке позиций и дальнейших планов держав, прежде всего в отношении Балкан.
      Продолжавшаяся поляризация сил угрожающим образом сужала пространство для маневра. Извольский со всей серьезностью воспринимал нарастающий англо-германский конфликт, его потенциальную опасность для мира. Поэтому, получив сведения о предполагаемой договоренности двух держав по морским вооружениям - одному из главных пунктов противоречий между Лондоном и Берлином, он приветствовал их возможное сближение, которое "может быть для нас лишь желательным; при этом не только устранилась бы вероятность в близком будущем англо-германского столкновения, могущего вовлечь и нас в войну, но, кроме того, снизилась бы острота нынешнего деления Европы на две враждебные группы держав"91. Его взгляды на ключевую проблему предвоенных международных отношений объясняют тяготение Извольского к групповой выработке решений, подобной "концерту держав" XIX в., чего он так настойчиво старался добиться в преддверии и в ходе Боснийского кризиса. Однако в условиях возраставшего антагонизма между Англией и Германией их привлечение к совместному решению региональных, в том числе балканских проблем, желательное при политике балансирования, было нереально.
      В целом, последние полтора года до отставки у Извольского происходила ревизия собственных идей и пересмотр конкретных результатов своей политики практически на всех фронтах. Вместо рассыпавшихся планов взаимовыгодного партнерства на Балканах с Австро-Венгрией как самым сильным игроком в регионе русская дипломатия вынуждена была обратиться к паллиативному варианту в виде сотрудничества с Италией, закрепленного соглашением 1909 г. в Раккониджи. Немалую роль в выработке новой балканской политики сыграла острая личная неприязнь Извольского к Эренталю после Бухлау92. Выглядевшее как очередной бросок в погоне за "босфорским миражом"93, соглашение с Италией создавало не только задел на будущее в отношении Проливов, но и некий барьер против австро-германского натиска в регионе. Подразумевалась также возможность сотрудничества с Англией и Францией и появления антиавстрийской конфедерации Балканских государств. Всю сложность и опасность реализации данного проекта суждено было испытать преемнику Извольского.
      Не оправдался также расчет, что русско-японское соглашение, являвшееся "частью общей сети соглашений" между Англией, Францией, Японией и Россией, "лет на десять даст нам спокойствие"94. Под угрозой американского вмешательства в форме "нейтрализации" железных дорог в Маньчжурии и принимая во внимание растущее японское экономическое влияние и военную мощь, Извольский вновь был вынужден корректировать свою политику - теперь на дальневосточном направлении. Не желая вскоре после Боснийского кризиса ставить под сомнение один из главных принципов своей внешнеполитической системы, Извольский отклонил американское предложение: по его словам, "Америка нам войны по этому поводу не объявит и флота в Харбин не пришлет, тогда как Япония в этом отношении гораздо опаснее"95. Новое двухстороннее соглашение 1910 г. практически оформило общеполитический союз между Петербургом и Токио.
      Очередной неприятный сюрприз уготовил Берлин, заявивший о своих интересах в персидских делах, хотя Извольский утверждал, что благодаря своим консультациям с Германией "отныне мы имеем гарантию против любой немецкой попытки повторить в Персии удар как в Марокко"96. Незавершенность урегулирования ближневосточных вопросов между двумя империями в 1907 г. лишила целостности его политическую конструкцию, частично и с опозданием ликвидированную уже преемником - С. Д. Сазоновым. Стратегия, с которой Извольский пришел к руководству внешней политикой, не выдерживала испытания. Концепция действий на базе локальных соглашений при неприсоединении России к враждебным блокам усугубляла невыгодные стороны обстановки и загоняла отечественную дипломатию в жесткие рамки. Для политика-прагматика это было гораздо серьезнее, чем нападки прессы в ходе Боснийского кризиса. Проявив оригинальность, гибкость, оперативность в решении вновь возникавших вопросов, Извольский тем не менее чувствовал, что как руководитель внешней политики и министр он себя исчерпал; не удалось обеспечить те условия, которые сам он считал обязательными для успеха внешней политики97. Его деятельность пришлась на время заката Российской империи и сама служила тревожным показателем ее неспособности сохранить великодержавный статус при наблюдавшемся системном кризисе.
      В октябре 1910 г. Извольский покинул пост министра иностранных дел и был назначен послом в Париж. Здесь он всячески содействовал консолидации Антанты, чтобы не допустить повторения ситуации аннексионного кризиса, когда Россия оказалась без поддержки. С началом Первой мировой войны (масштабов и последствий, которой не мог представить никто из стоявших в то время у власти), он со свойственной ему импульсивностью заявил: "Поздравьте меня, началась моя маленькая война"98. Эта фраза автоматически занесла Извольского в список поджигателей войны и набросила соответствующую тень на всю предыдущую политику, вызывая однобокую трактовку всех его действий и идей99.
      В 1917 г. Временное правительство, несмотря на выраженную послом в Париже лояльность, предпочло избавиться от одиозной, с точки зрения нового руководства, фигуры, и с апреля Извольский продолжал жить во Франции уже на положении частного лица. Вырванный из прежней среды, лишенный любимого дела, он тяжело переживал крушение империи, а затем и развернувшуюся на ее обломках Гражданскую войну, с горечью наблюдал за переговорами в Версале, где устанавливался новый мировой порядок без России. Последний шаг в качестве публичного политика и дипломата Извольский, самый авторитетный и опытный среди не признавших Советской власти российских зарубежных представителей, предпринял, пытаясь добиться в Париже военной помощи у прежних союзников для "белого движения"100. Но активным участником консультаций ему стать не довелось: 16 августа 1919 г. он скончался в парижской больнице.
      Примечания
      1. НОЛЬДЕ Б. Э. Далекое и близкое. Париж. 1930, с. 36.
      2. Государственный Архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 559 (А. П. Извольского), оп. 1, д. 73, л. 1 об.; ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Воспоминания. М. 1989, с. 95.
      3. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 95 - 96.
      4. ГАРФ, ф. 559, оп. 1, д. 84, л. 1 - 2.
      5. Словарь русских генералов, участников боевых действий против армии Наполеона Бонапарта в 1812 - 1815 гг. - Российский архив, 1996, т. 7, с. 636.
      6. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 97 - 100.
      7. Там же, с. 96.
      8. Там же; БАКУНИН М. А. Собр. соч. и писем. Т. 4. М. 1935, с. 102.
      9. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 97.
      10. LIEVEN D. Russia's Rulers under the Old Regime. Lnd. 1989, p. 118.
      11. TAUBE M. A. La politique russe d'avant-guerre et le fin de l'Empire des Tsars. Paris. 1928, p. 101 - 102.
      12. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. 159 (Департамент личного состава и хозяйственных дел), оп. 464, д. 1535, л. 1 - 2; TCHARYKOV N. V. Glimpses of High Politics. Lnd. 1930, p. 85.
      13. АВПРИ, ф. 340 (Коллекция документальных материалов из личных фондов), оп. 834, д. 27, л. 76; ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 104.
      14. АВПРИ, ф. 159, оп. 464, д. 1535, л. 1 - 2.
      15. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 104 - 105.
      16. АВПРИ, ф. 151 ( Политархив), 1884 г., оп. 482, д. 612, л. 103, 126.
      17. Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки (НИОР РГБ), ф. 509.3.20. Дневник С. П. Олферьева, л. 35.
      18. Производное от франц.: "Il se gobes" - "Слишком много о себе мнит" (см.: ЛАМЗДОРФ В. Н. Дневник. 1894 - 1896. М. 1991, с. 54).
      19. ПОЛОВЦОВ А. А.. Дневник государственного секретаря. Т. 2. М. 2005, с. 420.
      20. См.: История внешней политики и дипломатии США. М. 1997, с. 117 - 119.
      21. См.: ГАЙДУК В. П. Диалог России с Ватиканом на рубеже XIX-XX вв. В кн.: Россия и Ватикан в конце XIX - первой трети XX века. СПб. 2003; ЯХИМОВИЧ З. П. Россия и Ватикан. Там же.
      22. АВПРИ, ф. 340, оп. 835 (Личный архив А. П. Извольского), д. 1, л. 1 - 5, 15 - 17; СУВОРИН А. С. Дневник. М. 1992, с. 90 - 91.
      23. ЛАМЗДОРФ В. Н. Ук. соч., с. 69 - 70.
      24. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 105.
      25. ЛАМЗДОРФ В. Н. Ук. соч., с. 402 - 403.
      26. АВПРИ, ф. 151, 1897 г., оп. 482, д. 479, л. 189 об. - 190.
      27. Письма великого князя Николая Михайловича к императору Николаю II. - Российский архив, 1999, т. 9, с. 345.
      28. Сборник консульских донесений. Год 1. Вып. 3. СПб. 1898, с. 256 - 268; вып. 5. СПб. 1898, с. 38 - 371; год 2, вып. 1. СПб. 1899, с. 33 - 57.
      29. АВПРИ, ф. 340, оп. 835, д. 4, л. 53 - 54.
      30. ГУРКО В. И. Черты и силуэты прошлого. М. 2000, с. 323 - 324.
      31. См.: РОМАНОВ Б. А. Очерки дипломатической истории русско-японской войны. М.-Л. 1955, с. 153; МОЛОДЯКОВ В. Э. Россия и Япония: поверх барьеров. М. 2005, с. 59 - 61.
      32. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 14.
      33. АВПРИ, ф. 340, оп. 834, д. 27, л. 101.
      34. SHELKING E. The Game of Diplomacy. Lnd. S.d., p. 139.
      35. ТАТИЩЕВ Б. А. На рубеже двух миров. - Новый журнал, 1980, кн. 138, с. 139 - 141.
      36. Их дети: Григорий Александрович Извольский (1892 - 1951), Елена Александровна Извольская (1895 - 1975).
      37. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 12 - 13.
      38. ГАРФ, ф. 559, оп. 1, д. 86, л. 39 об.
      39. АВПРИ, ф. 138 (Секретный архив министра), оп. 467, д. 240/241, л. 2 - 3; ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 15.
      40. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 14 - 15.
      41. Там же, с. 13, 53 - 55.
      42. Переписка Вильгельма II с Николаем II (1894 - 1914). Пг. 1923, с. 89.
      43. Цит. по: LEE S. King Edward VII. Vol. 2. N. Y. 1927, p. 289.
      44. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 17; Дневник императора Николая II. М. 1991, с. 240.
      45. ГАРФ, ф. 559, оп. 1, д. 86, л. 35; ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 24, 58.
      46. ТАУБЕ М. А. "Зарницы". М. 2007, с. 105.
      47. КРЫЖАНОВСКИЙ С. Е. Воспоминания. Берлин. 1938, с. 91.
      48. МИЛЮКОВ П. Н. Воспоминания. Т. 2. М. 1990, с. 30.
      49. АВПРИ, ф. 340, оп. 839, д. 2, л. 52; НИОР РГБ, ф. 218.558.1. Дневник А. К. Бентковского, л. 122; Библиотека-фонд "Русское Зарубежье". КАРЦОВ Ю. С. Хроника распада, л. 168; ИГНАТЬЕВ А. А. Пятьдесят лет в строю. Т. 1. М. 1989, с. 484; МАРТЕНС Ф. Ф. Дневники. - Международная жизнь, 1996, N 4, с. 112; САЗОНОВ С. Д. Воспоминания. М. 1991, с. 13; TAUBE M. A. Op. cit., p. 105 - 106.
      50. АВПРИ, ф. 340, оп. 835, д. 44, л. 3; ГУРКО В. И. Черты и силуэты прошлого, с. 565 - 566; ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 135; МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч. Т. 1, с. 374, 383 - 384, 389; ШИДЛОВСКИЙ СИ. Воспоминания. Т. 1. Берлин. 1923, с. 105 - 106; ШИПОВ Д. Н. Воспоминания и думы о пережитом. М. 1918, с. 446 - 470; ISVOLSKY A. Au service de la Russie. Paris. 1937, p. 53, 321.
      51. ГАРФ, ф. 559, оп. 1, д. 86, л. 20об.
      52. Государственная дума. Созыв III. Сессия 2-я. Стенограф, отчеты (СОГД III/2). Ч. 1. СПб. 1909, стб. 2619 - 2624; САВИЧ Н. В. Воспоминания. СПб. 1993, с. 101 - 103.
      53. ГАРФ, ф. 892, оп. 1, д. 245, л. 11 - 12; АВПРИ, ф. 340, оп. 597, д. 12, л. 3 - 5.
      54. АВПРИ, ф. 133 (Канцелярия МИД), оп. 470. 1910 г., д. 26, л. 3.
      55. Красный архив, 1932, т. 1 - 2, с. 172; Русско-индийские отношения в 1900 - 1917 гг., с. 209.
      56. АВПРИ, ф. 159, оп. 731 (Реорганизация МИД), д. 87, л. 142 - 144; СОЛОВЬЕВ Ю. Я. Воспоминания дипломата. М. 1959, с. 207, 214 - 215.
      57. СУВОРИН А. С. Ук. соч., с. 376; SCHELKING E. Op. cit., p. 140 - 143; SPENDER J. A. Life, Journalism and Politics. N. Y. S.d., p. 216; STEED H. W. Trough Thirty Years. Vol. 1. L. -N. Y. 1924, p. 290 - 291.
      58. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1358, оп. 1, д. 9, л. 6, 39; КОКОВЦОВ В. Н. Из моего прошлого. Т. 1. М. 1992, с. 213 - 214, 290.
      59. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, 1908 г., д. 43, л. 35; СОЛОВЬЕВ Ю. Я. Ук. соч., с. 175, 215.
      60. ПСЗРИ-3. Т. 26. СПб. 1909, с. 456 - 461.
      61. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 830, оп. 1, д. 169, л. 1 - 4; Красный архив, 1930, т. 6(43), с. 44; 1935, т. 2 - 3(69 - 70), с. 19.
      62. КОКОВЦОВ В. Н. Ук. соч. Т. 1, с. 290 - 291, 324.
      63. ПОКРОВСКИЙ М. Н. Три совещания. - Вестник НКИД, N 1, 1919, с. 24 - 25.
      64. ГАРФ, ф. 818, оп. 1, д. 216, л. 11; КОРОСТОВЕЦ И. Я. После Портсмутского мира. - Международная жизнь, 1994, N 9, с. 142; TAUBE M. A. Op. cit., р. 105 - 106.
      65. АВПРИ, ф. 159, оп. 731, д. 84, л. 8 - 9; ГАРФ, ф. 596, оп. 1, д. 17, л. 61 - 62; СОГД III/1. Ч. 2. СПб. 1908, стб. 112 - 114.
      66. АВПРИ, ф. 340, оп. 584, д. 103, л. 233, 244 об. - 245; оп. 834, д. 27, л. 200 об.; ТАУБЕ М. А. Ук. соч., с. 123 - 126.
      67. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 63, л. 9; Россия и США. М. 1999, с. 391 - 392.
      68. TAUBE M. A. Op. cit., p. 115.
      69. ISVOLSKY A. Op. cit., p. 138.
      70. АВПРИ, ф. 138, оп. 467, д. 252/253, л. 15об. - 17, 24; СУВОРИН А. С. Ук. соч., с. 376.
      71. МАРТЕНС Ф. Ф. Ук. соч., с. 112.
      72. АВПРИ, ф. 151, оп. 493, д. 204, л. 31.
      73. РГВИА, ф. 830, оп. 1, д. 170, л. 3.
      74. АВПРИ, ф. 138, оп. 467, д. 262/263, л. 45; БЮЛОВ Б. Воспоминания. М. -Л. 1935, с. 328 - 329.
      75. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, 1906 г., д. 54, л. 246об.
      76. BASILY N. Diplomat of Imperial Russia. Stanford. 1973, p. 82 - 83; TAUBE M. A. Op. cit., p. 139.
      77. МАРТЕНС Ф. Ф. Ук. соч. - Международная жизнь, 1997, N 4, с. 101.
      78. BOMPARD M. Mon ambassade en Russie. Paris. 1937, p. 253 - 254; GERARD A. Ma mission au Japon. Paris. 1919, p. 3, 12.
      79. АВПРИ, ф. 138, оп. 467, д. 260/261, л. 8об.
      80. Красный архив, 1935, т. 2 - 3(69 - 70), с. 20.
      81. АВПРИ, ф. 137, оп. 475, 1906 г., д. 138, л. 90.
      82. ПОЛИВАНОВ А. А. Из дневников и воспоминаний по должности военного министра и его помощника. Т. 1. М. 1924, с. 18.
      83. НИКОЛЬСОН Г. Дипломатия. М. 1941, с. 39 - 40.
      84. АВПРИ, ф. 340, оп. 584, д. 103, л. 615 - 616.
      85. ПОКРОВСКИЙ М. Н. Ук. соч., с. 20 - 24.
      86. РГВИА, ф. 830, оп. 1, д. 181, л. 14 об. - 16.
      87. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, 1908 г., д. 210, л. 45 - 46; ЧАРЫКОВ Н. В. О царе, о Боснии, о нравах. - Новое время, 1995, N 6, с. 44.
      88. См.: ВИНОГРАДОВ К. Б. Боснийский кризис 1908 - 1909 гг. Л. 1964; ИГНАТЬЕВ А. В. Внешняя политика России. М. 2000; ПИСАРЕВ Ю. А. Великие державы и Балканы накануне Первой мировой войны. М. 1985; BRIDGE F. R. From Sadova to Sarajevo. L. 1972; CARLGREN W. M. Iswoiski und Aehrenthal vor der Bosnishen Annexions-Krise. Russische und osterreichische-ungarische Balkan politik. Uppsala. 1955; JELAVICH B. Russia's Balkan Entanglements. Cambridge. 1991; NINTCHICH M. La crise bosniaque et les puissances europeennes. Paris. 1937; ROSSOS A. Russia and the Balkans. Toronto. 1981.
      89. САЗОНОВ С. Д. Ук. соч., с. 12 - 13, 22.
      90. АВПРИ, ф. 340, оп. 834, д. 27, л. 84 - 84 об.
      91. Там же, ф. 133, оп. 470, 1909 г., д. 44, л. 142 об. - 143. Всеподданнейшая записка министра иностранных дел от 7 сентября 1909 года.
      92. БЬЮКЕНЕН Дж. Мемуары дипломата. М. 1991, с. 77; БЕТМАН-ГОЛЬВЕГ Т. Мысли о войне. М. -Л. 1925, с. 1.
      93. СОЛОВЬЕВ Ю. Я. Ук. соч., с. 205.
      94. СУВОРИН А. С. Ук. соч., с. 372.
      95. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 206, л. 104.
      96. ISVOLSKY A. Op. cit., p. 392.
      97. АВПРИ, ф. 340, оп. 835, д. 43, л. 5 - 6.
      98. Лорд БЕРТИ. За кулисами Антанты. М.-Л. 1927, с. 37.
      99. См.: STIEVE F. Isvolsky and the World War. N. Y. 1926.
      100. МИХАЙЛОВСКИЙ Г. Н. Записки. Т. 2. М. 1993, с. 203 - 204.
    • Сапожников А. И. Набег летучего отряда Чернышева на Вестфальское королевство: взятие Касселя, 16-18 сентября 1813 г.
      Автор: Saygo
      Сапожников А. И. Набег летучего отряда Чернышева на Вестфальское королевство: взятие Касселя, 16-18 сентября 1813 г. // Военная история России XIX-XX веков. Материалы VI Международной военно-исторической конференции. СПб., 2013. С. 89-98.
      Вестфальское королевство было создано Наполеоном в 1807 г. из курфюршеств Ганновер, Гессен, Брауншвейнг, прусских земель на левом берегу Эльбы. Королем был провозглашен Жером Бонапарт, младший брат императора французов. Прежняя элита германских курфюршеств безусловно была этим недовольна, король Вестфалии был ставленником Франции и правил при поддержке французских штыков. Об этом свидетельствует и неоднократные анти-королевские выступления. Герцог Вильгельм-Фридрих Брауншвейгский был вынужден покинуть свою страну, но в изгнании сформировал «Черную стаю», во главе которой сражался вплоть до падения Наполеона. В 1809 г. полковник вестфальской гвардии В. Дернберг поднял вооруженное восстание, но потерпел неудачу и был вынужден бежать за границу, заочно его приговорили к смертной казни. В 1813 г. Дернберг, будучи уже генерал-майором на английской службе1, командовал летучим отрядом, составленным из русских и прусских войск. Многим современникам казалось, что достаточно небольшому вооруженному отряду вторгнуться на территорию Вестфальского королевства, как это эфемерное государство распадется на части. Весной 1813 г. совершить рейд в Вестфалию предлагали такие известные партизаны как В. Дернберг, Ф. Теттенборн и А. С. Фигнер.

      Александр Иванович Чернышёв

      Жан Александр Франсуа Алликс де Во
      Совершить рейд в Кассель — столицу Вестфальского королевства — и упразднить его удалось летучему отряду генерал-адъютанта А. И. Чернышева. Как заметил один из историков, причем немецких — «В числе многих партизанских подвигов, совершенных в войну за независимость Германии, первое место занимает отважный и славный поход на Кассель генерала Чернышева»2.
      После победы в сражении при Денневице (25 августа) Северная армия почти месяц оставалась на правом берегу Эльбы в ожидании благоприятных условий для переправы, но в течение этого времени регулярно посылала отряды на левый берег, чтобы тревожить противника. Из наиболее крупных боевых операций это разгром отряда дивизионного генерала М.-Н.-Л. Пеше при Герде 4 сентября, удачный налет прусского отряда майора Ф.-А.-Л. Марвица на Брауншвейг 13 сентября.
      2 сентября отряд Чернышева проследовал к Акену (на левом берегу Эльбы, между Магдебургом и Дессау). 5 сентября отряд вплавь переправился через Эльбу при с. Брайтенхаген (ниже Акена по течению). Однако через шесть часов Чернышев получил приказ возвратиться, чем был весьма раздосадован3.
      Затем Чернышев все же добился разрешения крон-принца Карла-Юхана вновь переправиться через Эльбу и «действовать несколько дней, смотря по обстоятельствам»4. В ночь на 10 сентября он переправился у Акена. В тот же день отряд прибыл в Бернбург, 12 сентября — в Айслебен, 13 сентября — в Рослу. Далее Чернышев пошел на Зондерсхаузен и Мюльхаузен, чтобы обойти двухтысячный отряд вестфальского бригадного генерала К.-Г. Бастинеллера (1-й и 2-й кирасирский полки, 3-й батальон легкой пехоты при 2 орудиях), занимавший Хайлигенштадт и обеспечивавший защиту вестфальской столицы. Отряду Чернышева пришлось на руках перетащить пушки через гору Гифгейзеберг — одну из самых значительных вершин в этом регионе. Вечером 14 сентября отряд прибыл в Мюльхаузен и наутро выступил оттуда. Пройдя за сутки 77 верст, отряд на рассвете 16 сентября подошел к Касселю (всего за трое суток отряд прошел 180 верст)5.
      Командовал войсками в Касселе (более 4200 солдат при 34 орудиях) бригадный генерал Ж. Аликс де Во, назначенный комендантом города6.
      Отряд Чернышева во время рейда состоял из донских казачьих полков полковника М. Г. Власова 3-го (в том числе команда казаков из бывшего полка Галицына под командой сотника А. А. Небыкова), подполковника И. И. Жирова, полковника Т. Д. Грекова 18-го (командующий подполковник А. С. Греков 26-й), Иловайского 11-го (командующий подполковник И. Д. Денисов), генерал-майора В. А. Сысоева 3-го (старшие в полку офицеры сотники А. Попов и О. Англазов); по два эскадрона изюмских гусар, рижских драгун и финляндских драгун; 4 орудий конно-артиллерийской роты № 1 под командой штабс-капитана Н. Ф. Лишина. Всего около 2500 всадников7. Обер-квартирмейстером отряда был подполковник И. Ф. Богданович, дежурным офицером отряда — Ряжского пехотного полка подполковник Райский. Регулярной кавалерией командовал полковник Изюмског гусарского полка Е. И. Бедряга, изюмскими гусарами — подполковник Рашанович, финляндскими драгунами — майор Беклешов, рижскими драгунами — майор Делакаст, артиллерией штабс-капитан Н. Ф. Лишин,. При отряде находилось много волонтеров: полковник А. А. Бальмен, подполковник Г. Барников, состоявшие по армии штабс-ротмистр Ф. Фабек и ротмистр Бетхер8, камергер прусского короля П.-Г. Пудевильс, английский майор Дернберг и др.
      Чернышев разделил отряд на три колонны: полковника К. Х. Бенкендорфа 2-го (полк Иловайского 11-го и эскадрон рижских драгун штабс-капитана Кушакова) он послал за реку Фульду на Франкфуртскую дорогу, на вероятный путь отступления противника; полковника Е. И. Бедрягу (два эскадрона изюмских гусар, полки Власова 3-го и Грекова 18-го при 2 орудиях) в с. Беттенхаузен, занятое двумя батльонами вестфальской пехоты с 6 орудиями; третья колонна оставалась в резерве.
      Сначала рассмотрим действия первой колонны, они не были связаны непосредственно с попыткой штурма города. Едва узнав о нападении казаков, вестфальский король Жером поспешно покинул загородную резиденцию Вильгельмсхеэ (ныне западный пригород Касселя) и выехал по Франкфуртской дороге, куда Чернышевым предусмотрительно был послан отряд Бекендорфа 2-го. Сначала на правом берегу Фульды в д. Вальдауэр (Waldauer) казаки под командой подполковника А. А. Бальмена атаковали и пленили один эскадрон из гусарского полка Жерома Наполеона. Затем они переправились по броду в Нойе-Мюле и вышли на Франкфуртскую дорогу, где разгромили еще четыре эскадрона гусар того же полка. Отличившийся при этом командующий полком Иловайского 11-го И. Д. Денисов был произведен в полковники. В его наградном представлении сказано: «16-го сентября король Вестфальский, дабы прикрыть отъезд свой из города Касселя, расположил четыре эскадрона гвардейских гусаров на высоте по Франкфуртской дороге. Подполковник Денисов, невзирая на превосходное число неприятеля и на удобную позицию оного, прикрытую стрелками, решился идти вперед, в глазах его со всем полком перешел вплавь реку Фульду, и, несмотря на сильную перепалку неприятельских стрелков, так быстро и храбро вступил в бой, что неприятель в менее четверти часа, не только совершенно был опрокинут, но и можно сказать истреблен, взято им в плен из оных гвардейских гусар 250 человек и 10 офицеров, прочие же остались на месте сражения»9. Гусарский полк Жерома Наполеона принадлежал к вестфальской гвардии. Он состоял из четырех действующих и одного запасного эскадронов. Таким образом, получается, что в тот день казаки разгромили все эскадроны. Согласно справочнику А. Мартиньена в полку был убит капитан Ле Бретон (Le Breton) и ранены четыре офицера10. Этот бой стал неудачным боевым крещением для новосформированнного полка. Один из современников так охарактеризовал его боевые качества: «Вновь сформированные гвардейские гусары, отлично одетые, посаженные на хорошо выезженных лошадей шеволежеров (но они едва умели стрелять)»11. Два месяца спустя остатки полка были переформированы во французский 13-й гусарский полк.
      На штурм города пошла колонна Бедряги, которая с ходу в утреннем тумане разгромила отряд противника в с. Беттенхаузен. Там была захвачена батарея из шести орудий, при этом особенно отличились есаул Д. З. Сенюткин и сотник Н. Ф. Малчевский 5-й полка Грекова 18-го12.
      Затем колонна Бедряги пошла на штурм Лейпцигских ворот, ведущих в обнесенное городской стеной правобережное предместье — Нижний-Новый-город (Unterneustadt). Поручик Изюмского гусарского полка А. Р. Лофан, командовавший полуэскадроном, захватил одно орудие, за что впоследствии был награжден орденом св. Георгия 4 ст. Первое нападение оказалось неудачным: Бедряга был убит, командование колонной принял полковник М. Г. Власов 3-й; подполковник Райский смертельно ранен; подполковник Рашанович контужен. Лишин описал, как казаки все же взяли Лейпцигские ворота. Когда противник вошел в город и запер ворота, несколько казаков подъехали к городской стене, встали на своих лошадей и осмотрели, что происходит за нею. Они сообщили, что солдат не видно, а ворота завалены изнутри повозками. Вооруженные ружьями и пистолетами казаки перелезли через стену, разобрали завал и открыли ворота. Как пояснил Лишин: «Один испуг неприятеля и решительность сих храбрых людей, шедших на явную гибель, могли произвести сие действие»13.
      Однако каменный мост через Фульду — Wilhelms-brücke, ведущий собственно в город, оказался забаррикадирован и его надежно защищала пехота. Майор Челобитчиков, принявший командование изюмскими гусарами после Рашановича, был ранен. В это время, около 11 часов утра, был получен приказ Чернышева покинуть город.
      Чернышев получил сообщение, что отряд генерала Бастинеллера выбил казачью сотню из м. Кауфунген (к юго-востоку от Касселя) и движется к городу14. Он немедленно выслал навстречу полк Сысоева 3-го и сам двинулся следом. Вечером 16 сентября отряд занял Мельзунген (к югу от Касселя), где оставался и 17 сентября. В ночь на 17 сентября казаки командой хорунжего А. Г. Савастьянова из полка Власова 3-го напали на один из вестфальских отрядов (3 эскадрона при 2 орудиях) и захватили два орудия15. Бастинеллер, узнав о приближении русской кавалерии, повернул на Хессиш-Лихтенау и далее в Ротенбург-на-Фульде: пехота его отряда быстро рассеялась, он прибыл в Ротенбург с одной кавалерией.
      17 сентября отряд Чернышева усиленно готовился к повторному штурму. Лишин красочно описал решительность казачьего полковника М. Г. Власова 3-го. К отряду нежданно присоединился эскадрон егерей-волонтеров Ноймаркского драгунского полка под командой ротмистра Рора, который непонятным образом очутился здесь, будучи отрезан противником 7 сентября у Кезена от летучего отряда генерал-лейтенанта И. Тильмана16. Подполковник Г. Барников сформировал из вестфальских дезертиров две роты пехоты. Лишин по приказу Чернышева собрал все 9 отбитых орудий, сформировал к ним прислугу из русских драгун и вестфальских дезертиров. Теперь в отряде была батарея из 12 орудий (одно из орудий было повреждено)17. Для прикрытия орудий Лишину дали 400 вестфальских дезертиров и два эскадрона спешенных драгун. Именно артиллерии отводилась главная роль при повторном штурме.
      18 сентября отряд пошел на повторный штурм. Огнем артиллерии город был зажжен в нескольких местах, полковник Бенкендорф 2-й с новосформированной пехотой, тремя эскадронами драгун и гусар взял штурмом Лейпцигские ворота, отбил 1 орудие. Франкфуртские ворота взял есаул полка Грекова 18-го Д. З. Сенюткин18 с хорунжими полка Сысоева 3-го П. Мордовиным, П. Поповым и С. В. Пруцковым). По требованию жителей комендант города бригадный генерал Ж. Алликс де Во подписал капитуляцию19. Подробности переговоров освещены, с некоторыми расхождениями, в мемуарах Бальмена20 и Лишина21.
      19 сентября отряд Чернышева торжественно вступил в покоренную столицу. От имени российского императора он упразднил Вестфальское королевство и учредил временное правительство. В городе были взяты еще 22 орудия и 79 тысяч талеров, из которых 15 тысяч сазу же раздали отряду22. К отряду Чернышева присоединились в качестве волонтеров 51 вестфальский офицер и 200 егерей23.
      Вступление русского отряда в Кассель имело важное политическое значение для пробуждения духа борьбы у немецкого населения в прирейнских землях24.
      А. И. Чернышев был награжден орденом св. Владимира 2 ст. М. Г. Власов 3-й произведен в генерал-майоры. К. Х. Бенкендорф 2-й и И. И. Жиров награждены орденами св. Владимира 3 ст., подполковник А. С. Греков 26-й — золотой саблей с надписью «за храбрость». И. Д. Денисов произведен в полковники. Кавалерами ордена св. Георгия 4 ст. стали штабс-капитан Н. Ф. Лишин и поручик А. Р. Лофан.
      Во всех рапортах Чернышев особенно выделил заслуги Власова 3-го, наградное представление которого, а он помещен первым списке, заканчивается следующими словами: «Когда храбрый полковник Бедряга, командовавший по мне все отрядом был убит, тогда полковник Власов, приняв его должность, участвовал во всех распоряжениях, как старший по мне, с отличным мужеством и благоразумием и во всех случаях был моим первым и лучшим помощником (курсив мой — А. С.)».25 Четверть века спустя, в феврале 1836 г., по предложению военного министра графа А. И. Чернышева генерал-лейтенант М. Г. Власов будет назначен наказным атаманом Войска Донского.
      В личном письме императору Чернышев просил наградить Георгиевскими знаменами донские полки Власова 3-го, Жирова, Грекова 18-го и Иловайского 11-го (полк Сысоева уже имел такое знамя за отличие в кампанию 1805 г). Чернышев писал, что эти полки находились с ним, начиная с переправы через Неман, за это время захватили 70 орудий и 3 знамени, взяли более 16 тысяч пленных, в том числе 4 генералов26. 8 октября император Александр I пожаловал этим полкам Георгиевские знамена27.
      Донские полки понесли следующие потери. Полк Власова 3-го: убиты 2 казака; ранены 1 урядник и 4 казака. Полк Грекова 18-го: убит 1 казак; ранены 5 казаков, пропали без вести 7 казаков. Жирова: убит 1 казак; ранены 7 казаков. Иловайского 11-го: убит 1 казак, ранены 6 казаков28. Всего в отряде выбыли из строя около 70 человек, среди погибших были полковник Изюмского гусарского полка Е. И. Бедряга, подполковник Ряжского пехотного полка Райский.
      Чернышев выступил из Касселя 21 сентября и через Брауншвейг и Хальберштадт проследовал в Демиц (на север от Магдебурга)29. Он считал, что дорога на Айслебен была занята корпусом Ожеро. В Демице он оставил 6 из захваченных орудий для защиты переправы, а остальные 26 отправил в Берлин. 8 октября Чернышев прибыл в Кеннерн (между Бернбургом и Галле), где узнал о победе союзников при Лейпциге.
      Через два дня после ухода Чернышева в Кассель вернулись французы. После победы союзников при Лейпциге им пришлось опять собирать вещи: отряд бригадного генерала А. Риго (до 5 тысяч солдат) покинул Кассель 16 (28) октября30. Затем в город вступил авангардный отряд Юзефовича из корпуса Сен-При.
      Рейд летучего отряда Чернышева в Кассель — это блестящая военная операция, один из классических примеров партизанских действий в наполеоновскую эпоху. Историки обращались и будут обращаться к этому рейду, чему способствует обширная источниковая база, постоянно расширяющаяся. Помимо синхронных документов, вышедших из канцелярии Чернышева, необходимо указать на ретроспективные описания и воспоминания участников (А. И. Чернышев, А. А. Бальмен, Н. Ф. Лишин), наиболее значимые исследования (Ю. О. Лахман, А. И. Михайловский-Данилевский, Ф. Шпехт, М. И. Богданович, С. В. Томилин, А. И. Попов31, И. Э. Ульянов).
      Помимо чисто военной стороны этой операции, с ней связаны и другие сюжеты, такие как судьба части архива Вестфальского королевства, ныне хранящаяся в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки. Некоторые культурные ценности, включая парадные портреты членов семьи Наполеона, были отправлены Чернышевым в Главную квартиру русской армии. Лично А. А. Аракчееву Чернышев предал взятую со стола вестфальского короля табакерку с резными изображениями сражений при Маренго и Аустерлице32. По свидетельству А. А. Бальмена, золотой письменный прибор вестфальского короля впоследствии оказался в Эрмитаже33. Возможно, что целый ряд предметов, ныне хранящихся в запасниках российских музеев, так или иначе связаны с лихим партизанским набегом на неприятельскую столицу.
      Примечания
      1. Распространенное в литературе мнение о принятии В. Дернберга в 1813 г. на русскую службу, документально подтвердить не удалось. Ряд источников свидетельствуют, что он по-прежнему состоял на английской службе (письмо Л. Вальмодена, книга Г. Кэткарта).
      2. Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское и разрушение его генерал-адъютантом Чернышевым. СПб., 1852. С. 3. Автор — капитан гессенского Генерального штаба — красочно описал «мрачную картину Германии под игом Наполеона». Вообще этому рейду посвящена значительная историография, но среди классических трудов, наряду с книгой Шпехта, следует назвать статью полковника русского Генерального штаба С. В. Томилина. Современные отечественные историки почему-то обращаются только к книге Шпехта.
      3. Письма (2) А. И. Чернышева А. А. Аракчееву от 2 и 8 сентября 1813 г. // Дубровин Н. Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815 гг.). М., 2006. С. 480-481.
      4. Письмо А. И. Чернышева М. Б. Барклаю де Толли от 18 сентября 1813 г., Кассель // Сборник Русского Исторического общества. Т. 121. СПб., 1906. С. 220-223.
      5. Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское... С. 107. Интересно, что в источниках и исторических исследованиях приводятся разные цифры относительно пройденного отрядом пути.
      6. Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское. С. 120.
      7. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. Вновь выявленные материалы, касающиеся рейда А. И. Чернышева к г. Касселю в сентября 1813 г. [Электронный ресурс] // История военного дела: исследования и источники. — 2013. — T. III. — С. 381-454. Исследователь выявил в РГИА суточные, 10-дневные рапорты о состоянии отряда Чернышева, ведомости потерь. Сам Чернышев утверждал, что у него было две тысячи всадников. См. Письмо А. И. Чернышева императору Александру I от 30 сентября 1813 г. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 81.
      8. Чернышев писал его фамилию — Boëtcher. В печатных источниках он назван major von Bötticher. См. Quistorp B. Die Kaiserlich Russisch-Deutsche Legion: ein Beitrag zur Preußischen Armee-Geschichte. Berlin, 1860. S. 288.
      9. Рапорт А. И. Чернышева Ф. Винцингероде от 18 октября 1813 г. // РГВИА. Ф. 29. Оп. 1/153 г. Св. 12. Ч. 1. Д. 11. Л. 14-24.
      10. Martinien A. Tableaux par corps et par batailles des officiers tués et blessés pendant les guerres de l’Empire (1805-1815). Paris, 1899. P. 632.
      11. Томилин С. В. Набег партизанского отряда Чернышева на Кассель, столицу Вестфалии в 1813 году. СПб., 1910. С. 25.
      12. «Список господам штаб и обер-офицерам отличившимся храбростию и мужеством в сражениях при взятии столичного вестфальского города Касселя 16-го и 18-го числ прошедшего сентября месяца» // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 3. Д. 30-32. Л. 28.
      13. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. С. 430—431.
      14. В ф. с. И. А. Болдырева из полка Сысоева 3-го сказано: «с 16 по 18 в Вестфалии во время следования под командою генерала Чернышева к городу Касселю был оставлен с командою 35 казаками в арьергарде и, не доходя до города, отрядом французских войск отрезан, имел с передовыми сильное сражение, в плен взял 10 человек рядовых, освободил отряда своего весь вагенбург, 18 при занятии того города». См.: Ф. с. есаула И. А. Болдырева на 1 января 1826 г. // РГИА. Ф. 1343. Оп. 19. Д. 340 Л. 18-20.
      15. Письмо А. И. Чернышева А. А. Аракчееву от 19 сентября 1812 г., Кассель // Донское казачество в Отечественной войне 1812 г. и заграничных походах русской армии 1813-1814 гг.: сборник документов. Ростов н/Д, 2012. С. 452. По одной из версии казаки вытащили эти орудия из реки Фульды у г. Моршена (к югу от Мельзунгена). В документе о службе хорунжего А. Г. Савостьянова сказано: «16 и 18-го при взятии города Касселя, где, будучи с 60-ю казаками в партии вверх по реке Везер [Фульде?], отбил у неприятеля два легких орудия, за что награжден орденом святого Владимира 4-й степени с бантом». См.: Указ об увольнении от службы сотника А. Г Савостянова от 13 сентября 1821 г. // РГИА. Ф. 1343. Оп. 29. Д. 432. Л. 9об-11об.
      16. Шпехт считал, что эскадрон Рора присоединился к отряду Чернышева только 20 сентября. Но Лишин утверждал, что это произошло накануне второго нападения на город.
      17. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. С. 434-436.
      18. Сенюткин был произведен в войсковые старшины со старшинством с 16 сентября 1813. В его п. с. сказано: «Сентября 16-го и 18 при городе Касселе, где командуя стрелками отбил батарею с шестью орудиями и содействовал взятию оного города». См.: П. с. войскового старшины Д. З. Сенюткина за 1816 г. // ГАРО. Ф. 344. Оп. 1. Д. 227. Л. 71, 78.
      19. Один из ее пунктов весьма примечателен: «Для охраны вестфальских и французских войск от возможных нападений на них казачьих отрядов, находящихся на всех дорогах, один казачий полк будет их эскортировать на протяжении двух миль от Касселя». См.: Акт о капитуляции гарнизона города Кассель, 18 сентября 1813 г. // Внешняя политика России XIX и начала XX века. Документы Российского министерства иностранных дел. Серия 1. Т 7. М. 1970. С. 390.
      20. Письма А. А. Бальмена к А. И. Михайловскому-Данилевскому, 1833-1835 гг. // ОР РНБ. Ф. 488. Д. 61. Часть из них представляет собой мемуары в форме писем, составленные по запросу историка.
      21. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. С. 381-454.
      22. Лахман Ю. О. Завоевание столичного города Касселя 16/28-го сентября 1813 года // Русский инвалид. 1832. № 65 от 12 марта 1832 г., С. 259-260; № 66 от 14 марта 1832 г. С. 263-264. Эта статья, написанная офицером, служившим в отряде Чернышева, оказалась настолько интересной, что вскоре была переведена на немецкий язык и издана дважды. См.: 1) Lachmann G. Die Eroberung von Cassel, am 16/28 September 1813 // Militär-Wochenblatt, 1832. Band 17. № 834. S. 4737-4740. 2) Die Eroberung von Kassel am 28.9.1813 // Österreichischen militärischen Zeitschrift. 1838/3, S. 189.
      23. Письмо А. И. Чернышева императору Александру I от 30 сентября 1813 г. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 83об.
      24. Впрочем, некоторые современники оценили рейд достаточно критически. См.: 1812 год...: Военные дневники. М., 1990. С. 286; Волконский С. Г. Иркутск, 1991. Записки. С. 275.
      25. «Список господам штаб и обер-офицерам отличившимся храбростию и мужеством в сражениях при взятии столичного вестфальского города Касселя 16-го и 18-го числ прошедшего сентября месяца» // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 3. Д. 30-32. Л. 21.
      26. Письмо А. И. Чернышева императору Александру I от 30 сентября 1813 г. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 81-84.
      27. В Высочайшем приказе от 8 октября 1813 г. не сказано о надписи на знаменах. Впоследствии их почему-то украсили надписью «За отличную храбрость и поражение неприятеля в Отечественную войну 1812 года». В связи с этой наградой, представляется поверхностным вывод исследователя И. Э. Ульянова, опубликовавшего фрагменты из общего наградного представления, поданного Чернышевым, с описанием отличий артиллеристов и изюмцев: «Меньше поводов для описания предоставили действия драгунских и казачьих офицеров». В то время как своим первым помощником Чернышев назвал М. Г. Власова 3-го и представил его к чину генерал-майора, подполковник И. И. Жиров был награжден орденом св. Владимира 3 ст., четыре донских полка — Георгиевскими знаменами.
      28. Рапорт А. И. Чернышева Ф. Ф. Винцингероде от 28 сентября 1813 г., м. Мельзунген // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 2. Д. 9. Ч. 7. Л. 8.
      29. В пути он отправил часть трофеев в главную квартиру Винцингероде, о чем свидетельствует следующий документ: «По приказанию его превосходительства господина генерал-адъютанта Чернышева имею честь препроводить при сем взятую в продолжение экспедиции казну шестьдесят тысяч талеров, также бумаги по части министерства полиции и иностранных дел, при коих доставляется молодой человек, служивший в Каселе по части полиции, и перешедший добровольно к нам, коего можно употребить с большою пользою. Для его высочества крон-принца посылаются шесть живых оленей, а его превосходительству господину генерал-адъютанту барону Винцингероде коляску с 4-я жеребцами, принадлежавшие прежде королю Вестфальскому, взятые в Касселе». См.: Рапорт И. Ф. Богдановича в дежурство генерала Винцингероде от 29 сентября 1813 г., г. Зальцведель [к северу от Магдебурга] // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 2. Д. 9. Ч. 7. Л. 8. Л. 12.
      30. Leggiere M. The Fall of Napoleon. Vol 1. New York, 2007. P. 87. Шпехт утверждал, что остатки войск генерала Риго покинули Кассель 15 (27) октября. См.: Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское... С. 219.
      31. Попов А. И. Чернышева экспедиция в королевство Вестфалия // Отечественная война 1812 года и освободительный поход русской армии 1813-1814 годов: энциклопедия. Т 3. М., 2012. С. 626-628.
      32. Письмо А. И. Чернышева А. А. Аракчееву, б. д. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 95.
      33. Письмо А. А. Бальмена А. И. Михайловскому-Данилевскому от 20 апреля 1833 г. // ОР РНБ. Ф. 488. Д. 61. Л. 19об.
    • Парунин А. В. Император Солкатский Бек-Суфи
      Автор: Dark_Ambient
      Парунин А. В. Император Солкатский Бек-Суфи // Исторический формат. - 2016. - № 4. - С. 159-168.
      Обстоятельства правления хана Крымского улуса Золотой Орды Бек-Суфи, а также его происхождение вызывают в исследовательской среде многочисленные вопросы, некоторые ответы на которые мы постараемся озвучить в данной статье.
      Изучение личности тукай-тимурида было положено М. Б. Северовой, рассмот­ревшей его монетную эмиссию 822-825 г.х. (1419-1422 гг.) и попытавшейся уточнить генеалогическое древо (Северова 1994: 90). Её гипотезу о том, что Бек-Суфи является сыном Бектута - Данишменда - Байана - Тука-Тимура - Джучи развил и дополнил в своих работах Ж. М. Сабитов (Сабитов 2009: 180-182; Сабитов 2014: 63-74). Позиция исследователей была критически переосмыслена А. Л. Пономаревым (Пономарев 2013: с. 169-176).
      Поскольку четкая фиксация происхождения, по нашему мнению, является определяющей для понимания политического статуса хана, то обратимся к рассмотрению предложенной версии Северовой-Сабитова: Бек-Суфи - Бектут - Данишменд - Байан - Тука-Тимур. Представленная генеалогия фигурирует в «Джами ат-таварих» Рашид ад-Дина (начало XIV в.); персоязычном сочинении «Муизз ал-ансаб», составленном при дворе Шахруха к 1427-м году, а также в тюркоязычной хронике XVI в. «Таварих-и гузида-йи Нусрат-наме».
      У Рашид ад-Дина линия выглядит следующим образом: Тука-Тимур - Баян - Данишменд. Про последнего уточнено, что он не имел детей (Рашид-ад-Дин. Том II 1960: 77). Отсутствие Бектута, вероятно, можно увязать с молодостью последнего дина ста.
      «Муизз ал-ансаб»: Тука-Тимур - Байан - Данишманд - Бик-тут - Бик-Суфи - Мухаммад-Суфи, Барат-Суфи (История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006: 44).
      «Таварих-и гузида-йи Нусрат-наме»: Тука-Тимур - Байан - Даштиманд (назван также Дашмендом - прим.) - Бек-Тут - Бек-Суфи - Барат-Суфи, Мухаммад-Суфи (Материалы по истории казахских ханств 1969: 42-43).
      Наличие небольшого количества звеньев в генеалогии заключает в себе определенные сомнения в возможности видеть указанного династа в первой четверти XV века. Б таком же духе высказался и Ж. М. Сабитов (Сабитов 2009: 180; Сабитов 2014: 63-64). Однако исследователь счел возможным поддерживать позицию М. Б. Северовой, приведя в качестве примера династийную историю казахских ханов XVI-XVIII вв., а также сообщив о том, что отец Бек-Суфи Бектут являлся полководцем при Токтамыш-хане (Сабитов 2009:180; Сабитов 2014: 64).
      Приводимый Ж. М. Сабитовым аргумент о долговременном правлении казахских ханства в конце XVI-XVIII вв. вряд ли можно распространить на более раннюю историю Золотой Орды, посольку в XIII-XV вв. такие случаи в генеалогиях не фиксируются.
      Обратимся к личности полководца Токтамыш-хана Бектута. Сведения о нем отражены в отечественном летописании. Никоновская летопись под 1391 годом сообщает: «Того же лета царь Тахтамыш посла царевичя своего Бектута на Вятку ратью; он же, шед, Вятку взя и люди изсече, а иных, пленив, во Орду отведе к Тахтамышу царю» (ПСРЛ. Т. 11 1897: 125). Чуть ниже летопись сообщила о сражении Тимура и Токтамыша и о бегстве последнего (ПСРЛ. Т. 11 1897: 127). Персидские источники, описывая битву на Кундурче, не упоминают Бектута среди подчиненных хану огланов (История Казахстана в персидских источниках. Том IV 2006: 321; Мирта леев 2007: 31, 50). Его дальнейшая судьба остается открытой.
      Помимо упомянутого царевича в письменных источниках зафиксирован еще один династ с таким именем. В «Истории Вассафа» при описании событий 718 г.х. (05.03.1318 - 21.02.1319 гг.) во время вторжения Узбек-хана на Кавказ, отмечены два царевича Иасавур и Бектут, «которые в этом году без (ханского) йарлыка расположились на зимовке в Мазандеране» (История Казахстана в персидских источниках. Том IV 2006: с. 175). Примечательно, что составители списка имен для сборника назвали упомянутого царевича сыном Даштиманда (История Казахстана в персидских источниках. Том IV 2006: 492). Вероятно, упомянутых сведений недостаточно для отождествления царевича с вышеупомянутым отцом Бек-Суфи, но появление Бектута на исторической арене в 1318-1319 гг. полностью укладывается в количество приводимых источниками поколений. Можно предположить, что на момент составления Рашид ад-Дином списков царевичей, искомый персонаж либо не родился, либо был слишком мал. В данном случае нет необходимости искусственно старить эту ветвь тука-тимуридов. Мысль о том, что упомянутый исследователями Бек-Суфи мог жить в середине XIV века, является вполне обоснованной1.
      Новый вариант генеалогии Бек-Суфи был представлен А. Л. Пономаревым (Пономарев 2013: 169-176). В источниках она выглядит следующим образом.
      Рашид ад-Дин: Тука-Тимур - Урунк - Сарича - Куичек (Рашид-ад-Дин. Том II 1960: 77).
      «Муизз ал-ансаб»: Тука-Тимур - ... Тулак-Тимур - Джаниса - Баш-Тимур - Даулат-бирди. В «Муиззе» имеется цепочка Урунгбаш - Сарича - Куйунчак, однако, они являются предками Тохтамыш-хана (История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006: 44-45).
      «Таварих-и гузида-йи Нусрат-наме»: Тука-Тимур - Уз-Тимур - Сарыджа - Кончак - Тулек-Тимур - Джине - Баш-Тимур (Материалы по истории казахских ханств 1969: 39-40). В тексте отмечен сын Таш-Тимура Девлет-берди.
      Подобный вариант был предложен А. Л. Пономаревым на основании изучения бухгалтерских книг генуэзской колонии Каффы. В бухгалтерской книге от 16 декабря 1422 года сказано о преподнесении эксения (подношения - прим.) в виде новены господину Таулатбирди (Девлет-берди - прим.) брату Императора (Пономарев 2013: 174, прим. 26). Исследователем было сделано предположение, что искомый «Император» - это недавно умерший Бек-Суфи, а обозначение «брат» в данном случае предполагает родственные связи. Соответственно, Бек-Суфи сын Таш-Тимура и брат Девлет-берди. В данном случае позицию А. Л. Пономарева поддержал В. П. Гулевич, резонно заметивший, что в источниках отсутствует информация о Девлет-берди как креатуре Витовта (помимо текста тенденциозной «Похвалы Витовту» и её более подробных вариантов, отраженных в западнорусском летописании - прим.), упомянув при этом, что предки Таш-Тимура несколько раз были наместниками Солхата (Гулевич 2014:176).
      Проблема выдвижения подобной генеалогии действительно представляется сложной. На первый взгляд, неосновательно рассуждать о близким родственных связях двух династов, особенного с учетом того факта, что о братстве в массарии упомянуто спустя почти 1,5 года после смерти Бек-Суфи.
      Данное обстоятельство побуждает к поиску иных доказательств в поддержку новой версии генеалогии.
      Впервые Бек-Суфи упоминается в начале января 1411 года, когда он в составе войска сына Токтамыша Джалал ад-Дина изгнал войска Идегея из Крыма. Массария зафиксировала подношение даров ему и Джалал ад-Дину. В латинском тексте Бек-Суфи зафиксирован как Becsuff ogolano (Пономарев 2013: 165, прим. 12). В дальнейшем, как предполагает А.Л. Пономарев, Бек-Суфи остался в Крыму, однако В.П. Гулевич подверг сей тезис сомнению (Гулевич 204: 170), указав при этом, что крымские беки были настроены в поддержке нового хана. В июле 1411 г. в Крым пришло известие об успешном занятии Сарая Джалал ад-Дином. Гипотетически можно предположить, что Бек-Суфи мог остаться в Крыму в качестве наместника.
      Чуть позже имя Бек-Суфи всплывает в связи со смутами в Золотой Орде. Несмотря на очередные успехи, положение Идегея становится шатким: в марте 1419 года между Дервиш-ханом, ставленником Идегея и князем литовским Витовтом заключен мирный договор (Codex epistolaris Vitoldi 1882: 442-443). Конкретные результаты, помимо общих положений переговорного процесса, озвучены не были, однако вряд ли стоит исключать естественное желание Витовта распространить свое политическое влияние на восток, включая и Крым. Идеологическое обоснование подобной политики было предпринято в сообщениях корпуса западнорусских летописей: «И по мнозе времени гонзне за живот, иныим же старейшинам ординьским послаша послы свои с великим дарьми к славному господарю и просиша у него иного царя, он же дал им иного царя, именем Малого Салдана. Сему же малому Салдану седшу на царство никако же не сме ослушатися славнаго господаря: где коли ему повелит, и он туда кочюет. По мале времени велиции же князи ордыньскии никако не смеша розгневати славнаго господаря великаго князя Витовта, дабы не от его рукы поставити им царя, и послаша великою честию и просиша у него царя. Он же дал им иного царя, именем Давлад-Бердия» (ПСРЛ. Т.35 1980: 76).
      Серия летописных сообщений, в основе которых т.н. «Похвала Витовту», составленная в 1428-м году, где сказано прямо, что литовскому князю служили «восточные великии цри Татарский» (ПСРЛ. Т.17 1907: 417-420), несмотря на гиперболизацию роли Витовта, служит отличным примером его заинтересованности в крымских делах. О «императоре Солкатском, друге Витовта» сообщает путешественник Гильбер де Ланноа: фламандец прибыл в Крым в качестве посла от литовского князя с целью вручить императору «богатые подарки» (Путешествия Гильбера де Ланноа 1873: 43). Поскольку «император только что умер», то, по утверждению путешественника, «между татарами этой Татарии и Татарией великого хана, императора Орды, возник вопрос важнейший в мире для татар, касательно того, кого сделать императором» (Путешествия Гильбера де Ланноа 1873: 42-43). Бек-Суфи предположительно умер в августе-сентябре 1421 г. (Гулевич 2014: 173). Показательно, что посол Витовта не путал статус двух императоров: в подобном виде титулование фигурирует и на страницах бухгалтерских книг.
      Вышеприведенные источники позволяют предположить, что умерший «император Солхатский» и «Малый Салдан» - одно и то же лицо. К. К. Хромов предлагает видеть в нем Бек-Суфи (Хромов 2006: 367; Хромов 2013: 402). После сравнительного анализа нумизматических и письменных источников, предпринятого исследователем, такая атрибуция может считаться достоверной.
      К. К. Хромовым было обращено внимание и на особенности титулования Бек-Суфи на монетах (Хромов 2006: 367; Хромов 2013: 387) как «султан, сын султана». В. П. Гулевич объясняет такую особенность наследственными правами (Гулевич 2014: 172). В рамках предложенной А. Л. Пономаревым гипотезы под искомым «Султаном» угадывается личность Таш-Тимура, крупного военачальника при хане Токтамыше (Миргалеев 2003: 125), чеканившего монеты в Крыму в 1395-1396 гг. (Лебедев 2000:18). Ю. В. Зайончковский утверждает, что все известные монеты Таш-Тимура отчеканены в Крыму в 796 г.х. (06.11.1393 - 26.10.1394 гг.), а его правление может быть отмечено 1395-м годом (Зайончковский 2016:104,109). Также исследователь поддержал мнение М. Г. Сафаргалиева и В. П. Лебедева об изгнании Токтамышем Таш-Тимура из Крыма в 1396-м году (Лебедев 2000: 18: Сафаргалиев 1960: 174-175). Ибн ал-Фурат сообщает, что в марте 1397 года в Египет пришло известие об осаде Токтамышем Каффы (История Казахстана в арабских источниках. Том I 2005: 267).
      Способствовать решению проблемы братства Бек-Суфи и Девлет-берди может монетная эмиссия последнего. К. К. Хромов приводит монеты с именами династов, датируемые 825 г.х. (1421-1422 гг.) (Хромов 2006: 372, рис. 5; Хромов 2013: 387). По предположению В. П. Гулевича, новый хан использовал для чеканки монет штемпели своего предшественника (Гулевич 2014: 174-175). Хождение подобных монет в Каффе, по нашему мнению, создало прецедент, по которому Девлет-берди титуловался «братом Императора». Несомненно, генуэзские чиновники знали о личностях тука-тимуридов намного больше, нежели фиксировали в документации, поэтому не раскрывали смысл содержания титула.
      Рассуждения о родственных связях двух крымских правителей вызвало критику со стороны исследователей (Рева 2015: 92, прим. 16; Сабитов 2014: 66-69). Критикуя А. Л. Пономарева по вопросу братства, Ж. М. Сабитов ссылается при этом на сюжет «Умдат ат-таварих» Кырыми, добавляя, «что зачастую даже двоюродных братьев в тюркских народах называли братьями в разных источниках» (Сабитов 2014: 68-69). Исследователю осталось только уточнить, какое отношение бухгалтерская книга, составленная генуэзским чиновником, имеет к тюркским народам.
      Имя Бек-Суфи всплывает в начале 30-х гг. XV в. в имени одного из татарских союзников литовского князя Свидригайло - Саид-Ахмада, которого в письме от 3 сентября 1432 года к великому магистру Тевтонского ордена именуют как Sydachmacht Bexubowitz / Саидахмат Бексуфович (Пономарев 2013: 169). Нетрудно увидеть в тексте письма Бек-Суфи.
      В имеющихся генеалогиях для первой четверти XV века зарегистрированы два Саид-Ахмада: сын (История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006: 45), либо внук (Материалы по истории казахских ханств 1969: 39) Токтамыша. В «Таварих-и гузида-йи Нусрат-наме» отмечен еще один династ с таким именем2. Р. Ю. Рева и Н. М. Шарафеев предположили, что за последним скрывался неизвестный ранее эмитент, чеканивший монету в 819 г.х. (Рева, Шарафеев 2005: 57-59; Трепавлов 2015: 278). Вероятно, о нем упоминает Иоасафат Барбаро (Барбаро и Контарини 1971: 140).
      Упоминание о Бексуфовиче обычно связывают с Бетсубом / Бетсубуланом, фигурировавшем на страницах польских хроник. Последнего в исторической литературе связывают либо с Кепеком (Почекаев 2012: 245; Сабитов 2014: 70), либо с Бек-Суфи (Беспалов 2013: 35; Пономарев 2013: 169-170; Хромов 2013: 367-368). К отождествлению Бетсабула с Кепеком склонился и автор данной статьи (Парунин 2015: 292-293). При этом в настоящей работе автор допускает мысль о том, что упомянутый царевич может быть никак не связан с Бек-Суфи, ни с Кепеком. Искомого династа следует искать среди детей Токтамыш-хана: в частности, была предложена кандидатура Абу Са'ида (Бу Са'ида) (История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006: 45-46; Материалы по истории казахских ханств 1969: 39).
      Сообщает о двух Саид-Ахматах османский историк Хурреми. Правление старшего династа отмечено между Джаббар-берди и Дервишем; второй упомянут под именем «Сейид-Ахмед-Кючук» как правитель Крыма (Негри 1844: 381). Несмотря на лаконичность текста, предположительно его можно связать с сыном Бек-Суфи.
      В оценке политического статуса Бек-Суфи автор солидарен с Б.П. Гулевичем. Бек-Суфи не был полностью независимым правителем, но обладал широкими полномочиями. Его политическое могущество было оценено наличием его имени вместе с Дервишем и Идегеем на монетах. При этом Бек-Суфи, очевидно, признавал статус Улуг Мухаммада как золотоордынского хана, но характер их отношений неизвестен. Крайне редкое упоминание в нумизматическом материале титула «султан сын султана» породило споры вокруг его генеалогии. Приведенные размышления позволяют не согласиться с мнением М.Б. Северовой и Ж.М. Сабитова, и принять трактовку Бек-Суфи как сына Таш-Тимура.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Схожее мнение было озвучено В. В. Трепавловым (Трепавлов 2015: 279).
      2. Тука-Тимур - Уз-Тимур - Абай - Менгасир - Мамки - Саид-Ахмад (Материалы по истории казахских ханств 1969: 41).
      ЛИТЕРАТУРА
      Барбаро и Контарини 1971 - Барбаро и Контарини о России. К истории итало-русских связей в XV в / ред. сост. Е.Ч. Скржинская. Л.: Наука, 1971.276 с.
      Беспалов 2013 - Беспалов Р. А. Литовско-ордынские отношения 1419-1429 годов и первая попытка образования Крымского ханства // Материалы по археологии истории античного и средневекового Крыма / ред. сост. М. М. Чореф. Вып. V. Севастополь; Тюмень, 2013. С. 30-52.
      Гулевич 2014 - Гулевич В. П. Крым и «императоры Солхата» в 1400-1430 гг.: хронология правления и статус правителей // Золотоордынское обозрение. 2014. NM (6). С. 166-197.
      Зайончковский 2016 - Зайончковский Ю. В. Джучидский хан Таш-Тимур и его монеты // Золотоордынская цивилизация. 2016. № 9. С. 102-112.
      История Казахстана в арабских источниках. Том I 2005 - История Казахстана в арабских источниках. Том I. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Том I. Извлечения из арабских сочинений, собранные В. Г. Тизенгаузеном / ред. Б. Е. Кумеков, А. К. Муминов. Алматы: Дайк-Пресс, 2005. 711 с.
      История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006 - История Казахстана в персидских источниках. Том III. Му'изз ал-ансаб (Прославляющие генеалогии) / отв. ред. А. К. Муминов. Алматы: Дайк-Пресс, 2006. 672 с.
      История Казахстана в персидских источниках. Том IV 2006 - История Казахстана в персидских источниках. Том IV. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Извлечения из персидских сочинений, собранные В. Г. Тизенгаузеном и обработанные А. А. Ромаскевичем и С. Л. Волиным / отв. ред. М. Х. Абусеитова. Алматы: Дайк-Пресс, 2006. 620 с.
      Лебедев 2000 - Лебедев В. П. Корпус монет Крыма в составе Золотой Орды (сер. XIII - нач. XV в.) // Вестник Одесского музея нумизматики. 2000. № 2. С. 12-34.
      Материалы по истории казахских ханств 1969 - Материалы по истории казахских ханств XV- XVIII веков (Извлечения из персидских и тюркских сочинений) / сост. С.К. Ибрагимов и др. Алма-та: Наука, 1969. 655 с.
      Миргалеев 2003 - Миргалеев И. М. Политическая история Золотой Орды периода правления Токтамыш-хана. Казань: Алма-Лит, 2003.164 с.
      Миргалеев 2007 - Миргалеев И. М. Материалы по истории войн Золотой Орды с империей Тимура. Казань: Институт истории АН РТ, 2007.108 с.
      Негри 1844 - Негри А. Извлечения из одной турецкой рукописи общества, содержащей историю крымских ханов // Записки Одесского Общества Истории и Древностей. 1844. Т. 1. С. 379-392.
      Парунин 2015 - Парунин А. В. Сыновья Тохтамыш-хана на страницах польско-литовских хроник // Исторический формат. 2015. № 4. С. 288-296.
      Пономарев 2013 - Пономарев А. Л. Первые ханы Крыма: хронология смуты 1420-х годов в счетах Генуэзского казначейства Каффы // Золотоордынское обозрение. 2013. № 2. С. 158-190.
      Почекаев 2012 - Почекаев Р. Ю. Цари Ордынские. Биографии ханов и правителей Золотой Орды. СПб.: Евразия, 2012. 464 с.
      ПСРЛ. Т. 11 1897 - ПСРЛ. Т. 11. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. СПб., 1897. 254 с.
      ПСРЛ. Т. 17 1907 - ПСРЛ. Т. 17. Западнорусские летописи. СПб.: Типография М. А. Александрова, 1907. 650 с.
      ПСРЛ. Т. 35 1980 - ПСРЛ. Т. 35. Летописи белорусско-литовские. М.: Наука, 1980. 306 с.
      Путешествия Гильбера де Ланноа 1873 - Путешествия Гильбера де Ланноа в восточные земли Европы в 1413-14 и 1421 годах // Университетские известия. Киев. 1873. № 8. С. 1-46.
      Рашид-ад-Дин. Том II1960 - Рашид-ад-Дин. Сборник летописей. Том II. М.; Л.: Издательство АН СССР, 1960. 253 с.
      Рева 2015 - Рева Р. Ю. Мухаммад-Барак и его время. Обзор нумизматических и письменных источников // Нумизматика Золотой Орды. 2015. № 5. С. 80-104.
      Рева, Шарафеев 2005 - Рева Р. Ю., Шарафеев Н. М. Неизвестный Сайид Ахмад // Тринадцатая Всероссийская нумизматическая конференция. Москва, 11-15 апреля 2005 г. Тезисы докладов и сообщений. М.: Альфа-Принт, 2005. С. 57-59.
      Сабитов 2009 - Сабитов Ж. М. Золотоордынский клан Бек-Суфи: история и вопросы генеалогии // Золотоордынское наследие. Материалы международной научной конференции «Политическая и социально-экономическая история Золотой Орды (XIII-XV вв.)». Сборник статей. Вып. 1 / отв. ред. и сост. И. М. Миргалеев. Казань: Фэн, 2009. С. 180-182.
      Сабитов 2014 - Сабитов Ж. М. К вопросу о генеалогии золотоордынского хана Бек-Суфи // Крим від античності до сьогодення: Історичні студії. Київ: Інститут історії України, 2014. С. 63-74.
      Сафаргалиев 1960 - Сасфаргалиев М. Г. Распад Золотой Орды. Саранск: Мордовское книжное издательство, 1960.279 с.
      Северова 1994 - Северова М. Б. Об имени золотоордынского хана на монетах Крыма 822-823 г.х. / 1419-1420 гг. // Тезисы докладов II Всероссийской нумизматической конференции. СПб., 1994. С. 98- 100.
      Трепавлов 2015 - Трепавлов В. В. Степные империи Евразии: монголы и татары. М.: Квадрига, 2015. 368 с.
      Хромов 2006 - Хромов К. К. Правления ханов в Крымском улусе Золотой Орды в 1419-1422 гг. по нумизматическим данным // Історико-географічні дослідження в Україні. 36. наук, праць. Число 9. К.: Інститут історії України НАН України, 2006. С. 366-372.
      Хромов 2013 - Хромов К. К. О хронологии правления Давлат Берди хана в Крымском улусе по нумизматическим данным (последние джучидские серебряные монеты Крыма) // От Онона к Темзе. Чингисиды и их западные соседи: К 70-летию Марка Григорьевича Крамаровского / ред. сост. В. П. Степаненко, А. Г. Юрченко. М.: Издательский дом Марджани, 2013. С. 378-416.
      Codex epistolaris Vitoldi 1882 - Codex epistolaris Vitoldi Magni Ducis Lithuaniae 1376-1430. Cracoviae: Acad. Literarum, 1882.1113 p. + CXVI s.
    • Пчелов Е. В. Николай Михайлович Пржевальский в прошлом и настоящем
      Автор: Snow
      Пчелов Е. В. Николай Михайлович Пржевальский в прошлом и настоящем // Сибирские чтения в РГГУ. - Выпуск 3. - 2008. - С. 91-107.
      Николай Михайлович Пржевальский (31.3/12.4.1839, Кимборово Ельнинского уезда Смоленской губ. — 20.10/1.11.1888, Каракол Иссык-Кульского уезда Семиреченской обл.) — замечательный русский путешественник и ученый — происходил из обрусевшего дворянского рода украинско-польского происхождения (родители — штабс-капитан Михаил Кузьмич Пржевальский и Елена Алексеевна Каретникова; брат Владимир Михайлович (1840—1900) — известный судебный деятель). Окончив смоленскую гимназию, Пржевальский поступил на военную службу унтер-офицером в Рязанский пехотный полк, в 1856 г. получил офицерское звание прапорщика и перевёлся в Полоцкий пехотный полк. В 1863 г. окончил Николаевскую Академию Генерального штаба (по второму разряду). Его выпускной экзаменационной работой было «Военно-статистическое обозрение Приамурского края», за которое в 1864 г. Пржевальский был принят в действительные члены Императорского Русского Географического общества (далее — РГО). В 1863 г. поручик Полоцкого пехотного полка, он принимал участие в Польской кампании (подавление Польского восстания). В 1864—1866 гг. отбывал обязательные три года [службы, будучи преподавателем географии и истории и библиотекарем в Варшавском юнкерском училище, где, в частности, составил учебник географии. В 1866 г. Николай Михайлович был причислен к Генеральному штабу и откомандирован в распоряжение штаба Восточно-Сибирского военного округа. В 1867 г. он приехал в Петербург, где встретился с П. П. Семёновым (впоследствии Семёнов-Тян-Шанский), тогда председателем Отделения физической гео­графии РГО, которому изложил свои планы исследования Центральной Азии. В 1867—1869 гг. состоялось первое путешествие Пржевальского — по Уссурийскому краю, в ходе которого он изучил верхнее течение реки Уссури, бассейн озера Ханка, восточный склон хребта Сихотэ-Алинь. Результатом стала книга «Путешествие в Уссурийском крае 1867—1869 гг.», изданная на средства автора в 1870 г. (с посвящением «дорогой матери») и получившая заслуженное признание в учёных кругах. Находясь на Дальнем Востоке, в 1868 г. Пржевальский был произведён в капитаны и назначен старшим адъютантом штаба войск Приамурской области.


      В 1870 г. Николай Михайлович при поддержке РГО и Военного министерства организовал первую центрально-азиатскую экспедицию (официально она называлась трехлетней «командировкой» в Северный Тибет и Монголию). Это, Первое (Монгольское), путешествие Пржевальского продолжалось до 1873 г. и ознаменовалось выдающимися открытиями и научными достижениями. «По пустыням и горам Монголии и Китая Пржевальский прошел более 11 800 км и при этом снял глазомерно около 5 700 км. Научные результаты этой экспедиции поразили современников. Пржевальский дал подробные описания пустыни Гоби, Ордоса и Алашани, высокогорных районов Северного Тибета и котловины Цайдама (открытой им), впервые нанес на карту Центральной Азии более 20 хребтов, семь крупных и ряд мелких озер» (И. П. Магидович, В. И. Магидович). Результатом путешествия стал двухтомный труд «Монголия и страна тангутов. Трехлетнее путешествие в Восточной нагорной Азии», изданный в 1875—1876 гг. Он был переведен на ряд европейских языков и принес автору всемирную славу. В январе 1874 г. РГО наградило путешественника своей высшей наградой — Большой Константиновской медалью, Парижское Географическое общество — Золотой медалью, Берлинское Географическое общество избрало его своим членом, Международный Географический Конгресс в Париже прислал почетную грамоту, французское Министерство народного просвещения присудило «Пальму Академии». Пржевальскому был присвоен чин подполковника и назначена Александром II пожизненная пенсия (впоследствии несколько раз увеличивавшаяся). Император, осмотрев коллекции, привезенные из экспедиции, признал необходимым купить их для Академии наук за 10 000 руб.

      В 1876—1877 гг. состоялось Второе (Лобнорское и Джунгарское) путешествие Пржевальского по Центральной Азии, важнейшими событиями которого стали открытия хребта Алтынтаг и бассейна озера Лобнор. В области биологии важным достижением было обнаружение дикого двугорбого верблюда. Второе путешествие Пржевальский описал в книге «От Кульджи за Тянь-Шань и на Лоб-Нор» (издана под наблюдением секретаря РГО В. И. Срезневского. СПб., 1878). Помощником путешественника в этой и следующей экспедиции был прапорщик Федор Леонтьевич Эклон. По возвращении Николай Михайлович в 1877 г. получил чин полковника. В 1878 г. он был избран почетным членом Императорской Санкт-Петербургской Академии наук.
      В 1879—1880 гг. Пржевальский совершил Третье (Первое Тибетское) путешествие в Центральную Азию, впервые исследовав верхнее течение Хуанхэ и не дойдя (несмотря на активное противодействие китайских властей) всего 300 км до заветной цели экспедиции — Лхасы. «Во время этого путешествия он прошел около 8 тыс. км и произвел съемку более 4 тыс. км пути через совершенно не исследованные европейцами районы Центральной Азии» (И. П. Магидович, В. И. Магидович). Помощником Пржевальского и этом и следующем путешествии был Всеволод Иванович Роборовский (1856—1910), собравший огромную ботаническую коллекцию. В Третьем путешествии также были открыты новые виды животных — дикая лошадь и медведь пищухоед. Итоги экспедиции Пржевальский подвел в книге «Из Зайсана через Хами в Тибет и на верховья Желтой реки» (СПб., 1883). Возвращение Пржевальского было поистине триумфальным (экспедицию некоторое время считали погибшей). Он был избран почетным членом РГО, Петербургского Общества естествоиспытателей, Венского, Итальянского, Дрезденского Географических обществ, Северокитайского отделения Королевского Азиатского общества в Шанхае. Лондонское Географическое общество присудило ему Золотую медаль. Петербургская Дума избрала отважного путешественника почетным гражданином Петербурга и ассигновала 1500 руб. на установку его портрета в Думской зале, но Пржевальский, «отклонив последнее, просил употребить эти деньги на благотворительные цели». Московский Университет избрал Пржевальского почетным доктором зоологии, г. Смоленск - почетным гражданином. Зоологическую коллекцию ученый подарил Академии наук, а ботаническую — петербургскому Ботаническому саду. В 1882 г. Николай Михайлович был назначен сверхштатным членом Военно-ученого комитета Главного штаба.
      Четвертое (Второе Тибетское) путешествие Пржевальский осуществил с В. И. Роборовским и Петром Кузьмичом Козловым (1863—1935) в 1883—1885 гг. Эта экспедиция открыла новые горные хребты на северной границе Тибета (в том числе хребет Загадочный в системе Куньлуня) и обнаружила истоки р. Хуанхэ. Описание путешествия вышло в свет в 1888 г. под названием «От Кяхты на истоки Желтой реки, исследование северной окраины Тибета и путь через Лоб-Нор по бассейну Тарима» (с посвящением Наследнику Цесаревичу, т. е. будущему императору Николаю II). В 1886 г. Пржевальский получил чин генерал-майора.
      3 мая 1886 г. по постановлению Совета РГО хребет Загадочный, открытый путешественником, был переименован в хребет Пржевальского (еще при жизни ученого; местное название — Аркатаг). В конце 1886 г. Академия наук преподнесла Пржевальскому выбитую в его честь большую золотую медаль с его портретом и надписью «Первому исследователю природы Центральной Азии» (именно так впоследствии назывались книги о Пржевальском: П. К. Козлова (СПб., 1913; к 25-летию со дня смерти) и Н. М. Каратаева (М.; Л., 1948; к 60-летию со дня смерти).

      Осенью 1888 г. Пржевальский вместе с Роборовским и Козловым отправился в свое Пятое путешествие, которому под его руководством не суждено было осуществиться. Николай Михайлович скончался в пос. Каракол у восточного берега Иссык-Куля (по медицинскому заключению того времени от брюшного тифа). Пржевальский просил похоронить его «непременно на берегу Иссык-Куля в походной экспедиционной форме», что и было исполнено. Во главе экспедиции встал Михаил Васильевич Певцов (1843— 1902), который вместе с В. И. Роборовским, П. К. Козловым и К. И. Богдановичем смог осуществить широкомасштабные географические исследования.
      Неизменным спутником Пржевальского во всех его путешествиях, начиная с Первого (Монгольского) и за исключением неосуществившегося последнего, был забайкальский казак бурят Дондок Иринчинов.
      Такова в самых общих чертах канва жизни И. М. Пржевальского. В 2008 г. исполнилось 125 лет началу его Четвертого путешествия и 120 лет со дня его смерти.
      В общей сложности Пржевальский провел в путешествиях по Центральной Азии 9 лет и 3 месяца. Общая протяженность маршрутов его центральноазиатских экспедиций (несмотря на колоссальные трудности пути) составляет 33 268 км. Особенно важно, что эти путешествия носили комплексный исследовательский характер. Экспедиции имели решающее значение для исследования рельефа, климата и гидрографической сети Центральной Азии. Было установлено преимущественно широтное направление основных хребтов Центральной Азии, уточнены границы Тибетского нагорья, открыт и описан ряд новых географических объектов, нанесена на карту огромная территория. Собран гербарий из 16 тыс. экземпляров растений 1700 видов, из которых 218 видов и 7 родов ранее науке были неизвестны. Коллекции позвоночных составили около 7,6 тыс. экземпляров, среди которых насчитывалось несколько десятков новых видов. Были собраны также богатые энтомологические и минералогические коллекции, значительный этнографический материал. Опубликованы описания всех путешествий, написанные превосходным литературным языком. Материалы экспедиций были обработаны и увидели свет в многотомном издании «Научные результаты путешествий Пржевальского по Центральной Азии». Ботанический отдел подготовил К. И. Максимович ( Г. 1—2. СПб., 1889). Зоологический — Е. А. Бихнер, В. В. Заленский, Ф. Д. Плеске, В. Л. Бианки, Я. В. Бедряга, С. М. Герценштейн (Т. 1—3. СПб., 1888—1912). Метеорологический - А. И. Воейков (СПб., 1895). Путешествия Пржевальского открыли дорогу русским исследователям в Центральную Азию, недаром сам Николай Михайлович называл их научными рекогносцировками.
      В ходе четвертой экспедиции Пржевальский, вообще не стремившийся давать открытым объектам новых названий, «оставил» на географической карте такие наименования, как хребет Загадочный (затем хребет Пржевальского, ныне на картах обозначается как Аркатаг) с вершиной «Шапка Мономаха» (7720 м.; ныне Чонг-Карлыктаг), xpeбет Русский, озера Русское и Экспедиции. Таким образом он хотел отметить выдающийся вклад русских путешественни ков в исследование Центральной Азии.
      Память великого ученого была достойно увековечена и мировой наукой, и русским правительсгвом. 11 марта 1889 г. г. Каракол (основанный в 1869 г.) был переименован в г. Пржевальск. К числу географических объектов, носящих имя путешественника, относятся также ледник на Алтае, мыс на о-ве Итуруп (Курильские острова), мыс оз. Беннетт на Аляске. В честь Пржевальского было названо более десяти видов животных, в том числе Лошадь Пржевальского (Equus przewalskii Poljakov, 1881), Песчанка Пржевальского (Brachiones przewalskii Buchner, 1889), Ящурка Пржевальского (Eremias przewalskii Strauch, 1876), Геккон Пржевальского (Teratoscincus przewalskii Strauch, 1887), Аполлон Пржевальского (Pamassius przewalskii Alpheraky, 1887), и 54 (!) вида растений, в том числе Рододендрон Пржевальского (Rhododendron przewalskii Maxim., 1877), Тимьян Пржевальского (Thymus przewalskii (Korn.) Nakai, 1921), Бузульник Пржевальского (Ligularia przewalskii Diels) и мн. др.
      В 1891 г. в память Пржевальского РГО учредило Серебряную медаль и премию его имени.
      Двадцать четыре научных учреждения России и Европы избрали Николая Михайловича своим почетным членом. Он удостоился высших наград всех географических обществ Европы. Председатель Берлинского Географического общества барон Ф. Рихтгофен (научный оппонент Пржевальского в дискуссии о Лобноре), по представлению которого Пржевальскому была присуждена Большая золотая медаль им. А. Гумбольдта (это было первое награждение после ее учреждения), назвал русского исследователя «гениальным путешественником, обладающим необыкновенной наблюдательностью». При награждении Пржевальского высшей наградой Шведского географического общества — медалью «Веги» (так назывался пароход, на котором шведские исследователи совершили в Арктике первое сквозное плавание Северо-Восточным проходом), его имя было названо в первом ряду выдающихся путешественников современности, наряду с именами А.-Э. Норденшёльда, А. Паландера и Г. Стэнли.
      По просьбе Пржевальского на его могиле была выбита скромная надпись «Путешественник Н. М. Пржевальский». В дореволюционной России были установлены два памятника ученому. Первый памятник недалеко от его могилы, на берегу Иссык-Куля, был создан по проекту друга Пржевальского генерал-лейтенанта барона Александра Александровича Бильдерлинга (1846-1912). Скульптурные части памятника исполнил Иван Николаевич Шрёдер (1835—1908; автор памятников Крузенштерну в Петербурге, Петру Великому в Петрозаводске и др.). Модель памятника была утверждена 9 августа 1889 г. Памятник представляет собой скалу, высеченную из местного (кескеленского) мрамора, на передней стороне которой помещено бронзовое изображение именной медали Пржевальского, поднесенной ему Академией наук, с профилем путешественника. Над медалью находится бронзовый восьмиконечный крест, а увенчивает памятник фигура бронзового орла с раскрытыми крыльями. В когтях орел держит карту Азии, а в клюве — оливковую ветвь, символизирующую мирные завоевания науки. Второй памятник был установлен по инициативе РГО в Александровском саду Петербурга. Средства на него собирали по всероссийской подписке. Открытие монумента, созданного теми же авторами, состоялось 20 октября 1892 г. На скале серого гранита с надписью «Пржевальскому, первому исследователю природы Центральной Азии» установлен бюст Николая Михайловича в военной форме, а внизу примостился двугорбый верблюд с поклажей, главное средство передвижения в экспедициях. Оба памятника, к счастью, сохранились. Однако в последние годы одичавшие граждане Российской Федерации варварски относятся к памяти великого ученого, всячески поганя его монумент, забираясь на верблюда, стирая покрытие металла и т. п. Эти массы скудоумных и разнузданных дикарей глумятся над прошлым нашего Отечества, над наукой и культурой, над памятью великих героев, которые никому теперь не нужны. Все это показатель полной моральной и человеческой деградации современного российского общества, утратившего все нравственные нормы и ориентиры.
      Совсем по-другому относились к памяти Пржевальского в старой России. А. П. Чехов посвятил Пржевальскому глубоко прочувствованные слова: «Такие люди во все века и во всех обществах, помимо ученых и государственных заслуг, имели еще громадное воспитательное значение. Один Пржевальский или один Стэнли стоят десятка учебных заведений и сотни хороших книг. Их идейность, благородное честолюбие, имеющее в основе честь родины и науки, их упорное, никакими лишениями, опасностями и искушениями личного счастья непобедимое стремление к раз намеченной цели, богатство их знаний и трудолюбие, привычка к зною, к голоду, к тоске по родине, к изнурительным лихорадкам, их фанатическая вера в христианскую цивилизацию и в науку делают их в глазах народа подвижниками, олицетворяющими высшую нравственную силу... В наше больное время, когда европейскими обществами обуяли лень, скука жизни и неверие, когда всюду в странной взаимной комбинации царят нелюбовь к жизни и страх смерти, когда даже лучшие люди сидят сложа руки, оправдывая свою лень и свой разврат отсутствием определенной цели в жизни, подвижники нужны, как солнце. Составляя самый поэтический и жизнерадостный элемент общества, они возбуждают, утешают и облагораживают... Если положительные типы, создаваемые литературою, составляют ценный воспитательный материал, то те же самые типы, даваемые самой жизнью, стоят вне всякой цены. В этом отношении такие люди, как Пржевальский, дороги особенно тем, что смысл их жизни, подвиги, цели и нравственная физиономия доступны пониманию даже ребенка. Всегда так было, что чем ближе человек стоит к истине, тем он проще и понятнее. Понятно, чего ради Пржевальский лучшие годы своей жизни провел в Центральной Азии, понятен смысл тех опасностей и лишений, каким он подвергал себя, понятны весь ужас его смерти вдали от родины и его предсмертное желание — продолжать свое дело после смерти, оживлять своею могилою пустыню... Читая его биографию, никто не спросит: зачем? почему? какой тут смысл? Но всякий скажет: он прав».
      До революции в России было издано немало книг о Пржевальском, в том числе лучшая его биография (см.: Дубровин Н. Ф. Николай Михайлович Пржевальский. Биографический очерк. СПб., 1890) и изложения его путешествий для детского чтения.
      После 1917 г. ситуация изменилась. На волне борьбы с «проклятым прошлым» имя Пржевальского как царского генерала оказалось не в чести, и в 1921 г. Пржевальск был вновь переименован в Каракол.
      Но память о Николае Михайловиче хранили его ученики. В 1929 г., к 90-летию со дня рождения Пржевальского, в Ленинграде вышла в свет книга П. К. Козлова «Великий русский путешественник Н. М. Пржевальский». Полноценное же «возвращение» Пржевальского в отечественную культуру началось в 1939 г. В общем контексте это было связано с наметившимся с конца 1930-х годов поворотом от «пролетарского интернационализма» к «национальному патриотизму», а поводом в случае с Пржевальским послужило 100-летие со дня его рождения. В 1939 г. Каракол был снова переименован в Пржевальск. Научно-исследовательский институт географии МГУ издал сборник под названием «Великий русский географ Н. М. Пржевальский». Тогда же, кстати, в зарубежной прессе появились и фантастические сообщения о том, что интерес к Пржевальскому был обусловлен версией о его отцовстве по отношению к Сталину. Эта газетная «утка» оказалась удивительно живучей, и только в наши дни в результате генетических исследований она была окончательно опровергнута (подтвердилось осетинское происхождение Сталина, на что указывала и его настоящая фамилия).
      Настоящего триумфа имя Пржевальского достигло после Великой Отечественной войны. В 1948 г. отмечалось 60 лет со дня смерти путешественника, а в 1949 г. — 110 лет со дня его рождения. В 1946 г. Географическое общество СССР учредило Золотую медаль им. Пржевальского. С 1946 по 1948 г., впервые после 1870—1880-х годов, были переизданы все описания его путешествий (лишь книга о путешествии в Уссурийском крае издавалась ранее, в 1937 г.). Огромную роль в изучении и пропаганде наследия Пржевальского сыграл выдающийся географ и историк профессор Эдуард Макарович Мурзаев (1908—1998). Ему принадлежит несколько книг о Пржевальском, и именно под его редакцией было осуществлено переиздание вышеназванных трудов.
      В январе 1947 г. были выпущены две почтовые марки СССР, посвященные 100-летию Географического общества (основанного в 1845 г.). На одной из них помещался портрет «знаменитого русского мореплавателя» Ф. П. Литке и изображение парусного корабля, на другой — портрет «великого русского путешественника» Н. М. Пржевальского и изображение диких лошадей. Рисунки марок исполнил художник А. А. Толоконников, известный также как мастер экслибриса (именно он проиллюстрировал в 1944 г. «Эмблематический гербовник» В. К. Лукомского).
      В феврале 1952 г. на экраны страны вышел художественный фильм «Пржевальский», снятый на «Мосфильме» знаменитым кинорежиссером Сергеем Иосифовичем Юткевичем. Сценарий написали Алексей Спешнев и Владимир Швейцер (по традиции тех лет киносценарий был издан в 1952 г. отдельной книжечкой), замечательную музыку к фильму — Георгий (в титрах он значится как Юрий) Свиридов. Научным консультантом являлся Э. М. Мурзаев. Заглавную роль убедительно сыграл актер Воронежского театра Сергей Иванович Папов, роль Никифора Егорова - известный артист Борис Тенин, роль Роборовского великолепно исполнил молодой тогда Всеволод Ларионов (одна из первых его ролей в кино). Натурные съемки проводились в Приморском крае, Средней Азии, на Тянь-Шане, в Памире и в Китае. Юткевич стремился с максимальной достоверностью передать фактурную сторону путешествий ученого. Фильм наполнен красивыми пейзажными сценами, прекрасно показана природа Уссурийского края и азиатских пустынь. В результате получилась масштабная киноэпопея, которая органично вошла в число других киношедевров того времени, посвященных великим именам русской науки и культуры. Рассказ о съемках фильма нашел отражение на страницах отдельной брошюры «“Пржевальский”. Заметки о фильме» (М., 1952).
      Конечно, в фильме не могло не сказаться влияние идеологии тех лет. Особенно ярко оно прослеживается в нескольких сюжетных линиях, часть из которых вообще характерна для историко-биографических лент той эпохи. Во-первых, показано полное равнодушие официальных кругов России к деятельности ученого-путешественника. Пржевальскому как бы приходится преодолевать препятствия со стороны властей, представленных в образе Великого князя Константина Николаевича (именно он возглавлял РГО). Бывший в реальности человеком высокой образованности и широких взглядов, Великий князь показан в фильме ограниченным солдафоном, разговаривающим со своим заместителем П. П. Семеновым в фехтовальном зале (!), а на заседании РГО объявляющим о покушении Засулич на Трепова и требующим не научных экспедиций, а карательных.
      Галерея таких же пустых и никчемных образов членов Императорской фамилии прошла перед зрителями историко-биографических фильмов 1940—50-х годов (к слову сказать, это были первые появления на советском (!) экране, пусть и в отрицательном виде, представителей династии Романовых, что, вероятно, впоследствии позволило критикам этих фильмов характеризовать их, как фильмы «о царях»). Понятно, что ничего общего с реальным отношением официальных кругов к Пржевальскому эти сцены не имеют, но нужно было показать, что «слава национальной науки» считалась в старой России «пустяками», а власть ни ученых, ни деятелей культуры не поддерживала.
      Вторая актуальная тема того времени — «борьба с космополитизмом». Пржевальскому и поддерживающим его «прогрессивным» ученым (Семенову, Северцову, Тимиря­зеву) в фильме противостоят интриганы от науки, пытающиеся всячески опорочить открытия Николая Михайловича и принизить его достижения. Главный антипод — профессор А. И. Шатило, роль которого сыграл хорошо подходивший на образы «врагов» Сергей Мартинсон. Шатило является казначеем РГО, т. е. занят самой «презренной» в научном мире деятельностью. Он высокомерно относится к дерзкому «провинциалу» и ориентируется на зарубежных ученых, — иными словами, преклоняется перед западными авторитетами. В одном лагере с Шатило представители церкви: на заседании РГО какой-то священник заявляет, что ученого должен «вести Бог», на что Пржевальский отвечает, что его «ведет Разум». Правда, эта дань атеистической пропаганде в фильме представлена менее выпукло, чем в сценарии. То же относится и к теме дарвинизма, олицетворяемой образом Тимирязева. В сценарии Тимирязеву отведена гораздо большая роль, чем единственный коротенький эпизод в фильме.
      Другие враги — англичане и американцы. Фильм создавался в годы, когда уже давно началось жесткое противостояние с бывшими союзниками. Американцы в фильме не показаны: говорится лишь, что они вместе с японцами напали на мирных корейских жителей и вместе с англичанами помогли подавить восстание тайпинов в Китае. Зато англичане продемонстрированы во всей красе. Впервые на советском экране появляется образ премьер-министра Великобритании Дизраэли, которого блестяще сыграл совершенно ныне, к сожалению, забытый ленинградский актер Владимир Таскин. Сидя у камина, этот похожий на тролля человек задумывает интригу с целью погубить Пржевальского. «Ведь только Гималаи отделяют Тибет от Британской Индии», а в Тибет стремится Пржевальский. В киносценарии негативный образ Дизраэли усилен даже внешне: «это старый человек с нарумяненными щеками и единственным локоном на лысом лбу». К чести Таскина, его Дизраэли получился абсолютно цельным и невероятно органичным персонажем, лишенным какой бы то ни было карикатурности. Таскину довелось сыграть этого британского премьера в кино еще раз — в фильме «Герои Шипки» (1954 г.) и столь же блестяще. Сделать эпизодическую роль столь запоминающейся — для этого, без сомнения, нужен немалый талант.
      Англичане в лице некоего «ботаника» Гарольда Саймона опережают Пржевальского и с помощью китайских чиновников (показанных, разумеется, исключительно отрицательными героями) чинят ему всевозможные препятствия, но им все же не удается погубить Тибетскую экспедицию. Заключительной сценой фильма по замыслу сценаристов должна была стать беседа Пржевальского с Роборовским и Козловым. Во время чествования путешественника Семенов объявляет о том, что приветственный адрес Лондонского Географического общества зачитает проф. Шатило. Таким образом две сюжетные линии «врагов» в финале как бы объединяются в одну. Пржевальский выходит из зала и обсуждает с Роборовским и Козловым планы новой экспедиции. В фильме же этой сцены нет, и Козлов на экране так и не появляется. Впрочем, и Лондонское Географическое общество при перечислении в фильме тех обществ, почетным членом которых был Пржевальский, не упоминается. Наглядной иллюстрацией того, ради чего англичанам нужен Тибет, является картина Верещагина, изображающая казнь сипаев в Индии, которую рассматривают на художественной выставке Семенов и Северцов. Пржевальский, естественно, исследует Азию ради науки и ради ее жителей.
      Враги в Монголии, мешающие Пржевальскому и его спутникам, — это ламы, уничтожающие экспедиционных лошадей. «Буддистская пассивность и феодальное рабство» - вот, что по словам героя С. Папова, сковывает силы народов внутренней Азии. Зато везде на помощь Пржевальскому приходят «простые люди». Они живут в тяжелых условиях, часто в нужде, испытывают притеснения от своих и чужих «хозяев». Тяжелая доля русского народа воплощена в образе Егорова, рассказывающего Пржевальскому о бедствиях сибирских переселенцев. Жители корейской деревни при появлении чужаков берутся за оружие. Китайский крестьянин рассказывает русским казакам о восстании тайпинов... Но, как говорится, «настанет пора»... А пока Пржевальскому помогают и монгольские пастухи, и корейские крестьяне. Егоров же совершает настоящий научный подвиг — во время смерча в пустыне добывает для экспедиции дикого двугорбого верблюда. Конечно, нельзя видеть во всем этом лишь дань идеологии. Спутники Пржевальского действительно были настоящими героями, а человеческий уровень в отношениях с местными жителями у русских путешественников был всегда необычайно высок. Но в том-то и заключался талант Сергея Юткевича, чтобы сделать эту идеологию как можно более естественной в обшей сюжетной канве фильма. Единственным, пожалуй, откровенно идеологизированным штампом в этом ряду выглядит сцена с китайскими крестьянами, когда происходит своего рода культурное братание русских с китайцами, вплоть до исполнения какой-то казачьей песни одним из участников экспедиции.
      Дружба народов - еще одна тема, ясно представленная в фильме. В данном случае это дружба русского народа с народами Азии — монголами, корейцами и особенно китайцами. Напомню, что в 1949 г. была образована КНР и начался недолгий период советско-китайского «братства». В фильме Пржевальский с восхищением отзывается о китайском народе («талантливый народ», «все славно делает труженик китайский») и предсказывает будущее единение русских и китайцев. Особенно показательна сцена в горах Тибета, когда «простой» русский человек Егоров и «простой» китаец, отказавшийся участвовать в уничтожении русской экспедиции, вместе смотрят на заснеженные вершины, и китаец говорит: «Китай и Россия — братья». Здесь же (и ранее) в фильме звучит и еще одна тема — якобы исконных прав Китая на Тибет. Как известно, в 1950 г. коммунистический Китай оккупировал Тибет, и с тех пор «тибетская проблема» сохраняет свою остроту. Достигнув Тибета, кинематографический Пржевальский называет этот заоблачный край «колыбелью великих китайских рек Хуанхэ и Янцзы» и «исконной китайской землей», а Егоров обращается к своему китайскому спутнику: «Смотри, твоя земля». Англичане естественно стремятся сделать Тибет зоной своих интересов. Так что даже чисто политические мотивы конкретной ситуации начала 1950-х годов нашли отражение в фильме. А когда дружба СССР с КНР расстроилась, то и фильм, видимо, оказался «неактуальным». О нем, по сути, забыли, и он, насколько мне известно, вообще ни разу не был показан по телевидению.
      Но все же, несмотря на все очевидные идеологические влияния, фильм получился замечательным. С. Юткевичу удалось сгладить некоторые острые углы сценария и несколько притушить слишком очевидный идеологический заказ; режиссер не смог изменить своему таланту. Хотя кое-чем пришлось пожертвовать: в первоначальном варианте фильма присутствовала сцена приезда Пржевальского в свое имение и его встречи с матерью — сцена, которую по распоряжению Сталина, не любившего сантиментов, режиссер вынужден был убрать. Главное, что осталось в фильме, — это настоящий гимн природе и подвиг во славу науки, гордость за то, что «русский ученый исправляет карту мира» и совершает выдающиеся открытия. Пржевальский везде и всегда, во всех обстоятельствах остается в фильме прежде всего ученым-исследователем, подчас неожиданно приходящим к важным научным выводам (так, пресная вода из фляги найденного в пустыне полумертвого Егорова наводит его на мысль о причинах пресноводности оз. Лобнор). И каким подлинным триумфом науки звучат начальные слова фильма («Это повесть о великом русском ученом-путешественнике...») и финальная сцена чествования Пржевальского и его спутников Русским Географическим обществом и учеными всего мира!
      Подробная статья о «выдающемся русском путешественнике и географе» Пржевальском появилась в 1955 г. во втором издании «Большой Советской энциклопедии» (Т. 34). В третьем издании энциклопедии (1975. Т. 20) статья о «русском географе, исследователе Центральной Азии» уже выглядела значительно скромнее (это издание вообще во многом уступало предшествующему).
      29 апреля 1957 г. недалеко от могилы Пржевальского был открыт его Мемориальный музей, пятидесятилетие которого отмечалось в 2007 г. Его организация была, пожалуй, последней акцией в кампании прославления путешественника, начатой в сталинский период (прославления, замечу, заслуженного).
      В последующие десятилетия о Пржевальском вспоминали в основном в годы юбилеев. В 1964 г. в честь 125-летия со дня рождения ученого с. Слобода Смоленской области, где находилось имение Пржевальского, было переименовано в Пржевальское. Дом путешественника, сожженный фашистами, отстроили заново, и в 1977 г. в нем открылся Мемориальный музей. Перед домом установлен гранитный бюст Пржевальского работы скульптора Г. А. Огнева.
      В том же 1964 г. калужским объединением «Гигант» был выпущен набор спичечных этикеток, посвященных юбилейной дате, в количестве шести штук. Это — портрет Пржевальского, изображения двух памятников (в Петербурге и на берегу Иссык-Куля), медали Пржевальского (награда Всесоюзного Географического общества) с профилем путешественника и две композиции — Пржевальский в Уссурийском путешествии и во время Лобнорской экспедиции.
      Имя Николая Михайловича прочно вошло в первый ряд имен русских путешественников. Популяризация географических открытий и достижений отечественной науки в этой области проводилась в СССР и на школьном уровне. Приведу только два примера, показывающих, каким образом имя Пржевальского становилось знакомым тем советским школьникам, которые тянулись к знаниям (вообще это официально поощрялось). В 1977 г. издательство «Изобразительное искусство» опубликовало набор открыток (была когда-то такая замечательная форма популяризации знаний и приобщения к культуре) «Географические открытия», выпуск 1 — «Русские путешественники и мореплаватели». Художником и автором-составителем этого красивого и информативного набора был Петр Павлович Павлинов. Из 16 открыток, посвященных наиболее знаменитым путешественникам России, одна рассказывала о Пржевальском, а соответствующая иллюстрация изображала вглядывающегося в даль ученого, сидящего на коне, на фоне горного пейзажа во время одного из центральноазиатских путешествий. Не был забыт и караван верблюдов, основной способ передвижения экспедиции в пустыне. В 1978 г. ленинградское производственное объединение «Игрушка» выпустило интересное географическое лото «Вокруг света» (автор — известный ленинградский педагог Ольга Николаевна Мамаева, художники Н. Н. Васильев и А. К. Крутцова; игра для детей среднего и старшего школьного возраста). На каждой из 16 карт лото в числе других картинок имелось место и для небольшого портрета выдающегося путешественника (всего было представлено 12 русских имен и 4 зарубежных). Среди двенадцати русских первооткрывателей имеется и портрет Пржевальского в военной форме на фоне невысоких гор. В соответствующем «определении» он назван скромно: «Русский исследователь Центральной Азии, Монголии, Северного Китая». Такие издания, безусловно, были призваны приобщать школьников не только к географическим знаниям, но и к прошлому своего Отечества.
      150-летний юбилей Пржевальского в 1989 г. был отмечен рядом научных изданий и конференций. А на «массово-визуальном» уровне — выпуском конверта с оригинальной маркой (художник Б. Илюхин). На конверте представлена карта путешествий Пржевальского, сам путешественник на коне и караван верблюдов, напоминающих почему-то одногорбых. Из-за этого вся сцена приобретает скорее арабский, нежели центральноазиатский вид. В 1999 г., к 160-летию со дня рождения Пржевальского, на Петербургском монетном дворе были выпущены памятные монеты Банка России (художник А. В. Бакланов). Три серебряные монеты посвящены двум Тибетским экспедициям и, вероятно, Монгольской, которая почему-то названа «исследованием Монголии, Китая, Тибета»; две золотые — самому Пржевальскому (его портрет) и Лобнорской экспедиции. Несмотря на то что сами изображения выполнены с большим мастерством и удачно стилизованы, они чрезвычайно перегружены деталями. Такое впечатление, что художник пытался вместить в небольшие площади рисунков как можно больше информации. Поэтому, например, портрет Пржевальского сопровожден забавным изображением горного козла, то ли падающего, то ли карабкающегося по отвесному склону.
      Распад СССР и обретение Киргизией независимости привели к исчезновению (!) имени Пржевальского с карты. В 1992 г. город Пржевальск вновь стал Караколом. Так было продемонстрировано отношение к памяти великого человека со стороны политических временщиков. К счастью, музей и мемориальный комплекс сохранились.
      В России память Пржевальского особенно почитают в Смоленске. Гимназия, в которой учился будущий путешественник, носит его имя. Правда, и здесь не обошлось без изобразительных казусов. В 1998 г. у гимназии появился свой герб, в нашлемниках которого помещены изображения лошадей Пржевальского. Решение оригинальное, но не слишком удачное.
      В целом же, к сожалению, истинное значение «трудов и дней» Пржевальского остается малопонятным современным россиянам. Для большинства он — первооткрыватель лошади (которая, кстати, благодаря активному истреблению, полностью исчезла из дикой природы), а то, что этот человек в буквальном смысле слова принес свою жизнь на алтарь науки, им неведомо. Таково отношение к прошлому России у ее современного населения...
      Петр Петрович Семенов-Тян-Шанский в своей речи в чрезвычайном собрании РГО 9 ноября 1888 г. сказал удивительно глубокие и верные слова: «Вот и глубоко осмысленное, легендарное, поэтическое значение одинокой могилы Пржевальского на пустынном прибрежьи Иссык-Куля, у подножия самой величественной грани Русской земли, при входе в те неведомые страны, завесы которых только приподнял перед нами своею смелою, богатырскою рукою Н. М. Пржевальский. Туда манит многих из вас, Милостивые Государи, тень усопшего. Зайдите на его могилу, поклонитесь этой дорогой тени, и она охотно передаст вам весь нехитрый запас своего оружия, который слагается из чистоты душевной, отваги богатырской, из живой любви к природе и высшему проявлению человеческого гения — науке, и из пламенной и беспредельной преданности своему отечеству и олицетворяющему его в нашем русском народном понятии русскому Царю. Берите же смело это оружие с изголовья могилы усопшего, из-под его лаврового венка, идите с ним отважно вперед на любом пути истины и знания на славу дорогой России, и Вы создадите нерукотворный памятник Н. М. Пржевальскому». Этими словами мне и хотелось бы завершить эти заметки.