Sign in to follow this  
Followers 0

Панцов А. В. Как Сталин помог Мао Цзэдуну стать вождем

   (0 reviews)

Saygo

Панцов А. В. Как Сталин помог Мао Цзэдуну стать вождем // Вопросы истории. - 2006. - № 2. -С. 75-87.

Анализ советских, коминтерновских и китайских архивных материалов, ставших доступными в последнее время, дает возможность пересмотреть наши взгляды на историю Коммунистической партии Китая и ее взаимоотношений с Коммунистическим Интернационалом - штаб-квартирой мирового коммунистического движения. Эти документы дают, в частности, основание переосмыслить даже некоторые ставшие общепринятыми оценки взаимоотношений Мао Цзэдуна со Сталиным. Из них становится видно, что с конца 1920-х - начала 1930-х гг. именно Москва активно способствовала выдвижению Мао и именно сталинский Коминтерн поддерживал его и даже периодически вставал на его защиту, когда кто-либо из руководящих деятелей КПК выступал против него. Иными словами, именно Москве и прежде всего Сталину Мао обязан своим возвышением.

1937_Mao_Zedong_Wang_Ming.jpg.7cf7535190

Мао Цзэдун и Ван Мин

Mao_Bulganin_Stalin_Ulbricht_Tsedenbal.j

Подобный тезис на первый взгляд кажется парадоксальным. Ведь согласно тому, что по этому поводу писало большинство ученых на Западе и в Китае, а после раскола между КПСС и КПК с начала 1960-х гг. и в России, китайская компартия под руководством Мао уже во второй половине 1930-х гг. стала автономной, а Мао, в отличие от правоверных китайских сталинистов, по существу дистанцировался от Москвы. Многие авторы писали о том, что по их данным Сталин не доверял Мао, являвшемуся в его глазах более "крестьянским националистом", нежели коммунистом. Такие известные западные ученые, как Дж. Фэрбэнк, Б. Шварц, К. Брандт и Р. Норе еще в конце 1940-х - начале 1950-х гг. обосновали ставший затем классическим постулат о "самостоятельности Мао" как в его отношениях со Сталиным, так и в его воззрениях на Китай1. Подъем китайской революции в деревне под руководством Мао и в самом деле, казалось, опровергал выводы Маркса, Ленина и Сталина относительно "исторической роли" рабочего класса. До конца 1949 г. Мао ни разу не был в Москве, и Сталин не знал его лично. В то же время в Кремль регулярно поступали негативные сообщения о нем как об "антиленинце" и "троцкисте", направлявшиеся различными советскими информаторами внутри и вне китайской компартии. Одним из таких информаторов был бывший руководитель делегации КПК в Коминтерне Ван Мин, наиболее ярый противник Мао, который посылал свои донесения Сталину в 1942- 1945 гг. через советских представителей в ЦК КПК А. Я. Орлова (Теребина) и П. П. Власова (Владимирова). Например, в январе 1943 г. он направил подробную телеграмму Сталину и Генеральному секретарю Исполкома Коминтерна (ИККИ) Г. Димитрову по поводу "антиленинской", "троцкистской" деятельности Мао. В Москве ее получили 1 февраля. Сам Владимиров также по собственной инициативе снабжал Москву нелестными отзывами о вожде китайских коммунистов2. В этой связи логичным кажется утверждение Н. С. Хрущева о том, что Сталин считал Мао "пещерным марксистом". Да и сам Мао в 1950-е гг., уже после XX съезда КПСС, много раз вспоминал о том, что чувствовал недоверие Сталина к нему3.

Но обратимся к документальным фактам. Из них следует, что летом 1930 г. именно Москва в лице своего Дальневосточного бюро Исполкома Коминтерна (Дальбюро ИККИ), находившегося в Шанхае, поддержала решение назначить Мао политкомиссаром 1-й (наиболее мощной) армейской группы войск Красной армии Китая, а затем активно выступила за то, чтобы ввести его в Бюро ЦК советских районов. После этого именно Дальбюро предложило назначить Мао председателем Реввоенсовета (и здесь наверняка не обошлось без консультаций с Москвой). Вот что Дальбюро ИККИ писало в политбюро ЦК КПК 10 ноября 1930 г.: "Командование нашей Красной армии (Мао Цзэдун, Пэн Дэхуай) не имело никакой связи с правительством. Правительство - это одно, армия - другое... Такое положение, разумеется, никуда не годится. Надо сделать так, чтобы Мао Цзэдун имел ответственность не только за состояние и действия армии, но и участвовал в правительстве и имел часть ответственности за работу последнего. Надо его назначить членом правительства (председателем РВС). О практической выгоде такого положения говорить не приходится - она очевидна"4. До прибытия в Центральный советский район из Шанхая Сян Ина и Чжоу Эньлая - крупных партийных работников, хорошо известных в Москве, Мао поручалось руководство Бюро ЦК советских районов.

Москва согласилась на избрание Мао в ноябре 1931 г. председателем ЦИК и главой Совнаркома (по терминологии того времени: Народного комитета ЦИК Китайской Советской Республики)5. Именно Москва и ее представитель в Шанхае Артур Эрнст Эверт (он же Джим и Артур, а впоследствии: Артур Браун, Грей, Альберто, Кастро, Гарри Бергер и Негро)6 оказали Мао помощь в 1932 - начале 1933 года. Тогда против него выступило Бюро ЦК советских районов, в том числе такие авторитетные руководители, как Чжоу Эньлай, Ван Цзясян, Жэнь Биши и даже командующий Красной армией Китая Чжу Дэ. Мао был подвергнут суровой критике в связи с его тактикой, направленной на отказ от наступления на крупные города. Он предлагал избегать больших сражений, уходить в горы и децентрализовать армию7. Чжоу Эньлай и некоторые другие лидеры советского движения кроме того полагали, что "Мао Цзэдун не понимает марксизма"8. Решение о смещении Мао и публичной критике его было, однако, вынесено без предварительной подготовки и без ведома представителя ИККИ. Об этом Эверт и сообщил секретарю ИККИ И. А. Пятницкому 8 октября 1932 г.: "Не говоря о том, что подобное отношение к вопросу в настоящий момент продемонстрировало бы противнику нашу слабость, - указал он, - подобные решения нельзя принимать, не исчерпав всех других возможностей и без серьезной подготовки (не говоря уже о Вашем согласии). Мао Цзэдун все еще является популярным вождем и поэтому необходима осторожность в борьбе с ним за проведение правильной линии. Таким образом, мы выступили против этой части решений, потребовали устранить разногласия в руководящих органах и выступили против смещения Мао Цзэдуна в настоящий момент". Политсекретариат ИККИ с мнением Эверта полностью согласился, подчеркнув в своем телеграфном ответе ему в марте 1933 г.: "В отношении Мао Цзэдуна необходимо применять максимальную терпимость и товарищеское воздействие, предоставляя ему полную возможность вести ответственную работу под руководством ЦК или Бюро ЦК партии". Москва и Эверт не согласились и с предложением ЦК КПК отправить Мао на лечение в Советский Союз, понимая, по-видимому, что для ЦК это был лишь предлог удалить строптивого и авторитетного руководителя из советского района9.

По настоянию Москвы Мао был переведен из кандидатов в члены политбюро на 5-м пленуме ЦК КПК в январе 1934 года. Правда, вскоре после пленума, в феврале 1934 г., он был заменен на посту председателя Совнаркома Китайской Советской Республики (Народного комитета Центрального правительства - так он тогда стал называться) одним из китайских выпускников коминтерновского вуза Москвы Чжан Вэньтянем. Но это произошло без ведома Москвы10.

Более того, как бы это не звучало неправдоподобно, но именно Москва положила начало культу личности Мао, объявив его на VII конгрессе Коминтерна летом 1935 г. одним из "знаменосцев" мирового коммунистического движения - наряду с Генеральным секретарем ИККИ Г. Димитровым11. Сделано это было представителем КПК Тэн Дайюанем, но совершенно ясно, что без санкции московского руководства Тэн не мог сказать то, что сказал: тексты речей и докладов всех участников конгресса подлежали предварительному изучению, редактированию и утверждению в соответствующих инстанциях ИККИ. VII конгресс вообще уделил особое внимание вопросу о повышении авторитета вождей коммунистических партий. В этой связи глава делегации КПК в Коминтерне Ван Мин в конце августа 1935 г. на специально созванном совещании делегации, рассматривавшем вопросы реализации решений конгресса, заявил следующее: "Авторитет кого мы должны поднять? Конечно, членов Политбюро... Кого в первую очередь? Это авторитет товарищей Мао Цзэдуна и Чжу Дэ"12.

Между прочим, сам Ван Мин к Мао Цзэдуну с пиететом не относился: на посту вождя партии он видел себя. Чуть позже сотрудник его аппарата Го Чжаотан (А. Г. Крымов) составит при его непосредственном участии специальную записку о Мао руководящим деятелям Коминтерна, в которой попытается ослабить складывавшееся у Сталина позитивное впечатление о партизанском вожде. Вот что в ней говорилось: "Социальное происхождение - мелкий помещик [кто-то из читавших записку красным карандашом сверху поставил знак вопроса]. Не было систематических ошибок. Очень сильный работник, большой агитатор и массовик, умеет внедряться в гущу массы, хороший руководитель массовой работы. Имеет богатейший опыт крестьянского движения и партизанской войны. Умеет работать в тяжелых, труднейших условиях. Очень активно и хорошо выполняет работу. Личные свойства - любит сближаться с массами, пропагандистская работа, самоотверженность. Наряду с вышеуказанными положительными сторонами есть недостатки, именно недостаточная теоретическая подготовка, поэтому легко может совершить отдельные политические ошибки, однако при правильном твердом партийном руководстве легко и быстро исправляет свои ошибки. [Большая часть последней фразы была кем-то подчеркнута красным карандашом, отчерчена сбоку и рядом на полях поставлен знак вопроса]"13.

О том, что Ван Мин "подрывал авторитет Мао Цзэдуна среди китайских товарищей в СССР", вышестоящим инстанциям доносили и референты отдела кадров ИККИ Г. И. Мордвинов (псевдоним - Крылов) и Чжан Суйшань (псевдоним - Борис Калашников), а также бывшие члены делегации КПК в Коминтерне Ли Лисань и Чжао Иминь. Вот что, например, заявил по этому поводу 17 февраля 1940 г. в беседе с работниками ИККИ Ли Лисань: "Мне казалось, что главным источником распространения сведений о том, что Мао Цзэдун не является политическим руководителем, был Ван Мин. Он говорил мне, Сяо Аи [Чжао Иминю] и др., что Мао Цзэдун практически очень хороший человек, но теоретически очень слабый человек. Ван Мин в разговоре со мной и Сяо Аи, которому он доверял больше, чем мне, говоря о докладе Мао Цзэдуна на II съезде Советов, сказал, что в докладе есть много слабых мест и что он их исправил и теперь доклад стал лучше. Другие документы, полученные из Китая, также исправлялись и таким образом многие исправленные документы в Москве выглядели иначе, чем в Китае"14.

Стало быть, поднимать авторитет конкурента Ван Мин был вынужден под давлением руководителей Коминтерна. Сразу же после VII конгресса в Советском Союзе началась кампания восхваления Мао. В начале декабря 1935 г. с обширным панегирическим очерком "Мао Цзэдун - вождь китайского трудового народа" выступил журнал "Коммунистический Интернационал" - теоретический и политический орган Коминтерна. Статья была не подписана, но ее автора установить несложно. Это был заместитель заведующего иностранным отделом "Правды" А. М. Хамадан15, выполнивший задание высоких партийных инстанций в меру своих ограниченных возможностей: никаких особых документальных материалов в его распоряжении не было, если не считать рассказов о Мао китайских сотрудников ИККИ. Вскоре после этого, 13 декабря 1935 г., статью того же автора о вожде китайского народа опубликовала "Правда", после чего его биографический очерк наряду с написанными им биографиями Чжу Дэ и Фан Чжиминя, командира войск КПК в пограничном районе Фуцзянь - Чжэцзян-Цзянси, погибшего в 1935 г., вошел в брошюру "Вожди и герои китайского народа"16. В 1938 г. в Москве был издан сокращенный перевод книги "Красная звезда над Китаем" американского журналиста Э. Сноу - первого западного корреспондента, взявшего интервью у Мао (оно было опубликовано в его книге в виде автобиографии Мао под названием "Генезис коммуниста")17. Автобиография Мао, помещенная в русском издании книги Сноу, была препарирована должным образом. Все самокритические замечания Мао Цзэдуна были изъяты, а сам текст сильно урезан и отредактирован, чтобы яснее оттенить главную мысль Сноу: Мао Цзэдун - "законченный ученый классического Китая, глубокий знаток философии и истории, блестящий оратор, человек с необыкновенной памятью и необычайной способностью сосредоточения... Интересно, что даже японцы рассматривают его как самого блестящего китайского стратега... Он совершенно свободен от мании величия, но в нем сильно развито чувство собственного достоинства и твердой воли". В 1939 г. в Москве были опубликованы канонический биографический очерк Мао, основанный на заново отредактированной записи Сноу, которая частично была дополнена собственной информацией ИККИ, и брошюра "Мао Цзэдун. Чжу Дэ (Вожди китайского народа)", авторство которой принадлежало бывшему соученику Мао Цзэдуна по Дуншаньской начальной школе высшей степени и педагогическому училищу г. Чанша, известному китайскому коммунисту и писателю Эми Сяо (Сяо Саню), жившему тогда в Москве. Из этой книги также становилось ясно, что Мао - "образцовый" руководитель китайского коммунистического движения18.

Неудивительно, что Москва положительно отнеслась к решениям расширенного совещания политбюро ЦК КПК в г. Цзуньи (провинция Гуйчжоу, 15 - 17 января 1935 г.), на котором Мао вошел в состав Постоянного комитета политбюро, заняв там по существу лидирующие позиции19. Об этих решениях руководство ИККИ и ВКП(б) узнало вскоре после окончания VII конгресса Коминтерна из сообщения Чэнь Юня (члена Постоянного комитета политбюро ЦК КПК и участника совещания) и члена КПК Пань Ханьняня, прибывших в Москву в сентябре 1935 года. Судя по имеющимся в Центральном архиве ЦК КПК документам, Чэнь Юнь и Пань Ханьнянь передали свое сообщение лично секретарю ИККИ Д. З. Мануильскому20. Чэнь Юнь и Пань Ханьнянь, однако, не располагали копией принятой совещанием в Цзуньи резолюции "Об итогах борьбы против пятого вражеского "похода"". Их сообщение, стало быть, не было подтверждено документами. Текст резолюции Москва получила позднее - где-то в 1936 году. Его привез еще один участник совещания, кандидат в члены политбюро ЦК КПК Дэн Фа. Второй экземпляр резолюции в конце 1939 г. передал в отдел кадров ИККИ Лю Ялоу (псевдоним - Ван Сун), бывший командир 2-й дивизии 1-й армейской группы Красной армии Китая и будущий командующий ВВС КНР, прибывший в Москву на учебу в Военной академии им. М. В. Фрунзе21.

Правда, не все в Исполкоме Коминтерна в 1930-е гг. рассматривали Мао как безоговорочного кандидата на высший пост в китайской компартии. Дальневосточная секция Восточного лендерсекретариата ИККИ и ее заведующий П. Миф стремились выдвинуть на ключевые посты в КПК китайских выпускников московских интернациональных вузов - Коммунистического университета трудящихся Китая (КУТК) и Коммунистического университета трудящихся Востока (КУТВ). И не случайно: Миф в 1925 - 1927 гг. являлся проректором, а в 1927 - 1929 гг. - ректором КУТК, в 1936 г. он же возглавил КУТВ. Наиболее активные из мифовских выдвиженцев составили в КПК так называемую группу "28 большевиков", среди которых прежде всего выделялись Ван Мин и Цинь Бансянь. Именно с помощью Мифа Ван Мин в 1931 г. занял пост руководителя делегации КПК в Коминтерне, а Цинь Бансянь стал Генеральным секретарем ЦК КПК.

Однако другие работники Коминтерна, ЦК ВКП(б) и Дальбюро ИККИ отдавали себе отчет в ограниченности практического опыта у "птенцов Мифа". Часть из них делала ставку на выдвижение таких старых коминтерновских кадров, как Чжоу Эньлай и Сян Ин.

В то время в ИККИ имелось несколько фракций, наиболее известные возглавлялись Пятницким и Мануильским. Эти группы ожесточенно, хотя и закулисно, боролись друг с другом. Не было единства и среди тех, кто курировал Коммунистическую партию Китая. Нередки, например, были конфликты Мифа с заместителем заведующего Восточным лендерсекретариатом Л. И. Мадьяром22. Понятно поэтому, что отдельные фракции в ИККИ, во многом в силу чисто личных амбиций входивших в них аппаратчиков, поддерживали "своих людей" в КПК.

Что же касается Сталина, то он вплоть до конца 1930-х гг. не делал ставку ни на одну из группировок ни в ИККИ, ни в руководстве китайской компартии и комбинировал руководство КПК на основе трех групп: доморощенных партизанских кадров (Мао и его сторонники), московских выпускников (Ван Мин, Цинь Бансянь и др.) и старых коминтерновских кадров (Чжоу Эньлай, Сян Ин и др.). Поэтому и не давал ни одной из этих групп расправиться с другими. Именно этим, скорее всего, и объясняется целенаправленное возвышение Москвой в начале и середине 1930-х гг. Мао в противовес другим, уже укрепившимся к тому времени лидерам партии: Чжоу Эньлаю и Сян Ину, а также новым, но ставшим уже влиятельными, кадрам: Ван Мину и Цинь Бансяню.

Окончательный выбор в пользу Мао Сталин сделал в конце 1930-х годов. Летом 1938 г. руководство ИККИ дало согласие на избрание Мао Генеральным секретарем ЦК КПК - вместо Чжан Вэньтяня, занимавшего этот пост с февраля 1935 г. после отставки Цинь Бансяня. В начале июля 1938 г. Димитров передал это решение тогдашнему и.о. главы делегации КПК в ИККИ Ван Цзясяну, собиравшемуся на родину. Преемник Вана на посту главы делегации Жэнь Биши присутствовал при беседе. Вот что сказал тогда Димитров: "Вы должны передать всем, что необходимо поддержать Мао Цзэдуна как вождя Компартии Китая. Он закален в практической борьбе. Таким людям, как Ван Мин, не надо бороться за руководство"23.

Вернувшись в Китай, Ван Цзясян 14 сентября, на заседании политбюро в Яньани, доложил о решении Москвы. Участник заседания Ли Вэйхань впоследствии вспоминал о впечатлении, которое это сообщение произвело на собравшихся: "На заседании Ван Цзясян передал... точку зрения Димитрова, который недвусмысленно указывал на то, что вождем китайского народа является Мао Цзэдун. Слова Димитрова оказали огромное влияние на присутствовавших. С этих пор наша партия лучше и яснее осознала руководящее положение Мао Цзэдуна; вопрос о едином партийном руководстве был разрешен"24.

В конце 1939 - начале 1940 г. ИККИ подготовил рекомендации ЦК КПК по организационному вопросу к предстоявшему VII съезду КПК. Их должен был устно доложить Мао Цзэдуну и другим членам ЦК Чжоу Эньлай, находившийся в Советском Союзе на лечении с июня 1939 г. и собиравшийся выехать обратно в Китай в конце февраля 1940 года. Вот что говорилось об этом в телеграмме Димитрова Мао Цзэдуну от 17 марта 1940 г.: "Чжоу Эньлай информирует вас лично обо всем, что мы обсуждали и согласовали по китайским делам. Нужно все это серьезно рассмотреть и совершенно самостоятельно принять окончательные решения. В случае несогласия с нами по некоторым вопросам - просьба срочно и мотивировано осведомить нас об этом"25.

Какие рекомендации были сделаны, дает представление докладная записка отдела кадров ИККИ Димитрову, хранящаяся в архиве. В ней, в частности, говорится: "Нужно иметь в виду, что среди старых кадров партии Ван Мин авторитетом не пользуется. Во всяком случае Ван Мин не является в КПК авторитетом, который бы вырос из его деятельности в самой партии. К руководству в партии он выдвинут на IV пленуме ЦК [январь 1931 г.] под давлением Мифа [ко времени написания записки Миф был арестован НКВД и расстрелян как "враг народа"]. Ввиду ряда неясностей и сомнений, которые вызываются деятельностью Ван Мина и в связи с бесспорными фактами дезинформации руководства на XVII съезде ВКП(б), на XIII пленуме ИККИ и на VII конгрессе Коминтерна26, рекомендовать руководству КПК не выдвигать Ван Мина на первые роли и на ведущие руководящие посты в руководстве партии. Члена Политбюро ЦК Кон Сина [Кан Шэна, заместителя Ван Мина в делегации КПК в ИККИ в 1933 - 1937 гг.] и кандидата в члены Политбюро Фан Лина (Дэн Фа) и членов ЦК КПК Гуань Сянъина и Ян Шанкуня рекомендовать руководству партии не выдвигать в состав Политбюро и состав Секретариата ЦК и не использовать на кадровой, организационной и особисте кой работе.

Члена Политбюро и Секретаря ЦК Бо Гу [Цинь Бансяня] и членов ЦК Ло Мана (Ли Вэйхань), Чэнь Чанхао, Чжан Хао [Линь Юйина] и Кун Юаня рекомендовать руководству партии не выдвигать в состав ЦК и не использовать на кадровой и оргработе и в центральных органах партии... По материалам отдела кадров ИККИ и из бесед с Чжоу Эньлаем, Чжэн Лином [Жэнь Биши], Мао Цзэминем и др. составлены характеристики на 26 руководящих работников КПК (характеристики прилагаются), которые могут быть выдвинуты на VII съезде в руководящие органы партии. В основном это наиболее авторитетные, испытанные и закаленные кадровые работники партии, прошедшие через тяжелое подполье, через гражданскую войну и в настоящее время ведущие партийную, военную и военно-политическую работу. Из этих 26 товарищей особенно выделяются: Линь Бяо, Хэ Лун, Лю Бочэн, Не Юнчэн [Не Жунчжэнь], Сяо Кэ, Сюй Сянцянь, Чэн Гуан [речь идет о Чэнь Гуане или Чжоу Эньлае], Дэн Сяопин, Е Цзяньин, которые пользуются всеобщей известностью не только в партии, но и во всей стране, как руководители и командиры частей 8-й армии; Дэн Инчао (женщина) [жена Чжоу Эньлая], Мао Цзэминь, Гао Ган, Сюй Тэли, Чэнь И, Лю Сяо, Чжан Цици, Цзэн Шань являются вполне проверенными и опытными партийными работниками...

Мао Цзэдун действительно является самой крупной политической фигурой в КПК. Он лучше других руководителей КПК знает Китай, знает народ и правильно разбирается в политических событиях и в основном правильно ставит задачи"27.

Как видно, подавляющее большинство рекомендованных лиц являлись сторонниками Мао Цзэдуна. Те же, кого Москва предлагала более не использовать на ответственной работе, считались в ИККИ приверженцами Ван Мина, ставшего на тот момент главным антагонистом Мао. ИККИ и стоявший за его спиной Сталин явно старались помочь избранному ими вождю КПК консолидировать власть. В этом они даже переборщили: ни Кан Шэна, к тому времени открыто переметнувшегося на сторону Мао, ни некоторых других партработников Мао Цзэдун уже не считал своими врагами. Кан Шэна он даже пытался защитить в одном из писем Димитрову: "Кон Син [Кан Шэн] - надежный человек"28. Интересно, что в то же самое время младший брат Мао Цзэдуна Мао Цзэминь, находясь в 1939 г. в Москве, высказывал критические замечания в адрес Кан Шэна: "Сейчас в Яньани создана высшая партийная школа, которой заведует загадочный Кан Шэн. Он среди учащихся создает свою агентурную сеть и вербует людей. Я боюсь, что это не партийная школа, являющаяся кузницей партийных кадров, а школа, через которую Кан Шэн и др. создают свои кадры"29. Возможно, младший брат не был в курсе всех дел брата старшего!

Укреплению авторитета избранного Москвой вождя КПК способствовала и финансовая помощь, которую китайская компартия получила со стороны Коминтерна и ВКП(б) не только в 1920-е гг. (о чем всегда было известно), но и в 1930-е годы. Речь идет о десятках миллионов американских долларов. Так, в ноябре 1936 г. Исполком Коминтерна принял решение предоставить китайской компартии финансовую помощь в размере 550 тыс. американских долларов. Первая часть этой суммы в размере 150 тыс. американских долларов ИККИ собирался передать уже в конце ноября. В телеграмме Секретариата ИККИ в Секретариат ЦК КПК от 2 марта 1937 г. было обещано увеличить в текущем году финансовую помощь КПК до 1 млн. 600 тыс. американских долларов. На самом же деле в 1937 г. размер коминтерновской помощи КПК приближался к 2 миллионам американских долларов30. Агенты Отдела международной связи (ОМС) Исполкома Коминтерна в Шанхае передавали деньги для ЦК КПК через Сун Цинлин, вдову бывшего первого президента Китая Сунь Ятсена, которая оказывала помощь Москве и КПК по идеологическим соображениям. Именно с ней контактировал Мао Цзэдун. В ноябре 1936 г., например, в ответ на адресованное ей письмо Мао, в котором говорилось о финансовых трудностях КПК, Сун Цинлин помогла коминтерновским представителям передать Мао 50 тыс. американских долларов через коммуниста Пань Ханьняня. "Почти коммунистка", - отзывался о ней Димитров, отлично зная, что Сун Цинлин, помимо участия в финансовых операциях, поставляла советской разведке и конфиденциальную информацию о положении дел в стране. В секретной корреспонденции Иностранного отдела НКВД она фигурировала под своим западным именем, мадам Сузи31.

СССР продолжал оказывать финансовую помощь китайской компартии (то есть фактически Мао Цзэдуну) даже после того, как 22 июня 1941 г. на Советский Союз напала гитлеровская Германия! В особых папках политбюро ЦК ВКП(б) хранится соответствующий документ: решение политбюро от 3 июля 1941 г. выделить ИККИ "один миллион американских долларов для оказания помощи ЦК компартии Китая". Исполком Коминтерна запрашивал у политбюро больше - два миллиона, но остался удовлетворен и одним32. Именно в тот день, 3 июля, Сталин впервые после начала войны выступил по радио с обращением к народу, признав оккупацию германскими войскам Литвы, значительной части Латвии, западной части Белоруссии и части Западной Украины. Фашистская авиация бомбила Мурманск, Оршу, Могилев, Смоленск, Киев, Одессу и Севастополь, а политбюро принимало решение направить один миллион американских долларов ЦК китайской компартии!

Чувствуя поддержку Кремля и используя советские деньги, Мао в 1941 г. инициировал движение "чистки" партии (чжэнфэн), главным объектом которой и стал Ван Мин. Отношение Сталина к Ван Мину было настороженным уже с декабря 1936 г., со времени известного Сианьского инцидента, когда мятежный маршал Чжан Сюэлян арестовал в г. Сиань (пров. Шэньси) главу Национального правительства Чан Кайши вопреки желанию Сталина, стремившегося превратить Чан Кайши в союзника. Сталин тогда неожиданно позвонил Димитрову и, не скрывая раздражения, спросил: "Кто этот ваш Ван Мин? Провокатор? Хотел послать телеграмму убить Чан Кайши". Димитров ответил, что ничего об этом не знает. "Я Вам найду эту телеграмму!" - бросил трубку Сталин33. Телеграммы он, правда, не предъявил. Скорее всего ее просто не было, а Сталина кто-то неправильно информировал. Однако эпизод был весьма характерным: к Ван Мину вождь относился с большой подозрительностью.

И вот в конце 1930-х гг. Сталин фактически "кинул" Ван Мина. Последний, правда, продолжал пользоваться доверием Димитрова, у которого за время работы в Москве сложились с Ван Мином добрые приятельские отношения. Ван Мин и его жена Мэн Циншу перед отъездом на родину в ноябре 1937 г. оставили в семье Димитрова свою дочь Фаину (ей было тогда пять лет), и Димитров и его жена Роза удочерили ее. Понятно поэтому, что Генеральный секретарь ИККИ должен был с особым беспокойством следить за судьбой друга, превратившегося в главного оппозиционера Мао. Однако без санкции Сталина Димитров ничего не мог предпринять.

Другими объектами чжэнфэна стали Цинь Бансянь и остальные "28 большевиков". Кстати, многие из тех, кого Мао "чистил" в те годы, входили в тот самый список лиц, к которым Москва относилась с недоверием. Досталось, правда, и Чжоу Эньлаю - за прошлую оппозицию Мао Цзэдуну. Важнейшей составной частью чжэнфэна была выработка канонического курса истории партии. И здесь Мао опять-таки твердо следовал заветам своего учителя. "История иногда требует, чтобы ее исправляли", - как-то проговорился Сталин. Сомнений в этом не было и у Мао. Образцом ему служил "Краткий курс истории ВКП(б)"34. В новой, канонической, истории партии главная роль будет отдана именно Мао.

Но в полную силу развернуться вождю КПК Сталин не дал. Даже после того, как Мао с помощью ИККИ достиг высшей власти, Москва не разрешала ему принимать какие бы то ни было кардинальные санкции в отношении коминтерновских кадров, к которым он испытывал недоверие. Мао пытался переубедить Москву, но тщетно. О том, как он действовал, дает, например, представление доклад Димитрову от 8 января 1940 г., посланный находившимися в то время в Москве Лю Ялоу, Линь Бяо (будущий министр обороны КНР) и Мао Цзэминем. Этот документ был непосредственно заострен против Чжоу Эньлая, Жэнь Биши, Сян Ина и Цинь Бансяня. В докладе, в частности, утверждалось: "За военный авантюризм должен отвечать в основном т. Чжоу Эньлай, а его основными помощниками были тт. Хан Ин [Сян Ин] и Чжен Лин [Жэнь Биши]"35. О Цинь Бансяне же в докладе почти в открытую говорилось, что он является врагом революции. То, что авторами доклада были три близких Мао Цзэдуну человека, заставляет предположить, что документ был написан и послан руководителю ИККИ с ведома Мао. Однако несмотря на это и невзирая на тяжесть обвинений, выдвинутых в адрес известных деятелей КПК, документу не было дано хода: учитывая политическую обстановку того времени, не приходится сомневаться в том, что решение положить доклад "под сукно" должен был принять не Димитров, а Сталин. Генеральный секретарь ИККИ не являлся самостоятельной фигурой.

К началу 1943 г. борьба между Мао и Ван Мином обострилась. Ван Мин сказался больным, чтобы избежать участия в проработочных кампаниях. 15 января 1943 г. Димитров получил тревожное сообщение из Яньани по линии военной разведки, скорее всего от Владимирова. В сообщении говорилось, что Ван Мин был серьезно болен. "Необходимо его лечение в Чэнду или в СССР, - доносил советский разведчик, - но Мао Цзэдун и Кон Син [Кан Шэн] не хотят выпускать его из Яньани, опасаясь, что он даст неблагоприятную на них информацию". Стараясь выиграть время, Димитров посоветовал разведывательному управлению не вмешиваться во внутренние дела китайских коммунистов36.

Ван Мина это, однако, удовлетворить не могло. В конце января 1943 г. он сам, как уже говорилось, через Владимирова и Орлова направляет телеграмму Сталину и Димитрову, в которой в открытую обвиняет Мао Цзэдуна в антикоминтерновской деятельности. 3 февраля Димитров получает телеграмму и от Мао Цзэдуна, содержащую резкие обвинения в адрес Ван Мина: как видно, Мао стало известно о наветах своего врага, и он поспешил контратаковать. Конфликт обострялся. 11 февраля Димитрову неожиданно позвонил В. Г. Деканозов, бывший посол СССР в нацистской Германии, заместитель Наркома иностранных дел СССР. Разговор пошел о Ван Мине: Деканозов посоветовал передать Ван Мину, чтобы тот напрямую обратился к советскому послу А. С. Панюшкину, который бы тогда запросил разрешение на выезд Ван Мина из Китая у Чан Кайши. Возможно, Деканозов по своим каналам получил соответствующую информацию и, зная о приятельских отношениях Димитрова с Ван Мином, поспешил проявить внимание. А вдруг это была провокация? Слишком уж странный ход. Почему надо было запрашивать разрешение у Чан Кайши, а не у Мао Цзэдуна? Скорее всего, Деканозов его проверял: ставит ли Димитров личные отношения выше интересов международного комдвижения. Пришлось Димитрову пожертвовать старым другом. Димитров ничего не стал предпринимать. А через несколько месяцев, 13 декабря 1943 г., отправил Ван Мину пессимистическое послание: "Что же касается вашей партийной работы, постарайтесь это сами урегулировать. Вмешательство отсюда сейчас нецелесообразно"37. Судьба Ван Мина, казалось, была предрешена.

И вдруг произошло чудо. Буквально через несколько дней после пессимистической телеграммы, 22 декабря 1943 г., Димитров послал личное письмо вождю КПК, в котором настоятельно рекомендовал не преследовать Ван Мина. Одновременно он просил не трогать и Чжоу Эньлая, также, по сведениям советской разведки, подвергавшегося критике в ходе чжэнфэна. "Я считаю политически неправильной проводимую кампанию против Чжоу Эньлая и Ван Мина. - писал он. - ...Таких людей, как Чжоу Эньлай и Ван Мин, надо не отсекать от партии, а сохранять и всемерно использовать для дела партии"38. Вне всякого сомнения, Димитров должен был получить на это указание Сталина. Или, по крайней мере, санкцию.

Что случилось за девять дней? Почему Сталин решил сохранить Ван Мина? Возможно, захотел использовать его как некий противовес Мао в будущем? Кто знает, что двигало кремлевским диктатором.

Письмо Димитрова от 22 декабря не осталось без внимания. В ответ Мао прислал даже две телеграммы, 2 и 7 января 1944 года. В первой из них, в частности, говорилось: "Наши отношения с Чжоу Эньлаем очень хорошие. У нас совсем нет никакого намерения отсекать его от партии. У Чжоу Эньлая много успехов и достижений". В то же время Мао не был еще готов отступить в вопросе о Ван Мине. "Ван Мин занимался различной антипартийной деятельностью, - возражал он Димитрову. - Все это доведено до сведения всех партийных кадров. Но мы не собираемся делать это всеобщим достоянием партийной массы в целом, еще меньше собираемся мы публиковать это для ознакомления всей беспартийной массы. В результате критики всех грехов Ван Мина в среде высших партийных кадров, эти кадры еще сильнее сплотились, объединились... С моей точки зрения, Ван Мин - ненадежный человек. Ван Мин раньше был арестован в Шанхае. Несколько человек показали, что он в тюрьме признал свою принадлежность к компартии. Потом он был освобожден. Говорилось также о его сомнительной связи с Мифом. Ван Мин занимался различной антипартийной деятельностью"39.

Через пять дней, однако, Мао все-таки отступил: он прекрасно понимал, кто на самом деле ведет с ним переписку! "Внутрипартийные вопросы: политика в этой области направлена на объединение, на укрепление единства, - попытался он загладить излишнюю резкость предыдущего послания. - По отношению к Ван Мину будет проводится точно такая же политика. В результате работы, проведенной во втором полугодии 1943 года, внутрипартийное положение, единство партии в значительной степени улучшилось. Я прошу Вас не волноваться. Все Ваши мысли, все Ваши заботы близки моему сердцу, тем более, что мои мысли и мои заботы в основном те же"40.

Получив телеграмму от 7 января, Димитров, наконец-то мог успокоиться. Мао оставался лояльным Москве. "Особенно меня обрадовала Ваша вторая телеграмма, - написал Димитров ему 25 февраля. - Я не сомневался, что Вы отнесетесь к моим дружеским замечаниям с должным серьезным вниманием и примите соответствующие меры, продиктованные интересами партии и нашего общего дела. Я был бы Вам очень благодарен, если бы Вы проинформировали меня о том, к каким практическим результатам привели принятые Вами меры. С братским приветом. Крепко жму Вашу руку"41.

За несколько дней до этого, 19 января, Димитров отправил телеграмму и Ван Мину - по поводу его отношений с Мао, проинформировав затравленного приятеля об успешных переговорах с его врагом. Нельзя сказать, что Ван Мин был полностью удовлетворен. Однако он понял, что большего от Сталина и Димитрова ему ждать нельзя. Вождем партии Москва его не желала видеть, но и отдавать его на растерзание Мао не собиралась. Надо было смириться. 7 марта Димитров получил ответ от старого друга: "Дорогой Г. М. [Димитров]! В течение декабря-января мне передали две Ваши телеграммы. Благодарю Вас за заботу о КПК и обо мне. Мое отношение к Мао Цзэдуну остается таким же, как и было раньше, ибо я всей душой поддерживаю его как вождя партии, независимо от личных разногласий между нами в прошлом по отдельным вопросам политики антияпонского национального единого фронта и серьезнейшей кампании, которая в течение последнего года проводилась против меня по вопросам внутрипартийной жизни. [Один] товарищ мне сказал, что он систематически информирует Вас по всем этим вопросам. Я не знаю, что в этой области Вас интересует и какие вопросы неясны. Пожалуйста, дайте указания, и я отвечу. В течение последнего года в партии проводилась кампания по пересмотру всей ее истории на основе идей и деятельности Мао Цзэдуна. Он представляется главным представителем китайского большевизма и китаизированного марксизма-ленинизма. Понимая, что Вы можете усилить авторитет партии, что особенно важно в условиях, когда отсутствует Коминтерн, в условиях, когда акцент делается на КПК как национальную пролетарскую партию, я полностью поддерживаю эту кампанию. Я уже устно и письменно заявил Мао Цзэдуну и КПК, что борьба с лилисаневщиной, выдвижение новой политики антияпонского национального единого фронта - заслуга Мао Цзэдуна, а не моя, как я ранее считал. Я также заявил, что я дезавуирую все политические разногласия. Сердечно благодарю Вас и дорогую Розу за долголетнюю заботу и воспитание моей дочери"42.

На состоявшемся наконец в апреле-июне 1945 г. VII съезде партии и Чжоу Эньлай, и Ван Мин были включены в состав Центрального комитета, а Чжоу Эньлай даже укрепил свои позиции в высшем эшелоне партии.

Вполне возможно, что Сталин и отзывался о Мао в своем ближнем кругу как о "пещерном марксисте". Вероятно, и Мао имел основания обижаться на то, что Сталин ему не доверял. Но кому вообще "вождь народов" верил? Кого из самых преданных оруженосцев не презирал? Кого считал великим марксистом? Все они для него были лишь фигурами на его шахматной доске.

История КПК как 1930-х, так и 1940-х гг. может быть понята только, если мы примем во внимание неизменную идеологическую и во многом политическую зависимость лидеров КПК от Москвы. Об этом, помимо прочего, говорят и многочисленные архивные документы, в которых содержится информация о проходивших в Коминтерне многочисленных проработках руководящих деятелей КПК, вынужденных выступать с самокритикой или отстаивать свою невиновность в связи с обвинениями в т.н. "троцкистской деятельности". Существует даже свидетельство, по крайней мере, косвенное того, что в 1938 г. Сталин, планируя проведение крупного политического процесса над работниками Коминтерна, включил в список предполагавшихся обвиняемых таких китайских коммунистов, как Чжоу Эньлай, Лю Шаоци, Кан Шэн, Чэнь Юнь, Ли Лисань, Чжан Вэньтянь, Ван Цзясян, Жэнь Биши, Дэн Фа, У Юйчжан, Ян Шанкунь и Дун Биу. Именно на этих лиц выбивал в то время показания из арестованного НКВД в марте 1938 г. Го Чжаотана, в то время являвшегося сотрудником отдела кадров ИККИ, следователь А. И. Лангфанг. Лангфанг пытался выбить показания и на бывшего руководителя КПК Цюй Цюбо, который к тому времени, в 1935 г., уже был казнен гоминьдановцами. Вне сомнения он делал это не по собственной инициативе. Характерно, что никто из этих лиц, за исключением Чжоу Эньлая, не вошел в 1940 г. в список рекомендованных ИККИ членов высшего руководящего состава КПК.

Показательный коминтерновский процесс Сталин предполагал провести в конце весны 1938 г. в дополнение к трем уже состоявшимся процессам - над Зиновьевым и Каменевым, Радеком и Пятаковым, Бухариным и Рыковым. На этот раз главным обвиняемым должен был стать секретарь ИККИ И. А. Пятницкий. Ведущие роли отводились и руководящим деятелям Исполкома Коминтерна Бела Куну и В. Г. Кнорину43, в то время как китайцы должны были сыграть роли второго плана. Кто знает, если бы Сталин не отказался от этого плана, возможно, многие крупные деятели КПК стали бы его жертвами44.

Был бы коминтерновский процесс на руку Мао Цзэдуну? Вероятно, да. Ведь устранение из руководства китайской компартии крупных фигур, лояльность которых Мао и Сталин, как мы видели, ставили под сомнение, только укрепило бы власть нового сталинского протеже в Китае. Но в итоге Мао обошелся и без процесса. Всего того, что Сталин для него сделал, ему вполне хватило. В начале 1940-х гг. с помощь всесильного кремлевского диктатора Мао достиг высшего положения в КПК. Через девять лет при поддержке того же Сталина Мао Цзэдун одержит впечатляющую победу над своим историческим противником Чан Кайши. В результате континентальный Китай окажется в тисках коммунистической диктатуры. Верный сталинский ученик Мао Цзэдун начнет построение в своей стране советской модели политического, социального и экономического развития. Иными словами, установит в Китае режим сталинизма, означающего безраздельную власть коммунистической партии, строго централизованной и иерархичной, безграничный культ партийного лидера, всеохватывающий контроль за политической и интеллектуальной жизнью граждан со стороны органов общественной безопасности, огосударствление частной собственности, жесткое централизованное планирование, приоритетное развитие тяжелой промышленности и огромные расходы на национальную оборону.

К середине 1950-х гг. советская сталинизация Китая будет завершена, и Мао Цзэдун выступит с обоснованием собственной теории социалистического строительства, которая в дальнейшем получит название маоизма. Однако сама эта новая концепция явится не более, как китайской формой сталинизма, влияние которого на общественно-политическую жизнь КНР ощущается до сих пор45.

Примечания

1. FAIRBANK J. K. The United States and China. Cambridge, Mass. 1948; SCHWARTZ B. I. Chinese Communism and the Rise of Mao. Cambridge, Mass. 1951; BRANDT C., SCHWARTZ B. and FAIRBANK J. K. A Documentary History of Chinese Communism. Cambridge, Mass. 1952; NORTH R. C. Moscow and Chinese Communists. Stanford, Calif. 1953.

2. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), ф. 495, оп. 225, д. 6 - 2, л. 6; ДИМИТРОВ Г. Дневник (9 март 1933 - 6 февруари 1949). София. 1997, с. 352; ВЛАДИМИРОВ П. П. Особый район Китая 1942 - 1945. М. 1975.

3. ХРУЩЕВ Н. С. Время. Люди. Власть. (Воспоминания в 4-х кн.). Кн. 3. М. 1999, с. 23; ВЕРЕЩАГИН Б. Н. В старом и новом Китае. Из воспоминаний дипломата. М. 1999, с. 123; Мао Цзэдун о Коминтерне и политике Сталина в Китае. - Проблемы Дальнего Востока, 1994, N 5, с. 107; Brothers in Arms. The Rise and Fall of the Sino-Soviet Alliance. 1945 - 1963. Stanford, Calif., 1998, p. 338 - 340, 348, 350, 354 - 355; LI ZHISUI. The Private Life of Chairman Mao: The Memoirs of Mao's Personal Physician. N.Y. 1994, p. 117.

4. ВКП(б), Коминтерн и советское движение в Китае. Док. -ты. Т. III. М. 1999, с. 48, 1067, 1108 - 1109.

5. Сборник материалов по истории развития организаций КПК - эволюция руководящих органов и их персонального состава. Пекин. 1983, с. 163 (на кит. яз.).

6. Артур Эрнст Эверт (1890 - 1959) был членом Компартии Германии с 1919 г., членом ее ЦК в 1923 и 1927 - 1929 гг., а в 1925 - 1929 гг. являлся членом политбюро ЦК КПГ. В 1929 - 1931 гг. он был заместителем заведующего Восточным лендерсекретариатом ИККИ в Москве. В 1932 г. прибыл в Шанхай в качестве представителя Коминтерна в Китае и секретаря Дальбюро ИККИ. Он оставался в этой стране до 1934 года. После этого Сталин отправил его налаживать коммунистическую работу в Бразилии, где в 1935 г. Эверт был арестован за организацию вооруженного коммунистического восстания. В 1945 г., после 10 лет тюрьмы, где его подвергали бесчеловечным пыткам, он был выпущен на свободу по амнистии. В конце жизни страдал умопомешательством. Умер в ГДР.

7. Сборник материалов, с. 49; ВКП(б), Коминтерн и советское движение в Китае. Док.-ты. Т. IV. М. 2003, с. 146 - 148, 152 - 153, 158 - 159. См. также РГАСПИ, ф. 495, оп. 225, д. 71, т. 3, л. 176 - 179.

8. ВАН СУН (Лю Ялоу), ЛИ ТИН (Линь Бяо) и ЧЖОУ ДЕНЬ (Мао Цзэминь). Доклад Генеральному секретарю ИККИ Г. Димитрову. 8 января 1940 г. - РГАСПИ, ф. 495, оп. 225, д. 477, л. 49.

9. См. ВКП(б), Коминтерн и советское движение в Китае. Док.-ты. Т. IV, с. 194, 295, 585 - 586.

10. Сборник материалов, с. 198; ВКП(б), Коминтерн и советское движение в Китае. Док.-ты. Т. III, с. 49.

11. См. ЦИН ШИ (Ян Куйсун). Сдерживал ли Коминтерн Мао Цзэдуна. - Волны столетия, 1997, N 4, с. 33 (на кит. яз.).

12. Цит. по: ТИТОВ А. С. Материалы к политической биографии Мао Цзэдуна. Т. 2. М. 1970, с. 137.

13. РГАСПИ, ф. 495, оп. 225, д. 71, т. 1, л. 242 - 243.

14. Там же, д. 6, т. 1, л. 62, 63.

15. Коммунистический Интернационал, 1935, N 33 - 34, с. 83 - 88. А. М. Хамадан (настоящая фамилия Файнгар) родился в 1908 г. в Дербенте. До своего назначения в "Правду" (1932 г.) несколько лет работал в Генеральном консульстве СССР в Харбине в качестве заведующего Информбюро. Впоследствии - заместитель главного редактора журнала "Новый мир". В начале войны - корреспондент ТАСС. Судьба Хамадана сложилась трагически. В 1942 г. в Севастополе он попал в плен к гитлеровцам. В лагере для военнопленных (где его знали под именем Михайлов) вел подпольную работу, за что был заключен в тюрьму, а затем, в мае 1943 г., казнен. О его жизни см.: ХАМАДАН А. М. Записки корреспондента. М. 1968.

16. ХАМАДАН А. Вождь китайского народа - Мао Цзэдун. - "Правда", 13.XII.1935; его же. Вожди и герои китайского народа. М. 1936.

17. Книга Э. Сноу была впервые опубликована в Лондоне в 1937 г. См. SNOW E. Red Star Over China. Lnd. 1937.

18. СНОУ Э. Героический народ Китая. М. 1938, с. 72, 74; SNOW E. Op. cit., p. 83, 84; МАО ЦЗЕДУН. Биографический очерк. М. 1939; ЭМИ СЯО. Мао Цзэдун. Чжу Дэ (Вожди китайского народа). М. 1939.

19. См. ВКП(б), Коминтерн и советское движение в Китае. Док-ты. Т. III, с. 49.

20. См. ЯН КУЙСУН. Отношения между КПК и Москвой. 1920 - 1960. Тайбэй. 1997, с. 420 (на кит. яз.). Вместе с Чэнь Юнем и Пань Ханьнянем в Москву прибыла и вдова бывшего руководителя КПК Цюй Цюбо, технический секретарь Организационного отдела ЦК КПК Ян Чжихуа, однако, она не принимала участие во встрече с Мануильским.

21. ВАН СУН (Лю Ялоу), ЛИ ТИН (Линь Бяо) и ЧЖОУ ДЕНЬ (Мао Цзэминь). Доклад Генеральному секретарю ИККИ Г. Димитрову. 8 января 1940 г., л. 53.

22. Об одном из таких конфликтов см.: ВКП(б), Коминтерн и советское движение в Китае. Док-ты. Т. III, с. 1306 - 1327.

23. См. РГАСПИ, ф. 495, оп. 225, д. 71, т. 3, л. 185; Хронологическая биография Ван Цзясяна. Пекин. 2001, с. 190 (на кит. яз.).

24. См.: там же, с. 196; Хронологическая биография Мао Цзэдуна. 1893 - 1949. Т. 2. Пекин. 2002, с. 90 (на кит. яз.); Биография Мао Цзэдуна 1893 - 1949. Пекин. 2004, с. 531 (на кит. яз.); ЛИ ВЭЙХАНЬ. Воспоминания и исследования. Т. 1. Пекин. 1986, с. 415 - 416 (на кит. яз.).

25. РГАСПИ, ф. 495, оп. 225, д. 472, л. 189.

26. По словам Ли Лисаня, "Ван Мин на VII конгрессе и в других местах преувеличивал цифры и факты... Ван Мин считал, что преувеличивать цифры и факты нужно для пропаганды". Там же, д. 6, т. 1, л. 63. По приказу Ван Мина его секретарь Ляо Хуаньсин (псевдоним - Ганс Ляо) подтасовывал материалы, чтобы создать у ИККИ видимость бурного революционного подъема в Китае (там же).

27. Там же, ф. 495, оп. 225, д. 472, л. 186 - 189; ф. 495, оп. 74, д. 314.

28. ДИМИТРОВ Г. Ук. соч., с. 403.

29. РГАСПИ, ф. 495, оп. 225, д. 472, л. 18.

30. См. ЯН КУЙСУН. Попытка крупномасштабной помощи Советского Союза китайской Красной армии. - Новые исследования по [истории] отношений между Советским Союзом, Коминтерном и китайской революцией. Пекин. 1995, с. 324 - 326 (на кит. яз.).

31. См. ВКП(б), Коминтерн и советское движение в Китае. Док-ты. Т. IV, с. 1092; Mao's Road to Power. Revolutionary Writings. 1912 - 1949. Armonk, Lnd. 1999, p. 356 - 357; ДИМИТРОВ Г. Ук. соч., с. 117.

32. РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 36, л. 41; ДИМИТРОВ Г. Ук. соч., с. 238.

33. ДИМИТРОВ Г. Ук. соч., с. 118.

34. Там же, с. 101. О влиянии "Краткого курса историиВКП(б)" на Мао Цзэдуна см.: HUA-YU LI. Stalin's Short Course and Mao's Socialist Economic Transformation of China in the Early 1950s. - "Russian History". Vol. 29. N 2 - 4 (Summer-Fall-Winter 2002), p. 357 - 376.

35. ВАН СУН (Лю Ялоу), ЛИ ТИН (Линь Бяо) и ЧЖОУ ДЕНЬ (Мао Цзэминь). Доклад Генеральному секретарю ИККИ Г. Димитрову. 8 января 1940 г., л. 52.

36. ДИМИТРОВ Г. Ук. соч., с. 349.

37. Там же, с. 352, 354, 396.

38. Коммунистический Интернационал и китайская революция. Док-ты и материалы. М. 1986, с. 296.

39. ДИМИТРОВ Г. Ук. соч., с. 402 - 403.

40. Там же, с. 403.

41. Там же, с. 407.

42. Там же, с. 404, 412.

43. О подготовке этого процесса см.: STARKOV B. A. The Trial That Was Not Held. - "Europe-Asia Studies". 1994. Vol. 46, N 8, p. 1297 - 1316; MULLER R. Der Fall des Antikomintem-Blocks - ein vierter Moskuaer SchauprozeB. - "Jahrbuch fur Historische Kommunismusforschung", 1996, S. 187 - 214.

44. То, что Сталин отказался от идеи процесса не спасло, тем не менее, Пятницкого, Бела Куна и Кнорина. Они были расстреляны без суда. Помимо них было уничтожено большинство известных коминтерновских специалистов по Китаю: А. Е. Альбрехт, Л. Н. Геллер, Н. А. Фокин, Т. Г. Мандалян, Павел Миф, Н. М. Насонов, М. Г. Рафес, И. А. Рыльский, Гейнц Нойман, Йозеф Погани и другие. Только немногие избежали репрессий. Среди них - Артур Эверт и Отто Браун. Бывший представитель Исполкома Коммунистического Интернационала Молодежи в Китае С. А. Далин, а также бывший советник по финансовым вопросам при Национальном правительстве Гоминьдана М. Альский (В. М. Штейн) провели в советских трудовых лагерях почти по двадцать лет каждый.

45. "Issues and Studies". Vol. 41, N 3, p. 181 - 207.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Swope K.M. The Military Collapse of China's Ming Dynasty, 1618-44
      By hoplit
      Swope K.M. The Military Collapse of China's Ming Dynasty, 1618-44. Routledge. 2014. 308 pages
       
      TABLE OF CONTENTS:
      - Introduction
      - A gauntlet is cast down: The rise of the Latter Jin, 1618–21
      - Changing tides: From defeat to stability in the northeast, 1622–6
      - Pursuing a forward strategy: Yuan Chonghuan’s rise and fall, 1626–30
      - Dashing defi ers and dastardly defenders: The peasant rebels gain strength and the northeastern front weakens, 1630–6
      - Miscasting a ten-sided net: Yang Sichang ascendant, 1636–41
      - Hanging by a silken thread: The Ming armies collapse, 1641–3
      - Chongzhen’s lament: My ministers have abandoned me! Winter–Spring 1644
      - The fall of the Ming from a global perspective
    • Swope K.M. The Military Collapse of China's Ming Dynasty, 1618-44
      By hoplit
      Просмотреть файл Swope K.M. The Military Collapse of China's Ming Dynasty, 1618-44
      Swope K.M. The Military Collapse of China's Ming Dynasty, 1618-44. Routledge. 2014. 308 pages
       
      TABLE OF CONTENTS:
      - Introduction
      - A gauntlet is cast down: The rise of the Latter Jin, 1618–21
      - Changing tides: From defeat to stability in the northeast, 1622–6
      - Pursuing a forward strategy: Yuan Chonghuan’s rise and fall, 1626–30
      - Dashing defi ers and dastardly defenders: The peasant rebels gain strength and the northeastern front weakens, 1630–6
      - Miscasting a ten-sided net: Yang Sichang ascendant, 1636–41
      - Hanging by a silken thread: The Ming armies collapse, 1641–3
      - Chongzhen’s lament: My ministers have abandoned me! Winter–Spring 1644
      - The fall of the Ming from a global perspective
      Автор hoplit Добавлен 26.07.2019 Категория Китай
    • Вяткин Р. В. Китайская революция 1925-1927 гг. и английский империализм
      By Saygo
      Вяткин Р. В. Китайская революция 1925-1927 гг. и английский империализм // Вопросы истории. - № 3. - С. 42-63.
      Время мощного подъёма революционного движения в Китае после первой мировой войны и в период антиимпериалистической, антифеодальной революции 1925 - 1927 гг. является бурным и сложным этапом в жизни китайского народа, в истории его внутренних и внешних отношений.
      Китай 20-х годов нашего столетия представлял собою страну, разделённую на районы, в которых господствовали враждовавшие между собой отдельные милитаристы или блоки их, за спиной которых, в свою очередь, стояли империалистические силы. Милитаризм и империализм истощали страну, сохраняя и культивируя отсталый, полуфеодальный характер её экономики. Формально центром Китая считался Пекин с его преходящими правительствами клик Аньфу и Чжили, являвшимися ставленниками японских и англо-американских империалистов, а фактически национальным центром всё больше становился Кантон с крепнущим южным правительством Сунь Ятсена. Победа Великой Октябрьской социалистической революции в России, расколовшей мир на два лагеря и положившей начало общему кризису капиталистической системы, оказала огромное влияние на народы колониальных и зависимых стран и, в частности, на народ Китая. Исторические обращения советского правительства к китайскому народу, провозгласившие отмену всех неравноправных договоров, заключённых с Китаем царским правительством, обращения, проникнутые уважением и чувством дружбы Советской страны к народам Китая, вызвали исключительно сильный отклик в массах китайского народа и помогли консолидации сил китайской демократии. Именно в 20-х годах в Китае начинается период революционного подъёма. В 1921 г. на исторической арене появляется китайская компартия. Движение 4 мая 1919 г., Гонконгская стачка моряков 1922 г. и забастовка железнодорожников на Пекин-Ханькоуской дороге в 1922 г. были первыми после мировой войны боями китайской демократии в лице её передовой силы - рабочего класса - против империализма и милитаризма, против пережитков феодализма, предвестниками дальнейшего подъёма революционной борьбы. В стране уже созрели внутренние силы, готовые к борьбе против феодалов и милитаристов, против империалистов, силы, поднимающие знамя демократической революции миллионных масс трудящихся в полуколониальном Китае. Говоря в 1927 г. о перспективах революции в Китае, товарищ Сталин в тезисах для пропагандистов по вопросам китайской революции указывал:
      "Основные факты, определяющие характер китайской революции:
      а) полуколониальное положение Китая и финансово-экономическое господство империализма;
      б) гнёт феодальных пережитков, усугубляемый гнётом милитаризма и бюрократии;
      в) растущая революционная борьба миллионных масс рабочих и крестьян против феодально-чиновничьего гнёта, против милитаризма, против империализма;
      г) политическая слабость национальной буржуазии, её зависимость от империализма, её боязнь размаха революционного движения;
      д) растущая революционная активность пролетариата, рост его авторитета среди миллионных масс трудящихся;
      е) существование пролетарской диктатуры по соседству с Китаем"1. В условиях революционного подъёма в стране на юге формируется революционный, прогрессивный лагерь, представленный компартией и гоминданом во главе с Сунь Ят-сеном, с ясной программой борьбы за освобождение Китая. Характеризуя гоминьдановское кантонское правительство этого периода, как правительство, представлявшее блок четырёх классов, И. В. Сталин указывал: "В период первого этапа революции, когда революция была революцией общенационального объединённого фронта (кантонский период), союзниками пролетариата были крестьянство, городская беднота, мелкобуржуазная интеллигенция, национальная буржуазия. Одна из особенностей китайского революционного движения состоит в том, что представители этих классов вели совместную работу вместе с коммунистами в составе одной буржуазно-революционной организации, называемой Гоминьданом"2. При этом товарищ Сталин постоянно подчёркивал наличие глубоких противоречий между китайской революцией и китайской национальной буржуазией, ограниченный и временный характер её участия в революционном антиимпериалистическом движении народных масс. "Это не значит, - говорит товарищ Сталин, - что не было противоречий между революцией и национальной буржуазией. Это значит лишь то, что национальная буржуазия, поддерживая революцию, старалась использовать её в своих целях с тем, чтобы, направляя её по линии, главным образом, территориальных завоеваний, ограничить её размах. Борьба между правыми и левыми в Гоминьдане в этот период была отражением этих противоречий"3. 10 ноября 1924 г. великий китайский демократ Сунь Ятсен перед отъездом в Пекин сказал:
      "Цель национальной революции состоит в том, чтобы создать независимое, свободное государство и защитить этим интересы страны и народных масс.., а целью северного похода является не только уничтожение милитаризма, но и особенно свержение империализма, на который опирается в своём существовании милитаризм..."4.
      Для британского империализма, заклятого врага всех национальных и освободительных движений, растущая сила гоминьдановского правительства представляла особую угрозу, так как кантонский революционный центр находился в непосредственной близости к цитадели английского господства - Гонконгу - ив сфере влияния английского капитала в Южном Китае и Шанхайском районе.
      Между тем, озабоченная стремлением восстановить свои довоенные экономические позиции и отвоевать потерянные рынки, Англия Ллойд Джорджа, Керзона, Болдуина и "социалиста" Макдональда в 1920 - 1924 гг. усердно стремилась восстановить и расширить свои связи с Китаем, укрепить свои несколько пошатнувшиеся под ударом американских и японских конкурентов экономические позиции. Торговля с Китаем одной Англии (без других частей Британской империи) в суммарном: выражения составляла в 1920 г. 177 млн. таэлей, а в 1922 г. - 183 млн., хотя в процентном отношении доля Англии в общей торговле Китая постепенно снижалась, составляя 12,6% в 1920 г. и 10,9% в 1922 году.
      Поэтому, продолжая свою традиционную разбойничью колониальную политику в применении к Китаю, получившую со времени "опиумных войн" название "политики пушек", английский империализм проявил особую ненависть к национальному гоминьдановскому правительству Сунь Ятсена, начертавшему на своих знамёнах лозунги борьбы против империалистического господства, за независимость Китая.
      Империалистический лагерь во главе с Англией при активном участии Америки последовательно принимал всевозможные меры, от военных демонстраций и угроз до подкупов и помощи реакционным силам, чтобы организовать разгром революции и покончить с разрастающимся национальным движением.
      Годы 1923 - 1925 - период роста революционных сил и развёртывания массового движения - дали нам несколько наглядных примеров этого курса. 5 сентября 1923 г. министр иностранных дел кантонского правительства У Чжао-шу обратился с нотой и хорошо аргументированным меморандумом к державам, требуя от имени кантонского правительства передачи ему доли таможенных доходов в размере 13,7%, до той поры поступавших в казну пекинского правительства. У Чжао-шу резонно заявлял:
      "Они (южане) терпят двойной ущерб: теряют суммы, которые могли быть использованы для конструктивных целей и которые, будучи переданы северным милитаристам, фактически используются для организации войны против, них же, и теряют на том, что на каждый доллар, использованный против них, они должны найти ещё доллар и более для самозащиты. Такое положение не только невозможно, но и нетерпимо..."5.
      Оскорбительно промолчав три месяца, дипломатический корпус через генерального консула Англии в Кантоне 12 декабря предупредил кантонское правительство в связи с его попытками вмешаться в Дела таможни:
      "В случае, если любая такая попытка будет сделана, дипкорпус предпримет такие насильственные меры, какие будет считать пригодными в данной ситуации"6.
      Чтобы подкрепить угрожающие слова этой ответной ноты, к 18 декабря 1923 г. на рейд Кантона были стянуты 15 военных судов держав, в том числе пять английских, с командующим британским дальневосточным флотом Левизоном на борту. Американский флот, представленный здесь крейсером и миноносцами, держался вместе с английскими кораблями самой вызывающей линии, проведя наглую морскую демонстрацию перед Кантоном.
      Выбалтывая желания своих господ, газета "Пекин энд Тянъ-Цзин таймс" писала о Сунь Ятсене: "Будем надеяться, что Кантон в скором времени будет избавлен от присутствия опасного смутьяна..."7.
      В ответ на провокационные угрозы держав кантонские рабочие устроили 17 и 18 декабря крупные митинги протеста, настаивая на захвате таможен. Чувствуя поддержку масс, Сунь Ятсен 19 декабря опубликовал декларацию, в которой доказывал законность требований южного правительства, и одновременно отправил телеграммы протеста в Англию лидеру лейбористов Макдональду, а также в США и Францию.
      В конце концов империалисты, поставленные перед фактом массовых протестов кантонского населения, не посмели применить силу и были вынуждены оставить в руках национального правительства часть доходов южных таможен.
      Дальнейший рост сил революционного Кантона в 1924 г. вызвал вооружённое противодействие всей южной реакции, представленной купеческими, компрадорскими и помещичьими кругами Гуандуна, Гуанси и Юньнани. Силой, на которую поставили ставку реакционеры, была организация купеческих охранных войск, получившая ироническое название "бумажные тигры". Во главе её стоял главный компрадор и агент Гонконг-Шанхайского банка, председатель Всекантонского союза 72 крупнейших купеческих гильдий Чэнь Лим-пак (по северокитайски - Чэнь Лянь-бо). С ними был тесно связан милитарист Чэнь Цзюнмин, базировавшийся на порт Вэй-Чжоу иа севере Гуандуна. Майский съезд "тигров" в 1924 г. при благосклонных комментариях английских газет явно угрожал войной кантонскому правительству. За спиной "тигров" и обоих Чэней (Чэнь Лим-пак и Чэнь Цзюнмин) стояли гонконгские власти и английские деньги. Когда 10 августа 1924 г. норвежский пароход "Ноа" привёз купцам оружие, Сунь Ятсен приказал конфисковать его. В ответ "бумажные тигры" начали концентрацию вооружённых сил для немедленного восстания, а англичане открыто пришли им на помощь. 29 августа английский генеральный консул предъявил правительству Сунь Ятсена ультиматум, в котором под предлогом защиты иностранцев и их собственности выражал протест против возможного обстрела пригорода Сягуань, где были сосредоточены силы "бумажных тигров", и угрожал действиями английского флота. Это было неприкрытое вмешательство Англии в борьбу на стороне, компрадоров и реакционных купцов.
      В заявлении Сунь Ятсена по поводу ультиматума говорилось:
      "С того момента, как Чэнь Лим-пак в соучастии с Гонконг-Шанхайским банком начал мятеж против моего правительства, я имел основание подозревать, что это движение поддерживается британским империализмом. Я не хотел верить этому, имея в виду заявление лейбористской партии о сочувствии к эксплоатируемым народам. Я был полон надежд на то, что лейбористское правительство вместо политики пушек, которая до сих пор несла Китаю лишь бедствия и угнетение, принесёт эру международной честности... Сейчас мы знаем правду".
      Приводя выдержки из ультиматума, Сунь продолжает:
      "Моё правительство отвергает предположение о том, что оно может быть обвинено в варварском обстреле беззащитного города, ибо единственной частью Кантона, против которой правительство, может быть, вынуждено будет предпринять действия, является пригород Сягуань - вооружённая крепость мятежников Чэнь Лим-пака. Но это возмутительное, постыдное предположение, исходящее от авторов Сингапура, бойни в Амритсаре, зверств в Египте и Ирландии, является типичным для империалистического лицемерия..."8.
      В официальной ноте протеста на имя Макдональда от 1 сентября 1924 г. Сунь Ятсен писал:
      "Ввиду того, что китайская контрреволюционная партия неоднократно получала дипломатическую и экономическую помощь от ряда сменявших друг друга правительств Англии, и ввиду того, что моё правительство фактически является на сегодня единственным центром сопротивления контрреволюции, я вынужден заключить, что главная цель этого прискорбного ультиматума состоит в свержении и ликвидации моего правительства... Я самым решительным образом заявляю протест против этого акта империалистического вмешательства во внутренние дела Китая"9.
      Однако Сунь Ятсен не был последователен до конца; он колебался, проявлял нерешительность, свойственную мелкобуржуазной революционной демократии, уступал нажиму правых гоминдановцев, не верил ещё в способность народных масс к сопротивлению и поэтому стремился и на этот раз решить дело верхушечным компромиссом с купцами. Когда же он отдал им часть оружия, то "бумажные тигры", расценив этот шаг как проявление слабости правительства Сунь Ятсена и явно инспирированные империалистами, подняли вооружённый мятеж (10 - 15 октября). Лишь путём мобилизации всех народных сил кантонскому правительству удалось разгромить реакцию. Поражение Чэнь Лим-пака было поражением и его покровителей - английских империалистов.
      Рост революционных сил в стране ставил в порядок дня вопрос об объединении Китая. Хотя северные милитаристы понимали это объединение как свою военную диктатуру и сокрушение Юга, но, уступая многочисленным требованиям, они вынуждены были пригласить Сунь Ятсена для переговоров, чтобы, прикрываясь его именем, попытаться решить вопрос очередным закулисным сговором. В конце 1924 г. Сунь Ятсен предпринял поездку на Север для участия в переговорах о создании общенациональной власти. Народные массы восторженно встречали своего вождя, а местные английские газеты поносили Сунь Ятсена и требовали запретить ему высадку в Шанхае. Судя по сообщению газеты "Матэн", Сунь Ятсен ответил на эту английскую кампанию брани следующими словами своей речи в декабре 1924 года:
      "Я ненавижу англичан настолько же, насколько они меня ненавидят. Они не прощают мне того, что я разоблачаю их происки; я же не прощаю им того, что они глумятся над моей страной. На сегодняшний день Китай стоит перед лицом всеобщего бойкота всего английского не только в ограниченном районе Гонконга и Шанхая, но и по всей стране. Когда торговые, финансовые и таможенные интересы Англии начнут испытывать затруднения в Китае, может быть, Англия поймёт, насколько убийственна её политика"10.
      Речь Сунь Ятсена Несколько предвосхитила события, но она ясно выразила чувства патриота, борца с империализмом.
      12 марта 1925 г. Сунь Ятсен умер, обратившись с последним словом: привета к Советскому Союзу, в лице которого он видел подлинного и единственного защитника угнетённых народов от империализма. Это была тяжёлая потеря для китайской демократии, а империалистический лагерь был откровенно рад его смерти. Даже позднейшие издания английских авторов (например, книга Кэнта "XX век на Дальнем Востоке" и др.) полны злобных строк по адресу Сунь Ятсена.
      Надежды империалистов на свёртывание массового движения со смертью Сунь Ятсена были разбиты мощной волной китайской революции. Предвестниками назревающих боёв были уже отдельные события первой половины 1925 г.: забастовка 20 тыс. рабочих в Шанхае на фабрике Сяошаду в феврале 1925 г.; расстрел студенческой демонстрации в Фучжоу 8 апреля того же года при непосредственном участии американского консула и последовавший за этим антииностранный бойкот; расстрел японцами рабочих в Циндао 28 мая и много других. Однако только кровавым событиям лета 1925 г. суждено было превратить эти локальные, местные столкновения в могучую волну антиимпериалистического движения почти по всей стране. События 30 мая 1925 г., называемые китайцами "Уса Цаньань", - расстрел английской полицией безоружной толпы в Шанхае - стали своего рода ударом колокола, призывавшим к борьбе против позора колониального бесправия, и оказались началом революционных битв 1925 - 1927 годов. История событий вкратце такова: после убийства на одной из японских текстильных фабрик забастовщика-рабочего Гу Чжэн-хуна 30 мая была проведена студенческая демонстрация протеста. Когда демонстранты подошли к полицейскому участку Лао-Чжа, английская полиция под командованием полицейского инспектора Эверсона открыла огонь в упор: 13 убитых и 16 тяжело раненных остались на месте. В ответ на команду шанхайского Трепова-Эверсона - "Стреляйте насмерть!" народ ответил лозунгом "Долой английский империализм!" ("Дадао индиго-чжун!"). 1 июня рабочие Шанхая объявили всеобщую забастовку и бойкот английских и японских товаров, а когда империалисты, не понимая ещё силы движения, в тот же день устроили бойню у Синьшицзе, замер весь Шанхай: стали заводы, остановился транспорт, закрылись магазины, банки. Объединённый забастовочный комитет от имени полумиллиона стачечников выдвинул известные 17 пунктов требований, позднее включённых в ноту правительства и частично принятых державами много месяцев спустя (освобождение арестованных, отзыв войск, наказание преступников, компенсация потерь, гарантия свобод и т. д.).
      Забастовки, демонстрации протеста, митинги, бойкот распространились по всей стране. Возмущение и гнев охватили широкие слои китайского общества. Армия Фын Юй-сяна объявила двухнедельный траур по убитым. В своём обращении к миру маршал Фын Юй-сян писал:
      "Англия первая отравила Китай опиумом, захватила Гонконг, китайские таможни, нарушила китайский суверенитет и теперь убивает наш народ. Почему же миссии молчат, когда производятся убийства, которые поддерживаются высокомерной английской полицией?"11.
      В эти дни делегация 48 учебных заведений Пекина посетила министра иностранных дел и потребовала разорвать отношения с Англией.
      Сила и размах движения не могли не отразиться на политике обычно покорного империалистам пекинского правительства. За первые 10 дней июня пекинский кабинет вручил дипломатическому корпусу три ноты протеста против убийств в Шанхае, проявив на этот раз необычную для него энергию. В ноте от 4 июня министр иностранных дел Шэнь Жуй-линь заявил: "Против моих ожиданий новые тревожные сообщения продолжают поступать ко мне о том, что 1 июня полиция сеттльмента вновь применила оружие, убив троих и ранив 18 человек, до сих пор не освободив арестованных... большинство жертв получило пули в спину, в то время как ни один из полисменов не пострадал, что доказывает незаконность стрельбы..."12.
      Дипломатический корпус в своих ответах пытался свалить вину на демонстрантов, но, напуганный размерами движения и желая ослабить напряжение, почти тотчас же, т. е. 8 июня, отправил комиссию держав для расследования на месте, причём для соблюдения декорума "объективности" представитель Англии не был включён в состав комиссии. Параллельно была отправлена комиссия обойдённого державами пекинского правительства с участием адмирала Цай Тин-ганя, Цзэн Цзун-цзяня и других. Доклад комиссии держав, обелявший палачей, был отвергнут китайским народом, вышедшим 26 июня на демонстрации протеста в Шанхае, Пекине и других городах. По настоянию Англии в октябре была создана, с её участием, ещё одна комиссия и с таким же результатом. Нетрудно понять, что представители США, Японии и Франции (Грин, Сигемицу, Трипье), заседавшие в подобной комиссии, имели одну цель - оправдать себя и Англию. Хотя 30 мая в толпу стреляли английские полицейские, нельзя забывать при этом, что во главе совета международного сеттльмента, которому эта полиция подчинялась, стоял не англичанин, а американец Фессенден и США несли свою долю ответственности за шанхайские расстрелы. Тем временем милитаристы Севера предпринимают меры по разгрому стачки. В Шанхай с 2 тыс. отборных солдат прибывает Чжан Сюэлян с целью подавления рабочего и студенческого движения; в конце июля полиция разгоняет Всеобщий рабочий союз в Шанхае. Удары реакции по рабочему движению, с одной стороны, и отход от стачки колеблющихся, а также непролетарских элементов в лице торговцев, интеллигенции, служащих-с другой, при открытом нажиме империалистов и кровавом терроре Сунь Чуань-фана привели к окончанию всеобщей стачки осенью 1925 г. и некоторому спаду движения вплоть до нового подъёма рабочей борьбы в 1926 году. Одновременно правящие круги Англии пытаются успокоить встревоженное общественное мнение своей страны и всего мира. Но делается это в обычной для империалистов манере, представляющей смесь ханжества и цинизма. 9 июня, например, в палате общин Макнэйл сначала лицемерно заявлял о желании Англии "видеть Китай мирным и процветающим"13 и буквально тут же произносил прямые угрозы по адресу китайской демократии и обещал полную поддержку всем английским представителям в любых их действиях в Китае.
      Когда 15 июня Лэнсбери спросил Сэмюэля, отвечавшего в палате общин на вопросы от имени правительства: "Есть ли доказательства того, что китайцы напали с оружием на полицейский участок, и разве не заявляют американские и британские миссионеры, что пострадавшие были расстреляны в спину и поэтому не могли быть убиты при попытке штурмовать участок?" - Сэмюэль нагло ответил: "Я не согласен с тем, что пострадавшие были убиты в спину. Правда, они не были вооружены, но это была большая кровожадная толпа..." (Лэнсбери с места: "Откуда вы знаете? Вы там не были...")14.
      Пока лицемерили в английском парламенте депутаты, английская дипломатия прилагала большие усилия к тому, чтобы побудить Японию и Америку согласиться на совместные выступления и действия (свидетельства тому - беседы английского посла в Токио с Сидехара, заявление вице-адмирала Синклера и др.). Хотя японские и американские военные корабли стояли в водах Китая рядом с английскими, хотя их ружья стреляли в Циндао и Фучжоу не хуже английских, а представители Японии и США оправдывали в комиссиях действия англичан, однако открыто поддерживать Англию в её действиях в данный момент не хотели ни правительство США, ни японское правительство Като - Сидехара. Япония хотела при этом, как указывал китайский журналист Ху Чжи-юй, "всю ответственность свалить на плечи Англии, чтобы этим ликвидировать недоброжелательные чувства, накопившиеся за ряд лет..."15. В данный момент, следовательно, японские империалисты, несмотря на полную солидарность с английскими убийцами, старались отвести от себя удар антиимпериалистического движения, разыграть роль "друзей" Китая и тем рассеять недобрую память о 21 требовании и Шаньдуне и укрепить своё положение в долине Янцзы за счёт "союзной" Англии. Характерно, что японская пресса усиленно замалчивала первопричину событий, т. е. убийство китайского рабочего на японской фабрике. Но, с другой стороны, общая контрреволюционная и империалистическая, антисоветская линия политики Англии и Японии накрепко связывала их, невзирая на отдельные противоречия. Американская же дипломатия, тоже готовая в любой момент придти на помощь другим империалистам орудиями своих кораблей, чтобы подавить революционные массы, в то же время лицемерно пыталась отгородиться от политики расстрелов Англии и Японии, использовав момент для ослабления своих соперников и усиленного проникновения американских капиталов в долину р. Янцзы.
      Вот почему усилия Англии по организации совместных действий держав в Шанхае летом 1925 г. не увенчались успехом. Несмотря на террор внутренней реакции в Центральном Китае и окончание всеобщей забастовки к осени 1925 г., перед лицом всё более ширящегося антианглийского бойкота во всём Китае, перед лицом всеобщего подъёма масс китайского народа на борьбу с империализмом, при отсутствии согласия других держав на немедленную интервенцию английским империалистам пришлось впервые отступить именно в Шанхае. В декабре 1925 г. они вынуждены были отменить все чрезвычайные военные мероприятия, эвакуировать морские десанты и освободить арестованных, а также уволить наиболее скомпрометированных лиц: полицейского комиссара Мак Уэна и инспектора Эверсона.
      Так формально закончилось дело о "событиях 30 мая". Но в действительности влияние их на развитие антиимпериалистического движения было гораздо более широким и длительным.
      Массовое движение после событий 30 мая указывало на рост сил национального лагеря Китая, и в первую очередь сил и организованности китайского рабочего класса. Оно пробудило к исторической деятельности миллионы трудящихся и нанесло первые удары по империализму в центре его господства - в Шанхае.
      Шанхайские события 30 мая 1925 г. небыли единичными. На протяжении одного только июня кровь китайских трудящихся пролилась также в Ханькоу, Чунцине, Кантоне и в других местах. 10 июня 1925 г. при разгрузке парохода "Учан" в Ханькоу был избит кули. Состоявшаяся в знак протеста демонстрация рабочих была расстреляна из пулемётов и винтовок английской морской пехотой и волонтёрами. Продолжением той же политики "огня и меча" явились расстрелы в Чунцине 2 июля, в Нанкине 31 июля.
      Все эти факты вызвали огромное возмущение широких масс китайского населения, сделав Англию наряду с Японией и Америкой в эти годы в глазах рабочих и крестьян Китая самым ненавистным из империалистических государств. Достаточно указать, что 6 августа забастовали даже китайцы, работавшие при английском посольстве в Пекине, оставив джентльменов из посольства без слуг и поваров. Официальный протест посла к министерству иностранных дел Китая по этому поводу не возымел успеха. По стране всё более ширился антианглийский бойкот.
      Если события в долине Янцзы и на Севере имели такие серьёзные последствия, то ещё более внушительный характер имели события в Южном Китае. После того как в первой половине июня 1925 г. революционная армия кантонского правительства разбила войска милитариста Тан Цзи-яо, Ян Си-мина и Чэнь Цзюнмина и изгнала их из Гуандуна, Совет кантонских профсоюзов решил объявить забастовку солидарности с шанхайскими товарищами.
      20 июня 1925 г. начали свою знаменитую стачку гонконгские рабочие. 23 июня по призыву профсоюзов на площади Дунсяочан в Кантоне состоялся 50-тысячный митинг трудящихся. Когда демонстранты шли мимо концессии. Шамынь, английские и французские войска открыли жестокий огонь, поддержанный с реки английскими и французскими военными кораблями. Число жертв шамыньского побоища было чрезвычайно велико. Отчёт комиссии по расследованию указывает 52 убитых и 117 раненых16. А ведь демонстранты и не вступали на территорию концессии!
      Невиданный взрыв негодования охватил революционный Юг: сотни тысяч рабочих покинули Гонконг, концессию в Шамыне, ушли с английских кораблей; развернулась в огромном масштабе гонконг-шамыньская стачка китайских рабочих - славная страница истории борьбы китайского пролетариата.
      Несмотря на обычные попытки англичан свалить вину на демонстрантов, они сами себя разоблачили как провокаторов кантонской бойни. Убийцы готовились заранее, и об этом! говорит нота генерального консула Англии в Кантоне, Джемисона, отправленная за день до расстрела на имя министра иностранных дел Кантона, У Чжао-шу. В ноте, в частности, говорилось:
      "Нами предпринимаются необходимые меры предосторожности для защиты от насилий толпы, подобных случившимся в Чжэньцзяне, Цзю-цзяне, Ханькоу, а если, к несчастью, они произойдут здесь, кровь тех, кто, возбуждая толпу, толкает её на совершение насильственных действий, упадёт на их собственные головы. Я пишу в столь серьёзном стиле, чтобы в будущем не было сказано, что ружья жестокого империализма беспричинно убили беззащитных молодых китайцев..."17.
      Сказано недвусмысленно - будем! стрелять. И стреляли.
      Следует заметить, что всеобщая забастовка в Гонконге и Шамыне, полный бойкот английских товаров, перерыв торговых связей Англии с югом Китая больно ударили прежде всего по экономической деятельности самой Великобритании на юге Китая.
      По заявлению председателя гонконгской фондовой биржи Биркетта, еженедельный убыток от стачки достигал 2,5 млн. фунтов стерлингов, а к декабрю 1925 г. общие потери Гонконга составили 62,5 млн. фунтов18.
      Трудящиеся Советского Союза на многочисленных митингах и демонстрациях протеста заклеймили злодеяния империалистов в Китае и горячо приветствовали героическую борьбу китайских рабочих. На одном из митингов протеста в Москве рабочий типографии Богданов заявил:
      "Российский рабочий класс зорко следит за борьбой и успехами китайского пролетариата. Мы знаем, что борьба трудящихся Китая - это борьба за торжество труда, за самостоятельность китайского народа, за правду. Мы в этой борьбе окажем нашим братьям широкую поддержку и помощь. За московским пролетариатом последует помощь всего трудового СССР"19.
      Расстрелы в Китае вызвали резкое осуждение во всём мире: протесты трудящихся и прогрессивной интеллигенции раздавались во всех странах Запада и Востока; были возмущены английские рабочие; даже Ганди заявил в Бомбее: "...если бы мы имели голос в решении своих собственных дел, то мы не потерпели бы позорного и отвратительного зрелища - расстрела невинных китайских студентов индусскими солдатами в Кантоне"20.
      Имея перед собой сплочённый революционный пролетарский лагерь Кантона, английский империализм не посмел идти на прямую и открытую интервенцию на Юге. Но английские империалисты всё же прибегли к целой системе угроз и мер насильственного порядка, в сочетании с обходными "мирными" маневрами, с целью подавления стачки и прекращения бойкота.
      Меры эти сводились:
      1) К продолжавшейся концентрации военных сил на Юге (в июне в Китае находились 5-я эскадра крейсеров, 4-я флотилия подводных лодок и 4 шлюпа Англии, усиленные военно-морскими силами США и Японии и присылкой подкреплений из метрополии).
      2) К проведению экономической блокады Кантона путём разрыва связей его с мировыми рынками и прекращения подвоза продовольствия южанам. Англичане использовали здесь свою монополию в морском и каботажном судоходстве21.
      3) К поддержке всеми возможными средствами контрреволюции. Англичане оказывали помощь Чэнь Цзюнмину, Дэн Бэнь-иню, бандитам-туфеям в уезде Чжун-Шань. Один из виднейших профсоюзных деятелей Китая, Дэн Чжун-ся, сообщал, что английские банкиры предоставили в этот момент 20 млн. дол. генералу У Пэйфу для наступления на Гуандун22. Как раз в те дни, когда министр по делам колоний Эмери перевёл в "помощь" гонконгским заправилам 3 млн. фунтов в покрытие убытков от стачки, Чэнь Цзюнмин захватил Сватоу. Довольно откровенно писал об этом факте орган лейбористов "Дейли геральд": "И тогда сюда прибыл из Шанхая наёмный солдат по имени Чэнь Цзюнмин. Он провёл несколько дней в Гонконге и, должным образом снабжённый оружием, деньгами и людьми, промаршировал к Сватоу и взял его. Открыто признаётся, что это начальная стадия атак на Кантон. Перспективы такой кампании представляются ещё более широкими, с тех пор как Министерство колоний предоставило трёхмиллионный заём Гонконгу..."23.
      Незадолго до этого, 19 августа 1925 г., наёмные бандиты расправились с активным деятелем революции - министром финансов кантонского правительства Ляо Чжун-каем, причём! многие китайские газеты видели в этом убийстве английскую наёмную руку. Через день после убийства Ляо Чжун-кая, в дни боёв на Юге, Чемберлен прервал свой отпуск "для изучения положения в Китае". Однако ни заём, ни убийства не помогли. 3 ноября 1925 г. Чэнь Цзюнмин со своей 20-тысячной армией был разбит под Сватоу революционными войсками. Ещё одна английская ставка была бита.
      4) К повторным стремлениям Англии сколотить блок империалистических Держав, получить поддержку США, Японии и Франции в проведении "жёсткой" политики. США и Япония всё время помогали Англии в подавлении революции; значительной активностью в этот момент наряду с Англией отличалась на юге Китая также и Франция, опасавшаяся за близлежащие колонии и сферы влияния (Индокитай, Гуаньчжоу-вань). Её участие в шаминьском расстреле - яркое доказательство этому.
      5) Наконец, меры, предпринимаемые английским империализмом против революционного лагеря в Кантоне, заключались также в попытках сговора с буржуазной верхушкой кантонского правительства, с правым крылом гоминдана, в надежде на раскол и достижение компромисса. В частности, переговоры о прекращении стачки и бойкота были начаты английской стороной 20 января 1926 г., однако высокий боевой дух стачечников, стойкость и мужество рабочего класса Гонконга и Кантона препятствовали этим планам.
      Таким образом, мероприятия английских империалистов на юге Китая, как и в Шанхае, не привели к разгрому лагеря национальной революции. Ни флот, ни военные силы, ни экономическая блокада, ни помощь реакционным силам, ни сотрудничество держав и поиски компромисса с правыми гоминдановцами не смогли изменить положения, В 1925 и 1926 гг. в центре и на юге Китая английскому империализму были нанесены первые серьёзные удары экономического и политического характера, а лагерь революции перешёл к развёртыванию своих сил в борьбе против империализма и внутренней феодально-помещичьей реакции.
      Некоторые действия и частичные успехи реакции в конце 1925 г. и первой половине 1926 г., а именно: разгром Го Сунлина в Маньчжурии, отход армий Фын Юй-сяна от Пекина, расстрел гвардией Дуань Цижуя народной демонстрации в Пекине 18 марта 1926 г. (было убито 47 чел., ранено 132), попытка реакционного переворота Чан Кайши в Кантоне 20 марта 1926 г. - все эти события, за кулисами которых стояли английские, американские и японские империалисты, не могли остановить развития революции.
      9 июля 1926 г. начался северный поход кантонских армий. На знамёнах армий народ читал понятные призывы: "Долой империализм!", "Объединим страну, покончим! с милитаристами!". Для многих вождей гоминьдана это были лишь красивые обещания, но для сотен тысяч крестьян и рабочих они звучали призывным набатом. Вот почему в своём походе на Севере, имея поддержку масс, кантонская революционная армия начала быстро громить сопротивляющиеся ей милитаристские войска. 20 июля была занята столица Хунани - г. Чанша, 7 сентября 1926 г. пали города Ханькоу и Ханьян, что означало выход революционных армий в долину Янцзы, в самый центр Китая. Бурное развитие крестьянского движения и организация крестьянских союзов, забастовочное движение в городах и создание там советов профессиональных союзов сопровождали победы южных армий по мере продвижения их на север.
      "Это была революция объединённого общенационального фронта"24, - указывает товарищ Сталин. Остриём своим она была направлена против империалистов и их агентов в Китае и против феодального гнёта. Вот почему китайская революция не могла не вызвать со стороны империалистических государств самого ожесточённого сопротивления и попыток остановить поступательный ход революции и революционных армий. Первыми в этой контрреволюционной деятельности данного периода были английские империалисты, активно поддерживавшие У Пэйфу, обладавшие наиболее мощными военными силами в районах наступления южан и ставшие благодаря своей агрессивной политике первым объектом ударов со стороны народных масс Китая, тем более, что концессии, базы, "сферы влияния" Англии были как раз в зоне революционного натиска. Рядом с ними стояли хищные американские империалисты, всё ещё фарисейски скрывавшие свои планы за мирными декларациями, но фактически своими вооружёнными силами уже вступившие в борьбу.
      Перед лицом революционных побед английский империализм всеми силами помогал северной реакции, одновременно стремясь угрозами, нажимом, расстрелами остановить "красных", не допустить их в сферу английских интересов в долине Янцзы. Части У Пэйфу получают английское вооружение, английские эмиссары подталкивают колеблющегося Сунь Чуаньфана к скорейшему выступлению против южных армий, в результате чего на пути южных войск к Шанхаю вырастает стотысячная армия Сунь Чуаньфана.
      Напуганные революцией и ослеплённые ненавистью к китайскому народу, английские власти переходят к прямым насильственным действиям. 4 сентября 1926 г. английские военные корабли вошли в бухту Кантона и высадили морскую пехоту, занявшую верфи у Шамыня и арестовавшую пикетчиков. Лишь единодушный протест народа заставил англичан быстро убраться. Почти в то же время, 5 сентября, английские военные корабли на р. Янцзы осуществили невиданное по дикости массовое убийство жителей и солдат г. Ваньсянь. Много раз и прежде английские корабли бесцеремонно топили китайские лодки на реке (13 июня 1926 г. утонуло 10 чел., 8 июля - 22 чел., 2 августа - 30 чел), но когда милитарист Ян Сэнь задержал, впредь до возмещения убытков, два английских торговых парохода в отместку за гибель 60 своих солдат, канонерские лодки британского флота "Кокчафер" и "Виджеон" и бронированный пароход "Цзяхэ" с морской пехотой на борту попытались освободить пароходы. Получив отпор, английские империалисты в бессильной ярости обстреляли беззащитный, густо населённый, мирный город. Запылали целые улицы, погибли сотни людей, тысячи остались без крова. В ответ ещё выше поднялась волна народного негодования. 19 сентября 1926 г. забастовали рабочие английских хлопчатобумажных фабрик в Шанхае и табачной фабрики в Ваньсяне; китайские листовки, распространяемые в этих городах, призывали: "Не покупайте ничего английского! Долой империалистических собак!". Профессора Пекинского университета в телеграмме на имя лейбориста Сесиля Мэйлона писали членам английского парламента, что они "протестуют против беспрецедентной жестокости ваньсянских убийств"25. Резкие ноты протеста отправили и Пекин и Кантон. Но Англия Болдуина идёт напролом: вину, как всегда, англичане сваливают на китайцев, в официальной ноте действия Ян Сэня именуются "не более, не менее, как пиратством"26, Англия шлёт в Китай новые морские силы и с их помощью "освобождает" задержанные суда. О шовинистической кампании, развернувшейся в Англии в эти дни, могут дать представление одни лишь заголовки газет: "Британский героизм на р. Янцзы" ("Дейли телеграф"), "Битва на Янцзы - это битва у Зеебрюгге малого масштаба" ("Дейли геральд"). Первый лорд адмиралтейства публично благодарит убийц, отмечая, что "традиционная доблесть служащих его величества была полностью поддержана всеми офицерами и матросами, участвовавшими в этой опасной экспедиции"27. Всё более откровенной и открытой становится ставка англичан на сохранивших свои силы дуцзюнов Чжан Цзолиня и Сунь Чуаньфана. Неофициальный английский советник Чжан Цзолиня "однорукий Сэттон" призывает к "активной материальной и финансовой поддержке" своего патрона. Английские корабли открыто помогают судам Сунь Чуаньфана на р. Янцзы и препятствуют южанам в их операциях в бассейне этой реки.
      Но и на этот раз открытая интервенция своими силами оказалась для Англии невозможной. Главной причиной этого была революционная борьба китайского народа за своё освобождение, нараставшая с каждым днём. Одной из причин провала интервенции было также всеобщее негодование в Китае и возмущение общественного мнения в Англии и во всём мире. Даже в Лиге наций на 15-м заседании 7-й сессии китайский делегат Чжоу Чжао-синь неожиданно для дипломатов огласил декларацию с осуждением преступлений англичан28. Разумеется, вопрос был тотчас же снят, как "не включённый в повестку дня".
      Ещё одной причиной срыва интервенции осенью 1926 г. явился отказ империалистов США и Японии от немедленных акций вместе с англичанами. Так, например, представитель министерства иностранных дел Японии заявил: "Японское правительство весьма сочувствует положению британцев в Китае, но не считает, что от Японии в настоящее время требуется какая-либо акция"29. Японский империализм явно выжидал, сохраняя и укрепляя своё влияние в Маньчжурии и Северном Китае, надеясь использовать ослабление Англии в своих интересах.
      США выступлениями Келлога и американского посла в Китае Макмуррея тоже отказались от немедленной интервенции. Однако военные суда обеих стран неотлучно находились на Янцзы, военные гарнизоны и морская пехота срочно пополнялись, что полностью разоблачало легенду о "миролюбии" США и Японии. Ясно, что США тоже выжидали, подтягивая силы и готовясь к расправе с Китаем. При этом в силу англо-американских империалистических противоречий США намеревались не помогать укреплению английского господства в долине Янцзы, а стремились, обуздать революцию и одновременно расширить своё влияние в Китае в целом и особенно среди гоминьдановской буржуазии.
      Таким образом, общего выступления держав против Китая не получилось. "Попытка англичан, - говорил тов. Мануильский на VII пленуме ИККИ, - недавно, после Ваньсяньской бойни, вызвать совместную интервенцию всех трёх тихоокеанских держав потерпела крушение..."30.
      Конец 1926 г. и первые месяцы 1927 г. отличаются ещё большей напряжённостью в отношениях Англии и национального Китая. С одной стороны, ещё крепче становятся связи Англии с реакцией Севера: 25 ноября 1926 г. английские власти Тяньцзинской концессии передали в руки палачей Чжан Цзолиня 14 арестованных на территории концессии активных молодых гоминьдановцев; в декабре Чжан Цзолинь не без помощи англо-японских агентов объявил себя главнокомандующим всеми вооружёнными силами Северного Китая, возвестив телеграммой о намерении "покончить с красными". С другой стороны, неудачи северной реакционной клики милитаристов и успехи южан, невозможность сколотить блок держав и рост антианглийских настроений заставляли английский империализм маневрировать, искать себе союзников в лагере революции. Решения VII пленума исполкома Коминтерна отмечали, что "империализм старается побудить национальную буржуазию порвать с революционным блоком"31.
      Подтверждают эту линию и неоднократные заявления руководящих деятелей Англии того времени - Макдональда, Биркенхэда - и деятельность нового английского посла в Китае Лэмпсона и, наконец, декабрьский меморандум. С 10 по 17 Декабря 1926 г. новый посол Англии, консерватор Лэмпсон, впервые вёл переговоры с "красным" министром иностранных дел кантонского правительства Евгением Чэнем. Маршрут поездки Лэмпсона по Китаю лучше, чем что-либо, отражает двойную игру Лондона: Лэмпсон ехал от милитариста Сунь Чуаньфана к гоминьдановцу-министру Евгению Чэню, а затем к сатрапу Маньчжурии Чжан Цзолиню. Заключает же 1926 г. меморандум английского правительства, подписанный Чемберленом 16 декабря. Почти все английские историки, журналисты и экс-дипломаты, бравшиеся за перо, обычно преподносят этот чемберленовский меморандум как "триумф ясного, здравого смысла" (Тейкмэн), как "поворотный пункт", "новую эру" (Пратт, Уайт) и т. п., тогда как, по существу, это совершенно неверно. Авторы меморандума 16 декабря после вынужденного признания роста национальных сил и ослабления власти Пекина предлагают держаться "выжидательной политики" и "разрешить немедленное взимание дополнительных сборов, установленных в Вашингтоне, по всему Китаю без всяких условий..."32.
      Отбрасывая словесную мишуру и вынужденные признания Лондона, мы видим две цели английского кабинета: 1) продемонстрировать якобы дружественное отношение к южным властям, которые явочным порядком ещё ранее ввели упоминаемые в меморандуме добавочные сборы, и тем самым открыть путь для соглашения с южной буржуазией; 2) введением добавочных пошлин по всем таможням оказать наибольшую помощь северной реакции в её борьбе с Югом (по подсчётам агентства Говэнь, это могло дать северянам 22 млн. таэлей).
      Вокруг меморандума был поднят большой шум, однако китайская печать Юга резко выступала против фальшивых обещаний Англии и призывала не "поддаваться обману". Зато милитаристы быстро раскусили суть декларации, и вскоре Чжан Цзунчан, Сунь Чуаньфан и даже Тан Цзияо из Юньнани потребовали права на взимание дополнительных пошлин. Не получив поддержки США и Японии, преследовавших свои самостоятельные захватнические цели, английский меморандум фактически остался простой декларацией.
      Достойным ответом китайского народа на меморандум явился захват английских концессий в Ханькоу 4 - 5 января и в Цзюцзяне 6 января 1927 года. Перед тысячными революционными толпами, занимавшими концессии, отступила английская морская пехота, и впервые в истории Китая надменный "Юнион Джэк" (английский флаг) был снят с некоторых зданий в Ханькоу. Через полтора месяца, 19 и 20 февраля, после ряда проволочек были подписаны известные соглашения Чень - О'Малли, узаконившие переход концессии в смешанное китайско-английское управление. Английский империализм вынужден был частично отступить перед народными массами Китая. Но, разумеется, удар в Ханькоу и Цзюцзяне произвёл колоссальное впечатление на правящие круги как в Англии и США, так и в Китае. То, что безоружные массы смогли вырвать из рук империализма две концессии, было слишком опасным примером с точки зрения господствующих классов. Правые буржуазные лидеры гоминдана первыми спешат на помощь империалистам: Сунь Цзывэнь в Цзюцзяне с баррикады уговаривает толпу разойтись, Хо Ин-цинь в Фочжоу арестовывает 200 человек и 10 из них казнит за "антииностранные беспорядки"33. Сунь Фо в интервью с представителями японского агентства "Того" откровенно говорит: "Националисты полностью поддерживают принцип возвращения концессий, но не собираются повторять опыт Ханькоу в отношении других английских концессий"34.
      В длинной декларации кантонского правительства от 24 января знаменательны были слова о том, что "с точки зрения национального правительства освобождение Китая из-под ярма империалистов не требует непременно вооружённого конфликта между китайским национализмом и иностранными державами. Правительство предпочитало бы, чтобы все вопросы были разрешены переговорами и соглашением". Хотя в этих действиях и выступлениях отдельные представители китайской буржуазии недвусмысленно демонстрировали свою готовность идти на компромисс с империалистами, однако победоносное шествие революционных войск, общие территориальные успехи удерживают ещё национальную буржуазию в целом в составе объединённого национального фронта. Вскоре южная армия разбила армию Сунь Чуаньфана и создала непосредственную угрозу Шанхаю - центру империалистического господства и иностранных вложений в Китае. Колонизаторы перепуганы. Особенно тревожатся англичане, занимающие в Шанхае одно из первых мест по капиталовложениям и интересам. Однако весьма обеспокоены и империалисты США и Японии, продолжающие подбрасывать военные силы в Шанхай. Английское правительство заседает по вопросу о Китае в течение января - февраля 1927 г. несколько раз. Принимаются экстраординарные меры: в январе в Китай отправлено 12 батальонов пехоты и 5 дополнительных крейсеров с Мальты, ежедневно отходят пароходы с войсками, публикуются сцены прощания в портсмутских бараках, - словом, создаётся предвоенная горячка. "Мы должны защитить наших товарищей в Шанхае, - взывает первый лорд адмиралтейства, - и сделать это можем лишь посылкой солдат, моряков и лётчиков... В вопросе обороны гораздо лучше послать слишком много, чем слишком мало. Мы не хотим повторения Хартума"35. Такие же чрезвычайные меры осуществляют империалисты США. Под давлением общественного мнения китайские официальные круги вынуждены были ответить на эту агрессивную кампанию рядом протестов. Евгений Чэнь 17 января заявил:
      "Судя по этим действиям, я думаю, что Британия предполагает создать обстановку, могущую повести к объявлению войны революционной армии, но тогда Британия должна принять на себя ответственность за любые несчастные инциденты в будущем..."36.
      Нота протеста была вручена также министром иностранных дел пекинского правительства Веллингтоном Ку.
      С другой стороны, правительство Болдуина ведёт дипломатический зондаж в Токио и Вашингтоне. Сидехара в своём выступлении в нижней палате японского парламента словесно отверг британские предложения и... послал 24-ю флотилию истребителей в Китай, а Келлог демагогически заявил: "США не имеют в Китае концессий и никогда не проявляли империалистических тенденций в отношении его..."37, "забыв" при этом упомянуть о 22 военных кораблях США, стоящих наготове на Янцзы, о дополнительных контингентах войск, посылаемых в Китай. Демагогия прикрывала подготовку к общей интервенции.
      Компартии Китая и Англии резко выступают против английской интервенции. Развёртывается широкое, массовое движение в Англии. Более 70 крупных комитетов "Руки прочь от Китая!" ведут неустанную пропаганду по всей Англии, но тори, разгромив всеобщую стачку 1926 г., не считаются с общественным мнением, и февральская сессия парламента утверждает дополнительные ассигнования на "экспедицию" в Китай в сумме 950 тыс. фунтов стерлингов, отклонив резолюцию о немедленном отозвании английских войск из Китая. Тем самым английская буржуазия вкупе с США открыто готовила вооружённую интервенцию.
      Нельзя, разумеется, всерьёз принимать в эти месяцы послания так называемой "доброй воли" английского правительства: ноты 27 - 28 января 1927 г. Чэнь Юженю и Веллингтону Ку о согласии на подчинение англичан китайскому суду и законодательству; заявления Чемберлена 31 января и его же письмо 8 февраля в Лигу наций. В последнем главное заключалось в одной фразе:
      "Правительство его величества глубоко сожалеет, что в настоящий момент оно не усматривает какой-либо возможности обратиться к содействию Лиги наций для урегулирования затруднений в Китае..."38. Ясно, что миротворческие шаги Англии были лишь маневром.
      События между тем развёртывались с невиданной быстротой. 17 февраля 1927 г. кантонские войска заняли г. Ханьчжоу, а начавшееся 21 марта третье вооружённое восстание рабочих Шанхая вместе со всеобщей забастовкой трудящихся, невзирая на грозно дымящуюся армаду военных кораблей держав и их полки, привело к переходу Шанхая в руки революционного народа. Английские империалисты всем, чем могли, помогали контрреволюции: пропустили войска Чжан Цзунчана через сеттльмент, выдвинули свои войска на 6 миль в глубь китайской территории, одобрили террор против лидера профсоюзов. Но ничто не помогло!
      Захват восставшим китайским пролетариатом цитадели империализма в Китае - Шанхая - вызвал огромный энтузиазм в Китае и во всём мире. Он показал зрелость революционных и.пролетарских сил Китая, их сплочённость и мощь; он же вызвал обострение классовых противоречий с международным империализмом, в особенности с английским, для которого Шанхай и долина р. Янцзы являлись центрами вложений и "сферой влияния". Не менее были напуганы империалисты США и прочих держав.
      Вслед за Шанхаем северные войска У Пэйфу сдают г. Нанкин, который 23 - 24 марта 1927 г. занимает 4-я дивизия 6-й армии южан. Империалисты Англии и США, смертельно напуганные падением двух крупнейших городов Китая, воспользовавшись мелкими инцидентами возле некоторых европейских консульств во время уличных боёв с арьергардами северян, устраивают под флагом "защиты иностранцев" кровавую бойню - получасовой обстрел Нанкина орудиями с британского корабля "Эмеральд" и американских истребителей "Ноа" и "Престон" (Чемберлен признал в палате, что "Эмеральд" выпустил 76 снарядов). На каждого пострадавшего европейца приходилось не менее 100 пострадавших китайцев. "Это гнусное массовое убийство, - писал Марсель Кашен в "Юманите", - вызывает во всём мире всё больший крик негодования. Вот она, капиталистическая цивилизация!"39.
      Чудовищная кровавая расправа империалистов над мирным населением Нанкина не только вновь изобличила английских империалистов как палачей и насильников, но "она, как указывала "Правда", - исчерпывающе вскрыла позицию Соединённых Штатов. Последние долго разыгрывали роль либеральных "доброжелателей" китайской революции. Теперь, после того, как все увидели "англо-американский блок" в действии, легко понять, что Америка была лишь волком в овечьей шкуре, которая теперь ею сброшена. Страна Георга Вашингтона и "декларация независимости" выступает теперь перед Китаем в образе изверга Вильямса (командующего военно-морскими силами США в Китае. - Р. В.), который в потоках крови топит независимость китайского народа"40.
      Нанкинский обстрел, несомненно, был задуман и выполнен как удар по революции, как вооружённый ответ на занятие рабочими Шанхая. Он был ясным требованием к контрреволюционной буржуазии обуздать революционный лагерь. Откровенно об этом сказал журнал "La politique de Pekin" через три дня после нанкинской бойни, вину за которую империалисты, как всегда, поспешили переложить на так называемых "экстремистов".
      "Нанкинская трагедия рискует повернуть против южной партии международное общественное мнение, - писал журнал, - и время не терпит: особенно надо, чтобы генерал Чан Кайши отделил себя от злосчастных, пагубных действий экстремистов, если он не желает бесповоротно скомпрометировать движение, зачинщиком которого он является"41.
      Контрреволюция давно это понимала. 29 марта Чан Кайши собственной персоной явился на борт американского флагмана "Питсбург" и совещался с адмиралом-палачом Вильямсом о мерах по поддержанию "порядка". 1 апреля 1927 г. комиссар Чан Кайши в Шанхае посетил консула Англии и, выразив сожаление по поводу событий в Нанкине, принял на себя полную ответственность за них. Наньчан - ставка Чан Кайши - становится центром контрреволюционной буржуазии, куда слетаются все завтрашние предатели революции.
      Английский империализм ещё больше усиливает нажим и шантаж, принимая ряд чрезвычайных мер. 29 марта официально объявляется об эвакуации англичан из Ичана, Чанши, Чунцина; закрываются банки в Ханькоу; в Уху все иностранцы переселяются на понтоны; в Китай посылаются подкрепления в составе 3500 человек; в водах Китая к этому времени находится уже 170 военных кораблей, из них 76 британских; в портах держатся наготове 20 тыс. английских солдат.
      "Правда", выражая чувства советского народа, писала в эти дни:
      "Надо предупредить ультиматум и его последствия. Надо воспрепятствовать "сговору" держав. Надо остановить политику безумных авантюр, политику интервенции и провокации ужасной войны. Надо не допустить срыва мира между народами"42.
      Чтобы выслужиться перед империалистами-хозяевами, диктатор Севера Чжан Цзолинь 6 апреля 1927 г. с разрешения и по наущению дипкорпуса производит бандитский налёт на советское консульство в Пекине. Этот налёт должен был, по мысли его организатора, создать почву для единого фронта против СССР и для военного конфликта с ним, чтобы ослабить революционный лагерь в Китае и облегчить военную интервенцию империалистов против южан. Главным организатором провокаций против СССР и китайской революции был английский империализм. Товарищ Сталин указывал: "Первый открытый удар был нанесён консервативным правительством Англии в Пекине при нападении на советское полпредство"43. Характерно, что в награду за бандитский налёт Гонконг-Шанхайский банк 10 апреля 1927 г. разрешил Чжан Цзолиню использовать его ранее замороженные фонды в сумме 400 тыс. фунтов стерлингов, а 11 апреля сколоченный Англией блок главных империалистических держав (США, Англия, Япония, Франция, Италия) предъявил Китаю ультиматум, вручённый Евгению Чэню в Ханькоу и ген. Бай Чунси в Шанхае. Ультиматум требовал наказания командиров, якобы повинных в преступлении против иностранцев в Нанкине, извинения главнокомандующего, с обязательством не допускать антииностранных выступлений, и полной компенсации потерь:
      "Если же власти националистов не продемонстрируют в удовлетворение заинтересованных государств своего намерения быстро согласиться с этими условиями, упомянутые правительства найдут возможность принудить их к этому такими мерами, какие они найдут необходимыми"44.
      Подкреплённый мощным военным кулаком, ультиматум грозил и требовал. Китайская буржуазия, напуганная размахом революционного движения рабочих и невиданным расширением аграрного крестьянского движения, подталкиваемая нажимом империалистов, открыто перешла в лагерь контрреволюции, и 12 апреля в Шанхае, Нанкине, Наньчане, а 14 - 15 апреля в Кантоне, Сватоу и других городах началась жестокая расправа с рабочим классом и с революционным крестьянством и их революционным авангардом - китайской коммунистической партией. Полились реки крови. В лагере Чан Кайши объединились помещики и компрадоры, купцы и генералы, милитаристы и фабриканты, связанные общей ненавистью к рабоче-крестьянскому движению. Шанхайские банки тотчас же после переворота предоставили Чан Кайши заём в 20 млн. долларов для подавления революции. По своей жестокости и беспощадности расправа китайской реакции с народом превзошла всё ранее известное в истории Китая. Были убиты десятки тысяч пролетариев и передовых людей революционного Китая.
      В эти дни кровавой оргии контрреволюции до Китая донёсся голос Остина Чемберлена, выступившего 9 мая 1927 г. в палате общин. Он признал, что "нанкинские события ускорили давно надвигавшийся раскол в рядах националистов... Налицо откол коммунистического крыла от партии гоминдан... В связи с этим важным обстоятельством вопрос о наказании за нанкинские бесчинства принял совершенно иной характер. Подлинные преступники - коммунистические агитаторы - были наказаны самими китайскими националистами с жестокостью и эффективностью, на которую не способна была бы никакая иностранная держава"45. Так злословил и клеветал О. Чемберлен.
      Старый империалистический волк был в восхищении от китайских кавеньяков, от работы китайских палачей, превзошедших по зверству своих хозяев. Длинная речь Чемберлена характерна признаниями того, что: 1) политика Англии в связи с переворотом Чан Кайши изменяется: Англия будет теперь "выжидать", оставляя за собой "свободу действий", 2) нанкинские события помогли контрреволюционному перевороту, явились толчком для него; 3) английский империализм помогал и "не будет чинить препятствий" контрреволюционному правительству, т. е. была признана прямая связь контрреволюции с империализмом.
      В связи с этими событиями товарищ Сталин в тезисах для пропагандистов по вопросам китайской революции прямо указывал, что "мощный размах революции, с одной стороны, и натиск империалистов в Шанхае, с другой стороны, не могли не отбросить национальную китайскую буржуазию в лагерь контрреволюции, так же как занятие Шанхая национальными войсками и забастовки шанхайских рабочих не могли не объединить империалистов для удушения революции.
      Оно так и случилось. Нанкинские расстрелы послужили в этом отношении сигналом к новой размежёвке борющихся сил в Китае. Стреляя в Нанкин и предъявляя ультиматум, империалисты хотели сказать, что они ищут поддержки национальной буржуазии для совместной борьбы против китайской революции. Расстреливая же рабочие митинги и устраивая переворот, Чан Кайши, как бы в ответ на призыв империалистов, говорил, что он готов идти на сделку с империалистами вместе с национальной буржуазией против рабочих и крестьян Китая"46. И далее:
      "Переворот Чан Кайши означает, что революция вступила во второй этап своего развития, что начался поворот от революции общенационального объединённого фронта к революции многомиллионных масс рабочих и крестьян, к революции аграрной, которая усилит и расширит борьбу против империализма, против джентри и феодальных помещиков, против милитаристов и контрреволюционной группы Чан Кайши"47.
      На территории, контролируемой революционным уханьским правительством, продолжалась массовая революционная борьба против феодально-помещичьих элементов и контрреволюционера Чан Кайши, против милитаристов и империалистов. За этот период компартия Китая выросла в большую массовую партию с 50 - 60 тыс. членов, профсоюзы рабочих стали насчитывать около 3 млн. членов, десятки миллионов крестьян вошли в крестьянские союзы, и "аграрное движение крестьянства разрослось до грандиозных размеров, заняв центральное место в китайском революционном движении"48.
      Вторая половина 1927 г. заполнена всё усиливающейся борьбой революции с контрреволюцией. Рост крестьянского и рабочего движения в районах революционного Уханя, захват земель крестьянами, успехи народных армий в Хэнани (занятие Чжэнчжоу, Кайфына, Лояна) вызывают отход в лагерь контрреволюции мелкобуржуазных попутчиков революции. Одновременно, в связи с продвижением гоминдьановских армий на север, империалисты во главе с англичанами собирают военный кулак у Тяньцзиня. Там сосредоточено более 7 тыс. английских и американских солдат, туда же прибывает английский командующий ген. Дункан со штабом. Империализм вновь угрожает китайской революции, продолжающей расти на территории Уханя. На причины отхода уханьского руководства гоминдана в лагерь контрреволюции указывал Товарищ Сталин в статье "Заметки на современные темы":
      "Отход этот объясняется, во-первых, страхом мелкобуржуазной интеллигенции перед разрастающейся аграрной революцией и давлением феодалов на уханьское руководство, во-вторых, нажимом империалистов в районе Тяньцзиня, требующих от Гоминьдана разрыва с коммунистами, как цену за пропуск на север"49.
      Первые измены совершаются в разбухшей за счёт милитаристских частей уханьской армии, руководимой в большей части старыми генералами и контрреволюционерами. Этот процесс как в армии, так и в аппарате правительства был усугублён оппортунистическими ошибками тогдашнего чэньдусюистского руководства китайской компартии.
      После майских измен генералов Ся Доу-иня, Хэ Цзяня и Сюй Кэсяна, июньских совещаний Фын Юй-сяна с лидерами обоих центров процесс измены руководящей верхушки уханьского гоминдана закончился 15 июля 1927 г. такой же расправой с народом, с коммунистами, как три месяца назад в Шанхае. Однако массы продолжают борьбу; особенно сильны крестьянские восстания на Юге и в центральных провинциях. С 1 августа до середины сентября 1927 г. происходит восстание оставшихся верными революции войск под руководством коммунистов Е Тина и Хо Луна (Наньчанское восстание). Поражение этого восстания завершило второй этап китайской революции.
      В среде контрреволюционных временщиков в Нанкине, Ханькоу, Кантоне происходит, между тем, беспрерывная борьба за власть. Поход против Тан Шэн-чжи, временные успехи Сунь Чуаньфана и занятие им Пукоу в августе 1927 г., временный уход Чан Кайши с поста главкома, усиление южной гуансийской группировки - наиболее заметные проявления этой междоусобицы. Палачей объединяет одно - ненависть к революции.
      Из существовавших во второй половине 1927 г. правительств в Пекине, Нанкине и Ухане (до июля) наименьшей любовью Англии, естественно, пользовался до июльского переворота уханьский центр. Весной и летом продолжается полная экономическая блокада верховьев Янцзы; в середине мая из Уханя был отозван британский представитель Ньютон. Что же касается Нанкина и Пекина, то тут английское правительство, выжидая конца борьбы Севера с Югом, ведёт попрежнему двойную игру: поддерживая северный блок и помогая ему, оно одновременно признаёт "заслуги" нанкинской клики и стремится упрочить свои позиции среди них, тем более что Кантон, одна из сфер наибольшей деловой активности англичан, входит в подчинение Нанкину. И пекинское и нанкинское правительства, в свою очередь, наперебой заискивают, пресмыкаются перед империалистами. В июне 1927 г. Нанкин в связи с продолжением северного похода специально объявляет: "Жизнь иностранцев и их имущество необходимо особенно внимательно охранять"50. Нанкинская же комиссия по иностранным делам уведомила отдел пропаганды, что слова "Долой империализм!" не должны воспитывать ненависть к иностранцам.
      Заявления подкрепляются переговорами У Чжао-шу с Лэмпсоном и согласованными действиями обеих сторон. Недаром в связи с образованием нового нанкинского правительства английская "Норе чайна дэйли ньюс" называла членов его "джентльменами в полном и лучшем смысле этого слова, на которых можно положиться, что они примут меры к восстановлению приличия и здравого смысла..."51.
      Хотя в Китае не всё ещё шло гладко для Англии, хотя продолжались вспышки антианглийского бойкота среди масс (например, в июне 1927 г. в Нинбо) и произошёл англо-китайский конфликт в Шанхае во время боёв войск южан с армией Сунь Чуаньфана, но в целом общий язык между империалистами и китайской буржуазией был найден.
      Что же касается пекинского правительства, то оно, по-прежнему пользуясь полной поддержкой Англии, США и Японии, вновь и вновь заверяло своих покровителей в верности. Так, 18 июля 1927 г., вступая в должность генералиссимуса северных армий, Чжан Цзолинь заявил на приёме дипломатического корпуса, что "права иностранцев будут соблюдаться в соответствии с договорами, в надежде на то, что иностранцы в свою очередь нам тоже помогут"52. Поэтому, когда национальные армии начали подходить к Тяньцзиню, туда прибыли англо-американские войска и корабли; когда же Сунь Чуаньфан подошёл опять к Шанхаю, империалисты оказали ему активную помощь.
      В своих действиях против китайской революции английский империализм пользовался теперь более энергичной поддержкой двух партнёров - Японии и США. Американский империализм своим активным участием в обстреле Нанкина, помощью Чан Кайши в перевороте, посылкой войск окончательно развеял туман лживо либеральных заявлений Келлога, а японский империализм под флагом так называемой "позитивной" политики пришедшего к власти барона Танака теперь стал активна вмешиваться в борьбу Юга и Севера (высадка войск в Циндао, помощь Чжан Цзолиню), переходя к дальнейшей реализации своих далеко идущих агрессивных планов.
      Два события завершают революционный этап 1925 - 1927 годов. 11 - 14 декабря 1927 г. произошло восстание кантонского пролетариата, героическая попытка китайских рабочих организовать революционную власть на Юге. Однако в силу неравенства сил, вмешательства империалистов и некоторых ошибок самой коммуны восстание не имело успеха. Оно было арьергардным боем временно потерпевшей поражение революции рабочих и крестьян Китая. Мировой империализм открыто помогал контрреволюции в подавлении восстания: английский корабль "Мореон" и американский "Сакраменто" высадили морскую пехоту, английские корабли эвакуировали богачей из Кантона и подвозили туда подкрепления. С благословения англичан и американцев озверевшая контрреволюция разгромила советское консульство в Кантоне и убила пять советских представителей. Налётам подверглись консульства СССР и в ряде других городов. А 15 декабря 1927 г. под прямым нажимом английских империалистов нанкинские и шанхайские власти разорвали отношения с Советским Союзом и потребовали выезда советских консульских представителей с территории гоминьдановского правительства. Лавры Хикса и Болдуина явно оспаривались господами из Нанкина53.
      Круг предательств китайской контрреволюционной буржуазии на этом этапе был завершён.
      Годы китайской революции, 1925 - 1927, завершившиеся её временным поражением и торжеством реакции, были периодом резкой активизации империалистической политики Англии в Китае и одновременно периодом кризиса этой политики и многих поражений её. Китайский народ, в глазах которого английский империализм наряду с японским стал самым ненавистным врагом, нанёс этому империализму немало серьёзных ударов бойкотом, стачками, захватом концессий в Ханькоу и Цзюцзяне. Кантонское гоминдановское правительство и его преемник - уханьское правительство (до 15 июля 1927 г.) - поддерживали массы в этой борьбе, выступая политическими противниками империалистического господства, тогда как продукт кровавого переворота 12 апреля - нанкинское правительство Чан Кайши, так же как и пекинское правительство Чжан Цзолиня, несмотря на отдельные чисто формальные ноты протеста и" небольшие стычки с Англией, фактически послушно выполняли требования империалистической Англии, возглавлявшей в эти годы ансамбль империалистических держав.
      Английская политика в Китае, в свою очередь, стремилась к следующему:
      1. Интервенциями, расстрелами, военными демонстрациями, угрозами и шантажом деморализовать массы, отколоть национальную буржуазию от революции.
      2. Всемерной поддержкой внутренней реакции, феодально-компрадорских элементов, контрреволюционной национальной буржуазии помочь сломить и задушить революционное движение, потопить его в крови, чтобы сохранить свои привилегии.
      3. Демонстративным "миролюбием", пустыми обещаниями, кажущейся уступчивостью (декабрьский меморандум, нота 31 января, комиссия по экстерриториальности), лавированием и компромиссами в угрожающие моменты (например, при захвате концессий) обмануть китайский народ и мировое общественное мнение, облегчить сговор с контрреволюционной буржуазией Китая.
      4. Объединённым акциями главных империалистических держав, сколачиванием блока Англии, Японии, США, Франции ускорить разгром революции, избежать изоляции и единоличной ответственности за злодеяния против китайского народа.
      Весь ход рассмотренных нами событий целиком подтверждает блестящую характеристику английской буржуазии, данную товарищем Сталиным в "Заметках на современные темы". Товарищ Сталин писал:
      "Английский капитализм всегда был, есть и будет наиболее злостным душителем народных революций. Начиная с великой французской буржуазной революции конца XVIII века и кончая происходящей ныне китайской революцией, английская буржуазия всегда стояла и продолжает стоять в первых рядах громителей освободительного движения человечества"54.
      В 1927 г. китайская революция была вынуждена временно отступить. Английская буржуазия, приложившая столько усилий к разгрому революции, могла вместе с палачами из Нанкина, Шанхая, Кантона и Пекина праздновать временную победу. А полуфеодальный Китай, раздробленный, разделённый на ряд враждующих милитаристских клик, продолжал оставаться полуколонией мирового империализма. Однако революционные битвы 1925 - 1927 гг. не прошли бесследно.
      Борьба миллионов китайских рабочих и крестьян против пережитков феодализма и против империализма в революционные годы, революционная активность масс на огромной территории Юга и Центра, героическая борьба китайского рабочего класса во главе с его авангардом - китайской коммунистической партией - в союзе с крестьянством и городской беднотой внесли глубочайшие изменения в жизнь и сознание китайских трудящихся. Поражение революции было временным. Уже через год начался новый революционный подъём, и вскоре на вершинах Цзин-ганшаня поднялся флаг первого района народной власти Китая. Китайские коммунисты - лучшие люди китайского народа, руководимые Мао Цзэдуном и Чжу Дэ, повели массы на вооружённую борьбу против контрреволюционной буржуазно-помещичьей диктатуры гоминьдана, поддерживаемой империалистами.
      Английский империализм вместе с американским империализмом, активно помогал нанкинским и гуансийским гоминьдановским правителям в их борьбе против китайских Советов в 1929 - 1936 годах. При прямом попустительстве. Англии и США, японский империализм захватил в 1931 г. Маньчжурию, а затем Северный Китай.
      Силами японских фашистов английские империалисты вкупе с американскими думали начать поход на СССР и покончить с революционной борьбой в Китае. Поэтому японское нападение на Китай в 1937 р. не встретило фактического противодействия со стороны чемберленовской Англии. Проводя вместе с США политику "дальневосточного Мюнхена", Англия подкармливала японского агрессора за счёт китайского народа в надежде на осуществление своих антисоветских замыслов и планов разгрома растущего революционного движения в Китае (соглашение Арита - Крейги в 1939 г. - кульминационный пункт этой политики).
      Политика американской буржуазии в эти годы, несмотря на наличие у неё серьёзных противоречий с японской и английской буржуазией, несмотря на ряд формальных выступлений против захватов Японии в Китае, по сути дела, сводилась к той же, что и у англичан, антисоветской линии, к политике экономической помощи японскому империализму металлами, "серебряной политике" и др., к поддержке всех мероприятий реакции против демократического движения в Китае и в то же время в стремлении к широкой американской экспансии в Китае "без партнёров", с монопольными захватами рынков Востока.
      Вскормленные долларами и фунтами, фашистская Германия и Япония воспользовались "ДВ Мюнхеном" для дальнейшей агрессии и попыток выполнений бредовых планов завоевания мирового господства, что и развязало вторую мировую войну.
      Но мировой демократический лагерь во главе с могучим Советским Союзом сорвал все планы империалистов. Советская армия разгромила армии фашистской Германии и империалистической Японии и освободила народы Европы и Азии от угрозы порабощения и гибели.
      Выросшая в тяжёлых боях за советские районы в 1929 - 1936 гг. и в антияпонской войне 1937 - 1945 гг., китайская демократия под руководством китайской компартии в навязанной ей гоминьдановским реакционным лагерем гражданской войне развернула победоносную борьбу за окончательное свержение кровавой диктатуры Чан Кайши и "четырёх семейств", за освобождение Китая от империалистического господства, в первую очередь от господства американского империализма, борьбу за создание народно-демократической власти трудящихся под руководством рабочего класса Китая.
      На наших глазах сбываются пророческие слова Ленина, указывавшего ещё в 1923 г. на Китай и другие страны Востока, которые "втянулись в такое развитие, которое не может не привести к кризису всего всемирного капитализма"55, так что, подчёркивал Ленин, "не может быть ни тени сомнения в том, каково будет окончательное решение мировой борьбы"56. Блестящие успехи китайского народа в его освободительной борьбе против сил империализма и китайской реакции полностью подтвердили гениальный прогноз, данный И. В. Сталиным в 1927 г. - 22 года тому назад! - относительно перспектив китайской революции. В своём докладе XV съезду ВКП(б) И. В. Сталин указывал на то, что "революционное пробуждение колониальных и зависимых стран предвещает конец мирового империализма. Тот факт, что китайская революция не привела ещё к прямой победе над империализмом, этот факт не может иметь решающего значения в смысле перспектив революции. Великие народные революции никогда вообще не побеждают до конца в первом туре своих выступлений. Они растут и укрепляются в порядке приливов и отливов... Так будет в Китае"57. Это гениальное пророчество, являющееся образцом исторического предвидения марксизма-ленинизма, подтвердилось всем ходом истории героической борьбы китайского народа под руководством коммунистической партии Китая против империалистических поработителей за свободный, независимый и подлинно демократический Китай.
      Примечания
      Статья публикуется в томе III "Учёных записок Тихоокеанского института (Китайский сборник)", который выходит в свет в ближайшее время. В настоящем виде статья даётся с некоторыми добавлениями.
      1. И. В. Сталин. Соч., т. 9, стр. 221.
      2. Там же, стр. 340.
      3. Там же, стр. 223.
      4. Сунь Ятсен. Избранные произведения (Цзунли ицзяозяо цюанцзи), стр. 760. Чунцин. 1943.
      5. "China Year Book" за 1924 г., стр. 860. Документы.
      6. Там же, стр. 854. Документы.
      7. "Известия" от 11 декабря 1923 года.
      8. "Daily Herald" от 4 сентября 1924 года.
      9. "История национально-освободительного движения хуаган в Китае" (чжунго цзефанюньдунши). Т. II, стр. 315. Гонконг. 1946.
      10. "Matin" от 10 января 1925 года.
      11. "Известия" от 9 июля 1925 года. Между прочим, 10 июля английский поверенный в делах заявил протест против речей и статей Фына.
      12. "China Year Book" за 1926 г., стр. 931. Документы.
      13. "Times" от 10 июня 1925 года.
      14. Там же, от 16 июня 1925 года. House of Commons.
      15. Журнал "Восток", специальный выпуск, 1925 г., стр. 27 (Дунфанцзачжи тэкань).
      16. "Правда" от 17 декабря 1925 года.
      17. "Times" от 25 июня 1925 года.
      18. Leang-Li T'Ang. China in revolt, p. 144.
      19. "Правда" от 13 июня 1925 года.
      20. "Известия" от 1 августа 1925 года.
      21. Кантонское правительство активно противодействовало блокаде. Расширялись связи с другими странами. В августе 1925 г. кантонские власти установили новые правила каботажного плавания в водах Кантона, по которым всем судам, кроме английских и японских, разрешался свободный доступ в порт при условии прямого следования в Кантон, без захода в Гонконг и при обязательном досмотре пикетчиками.
      22. Дэн Чжун-сян. Англо-китайские переговоры в период Гонконг-Кантонской стачки, стр. 11 (шэнган Багунчжунжти чжунин таньпань). Кантон. 1926.
      23. "Daily Herald" от 2 октября 1925 года.
      24. И. В. Сталин. Соч. Т. 9, стр. 223.
      25. "Manchester Guardian" от 17 сентября 1926 года.
      26. "Times" от 23 сентября 1926 года.
      27. "Morning Post" от 15 сентября 1926 года. Позднее участники ваньсяньской бойни были награждены английским королём орденами и медалями за "заслуги".
      28. "Societe des Nations Journal officiel". N. 44. Geneve. 1926, p. 104 - 105.
      29. "Journal des debats" от 12 сентября 1926 года.
      30. Стенографический отчёт VII пленума ИККИ. Т. I, стр. 432. М. 1927.
      31. Там же. Т. II, стр. 438.
      32. Полный текст в "Times" от 28 декабря 1926 года.
      33. "Daily Telegraph" от 27 января 1927 года.
      34. "China Weekly Review" от 29 января 1927 г., стр. 246.
      35. "Times" от 4 февраля 1927 г., стр. 10.
      36. China in chaos", стр. 29. Шанхай. 1927.
      37. "The China Weekli Review" от 12 февраля 1927 г., стр. 273.
      38. "Times" от 12 февраля 1927 года.
      39. "Humanite" от 3 марта 1927 года.
      40. "Правда" от 27 марта 1927 года.
      41. "La poiitique de Pekin" от 27 марта 1927 г., стр. 312.
      42. "Правда" от 2 апреля 1927 года.
      43. И. В. Сталин. Соч. Т. 9, стр. 325.
      44. "China Year Book", стр. 730. Тяньцзин. 1928.
      45. Times" от 10 мая 1927 года. Отчёт о заседаниях палаты общин.
      46. И. В. Сталин. Соч. Т. 9, стр. 225.
      47. Там же, стр. 226.
      48. Там же, стр. 342.
      49. Там же, стр. 343.
      50. Журнал "Восток" N 16 за 1927 год, стр. 153.
      51. "Правда" от 22 сентября 1927 года.
      52. Журнал "Восток" N 16, стр. 153.
      53. Позднее, в 1929 г., в Шанхае прошёл скандальный процесс агента британской секретной службы, проворовавшегося бандита, некоего Пика-Кожевникова. На суде Пик открыто признал, что за участие в бандитском налёте на советское консульство он получил от британской разведки крупное вознаграждение. Тем самым была вскрыта прямая связь налётчиков в Лондоне и в Шанхае и общий источник их финансирования (Отчёты о судебном процессе см. "China Weekly Review" от 15 июня 1929 г., стр. 101.)
      54. И. В. Сталин. Соч. Т. 9, стр. 324.
      55. Ленин. Соч. Т. XXVII, стр. 415.
      56. Там же.
      57. И. В. Сталин. Соч. Т. 10, стр. 283.
    • Нарочницкий А. Л. К вопросу о японской агрессии в Корее и причинах японо-китайской войны 1894-1895 гг.
      By Saygo
      Нарочницкий А. Л. К вопросу о японской агрессии в Корее и причинах японо-китайской войны 1894-1895 гг. // Вопросы истории. - 1950. - № 5. - С. 51-76.
      После разгрома Японии во второй мировой войне американские империалисты вновь пытаются возродить и упрочить в Японии силы агрессии и реакции, чтобы использовать их в новой мировой войне против стран демократического лагеря, возглавляемого Советским Союзом. Поэтому для народов Советского Союза, для китайского и корейского народов изучение истории японской захватнической политики и разоблачение её грабительской сущности не утратило своего животрепещущего значения и должно приковывать к себе самое пристальное внимание. Предлагаемый очерк касается грабительской политики японских захватчиков в отношении Кореи и Китая накануне японо-китайской войны, от Тяньцзинской конвенции до 1894 года1.
      Официальным предлогом для нападения Японии на Китай в 1894 г. была "защита независимости Кореи" от Китая и России. Угрозой "независимости" Кореи и даже самой Японии японские памфлетисты, политики и генералы изображали строительство Великой Сибирской дороги. Дальнейшим распространением этой лжи для оправдания японской агрессии занялись японские историки и учёные лакеи американских покровителей японского империализма. Американский историк Трит до настоящего времени отстаивает смехотворную версию возникновения войны 1894 - 1895 гг. как войны за "независимость" Кореи от Китая2. Не менее лживы и попытки оправдать японскую агрессию "перенаселённостью" Японии и "скудостью" её природных ресурсов3. Достаточно сказать, что в самой Японии оставались незаселёнными и совершенно неосвоенными значительные пространства о. Хоккайдо. Факты и документы показывают полную вздорность всех подобных стараний затушевать подлинные исторические корни японской завоевательной политики.
      Японская буржуазия и помещики замышляли нападение на Корею и Формозу и захватили острова Рюкю ещё в 70-х годах XIX в., когда о Великой Сибирской железной дороге не было и речи. В последующие десятилетия японская агрессия также имела совершенно самостоятельные истоки. Для осуществления олигархической власти кучка представителей главным образом феодальных домов юго-западной Японии, пришедшая к власти в результате половинчатой буржуазной революции 60-х годов, стремилась отвлечь внимание народных масс от внутренних реформ, переключить это внимание на внешние авантюрные завоевания. Бедность крестьянства, находившегося под двойным - феодальным и капиталистическим - гнётом, нищета рабочих и ремесленников ограничивали рост внутреннего рынка и порождали народные волнения и стачки. Буржуазия искала выхода из создавшегося положения в колониальной экспансии. К военным захватам стремились и помещичье-феодальные круги, состоявшие по преимуществу из самурайства, значительная часть которого занимала офицерские должности в армии и флоте4. Завладение Кореей являлось для них вопросом военной карьеры, выгодных колониальных должностей, обогащения и роста престижа. Японская реакционная буржуазия, военно-феодальные и реакционно-бюрократические круги хотели преодолеть обострение внутренних противоречий в стране путём военно-колониального грабежа5. Однако в Японии переход к колониальным захватам осложнялся одновременной борьбой за пересмотр неравноправных договоров. Это обстоятельство давало буржуазии и феодалам возможность прикрывать борьбу за рост вооружений для подготовки захвата колоний требованием усиления страны ради достижения "национальной независимости".
      С 1887 по 1893 г. зарегистрированный капитал компаний капиталистов возрос в Японии со 139,1 до 297,99 млн. иен, что свидетельствует о быстром росте капитализма, происходившем при наличии феодальных пережитков, тормозивших расширение внутреннего рынка. Не считая 2,5 млн. иен, приходившихся из названной суммы на компании в сельском хозяйстве, почти весь упомянутый капитал компаний был занят в торговле (57,6 млн.), промышленности (68,2 млн.), железнодорожном (57,9 млн.) и банковом (111,6 млн.) деле6.
      Ещё до полной ликвидации остатков иностранного гнёта в Японии стали складываться предпосылки для перехода к империалистической стадии развития и зарождались капиталистические монополии. Процесс этот происходил при сохранении у власти феодальных и реакционно-бюрократических элементов, что вело к империализму "военно-феодального" типа. В 80-х годах для борьбы с иностранной конкуренцией и для успешного развития внешней торговли образовались монополистические объединения капиталистов. Эти объединения ещё не затронули слабо развитую тяжёлую промышленность и не являлись ещё монополиями новейшего типа, но подготовляли переход к ним7.
      Крупнейшие капиталистические фирмы, занявшие впоследствии руководящее положение среди японских монополий, уже в 80-х годах оказывали сильное влияние на политическую жизнь страны. Главарь умеренной партии конституционных реформ ("Кайсинто"), партии крупной городской буржуазии, нажившейся на казённых заказах, Окума был глашатаем интересов фирмы Мицубиси8 и ярым сторонником колониальной агрессии. Один из влиятельнейших представителей феодальной олигархии, Иноуе, был связан с фирмой Мицуи и стоял за энергичное проникновение в Корею. С осуществлением агрессивной политики в Корее теснейшим образом была связана деятельность другого влиятельнейшего олигарха, Ито, подписавшего в 1885 г. Тяньцзинскую конвенцию о Корее. Война ради колониального грабежа была ближайшей целью главарей японской армии и флота. Ещё недостаточно мощная для конкуренции с передовыми капиталистическими странами, японская буржуазия вместе с самурайством и военно-феодальной и реакционно-бюрократической правящей верхушкой намеревалась использовать для колониальных захватов своё выгодное географическое соседство со слабыми и отсталыми государствами - Китаем и Кореей. "В Японии... монополия военной силы... или особого удобства грабить инородцев, Китай и пр. отчасти восполняет, отчасти заменяет монополию современного, новейшего финансового капитала"9.
      Но при всех успехах экономического развития и военного усиления Японии возможности для осуществления её агрессивных планов создавались не столько ростом её собственной мощи, далеко уступавшей мощи великих держав, сколько слабостью царского правительства на Дальнем Востоке, не подготовленного в 1886 - 1894 гг. к ведению там активной политики, и слабостью отсталых феодальных государств - Китая и Кореи. Развитию агрессивных планов японской буржуазии и военно-феодальной верхушки в немалой мере содействовало также полное сочувствие и подстрекательство США, а с начала 90-х годов и сочувствие Англии. Японская агрессия с точки зрения американских империалистов могла лишь облегчить их дальнейшее собственное проникновение в Китай и Корею и внедрение там иностранного капитала.
      Усиление в Китае в 60-х и 70-х годах XIX в. англо-французского влияния вызывало недовольство американской буржуазии и её правительства. Англичане оттесняли американцев на задний план также и в Японии. В связи с этим, желая поднять свой престиж в Токио, правительство США всячески поощряло японскую агрессию против Китая и Кореи. Американская буржуазия рассчитывала при этом использовать японскую агрессию в качестве своего рода тарана, способного проложить путь не только японскому, но и американскому проникновению в Корею и на о. Формозу и ослабить тем самым влияние на Дальнем Востоке Англии, России, Франции и других европейских государств.
      В 1874 г. советник японского правительства американский генерал Лёжандр и американские офицеры принимали участие в подготовке японской разбойничьей экспедиции с целью захвата о. Формозы. Тот же Лежандр подстрекал японское правительство поскорее навязать Корее неравноправный, кабальный договор 1876 года10. В 1882 г. американский коммодор Шуфельдт, прибыв в Корею на военных судах, угрозами вынудил её заключить неравноправный договор с США. Во второй половине 80-х годов американская миссия в Сеуле и американские советники корейского правительства всячески старались подорвать влияние Англии и Китая в Корее и способствовали японской агрессии. Американский советник корейского правительства Денни откровенно предлагал японским министрам11 свои услуги. Японские захватчики в изучаемый период могли твёрдо рассчитывать на пособничество США.
      Но всё же в 80-х годах условия для нападения Японии на Китай ещё не созрели. Во время заключения Тяньцзинской конвенции 1885 г. о Корее и в последующие годы японская армия и флот ещё не были готовы к войне. Руки японского правительства связывало наличие неравноправных договоров, пересмотр которых зависел от политики Англии, до 1890 г. не проявлявшей намерения идти на существенные уступки в этом вопросе. Поэтому, резко увеличив ассигнования на военный бюджет, японское правительство пока что делало вид, что оно удовлетворено условиями Тяньцзинской конвенции и готово мириться с успехами китайского влияния в Корее. Внутри Японии в 1886 - 1889 гг. шла ожесточённая борьба вокруг введения конституции и пересмотра неравноправных договоров. Оба эти вопроса стояли в центре внимания политических партий и группировок.
      В правительстве и бюрократической верхушке, в армии и флоте главные посты занимали лица, принадлежавшие к феодальной знати и самурайству бывших княжеств Сацума и Тёсю, сыгравшие главную роль в свержении власти сегуна в 1868 году. Командные должности во флоте были заняты "сацумцами", а в армии - выходцами из клана Тёсю. Правительство держало курс на развитие страны по германскому "юнкерско-буржуазному" образцу с возможно более полным сохранением абсолютизма. Однако против этой реакционной политики подымалось сильное оппозиционное движение. Широкие слои средней и мелкой сельской буржуазии и "новых", обуржуазившихся помещиков требовали либеральных реформ, парламентского строя и упразднения олигархии "сацумцев". Либеральных реформ добивалась и городская буржуазия. Во главе оппозиции стояли лица, вышедшие из кланов Тоса и Хидзен, "обделённых" во время переворота 60-х годов и не получивших желаемого влияния на правительство.
      В 1886 - 1889 гг. главное внимание военно-феодальной и реакционно-бюрократической верхушки было направлено на борьбу с оппозицией и на введение возможно, более умеренной конституции, которая должна была служить плотиной, сдерживающей либеральное и радикальное движения и волнения рабочих и крестьян. Подготавливая введение реакционной конституции, правящая военно-феодальная верхушка с целью привлечь на свою сторону умеренную крупную буржуазию и оторвать ее от радикальных элементов ввела институт титулованной аристократии, создала кабинет министров, установила единство денежного обращения и осуществила ряд других реформ.
      Одновременно оппозиция вела ожесточённую борьбу против правительства по вопросу о неравноправных договорах; она обвиняла правительство в неспособности добиться отмены этих договоров и заявляла, что флот, находясь в руках "сацумцев" и выходцев из клана Тёсю, не может служить надёжной силой для обеспечения "национальных интересов".
      Переговоры о пересмотре трактатов затрудняли осуществление открытой агрессии против Китая и Кореи. Японское правительство опасалось осложнять во время этих переговоров отношения с иностранными государствами и не хотело возбуждать их подозрительность, тем более, что по вопросу о трактатах оно не добилось ещё существенных уступок со стороны Англии. Кроме того японскому правительству было известно, что в 1884 - 1885 гг. британская буржуазия рассматривала Китай как своего возможного союзника против России. Конфликт между Японией и Китаем был нежелательным для Великобритании. Напротив, в планы британской буржуазии входило подчинение и Китая и Японии своему влиянию и использование их вместе против России.
      Особенно преждевременным для правящих кругов Японии было обострение отношений с Китаем в тот момент, когда японское правительство добивалось одностороннего отказа Китая от экстерриториальности китайских подданных в Японии, обусловленной договором 1871 года12. Китайское правительство, подданным которого не было обещано открытие внутренних областей Японии, не желало, однако, отказываться от консульской юрисдикции для китайцев в Японии иначе, как ценой полного устранения японцев из Кореи13. Все эти затруднения и вызывали внешне "миролюбивые" манёвры японской дипломатии при переговорах по корейскому вопросу с Россией и Китаем в 1887 - 1889 гг., манёвры, побудившие русского посланника Шевича даже подозревать, что японское правительство решило полностью предоставить Китаю свободу действий в Корее.
      В марте 1887 г. японское правительство сделало русскому поверенному в делах заявление о том, что во взгляде Японии на Корею произошло "коренное изменение". По словам японских министров, правительство Японии отказалось от всяких притязаний в Корее, чтобы улучшить отношения с Китаем в момент пересмотра торговых договоров и ввиду твёрдого намерения Китая отстаивать свой "суверенитет" над Кореей14. Русское правительство в это время более всего опасалось нарушения статус кво на Дальнем Востоке и стремилось содействовать независимости Кореи. В 1884 - 1885 гг., когда Россия находилась "на волосок от войны с Англией"15 и ходили слухи об англо-китайском союзе против России, китайское правительство пыталось предъявить незаконные претензии на русское побережье залива Посьет. Поэтому петербургское правительство в изучаемый период смотрело на Китай с большой опаской, как на возможного союзника Англии, и желало установления независимости Кореи как от Японии, так и от Китая. Предъявлять собственные притязания на господство в Корее царское правительство в то время ещё совершенно не собиралось и главную свою задачу видело в том, чтобы предотвратить установление в Корее враждебного России влияния. С точки зрения царского министра иностранных дел Гирса, заявление японского правительства о том, что оно "не заинтересовано" в Корее, могло лишь развязать руки Китаю для полной аннексии Кореи.
      Недооценивая японские агрессивные намерения в Корее и растущие силы Японии, Гире подозревал, что между Китаем и Японией состоялось тайное соглашение против России, в результате которого Корея полностью отдавалась в руки Китая. Шевичу немедленно было предписано заявить японскому правительству и всем иностранным посланникам в Японии, что Россия не одобрит никакой сделки, посягающей на независимость Кореи, и что сама Россия никогда не давала повода подозревать её в подобных намерениях, о которых обычно писала английская и японская печать16. Японские министры Иноуе и Аоки заверили Шевича, что Япония придерживается только Тяньцзинской конвенции 1885 года17.
      Осенью 1887 г. Ито объяснял Шевичу, что Япония занята внутренними реформами и желает "мира и спокойствия" в Корее18.
      Более откровенно высказывались военно-морские круги. Адмирал Еномото, весьма близкий к главе правительства графу Курода, заявил Шевичу, что "завоевание" Кореи Китаем вызвало бы "величайшее неудовольствие" в Японии и что "армия и флот никогда не допустили бы подобного решения вопроса"19. Японская печать пыталась успокоить на время китайское правительство и задобрить Англию, делая выпады против России и приписывая ей вымышленные притязания на Корею. Одна из официозных газет, "Хоци Симбун", прикидываясь "другом" Китая, утверждала, что конфликт Японии с Китаем был бы выгоден русским и что лучше пусть Корею захватит Китай, чем Россия20.
      В Японии велись переговоры о пересмотре трактатов. С целью расколоть оппозицию реакционная правящая верхушка не раз привлекала в правительство лидера оппозиции Окума. Последний был расположен к сближению с Англией против России и преклонялся перед английским умеренным либерализмом. Он возглавлял клику японских деятелей, группировавшуюся в основанном им "университете Васэда", и вдохновлял враждебную России газету "Майници Симбун"21. Невзирая на самое благоприятное отношение России к отмене неравноправных договоров Японии с другими державами, "Майници Симбун" весной 1888 г. опубликовала статью, резко направленную против России, и упрекала кабинет Курода в "руссофильстве", хотя Курода никак нельзя было заподозрить в симпатиях к России22. Приписывая России намерение напасть на Японию, газета заявляла, что "интересы" Японии связывают её с Англией, Китаем и Кореей, тогда как торговые и политические-отношения Японии с Россией совершенно незначительны.
      Шевич беседовал по поводу этой статьи с министром иностранных дел Окума. Обратив серьёзное внимание на статью, русское правительство, однако, сочло ниже своего достоинства входить по этому поводу в дальнейшие объяснения с японским кабинетом. Отмечая, что "наша политика относительно Японии была всегда проникнута сочувствием к её преуспеянию", Гирс одобрил намерение русского посланника в Токио своей "сдержанностью" в сношениях с Окума показать ему недовольство России столь "неделикатной" статьёй. Одновременно Гирс указывал новому русскому посланнику в Токио Хитрово, что Россия никогда не старалась заручиться поддержкой Японии против других своих соседей, и предостерегал его насчёт "невозможности полагаться на японское правительство", что, впрочем, "нисколько не изменяет нашего убеждения в необходимости поддержания хороших отношений с этой страной"23.
      В 1889 г. крайнее недоверие русского правительства к японской дипломатии побудило его снова попытаться выяснить, не состоялось ли между Китаем и Японией какого-либо соглашения за счёт Кореи. В это время после короткой отставки в правительство вновь был (привлечён Окума, получивший при этом титул графа. Окума был известен как сторонник японской агрессии в Корее, но в 1888 - 1889 гг. ближайшую свою задачу он видел в пересмотре неравноправных договоров.
      Желая выяснить у Окума положение с корейским вопросом, русский (посланник обратил его внимание на то, что аннексия Кореи Китаем превратит Фузан в "новый Гонконг или Гибралтар", который будет угрожать Японии, и высказался за необходимость сохранения на Дальнем Востоке статус кво24. В дальнейшем разговоре с Шевичем выяснилось, что Окума намерен вести в корейских делах энергичную агрессивную линию под предлогом борьбы с усилением в Корее китайского влияния. "Всё, - сказал он, - что Китай предпримет в Корее, Япония также вправе предпринять. Если Китай "захватит" Корею, то первый шаг кабинета будет состоять в том, что мы испросим у императора чрезвычайный кредит в 10 миллионов иен на военные потребности и на укрепление наших западных берегов"25.
      Окума считал, что рано или поздно Корея должна стать добычей Японии, но боялся, что Китай воспользуется затруднениями Японии при переговорах о пересмотре трактатов и усилит свой контроль над Кореей. Пытаясь восстановить царское правительство против Китая, Окума, вопреки всему, что ещё недавно писала "Майници Симбун", пустился на лицемерные заигрывания с Россией и заговорил о выгодности "тесного союза" между Японией, Россией и Китаем для поддержания статус кво на Дальнем Востоке.
      В декабре 1890 г. Шевич имел беседу с японским министром иностранных дел Аоки по поводу распространявшихся слухов о требовании Китая разместить свои гарнизоны в Сеуле и других городах Кореи. Аоки также заверил Шевича, что Япония считает себя "равноправной" с Китаем в Корее и что "если Китай возьмёт два, то и Япония возьмёт то же число, если три, то три, и так далее". Шевич был встревожен этим двусмысленным ответом; он заподозрил, что Япония также претендует на ввод своих гарнизонов в города Кореи, и заявил, что Россия "отнюдь не намерена беспрекословно допускать, чтобы существующее ныне статус кво, которое обусловливает мир и спокойствие на Крайнем востоке, было нарушено какими-нибудь комбинациями, в коих Россия к тому же оставалась бы безучастной"27. Аоки продолжал уверять Шевича в миролюбии Японии, в желании соблюдать статус кво и в отсутствии какого-либо соглашения Японии с Китаем о Корее.
      Одновременно с заверениями, дававшимися русским дипломатам, японское правительство и печать всячески запугивали Китай Россией, действуя заодно с британской прессой и агентами английского и германского правительств на Дальнем Востоке. Двуличные японские дипломаты заигрывали с Россией, чтобы использовать её против Китая, и одновременно советовали Китаю пойти на уступки Японии в Корее, уверяя в необходимости японо-китайского сближения против России28. В этом случае осуществился бы "тройственный" блок Англии, Китая и Японии, о чём так много писали английские и японские газеты на Дальнем Востоке29.
      Пока Япония не была ещё готова к войне и занималась переговорами о пересмотре трактатов, японские министры запугивали китайцев мнимой угрозой со стороны России и желали удержать Китай от новых мероприятий по укреплению своего влияния в Корее. В 1891 г. Ито предложил Ли Хунчжану оформить соглашение с Японией о том, чтобы "взаимно не посягать" на какую-либо часть корейской территории, поддерживать существующий в Корее порядок государственного управления и в случае нападения какой-либо третьей державы "защищать" Корею вооружённым путём30. Но манёвр японской дипломатии не удался.
      Не желая связывать себе руки и не доверяя Японии, китайское правительство отклонило предложение Ито. Оно торопилось попользовать время для упрочения своих позиций в Корее. Тогда японская дипломатия снова принялась лицемерно разыгрывать роль "друга" России и пыталась (расположить царское правительство к своей политике в Корее.
      Нужно отметить, что по отношению к России в Японии не было единства. Старый граф Ито и часть того поколения японских деятелей, которое хорошо помнило враждебную Японии торговую политику Англии в прошлые десятилетия, была склонна к соглашению с Россией31. Напротив, более молодое поколение дипломатов, например, Хаяси, Ниси, Като, ясно видевшее перемену в отношениях Великобритании и Японии накануне и во время японо-китайской войны, предпочитало сближение Японии с Англией. Не лишним будет напомнить, что ещё в первой половине 80-х годов англо-японские отношения были натянутыми. Во время конфликта 1885 г. Япония боялась укрепления Англии на островах Гамильтон не меньше, чем утверждения России на берегах Кореи. Но антирусские настроения стали быстро усиливаться, особенно с активизацией японской агрессии в Корее в начале 90-х годов. Этому способствовало то, что некоторые военные и политические деятели Японии сознавали, что предстоявшая постройка Сибирской железной дороги и франко-русское сближение укрепят в будущем положение России на Дальнем Востоке и дадут ей возможность оказывать серьёзное противодействие японской агрессии на азиатском материке. Однако в оценке будущего значения Сибирской железной дороги в японском общественном мнении не было единодушия. Многие японские публицисты и газеты уверяли, что и после постройки железнодорожного пути до Владивостока Россия не улучшит своих позиций на Дальнем Востоке, что сама эта дорога может быть использована для японского проникновения в Сибирь. Но было очевидно, что от России нельзя было ожидать благоприятного отношения к подчинению Японией Кореи. В связи с этим в японской печати и публицистике ясно выступало стремление к направленному против России сближению с Англией или даже с Англией и Китаем, вынудив последний уступить Японии свои позиции в Корее. В японской публицистике высказывались идеи, весьма сходные с мнениями английских империалистов. Россию японские публицисты лживо изображали как главного врага Японии, Англии и Китая. Чтобы оттеснить Россию и обезвредить её, японские публицисты считали необходимым создать две коалиции: европейскую - из Англии, Франции, Австрии, Турции и Италии - и азиатскую - из Англии, Китая и Японии32. В 1890 г. британское правительство, как мы уже знаем, пошло на серьёзные уступки Японии в деле ревизии трактатов. Русский посланник в Токио Шевич явно недооценивал и не понимал всей непримиримости японо-китайских противоречий и не на шутку был встревожен слухами о сближении Японии с Англией и Китаем. По его мнению, настало время "подумать о могущих возникнуть для нас затруднениях в случае враждебной нам группировки держав на Дальнем Востоке"33. Сама по себе агрессия Японии в Корее мало тревожила русских представителей в Токио, наивно, по старинке, полагавших, что влияние Японии в Корее не может внушать России "опасений" и служит лишь противовесом Китаю34. В целом же политика царского правительства на Дальнем Востоке, невзирая на японскую агрессию в Корее и притязания Китая на Корею, вплоть до весны 1895 г. оставалась выжидательной и пассивной. Инструкция новому посланнику в Токио, Хитрово, гласила, что русская политика на Дальнем Востоке отличается большой устойчивостью и обусловливается соседством относительно сильных держав - Японии и Китая - и неразвитостью и отдалённостью русских дальневосточных окраин, из чего вытекает желательность "не только мирных, но и дружелюбных отношений" с обоими соседними государствами. В отношении Японии в инструкции подчёркивалось такое же большое миролюбие и расположение, как и в отношении Китая. Это свидетельствует о том, что до попыток Японии захватить Порт-Артур царское правительство не проявляло к ней никакой нарочитой враждебности и не представляло себе действительных размеров надвигавшейся с Дальнего Востока японской угрозы.
      В инструкции отмечалось, что "Япония может иметь для нас весьма большую важность в случае серьёзных замешательств на Крайнем востоке. Её порты могут служить убежищем для наших морских сил и предоставлять средства для снабжения всем необходимым. Ничто, по-видимому, не препятствует нашему сближению с этой страной, так как между нею и нами не существует никакой принципиальной противоположности интересов". Подозрительность Японии, указывалось в инструкции, вызвана ложными страхами, что Россия хочет захватить Корею, но страхи эти лишены основания. В рамках сохранения мира и поддержания статус кво на Дальнем Востоке русская дипломатия рассчитывала использовать японо-китайские противоречия в Корее в своих интересах и, противопоставляя японские притязания китайским, содействовать упрочению независимости Кореи35.
      Япония в инструкции рассматривалась как один из факторов "политического равновесия" на Дальнем Востоке, и особенно нежелательным считалось "тесное сближение" Японии с Англией и Китаем, потому что в Китае преобладало английское влияние, а сближение Японии с Китаем "могло бы совершиться лишь в пользу сего последнего, как сильнейшего из двух вышесказанных государств"36. Царское правительство не имело никакого представления о том, насколько к этому времени усилилась Япония. Инструкция полагала даже, что Япония могла сочувствовать русскому противодействию англо-китайскому влиянию в Корее. Из этого видно, что действительное соотношение сил Японии и феодального Китая представлялось русским дипломатам в совершенно превратном свете. Как подлинные размеры сил Японии, так и размах её захватнических стремлений оставались не понятыми царскими дипломатами, и японское правительство всячески старалось использовать это обстоятельство, прикрывая свои агрессивные замыслы дымовой завесой "зашиты" корейской независимости.
      ***
      Усыпляя царских представителей в Токио лицемерными заявлениями о защите "независимости" Кореи и временно воздерживаясь от войны с Китаем, японские феодалы и буржуазия продолжали свои упорные попытки экономического внедрения в Корею и захвата там командных, прежде всего экономических, позиций. Попытки эти главным образом касались корейской торговли.
      Основным предметом корейского импорта были английские и индийские хлопчатобумажные ткани. С 90-х годов с английскими изделиями стали конкурировать товары японского производства. В 1890 - 1891 гг. в главный порт Кореи, Чемульпо, поступило товаров английского происхождения 54%, японского - 24%, китайского - 13%, прочих - 9%37. С 1885 по 1889 г. импорт в Корею возрос с 1,8 млн. долларов до 3,4 млн. долларов.
      Около половины привозных текстильных изделий составляли английские. Но английских купцов в Корее почти не было, так как торговля большей частью находилась в руках японцев. Около 80% тоннажа торговых судов, входивших в открытые порты Кореи, приходилось на японские суда38. Торговый оборот Японии с Кореей поднялся с 1,75 млн. долларов в 1885 г. до 6,55 млн. в 1890 г. и составлял 80% всей иностранной морской торговли Кореи39. Японцы ввозили в Корею главным образом ткани, и притом не столько японского, сколько преимущественно английского происхождения40. Судоходство в Корее преобладало японское. В Фузане обосновались японские торговые дома из города Осака. В 1892 г. из 7 с лишним млн. долларов внешней торговли Кореи на долю Японии приходилось 4,8, а Китая - 2,2, а из 390 тыс. тоннажа судоходства японский тоннаж составлял 326 и китайский - 15 тысяч41.
      Японцы следили за тем, чтобы китайская торговля не велась в портах, которые были закрыты для японских купцов. В 1890 г. японское правительство протестовало против развития китайской торговли в устье р. Тайдаоко, в 60 английских милях к северо-западу от Сеула42.
      Если англо-японская торговля господствовала в портах Кореи, то дальнейшее продвижение её в глубь страны наталкивалось на серьёзные препятствия как внутри Кореи, вследствие низкой покупательной способности корейского населения, так и со стороны Китая, развивавшего свои экономические связи с Кореей. С 1885 г. китайские торговцы преуспевали быстрее японских. Следующая таблица роста оборотов японской и китайской торговли в трёх открытых портах Кореи наглядно показывает этот процесс. Обороты в Чемульпо, Фузане и Генсане (Гензане) составляли в тыс. долл.43:
      Годы Японская торговля     Китайская торговля            Годы     Японская торговля     Китайская торговля 1885     867 252 1890 2630 1365 1886 1144 420 1891 2739 1841 1887 1121 659 1892 2262 1813 1888 1356 693 1893 1423 1668 1889 1407 799 1894 3088 1895 В 1885 г. японская торговля в этих трёх портах превосходила китайскую более чем в три раза, а в 1894 г. - всего лишь на одну треть.
      Ту же картину дают донесения русского представителя в Сеуле, Вебера, сообщавшего, что перед войной 1894 - 1895 гг. китайская торговля в Корее увеличивалась быстрее японской; число китайцев, проживавших в открытых портах Кореи, также росло быстрее, чем число находившихся там японцев. По данным Вебера, доля китайской торговли в Корее в 1890 - 1894 гг. могла бы увеличиться с 20% до 40%, если бы не помешала война 1894 - 1895 годов.
      Число китайцев и японцев, проживавших в открытых портах Кореи, по данным Вебера, составляло соответственно в 1888 г. 296 и 3846, а в 1894 г. - 1217 и 8681.
      Разумеется, все эти и в особенности последние цифры нельзя считать точными, но всё же они показывают, что поселение китайцев в открытых портах Кореи шло быстрее, чем наплыв туда японцев, хотя по абсолютной численности последних там было всё ещё гораздо больше, чем китайцев. Следует, впрочем, иметь в виду, что среди проживавших в Корее китайцев преобладали ремесленники и мелкие торговцы, тогда как среди японских авантюристов было немало представителей крупной буржуазии44. По сведениям того же Вебера, в Сеуле в 1888 г. было почти одинаковое количество китайцев и японцев, но первые постепенно брали верх, и в июне 1894 г. их стало уже 1480, а японцев - лишь 77045. Конкуренция японских и отчасти китайских купцов разоряла местных сеульских торговцев. Они просили корейское правительство о защите и в январе 1890 г. устроили нечто вроде стачки, закрыв свои лавки и расклеив по Сеулу воззвания46. Ненависть корейского народа к наводнявшим страну японским купцам была всеобщей. Несмотря на обещание правительства принять меры против засилья японских купцов, положение оставалось напряжённым47. феодальные порядки Кореи и борьба Китая и Японии за господство над Кореей и за овладение её рынком мешали росту местной буржуазия и самостоятельному развитию в стране капиталистических отношений.
      Ввоз в Корею китайских товаров в 1890 г. на 1,5 млн. долларов превосходил вывоз товаров из Кореи в Китай, тогда как баланс японской торговли с Кореей был пассивным. Вывоз риса, бобов, шкур и других товаров из Кореи в Японию в том же году превысил ввоз японских товаров в Корею более чем на 400 тысяч долларов48. Причиной такого положения была прежде всего низкая покупательная способность корейского населения. Следует отметить, что накануне японо-китайской войны внешняя торговля Кореи вообще резко сократилась. С 10,25 млн. долларов в 1890 г. она упала до 7,8 млн. в 1892 году. После подъёма 1890 - 1891 гг. наступила депрессия. Сокращение торговли объяснялось также неурожаями, вызванными ливнями и ураганами, восстаниями, имевшими место в отдельных провинциях, и злоупотреблениями внутренними пошлинами со стороны чиновников49.
      При неурожаях корейское правительство часто запрещало вывоз из Кореи бобов и риса. Запрещения эти причиняли убытки японским купцам, закупавшим урожай задолго до его сбора. В 1889 г. корейское правительство запретило вывоз риса из северных провинций Кореи. Переговоры о возмещении убытков, причинённых японским купцам этим запретом, велись три года и закончились в 1893 г. уплатой Японии 110 тыс. иен50. Такое же запрещение имело место ив 1891 году. На этот раз японцы исчисляли свои претензии в 150 тыс. иен, однако снова получили лишь часть этой суммы51.
      В Японии купцы распускали провокационные слухи о том, что эти запреты устанавливаются корейским правительством не по причине неурожаев, а умышленно, с целью нанести ущерб японской торговле.
      Осенью 1893 г. вновь последовал запрет вывоза риса и бобов из Кореи, и в начале 1894 г. велись переговоры об его отмене. Японцы снова обвиняли корейское правительство в преднамеренном причинении им убытков. Протесты Японии получили поддержку Германии и США, и корейское правительство обещало отменить запрет с 6 февраля 1894 г. (корейский новый год)52.
      Японские капиталисты и правительство стремились не только овладеть внешней торговлей Кореи: они пытались вывозить в Корею капиталы в форме займов и концессий, однако эти попытки закабаления Кореи новейшими империалистическими методами наталкивались на сопротивление Китая и самого корейского правительства. Так, в 1885 г. Юань Шикай заключил с Кореей контракт на постройку телеграфа от Сеула до Шанхай-Тяньцзинской линии, а японцы, добивавшиеся разрешения на сооружение линии Фузан - Сеул, получили отказ. Японские капиталисты намеревались завладеть в Корее чеканкой монеты. Для переговоров об открытии в Корее японского банка и монетного двора в Сеул приезжал агент одного из японских банков. Заем с этой целью предполагал предоставить банк в г. Осака53, но под давлением Китая корейское правительство отказалось от использования монетного двора, уже почти построенного японцами54.
      Весной 1890 г. американский генерал Лежандр, тогда ещё состоявший на японской службе и проживший в Токио более двадцати лет, отправился в Корею. Лежандр имел репутацию человека, "преданного интересам Японии". По сведениям русского посланника в Токио, он вёл переговоры о предоставлении Корее займа и убеждал японских капиталистов дать Корее взаймы 2 млн. долларов55. Корейское правительство желало получить какой-нибудь внешний заём, чтобы погасить свои долги, доходившие до миллиона долларов, и, в частности, оно хотело погасить долг Китаю. О займе корейские министры вели переговоры и с американской фирмой "Фрезер и Ко"56. Ли Хунчжан считал это погашение нежелательным, потому что наличие задолженности за Кореей облегчало возможность оказывать на неё давление.
      Чтобы отбить у иностранных капиталистов охоту давать займы Корее, китайское правительство сделало заявление всем державам о том, что оно не может взять на себя никакой ответственности за долговые обязательства корейского короля и его министров57. В Петербурге китайского поверенного в делах заверили, что Россия не собирается поощрять намерение Кореи получить заём, потому что внешние займы могут вовлечь её в нежелательные осложнения.
      Японские капиталисты занимались изучением полезных ископаемых в Корее, имея в виду эксплуатацию их путём концессий. Этими экспедициями японское правительство пользовалось в разведывательных целях, для подготовки к войне. Летом 1889 г. в северо-западную Корею для "исследования" богатств, расположенных там провинций направилась японская экспедиция в составе директора японского банка в Чемульпо, японского военного агента в Сеуле и других лиц. Экспедиция, в частности, намеревалась расследовать основательность жалобы японских купцов на успехи в Корее их китайских конкурентов58. Эта экспедиция показывает, что, готовясь к войне, правящие классы Японии тщательно разведывали природные богатства Кореи и условия военных операций на её территории.
      Японская буржуазия в дополнение к своим попыткам овладеть корейской торговлей и закабалить страну посредством концессий стремилась захватить в свои руки и рыбные богатства корейских вод. Японо-корейская конвенция от 25 июля 1883 г. разрешала японцам ловить рыбу у берегов четырёх корейских провинций, а корейцам - у берегов японских провинций Ивами, Идзумо59, о. Цусимы и др. Текст этой конвенции, построенный формально на началах взаимности, прикрывал фактическую одностороннюю выгодность её для японских рыбопромышленников. С японских рыболовных судов была назначена невысокая такса, но у Кореи не было таможенных крейсеров для её сбора.
      24 (12) ноября 1889 г. между Японией и Кореей была подписана новая рыболовная конвенция, предусматривавшая заключение через два года особого соглашения о пошлинах. Конвенция устанавливала, разумеется, без взаимности, экстерриториальность японских рыболовов в Корее и вступала в силу с 11 января 1890 года. Японцы имели большую выгоду от этой конвенции, распространившей японское рыболовство на новые участки корейских вод60. Сами корейцы ловили рыбу мало, тогда как добыча японских рыболовов за лето 1891 г. расценивалась свыше чем в 2 млн. долларов61.
      В особенности прибыльными для японцев были рыбные ловли у о. Квельпарта. Между японцами и корейскими рыбаками на острове возникали столкновения, и корейское правительство стало опасаться восстания местного населения, ненавидевшего японцев. Известный уже нам американский генерал Лежандр, переселившийся к этому времени в Корею, где он получил пост королевского советника, поехал в Японию, чтобы добиться исключения о. Квельпарта из зоны японского рыболовства и взамен этого предложить Японии открыть для иностранной торговли порт Пхеньян. Лежандр осведомил о своих намерениях русского посланника Шевича, который, узнав о грозящих осложнениях, осторожно дал понять японскому правительству, что России нежелателен конфликт Японии с Кореей и Китаем из-за рыболовства у о. Квельпарта62. С целью устранить повод для конфликта русской миссии в Токио было предписано неофициально поддержать проект о замене рыболовства у о. Квельпарта открытием Пхеньяна. Миссия Лежандра, однако, не увенчалась успехом. Тогда корейское правительство стало угрожать арестом японских рыбаков на о. Квельпарта, после чего начался торг об отводе японцам мест на острове для складов и сушки рыбы63.
      Соглашение по вопросу о рыболовстве так и не было достигнуто. Для японских рыбопромышленников предложенная Лежандром сделка была невыгодна ввиду огромных доходов от рыбной ловли у о. Квельпарта. Со своей стороны, и китайское правительство противилось открытию Пхеньяна, откуда мог развиться вывоз золотого песка, риса, вышивок по шёлку, цветных цыновок, женьшеня, леса и других товаров; в этом случае Пхеньян стал бы конкурировать с Нючжуаном. Открытие Пхеньяна подорвало бы влияние Китая в северо-западной Корее64.
      В не меньшей степени опасалось китайское правительство и того, что японцы добьются предоставления им трёх островков и порта в провинции Чёлладо для ловли и сушки рыбы и добьются расширения своей концессии в Фузане. Подготовленный проект соглашения остался неподписанным65. В 1893 г., когда выяснились размеры японских претензий на рыболовные концессии, русская миссия в Сеуле также стала противодействовать переходу рыболовства Кореи в руки японцев66. На о. Квельпарта между тем продолжались вооружённые столкновения японских и корейских рыбаков.
      Одно из важнейших средств борьбы за господство в Корее японская буржуазия и военно-феодальные круги видели в создании в Корее своей агентуры из отстранённых от власти аристократических фамилий и использовании в своих интересах кровавой борьбы за власть между кликами знатнейших феодальных фамилий Кореи. Японское влияние в Корее особенно активно поддерживал род Кимов. Влиятельнейшая и богатейшая до 60-х годов фамилия Кимов была оттеснена от власти родом Минов67. Мать короля, королева и жена наследника престола принадлежали к фамилии Минов. Обычно фамилия королевы получала преобладающее положение при сеульском дворе. Это произошло и с Минами, тем более, что властная и энергичная королева целиком подчинила себе короля. Мины занимали большинство доходных должностей. В их руках были посты командующего войсками в Сеуле, губернаторов четырёх доходнейших из восьми провинций, министров, видных чиновников и т. д.
      Третьей боровшейся за власть группой корейской аристократии были родственники короля во главе с его отцом Тэ-уонь-гунем, честолюбивым и беспринципным интриганом, происходившим из рода Ху и надеявшимся получить преобладающее влияние в королевстве. Чтобы подорвать влияние Минов, он готов был войти в сделку с кликою, возглавляемой Кимами68.
      Богатство Кимов, державших к тому же в своих руках многие второстепенные посты, давало им возможность сохранить известное влияние и после отстранения их от высших государственных должностей. В борьбе за власть представители рода Кимов ориентировались на поддержку Японии. Выходцы из рода Кимов участвовали в заговоре 1884 года, организованном при подстрекательстве и помощи японцев.
      Один из главарей заговорщиков, игравших в 1884 г. на руку Японии, Ким-ок-кюн, был виднейшим представителем рода Кимов. Ему удалось укрыться в Японии, где он и находился до 1894 года. В Корее главной областью влияния Кимов была ближайшая к Японии провинция Кионгсян. Засилием Минов были недовольны и представители некоторых других знатных фамилий - Чжо, Пак и т. д. Несмотря на попытки правительства привлечь их на свою сторону, они отказывались от занятия государственных должностей69.
      Из представителей рода Кимов и других недовольных падением своего влияния фамилий в Корее образовалась японофильская клика, рассчитывавшая придти к власти при помощи японцев. Сторонники этой клики, выдававшие себя за "прогрессистов", вербовались также и среди купцов, связанных с японской торговлей и недовольных феодальными порядками в Корее. Японцы искусно завлекали эту клику в свои сети, пропагандируя верхушечные "реформы" по "западному", т. е. буржуазному, "образцу", наподобие проведённых в Японии, и обещая добиться "независимости" Кореи от Китая. Японцы распространяли в Корее памфлеты против Китая70. Деньги на эту агитацию давал иокогамский Specie Bank. Политические беглецы из Кореи укрывались в Японии.
      Накануне войны 1894 - 1895 гг. Корея была объектом борьбы между феодальным Китаем и японской колониальной агрессией. Политика правящей верхушки из рода Минов и влияние феодального Китая служили интересам реакции и также мешали самостоятельному национальному развитию Кореи по пути капитализма. Единственной положительной стороной китайского вмешательства в дела Кореи было то, что оно задерживало закабаление страны Японией. Главной угрозой самостоятельному развитию Кореи была колониальная агрессия Японии. Прикрываясь маской "прогрессистов" и сторонников буржуазного развития страны, японцы и их агентура в Корее несли стране кабалу и угнетение со стороны складывавшегося японского военно-феодального империализма. Прогрессивной силой, глубоко враждебной и феодальным порядкам и, в ещё большей мере, японским агрессорам, были только народные массы Кореи, время от времени подымавшиеся на восстания против своих угнетателей.
      ***
      Японская агрессия в Корее неизбежно, вела к захватнической войне с Китаем. Изложенные выше факты полностью опровергают мнение о том, что "мирное" экономическое проникновение в Корею могло окончиться победой в ней японского влияния71. Несмотря на экономическое преобладание Японии в Корее перед войной 1894 - 1895 гг., японская буржуазия испытывала серьёзные препятствия в своём стремлении овладеть рынком Кореи, а удельный вес японской торговли во ввозе и вывозе из Кореи падал, в то время как удельный вес китайской торговли возрастал. Кроме низкой покупательной способности корейского населения и неблагоприятных общих условий торговли, связанных с сохранившимися в Корее феодальными порядками72, значительным препятствием для японского проникновения в страну была ненависть корейского народа к эксплуатировавшим и разорявшим его японским купцам. Так, например, школы, открытые японцами в Корее, мало посещались73.
      Японская буржуазия и феодалы могли рассчитывать на овладение корейским рынком лишь в том случае, если бы им удалось захватить в свои руки административную и судебную власть и финансы страны и подкрепить тем самым своё экономическое внедрение в Корею "монополией военной силы" и "особого удобства"74 грабить Китай и Корею, которые давали Японии её превосходство в вооружениях и выгодное географическое положение вблизи Кореи. Господство Японии в Корее дало бы японской армии и флоту выгодные стратегические позиции для новых захватов и позволило бы Японии закрыть России выход в Тихий океан и лишить Китай всякого прикрытия со стороны Печилийского залива и подступов к столичной провинции Чжили.
      Предлагая "реформы" в Корее и на словах выступая за её "независимость", японская буржуазия и феодалы хотели взять в свои руки управление страной и подчинить себе всю жизнь Кореи. Таким путём японское правительство намеревалось контролировать внутреннюю и внешнюю торговлю Кореи, уничтожить китайскую конкуренцию и превратить Корею в свою колонию и в плацдарм для дальнейшей агрессии на континенте против Китая и России.
      Японская агрессия в Корее не исчерпывает всех причин японо-китайской войны 1894 - 1895 годов. Агрессивные замыслы японской буржуазии и феодалов издавна простирались не только на Корею, но и на непосредственно китайские владения и прежде всего на о. Формозу. Сверх того причины японо-китайской войны коренились ещё и в разногласиях по вопросу о пересмотре торговых договоров. Как было упомянуто, Япония и Китай в 1871 г. заключили равноправный торговый договор на основе взаимного предоставления экстерриториальности китайским подданным в Японии и японским в Китае. Добиваясь отмены неравноправных договоров с европейскими государствами и США, японская буржуазия в то же время намеревалась навязать Китаю вместо равноправного неравноправный договор. Газета "The North China Herald" видела в этом даже более глубокую цель войны, чем вопрос о Корее75.
      17 декабря 1890 г. министр иностранных дел Аоки (из клана Тёсю), излагая парламенту вопрос о пересмотре неравноправных договоров, подчеркнул, что это не единственный важный вопрос: ещё важнее для Японии овладеть рынком Китая. "Америка, - сказал он, - обращена к нам спиной... Европа также далека от нас для всяких практических целей. Здесь же, в Азии, - дело другое. У ваших ног живёт 270-миллионный народ, готовый принять от вас изделия и продукты ваши и дать вам свои... Воспользуйтесь вашими богатствами для того, чтобы предлагать их не странам, отдалённым от вас тысячами миль бурных морей, но таким, которые "ожидают вас у ваших дверей"76.
      Японская буржуазия желала добиться свободного допуска японских товаров в глубь Китая77, в то же время лишив китайцев экстерриториальности в Японии и права пользования предстоявшим открытием внутренних областей Японии для иностранной торговли. Торговые обороты Японии с Китаем быстро возрастали. Ввоз из Японии в Китай и Гонконг возрос с 13,3 млн. иен в 1889 г. до 25,4 млн. иен в 1893 г., а вывоз в Японию из Китая и Гонконга за то же время увеличился с 12,8 до 23,4 млн. иен78. С другой стороны, в Японии поселилось весьма значительное число китайских ремесленников, мелких лавочников, составив к 1894 г. три пятых всех находившихся там иностранцев79. В 1889 г. 320 мелких китайских фирм вели свою деятельность в Японии80. Японская буржуазия не желала допускать поселения китайцев внутри страны81 и прежде всего добивалась "равноправия" с европейскими и американскими империалистами в грабеже Китая.
      Всё изложенное показывает, что война Японии с Китаем была со стороны Японии агрессивной, колониальной войной. Ленин не относил ее к числу империалистических войн новейшего типа, за передел мира82. В Японии военно-феодальный империализм находился ещё в стадии своего формирования, но агрессивный и грабительский характер этой войны совершенно очевиден. Начатая в годы формирования японского военно-феодального империализма, она была предвестником империалистических войн конца XIX и начала XX века. Анализ причин этой войны можно завершить, возвратившись к положению в Японии в начале 90-х годов, когда для правящей военно-феодальной верхушки вопрос о разрешении внутренних противоречий в стране путём колониальной агрессии окончательно стал вопросом сохранения власти и когда в позиции Англии произошли существенные изменения в пользу японских захватчиков.
      Готовность британского правительства пойти в 1890 г. на серьёзные уступки в пересмотре договоров указывала на желание Англии сблизиться с Японией против России. Это увеличивало шансы на пособничество японской агрессии со стороны Англии. Японские агрессоры с уверенностью ожидали полного поощрения своих захватнических планов и со стороны США. Кризис, назревавший во внутренней жизни Японии, также толкал правящие круги Японии к агрессии. Реакционная конституция 1889 г. была пределом уступок правящей реакционной верхушки, совершенно не желавшей допускать дальнейших сколько-нибудь существенных реформ. Но немедленно после введения этой конституции выяснилось, что закрепить господство военно-феодальной олигархии возможно было только путём скорейшего удовлетворения агрессивных стремлений буржуазной оппозиции и самурайства, т. е. посредством политики колониального грабежа.
      С введением конституции 1889 г. и открытием парламента вопрос об активизации японской агрессии выдвинулся на первое место. Для войны требовалось ускорить подготовку армии и флота и получить новые ассигнования. Морской министр адмирал Кобайяма 16 декабря 1890 г. потребовал кредит в 5,2 млн. иен на флот, "чтобы Япония могла свободно выбирать между оборонительной и наступательной политикой"83. Воинственную политику проповедовали не только представители армии и флота, но и "штатские" министры. Так, министр иностранных дел Аоки, страдавший, по словам Шевича, "избытком красноречия", на банкете, данном 9 марта 1891 г. для членов обеих палат, произнёс речь, в которой сказал, что для расширения могущества Японии нужны "кровь и железо" и что, "судя по обстоятельствам, мы (японцы) также должны быть готовы к пролитию крови". По словам Шевича, Аоки "помешался" на "историческом примере князя Бисмарка". На запрос Шевича, встревоженного этим выступлением, Аоки стал увиливать от объяснения точного значения своей речи, отвечая, что хотел лишь добиться от палаты ассигнований на вооружения, и признался, что на банкете "все подпили порядочно". После твёрдых настояний Шевича" Аоки продиктовал по-немецки объяснение своей речи, лживо уверяя русского посланника в миролюбии Японии и в том, что "военное усиление" необходимо лишь для защиты и восстановления "нашей автономии", т. е. для успешной ревизии договоров. "В случае же, если при этом условии мирное развитие наше будет задержано, - сказал он, - тогда это нам будет стоить денег, а в случае чего также крови и железа"84. Последующие события показали, насколько лживы были эти увёртки японского министра, пытавшегося объяснить японские вооружения борьбой Японии за национальную независимость.
      Задача японского правительства заключалась в скорейшей подготовке колониальных захватов и войны с Китаем. К моменту открытия японского парламента возродились в реорганизованном виде прежние оппозиционные партии: либеральная "Дзиюто", опиравшаяся на сельскую буржуазию и "новых", обуржуазившихся помещиков, и партия конституционных реформ "Кайсинто", группировавшая вокруг себя крупную городскую буржуазию. Предводитель "Кайсинто", новоиспечённый граф Окума, вышел из состава кабинета и перешёл в оппозицию. Отмежевавшись от крайних радикалов и социалистов, оппозиция обрушила свою критику на господство в стране военно-феодальной верхушки из кланов Сацума и Тёсю. "Дзиюто" требовала партийного кабинета, полного контроля палаты над финансами85, расширения избирательных прав, снижения земельного налога, очистки армии и флота от "сацумцев" и выходцев из клана Тёсю. Флот и армию, в которых преобладали эти феодально-клановые элементы, оппозиция "не признавала" и объявляла ненадёжными и недостойными доверия. Несмотря на то, что оппозиционные круги целиком и полностью стояли за усиление вооружений и за колониальную агрессию, оппозиция устроила правительству обструкцию при обсуждении вопроса о кредитах на увеличение флота и субсидирование военных сталелитейных заводов. Окума заявил, что оппозиция борется против феодально-клановой олигархии Сацума и Тёсю86. В результате действий оппозиции 25 декабря 1891 г. парламент был распущен.
      Новый парламент собрался 14 мая 1892 года. Несмотря на вмешательство полиции в избирательную кампанию, в него прошло большинство оппозиционных депутатов. Сессия была прервана вотумом недоверия правительству. Создавшийся в августе 1892 г. кабинет Ито не обратил на это внимания. Он пытался апеллировать к верхней палате и на основании ст. 71-й конституции ввёл в действие бюджет предыдущего года87.
      Но оппозиция усиливалась. Воззвание партии "Дзиюто" в начале 1892 г. требовало расширения буржуазных политических "свобод", снижения избирательного ценза, переоценки земель и понижения земельного налога, избавления местного самоуправления от господства местных магнатов и ограничения ассигнований на армию. Последнее мотивировалось тем, что армия "слишком велика и организована так, как будто главная её цель есть предупреждение и подавление внутренних возмущений, а не защита от внешних врагов".
      Воззвание обвиняло морское министерство в плохом использовании средств, ранее отпущенных на строительство флота, и заявляло, что "к такому морскому ведомству нельзя питать достаточного доверий, и хотя партия стоит за принцип усиления флота, но правительственная администрация до того плоха и доверие к министрам так слабо, что партия не может по чистой совести поручить им распоряжение национальными средствами для выполнения их проектов". Воззвание обвиняло правительство в слабости и неспособности обеспечить немедленную отмену неравноправных договоров. Подобные нападки на армию, флот и внешнюю политику исходили и от партии "Кайсинто"88. Оппозиция ставила вопрос так: сначала добиться реформ и очистить вооружённые силы от засилья феодально-клановых элементов, а затем уже предоставить средства на увеличение армии и флота и на проведение активной внешней политики.
      Следует отметить, что большинство деятелей оппозиции стояло за самую энергичную захватническую политику в Корее и если в чём и обвиняло правительство, то в слабости. Агрессивные стремления оппозиции были именно той стороной её программы, которая давала правительству возможность сохранять власть игрой на крайних националистических настроениях и посредством завоевательной войны. В 1893 г. правительству удалось заставить оппозицию принять почти, все его бюджетные требования, после того, как император издал указ об ежегодном отчислении из своих доходов по 300 тыс. иен в течение шести лет и об удержании одной десятой жалования чиновников на строительство флота. Эта уловка имела целью вызвать взрыв шовинизма и агрессивных стремлений и отчасти достигла этого.
      Правительство продемонстрировало и намерение перейти к активным действиям в Корее. Японская печать требовала от правительства Ито решительной политики в Корее89. Стремясь отвлечь внимание палаты от обвинений по адресу правительства в слабости по вопросу о неравноправных договорах, Аоки в декабре 1892 г. призывал парламент к завоеванию корейского рынка90. Осенью 1892 г., чтобы удовлетворить оппозицию, правительство отозвало из Сеула "за вялость" своего министра-резидента, полковника Кодзияму, и послало туда Оиси Масами, одного из наиболее влиятельных членов партии "Дзиюто", требовавшей немедленного усиления японской агрессии в Корее91. Оиси был известен своей резкой враждебностью к России и пропагандой союза с Англией92. На вопрос русского посланника в Токио о мотивах назначения Оиси министром иностранных дел Муцу лицемерно утверждал, что правительство попросту выпроводило Оиси в Сеул, чтобы избавиться от него в Японии. Однако русские представители в Корее не верили, что дело только в этом, и отмечали активизацию японцев в Корее.
      Оиси проявил себя одним из наиболее наглых и агрессивных японских дипломатов. Ещё до своего приезда в Корею он приобрёл репутацию проповедника самых диких и необузданных проектов японской агрессии, включая захват и колонизацию Сибири. Бредовая книга Оиси с изложением этих планов призывала к созданию против России западноевропейского союза государств и дальневосточного союза Англии, Японии и Китая, причём последний должен был удовлетворить требования Японии относительно Кореи93.
      Прибыв в корейский порт Чемульпо, Оиси в феврале 1893 г. произнёс речь, в которой заявил, что "Дальний Восток должен всецело составлять достояние Китая и Японии, и Европа как общий враг их должна быть изгнана из этих краёв"94. В Сеуле, при дворе, Оиси держался дерзко и вызывающе, требовал права вести непосредственные личные переговоры с королём, но успеха не добился95. Попытки Оиси добиться уплаты непомерно преувеличенной суммы претензий японских купцов, понесших убытки от запрещения вывоза риса из Кореи, также потерпели неудачу. Вскоре Оиси был заменён министром-резидентом Отори.
      Отори и генерал Каваками летом и осенью 1893 г. вели какие-то секретные переговоры с китайским правительством, и Кассини подозревал, что речь идёт о плане направленного против России тайного японо-китайского соглашения по корейским делам. Возможно, что японская дипломатия пыталась запугать Китай Россией и вынудить таким путём уступки с его стороны в пользу Японии96. Во всяком случае, японские предложения не имели успеха. Видя усиление японской агрессии, китайское правительство и его резидент в Сеуле Юань Ши-кай искали сближения с Россией. Юань вступил в доверительные отношения с драгоманом русской миссии в Сеуле Дмитревским и сетовал на грабёж Кореи японцами. Китай не желал открыть двери для японской агрессии в Корее и одерживал успехи в борьбе за своё влияние в стране97.
      Тем временем в 1893 г. оппозиция в Японии резко усилилась. Хотя партия "Дзиюто" и вступила в сделку с правительством, но "Кайсинто" и шовинистическое "Национальное общество" (Кокумин-Кёкай) обвинили во взяточничестве председателя нижней палаты Хоси и министра земледелия Гото с целью скомпрометировать и свергнуть кабинет. Однако император предложил министерству Ито не подавать в отставку. Тогда оппозиция потребовала удаления министра иностранных дел Муцу как неспособного добиться немедленной отмены неравноправных договоров.
      Палата приняла вотум недоверия, но 30 декабря была снова распущена. После новых выборов парламент собрался весной 1894 г. и 30 мая принял адрес императору, в котором заявлялось, что кабинет "пренебрегает" реформами внутри страны и "национальными интересами" во внешней политике. Правительство оказалось перед необходимостью в третий раз распустить палату. Оно не особенно боялось трусливой японской буржуазии и её депутатов, но опасалось взрыва недовольства радикальных слоев мелкой буржуазии, крестьян и рабочих98.
      В качестве удобного предлога для оккупации Кореи японское правительство решило воспользоваться начавшимся на юге Кореи крестьянским восстанием "тонхаков". Японское правительство намеревалось таким путём вызвать конфликт с Китаем и, спровоцировав войну и увлекая оппозицию на путь колониальной агрессии, получить её поддержку. Правительство хорошо знало, что алчная японская "либеральная" и "радикальная" буржуазия проглотит отказ в проведении либеральных реформ, если только ей будет обеспечена богатая колониальная добыча. Предварительно приняв решение о посылке войск в Корею99, правительство 2 июня распустило палату. Конфликт с Китаем и война обеспечили кабинету полную поддержку нового парламента.
      Японские министры Ито и Муцу, так много сделавшие для подготовки войны с Китаем, скрывали реакционные цели этой войны, направленной "а удушение движения за прогрессивные реформы внутри самой Японии. Но англо-японская пресса100 и наблюдавшие внутреннюю жизнь Японии дипломаты почти единодушно свидетельствовали о том, что прежде всего война послужила средством сохранения власти у реакционной военно-феодальной верхушки101. Японский посланник в Вашингтоне откровенно сказал, что японское население "готово к перевороту" и что, "понимая большую опасность этого движения и желая отвлечь внимание народа от предполагаемых осложнений дома, Япония склонна ввязаться в войну с Китаем". Американский посланник в Токио Ден 14 июля доносил, что в вопросе о войне "беспокойный и агрессивный дух японского населения не позволяет правительству повернуть назад"102. О том же свидетельствуют и донесения Хитрово, отмечавшего, что "на решение нынешнего министерства по поводу деятельного вмешательства его в корейские дела немалое влияние имели обстоятельства внутреннего политического характера и соображения партийные". Правители Японии, писал Хитрово, "принадлежащие большей частью к кланам Сацума и Тёсю, видели за эти последние годы власть всё более ускользающей из их рук перед непримиримой борьбой усиливающейся оппозиции. За корейский вопрос ухватились они для поднятия своего меркнущего престижа в стране". Взрыв шовинистических страстей охватил японскую буржуазию и помещиков. "Нынешнее министерство зашло слишком далеко в жгучем корейском вопросе, и перед распалёнными общественными страстями оно, если бы и хотело, не может отступить"103.
      Маскируя подготовку своей агрессии против Кореи, японские публицисты и политики в 1890 - 1894 гг. усилили пропаганду, враждебную России. Анализ этой пропаганды может лишь подтвердить вздорность легенды о том, что нападение Японии на Китай было вызвано "обороной" от России, и поможет выяснить роль враждебной России политики Англии для развязывания японской агрессии.
      Переходя с 1890 г. к более активной агрессивной политике в корейском вопросе, японские военно-феодальные круги и буржуазия надеялись широко использовать в своих интересах противоречия между Россией и Англией и между Англией и Францией.
      Решающее значение для развязывания японской агрессии имела позиция сильнейшей на море державы - Англии. Вопрос о позиции Англии весьма занимал японскую печать и правительство. В англо-русских противоречиях они видели залог своего успеха и основное условие, развязывавшее им руки для войны с Китаем. Используя враждебность Англии и России, японские политики мечтали завоевать господство над Восточной Азией.
      В 1889 г. министр земледелия и торговли Тани представил записку, высказываясь в ней против всякой поспешности в вопросе о пересмотре договоров, и подал в отставку. Свою точку зрения он мотивировал тем, что выгоднее было бы выждать наступления замешательства или войны в Европе и выступить лишь тогда, когда Япония приобретёт значение силы, в руках которой находится политическое равновесие на Дальнем Востоке. "Если к этому времени, - писал Тани, - мы будем иметь 20 сильных военных судов и армию в 100 тыс. человек, мы сможем удерживать равновесие между западными нациями и обнаружить твёрдость по отношению к западным державам. Тогда, если бы произошла война между Англией и Россией, Россия могла бы совладать с Англией, привлекши нас на свою сторону, а Англия помогла бы сокрушить Россию, если бы заключила союз с нами. В случае войны между Китаем и Францией наши отношения с Россией были бы такими же, как только что изложенные"104.
      Расчёты, изложенные в этой записке, лежали в основе агрессивных замыслов правящих классов Японии и вели к бредовой идее о Японии как вершительнице судеб Восточной Азии. Из этих соображений исходили сумасбродные планы Оиси и других наиболее оголтелых представителей японской захватнической политики. Вопрос был лишь в том, как выгоднее использовать англо-русские противоречия и с кем лучше заранее сблизиться105. Тенденция японской печати и публицистики к сближению с Англией против России явно перевешивала и была основной, тогда как толки печати о "союзе" с Россией возникали обычно лишь для того, чтобы припугнуть англичан и побудить британскую дипломатию к уступкам в деле о ревизии договоров.
      Весьма интересно и важно отметить, что, упоённые своей бредовой идеей о всемогуществе Японии на Дальнем Востоке, как державы, от которой зависит "равновесие сил", некоторые японские публицисты, проговариваясь, открыто, заявляли, что Японии совершенно не следует опасаться России и считать Сибирскую железную дорогу угрозой для себя. Мы приведём некоторые из этих высказываний, наглядно показывающих нелепость басни о том, что Япония, нападая в 1894 г. на Китай, "оборонялась от России". Официозная "Ници-Ници Симбун" весной 1891 г. опубликовала длиннейшую статью под названием "Приезд будущего русского государя". Статья эта была написана перед посещением Японии русским наследником престола, которое окончилось известным покушением на него в г. Отсу106. Действительное значение этой статьи было гораздо более серьёзным: она представляла обширный трактат о русско-японских отношениях. Статья лицемерно рекомендовала радушную встречу русского наследника, но отрицала важное значение предстоящего визита и утверждала, что Японии нечего бояться России, тогда как последняя "несколько заискивает перед Японией". Газета самоуверенно объявляла Японию "самой влиятельной" державой на Дальнем Востоке, потому что она "служит здесь балансом политического равновесия", и нагло утверждала, что, сколько бы железных дорог ли проводила Россия в Сибири, она не может быть уверена в своей безопасности на Дальнем Востоке без поддержки Японии. Особенно интересно то, что газета считала Англию врагом Китая, как оно и было на самом деле. Вместе с тем газета откровенно признавала, что "Россия вовсе не питает на Востоке агрессивных намерений по отношению к другим державам, а, напротив, сама находится в затруднении насчёт охраны собственных владений"107.
      Что статья японского официоза не была только попыткой умалить в глазах общественного мнения значение визита русского наследника в Японию, показывает обсуждение вопроса о Сибирской железной дороге в Японии в последующие годы. Японская печать уделяла этому вопросу особое внимание. Большую популярность в Японии приобрела в 1892 г. книга упомянутого уже выше Инагаки Мандзиро "Исследование о Сибирской железной дороге". Инагаки был известен своими памфлетами и лекциями по вопросам внешней политики. Его книга - яркое свидетельство созревания в Японии паназиатской доктрины японской агрессии. Он заявлял, что после проведения Сибирской железной дороги Англия и Китай будут бессильны против России, и всячески подстрекал эти страны против России, но Японии, по его словам, не только не следовало опасаться России и её железных дорог, но надо было воспользоваться Сибирской дорогой для японского проникновения в Сибирь и построить для этого военный и торговый порт в Майдзуру, в кратчайшем расстоянии от Владивостока. Царское правительство не имело, по его мнению, финансовых средств и вооружённых сил для войны на Дальнем Востоке, и Инагаки рекомендовал союз Японии с Англией и Китаем против России, хотя и осуждал упорство Англии в вопросе о ревизии договоров108.
      Мысль об использовании Сибирской железной дороги для торгового и колонизационного внедрения японцев в Сибирь была подхвачена японской печатью в 1893 г., писавшей о необходимости экономического проникновения в дальневосточные окраины России109. Газета "Иомиури" сообщала, что в г. Миодзу образована "японо-русско-корейская акционерная торговая компания, учредителями которой являются депутат Комуци и капиталисты Комура и Кавасе"110. Капитал компании составлял 200 тыс. иен, и она собиралась вывозить из Японии рогатый скот и ввозить морские продукты. В г. Ниигата были основаны Общество японско-русской торговли111 и Общество переселения японцев в Сибирь с целью её "изучения", т. е., попросту говоря, сбора разведывательных сведений112.
      Отсутствие каких-либо действительных опасений относительно России у ряда японских политических деятелей подтверждается не только приведёнными выше более откровенными заявлениями японских газет и публицистов, но и тем обстоятельством, что японское правительство вело войну с Китаем, совершенно пренебрегая возможностью вмешательства России с целью помешать японскому захвату Порт-Артура. Но из японской прессы и из уст политических ораторов часто исходили и противоположные утверждения: что Россия может "опередить" Японию в Корее. Эти утверждения прежде всего имели целью оправдать японскую агрессию и придать ей "оборонительный" облик. Пропаганда в этом направлении особенно развернулась в 1894 г., в период непосредственного назревания и развязывания войны с Китаем. Так, например, "либеральная" газета "Дзию" приписывала России фантастическое намерение основать в Корее земледельческие колонии и оккупировать её113. Пугало ещё не назревшей агрессии царизма в Корее пустил в ход и главарь "Кайсинто" Окума, заявив, что захват Кореи "европейской державой" поставил бы под угрозу "независимость" Японии. Ямагата в интервью 29 июня сказал, что он стоит за энергичную внешнюю политику и что если другие державы не удовлетворили своих захватнических намерений в отношении Кореи, то лишь вследствие слабости своего сухопутного транспорта, и что "Японии не следует ждать, пока Россия окончит Сибирскую железную дорогу, а Франция утвердится в Сиаме". Японские захватчики стали раздувать толки о том, что предстоящее усиление России на Дальнем Востоке и франко-русское сближение помешают агрессивным планам Японии. Таким путём японские захватчики пытались придать своим планам видимость "обороны" от России и Франции, хотя речь шла лишь о том, что в будущем Россия сможет затруднить агрессию Японии.
      В Корее в 1894 г. распространились японские памфлеты, выставлявшие Сибирскую железную дорогу и усиление России на Тихом океане как причину неотложной необходимости занятия Кореи японцами и войны с Китаем114. На о. Хоккайдо враждебные России настроения были особенно сильны, и там возрождались прежние японские притязания на о. Сахалин115. Часть японских газет, по своему обычаю, грозила Англии возможностью русско-японского сближения, если Англия займёт враждебную позицию. Газета "Нироку Симпо" в статье "Россия и Англия в их отношениях к Японии" писала, что "Англия так же слаба на Балканском полуострове, как слаба Россия на Дальнем Востоке. Вот почему, если Япония примет сторону России, то Англия на Дальнем Востоке должна потерпеть неудачу, и если она не желает этого допустить, т. е. если она стремится видеть Японию нейтральной, то ей следует знать, что она обязана согласиться на всякие наши требования, а нейтральное положение Японии необходимо для Англии в видах поддержания равновесия сил её с силами России"116.
      Британская дипломатия, как и дипломатия США, сделала всё, чтобы обеспечить себе возможность использовать Японию против России и Китая. В этом объяснение того, что лондонский кабинет и Вашингтон, всё более склоняясь к мысли о поощрении японской агрессии, не помешали японскому нападению на Китай. Английская, японская и американская буржуазия была главным врагом Китая и Кореи.
      Примечания
      1. Напомним, что Тяньцзинская конвенция 1885 г. была подписана Ито и Ли Хунчжаном после неудавшейся попытки японцев произвести в 1884 г. переворот в Сеуле и установить там зависимое от Японии марионеточное правительство. По условиям конвенции Китай и Япония отказывались от посылки в Корею своих военных инструкторов и должны были вывести оттуда свои войска. Японские агрессоры достигли при этом значительного формального успеха: в случае возникновения в Корее новых "беспорядков" Япония получала равное с Китаем "право" посылать войска в Корею. Обе стороны обязывались лишь предварительно уведомлять об этом друг друга. Китай в то же время не отказался от притязаний на суверенитет над Кореей. Однако японцы не признали этих притязаний, оставляя себе свободными руки для дальнейшей агрессии. Но Япония была тогда ещё не готова к войне с Китаем, и китайское правительство воспользовалось этим для укрепления своего влияния в Корее, что вызвало сильное недовольство правящих классов Японии.
      2. P. Treat. The cause of the Sino-Japanese war 1894. "The Pacific History Review"; июнь 1946 г., стр. 156.
      3. См. Akagi Roy Hidemichi. Japan's foreign relations. Tokyo. 1936.
      4. По переписи 1889 г., в Японии на 40 млн. 700 тыс. населения приходилось 3825 чел. высшей знати, 1993 тыс. дворян (сидзоку) и 38 млн. 70 тыс. "простых людей" (хэймин). См. доклад Шевича от 23 (11) ноября 1890 года. Архив внешней политики России (АВПР). Гл. архив V Аз. 1880. N 50, л. 403.
      5. См. Е. Жуков. История Японии. М. 1939.
      6. S. Ueyhara. The Industry and Trade of Japan, p. 12. London. 1926.
      7. В 1880 г. было создано объединение по производству и продаже бумаги, в 1882 г. - текстильное объединение для борьбы с ввозом бомбейской пряжи, позднее содействовавшее укрупнению японских предприятий. Н. Вайнцвейг. Японские концерны, стр. 36 - 41. М. 1935.
      8. W. McLaren. A political history of Japan, p. 205. London. 1916.
      9. В. И. Ленин. Соч. Т. 23, стр. 104. 4-е изд.
      10. Записка Лежандра от 1874 года. АВПР. МИД. 1893 - 1895. Депеши из Сеула. N 4, л. 342 - 376.
      11. Японский министр иностранных дел Аоки рассказал в 1886 г. об этом Шевичу. Донесение Шевича от 28 (16) октября 1890 года. АВПР. Главный архив. V Аз. N 50, л. 389 - 393.
      12. Договор этот был основан на принципе равноправия и предоставлял взаимные привилегии экстерриториальности китайцам в Японии, японцам в Китае.
      13. Телеграмма Шевича из Токио от 12 марта (28 февраля) 1887 года. АВПР. МИД. Яп. стол. 1885 - 1887. N 1.
      14. Всеподданнейшая записка Гирса от 29 (17) апреля 1887 года. АВПР. МИД. Кит. стол. 1887. N 5, л. 65 - 67. Осенью 1887 г. Ито объяснил Шевичу, что Япония занята внутренними реформами и желает "мира и спокойствия" в Корее.
      15. Ленинский сборник XXIX, стр. 284.
      16. АВПР. МИД. Кит. стол. Всеподданнейшие доклады. 1887. N 5, л. 38. Телеграмма Шевичу от 14 (2) марта 1887 года.
      17. Там же. Яп. стол. 1885 - 1887. N 1. Донесение Шевича от 27 (15) марта 1887 года.
      18. Там же. V Аз. N 47, л. 275 - 284. Донесение Шевича от 12 октября (30 сентября) 1887 года. В то же время японский официоз "Ници-Ници" советовал корейскому правительству не обострять отношения с Китаем, чтобы не спровоцировать последний на решительные действия в Корее и на сопротивление в переговорах об отказе от экстерриториальности китайцев в Японии. Там же, л. 305 - 310. Донесение Шевича от 8 ноября (27 октября) 1887 года.
      19. Там же.
      20. Перепечатано в "Japan Daily Mail" от 15 ноября 1887 года. АВПР. МИД. V Аз. N 47, л. 317 - 322.
      21. Ch. Spinks. The background of the anglo-Japanese Alliance ("The Pacific History Review". Berkeley, September 1939, p. 329).
      22. Следует, впрочем, отметить, что, будучи врагом России, Курода в 80-х годах довольно трезво смотрел на то, что Россия стала тихоокеанской державой. В трёхтомном описании (на японском языке) путешествия, совершённого им в. 1888 г. по Европе и Сибири, Курода отмечал, что Россия, "повидимому, навсегда" утверждается на тихоокеанском побережье. АВПР. МИД. V Аз. N 48, л. 98 - 99. Донесение Шевича от 1 мая (19 апреля) 1888 года.
      23. Статья из "Майници Симбун" была перепечатана в "Japan Daily Mail". АВПР. МИД. V. Аз. N 48, л. 123 - 127. Донесение Шевича от 19 (7) мая 1888 года; там же. Всеподданнейшие доклады. Кит. стол. 1888. N 6, л. 60 - 65. Проект депеши Гирса к посланнику в Японии Хитрово, отправленной 20 (8) июля 1888 года.
      24. В. Ламздорф. Дневник 1886 - 1890. стр. 181 - 182. М. - Л. 1926.
      25. АВПР. Гл. архив V. МИД. Аз. N 49, л. 38 - 41. Донесение Шевича от 6 февраля (26 января) 1889 г. с царской пометой: "Это весьма интересно и для нас недурно". Опасаясь Англии и Китая, царь не имел ещё ни малейшего представления о том, что Япония становилась главной угрозой для независимости Кореи.
      27. АВПР. Гл. архив. V Аз. N 50, л. 509. Донесение Шевича от 19 (7) декабря 1890 года.
      28. АВПР. МИД. Яп. стол. N 2, л. 480. Частное письмо Шевича от 6 января 1891 г. (25 декабря 1890 г.).
      29. В 1891 г. лондонская "Standard" и германская "Allgemeine Zeitung" распространили утку о заключении японо-китайского союза против России. 2 октября эти сообщения были опровергнуты в "Japan Daily Mail". Там же, стр. 896, л. 328 сл. Донесение Шевича от 2 октября (20 сентября) 1891 года.
      30. АВПР. МИД 1892. Кит. стол. N 110, л.; 142 - 143. Устное частное соглашение такого рода состоялось между Ито и Ли Хунчжаном ещё в 1885 г. при заключении Тяньцзинской конвенции. В 1891 г. Ито сделал своё предложение через сына Ли Хунчжана - Ли Цзинфына, в то время китайского посланника в Токио. Кассини, сообщая обо всём этом, ссылался на "отличный" источник своих сведений.
      31. R. Akagi. Указ соч., стр. 191 - 193. "The secret memoirs of count Tadasu Hayashi", p. 10 - 11, 16 - 17. London. 1915; Chang Chung-fu. The Anglo-Japanese Alliance, p. 24 - 26. Baltimore. 1931.
      32. См. M. Inagaki. Japan and the Pacific and a Japanese view of the Eastern question, p. 35 - 41, 69, 254 - 265. London. 1890. Автор доказывал необходимость континентального союза европейских государств против России и дальневосточного союза Японии, Англии и Китая. Соглашение Китая с Японией для "защиты" Кореи от мнимой угрозы со стороны России и тройственный союз Англии, Китая и Японии против России проповедовала в конце 1890 г. газ. "Ниппон Дзи". Частное письмо Шевича от 6 января 1891 г. (25 декабря 1890 г.) АВПР. МИД. Яп. стол. N 2. Депеши из Сеула 1888 - 1891. л. 435 - 436.
      33. Для того, чтобы расстроить проекты англо-японо-китайского союза против России, Шевич даже придумал совершенно сумасбродный и вредный для интересов России план сближения с Японией. Однако одобренная Александром III записка директора азиатского департамента Зиновьева указывала, что 1) между Россией и Японией нет общих интересов, способных надёжно обеспечить дружественные отношения; 2) что англичане, немцы и англо-китайская пресса неустанно стараются возбудить Японию и Китай против России; 3) что Россия слишком слаба на Дальнем Востоке и не может вести там активную завоевательную политику. Зиновьев правильно учёл, что заключение союза с Японией ничего не даст и будет лишь разглашено японским правительством, чтобы скомпрометировать Россию перед Китаем и другими державами. Шевичу было сообщено, что задуманное им соглашение с Японией признаётся неприемлемым. Вместе с тем Зиновьев отмечал необходимость зорко следить за ходом событий и укреплять военные и морские силы России на Дальнем Востоке. См. частное письмо Шевича Н. А. Зиновьеву от 6 января 1891 г. (25 декабря 1890 г.); записку Зиновьева от 9 апреля (28 марта) 1891 г. и телеграмму Шевичу в Токио от 25 (13) сентября 1891 года. АВПР. МИД. Яп. стол. N 2. Депеши из Сеула 1888 - 1891, л. 432 - 447, 470 - 471, 480.
      34. Этот примитивный и недальновидный взгляд высказывал прибывший в Токио Хитрово. Копия донесения Хитрово от 27 (15) марта 1890 года. АВПР. МИД. Яп. стол. N 2. Депеши из Сеула 1888 - 1891, л. 315 - 320.
      35. Инструкция свидетельствует о том, что царское правительство не имело представления о богатствах Кореи и не питало в отношении неё в изучаемый период никаких завоевательных намерений. Излагая взгляд царского правительства на Корею, инструкция указывала, что "по своему географическому положению вышеупомянутый полуостров может сделаться в руках Китая или Японии серьёзной угрозой для нашего Уссурийского края. Не теряя этого из виду, вы сможете, однако, заверить японское правительство, что мы не питаем в соседстве к Японии никаких своекорыстных видов. Пожелания наши относительно Кореи ограничиваются поддержанием её самостоятельности. Содействуя по мере возможности упрочению её внутреннего устройства, мы не хотим вместе с тем открыто вмешиваться в её дела. Так как Япония, со своей стороны, опасается китайских захватов в Корее, то казалось бы, что, по крайней мере, относительно нашего противодействия этим захватам она могла бы сочувствовать вышеизложенному направлению нашей политики".
      36. Проект инструкции новому посланнику в Японии, Хитрово, от 20 (8) сентября 1892 года. АВПР. МИД. Кит. стол. Всеподданнейшие доклады. 1892. N 10, л. 18 - 26.
      37. "Описание Кореи". Т. II, стр. 268. Спб. 1900. Изд. министерства финансов.
      38. См. донесение полковника Вогака от 16 (28) мая 1893 года. "Сборник географических, топографических и статистических материалов по Азии", вып. 60. Спб. 1895.
      39. АВПР. МИД. Яп. стол. N 2, л. 481 - 484. Донесение Вебера из Сеула от 14 (2) августа 1891 года.
      40. "The North China Herald" от 17 августа 1894 г., стр. 258.
      41. G. Hayashi. Korean affairs: a Japanese view. "Asiatic Quarterly Review", October 1894.
      42. АВПР. Гл. архив. V Аз. N 50, л. 425 сл. Река Тайдаоко, - повидимому, р. Тэдончанг (Тэдончаи), на которой лежат Пхеньян и Чинампо (Чангнампхо).
      43. По данным английского консула. См. Стрельбицкий (полковник генерального штаба). Дополнительные таблицы о торговле Кореи. Сборник географических, топографических и статистических сведений по Азии, вып. 73, стр. 69 - 70. Спб. 1898. Точных данных о том, какие товары (английские или китайские) ввозили китайцы в Корею, в использованных нами источниках нет.
      44. АВПР. МИД. 1895. Корея, N 6. Донесение Вебера от 21 (9) февраля 1895 г. N 13.
      45. Там же.
      46. АВПР. МИД. Яп. стол. N 2, л. 292 - 298. Донесение Вебера от 5 февраля (23 января) 1890 г. и текст воззвания.
      47. АВПР. МИД. Яп. стол. N 2, л. 305 - 306. Донесение Вебера от 25 (13) февраля 1890 года.
      48. Там же, л. 481 - 484. Донесение Вебера от 14 (2) августа 1891 года.
      49. Отчёт о торговле в Корее за 1893 год. "The North China Herald" от 17 августа 1894 г., стр. 258.
      50. Японские торговцы нагло преувеличивали свои потери и создавали повод для конфликта. Так, японский представитель требовал уплаты 140 тыс. иен, но вынужден был затем снизить свои требования.
      51. АВПР. МИД. Яп. стол. N 4. 1893 - 1895. О вымогательствах японцев см. донесение Вебера от 20 (8) мая 1893 года.
      52. Там же. Яп. стол. N 14. Донесение Хитрово из Токио от 1 февраля (20 января) 1894 года.
      53. АВПР. МИД. Яп. стол. N 3. Донесение Дмитревского от 27 (15) января и 9 июня (28 мая) 1892 года.
      54. Донесение русского военного агента на Дальнем Востоке полк. Вогака от 28 (16) мая 1893 года. Сборник географических, топографических и статистических материалов по Азии, вып. 60, стр. 4 - 7. Спб. 1895.
      55. АВПР. МИД. Яп. стол. N 2. л. 348, 318. По словам Хитрово, японское правительство в 1890 г. не рискнуло дать свою гарантию этому займу. Копии донесений Хитрово от 5 июня (24 мая) и 27 (15) марта 1890 года.
      56. Там же, л. 350 - 353. Донесение Вебера от 5 июня (24 мая) 1890 года.
      57. Там же, л. 329. См. текст заявления.
      58. Обследованный район был богат золотом, железом и медью, но эти ископаемые ещё не разрабатывались, и медь ввозилась в Корею из Японии. В 1885 г. её было ввезено на 29,8 тыс. и в 1889 г. - на 99,6 тыс. долларов. Члены экспедиции издали "Отчёт по исследованию в торговом отношении корейских провинций Пинань и Хуан-хай", приложенный в извлечениях к донесениям Вебера. Японское правительство добивалось открытия порта на р. Тайтонг, чему противился Китай. АВПР. МИД. Яп. стол. N 2. 1888 - 1891, л. 265 - 279. Пинань, - очевидно, Пхеньян; Хуан-хай, - видимо, провинция Хоанха-до; р. Тайтонг, - повидимому, упомянутая уже Тэдонгчанг.
      59. Так в тексте конвенции. Это названия старых японских провинций (до 1868 г.). АВПР. МИД. Яп. стол. N 2, л. 285 - 289. Донесение Вебера от 27 (15) января 1890 г. с приложением текста конвенции.
      60. АВПР. Гл. архив. V Аз. N 50, л. 5 - 6 сл. Донесение Шевича от 13 (1) января 1890 г. и текст конвенции.
      61. Там же. МИД. Яп. стол. N 3, л. 23. Донесение чиновника русской миссии в Корее Дмитревского от 22 (10) марта 1892 года.
      62. АВПР. Яп. стол. 896. 1891 г., л. 334 сл. Донесение Шевича от 30 (18) октября 1891 года.
      63. Там же, лл. 53 - 54, 79 - 81. Донесение Дмитревского от 22 (10) июня и 8 июля (26 июня) 1892 года.
      64. Там же. Яп. стол. N 3. Донесение Дмитревского от 22 (10) марта 1892 года.
      65. АВПР. Донесения Дмитревского от 5 декабря (23 ноября) и 24 (12) ноября 1892 г. с приложенной к ним копией проекта.
      66. АВПР. МИД. Корея. N 4, л. 1 - 7 и 158 - 159. Того же мнения были представители США и Франции в Сеуле. Донесения Дмитревского от 23 (11) января и 2 июля (20 июня) 1893 года.
      67. АВПР. Яп. стол. 1892. N 3. Донесение Вебера от 6 октября (24 сентября) 1885 года. С 1777 по 1864 г. королевы происходили из рода Кимов. Донесение Дмитревского от 3 ноября (22 октября) 1892 года.
      68. Там же. Донесение Дмитревского от 8 июля (26 июня) 1892 года.
      69. Там же. Донесение Дмитревского из Сеула от 3 ноября (22 октября) 1897 года.
      70. АВПР. МИД. Яп. стол, N 177. 1894, л. 8 сл. Записка "Война между Китаем и Японией, её причины и возможные последствия".
      71. АВПР. Гл. архив. V Аз. N 50, л. 222 (вырезка). Мнение это высказывали "Japan Daily Mail" и другие японские и англо-японские газеты. См. "Japan Daily Mail" от 18 (6) июня 1890 года.
      72. "The North China Herald" от 21 сентября 1889 г. (стр. 345 - 346) отмечала внутриполитические причины медленного развития корейской торговли.
      73. АВПР. МИД. Яп. стол. N 177, 1894, л. 10 - 12. Записка "Война между Китаем и Японией, её причины и возможные последствия".
      74. В. И. Ленин. Соч. Т. 23, стр. 104.
      75. "The North China Herald" от 10 августа 1894 г., стр. 218.
      76. "Japan Daily Mail" от 19 декабря 1890 года. АВПР. Гл. архив. V Аз. N 50, л. 530. Приложение к донесению Шевича от 19 (7) декабря 1890 года.
      77. Японское правительство выдвигало это требование ещё в 1880 г., ведя переговоры об островах Лю-кю. См. меморандум японского поверенного в делах в Пекине Сисидо. АВПР. МИД. Кит. стол, Пекин 28, л. 37 об.
      78. См. Гулишамбаров. Обзор международного обмена 1889 - 1893 гг., стр. 116. Спб. 1895.
      79. G. Curzon. The problems of the Far East, p. 77. London. 1894.
      80. По английским данным, в 1887 г. в Японии находилось 4700 китайских подданных и 2983 всех прочих иностранцев, в том числе 1324 англичанина, 640 американцев, 357 немцев, 251 француз и 411 прочих. Британских фирм было 103, американских - 46, германских - 36, французских - 26, прочих - 23 "The Times" от 9 ноября 1889 г., стр. 7.
      81. M. Brandt. Die Zukunft Ostasiens, S. 43 Berlin. 1895.
      82. См. Ленинский сборник XXIX, стр. 284 - 286.
      83. АВПР. Гл. архив. V Аз. N 50, л. 520 сл. Донесение Шевича от 19 (7) декабря 1890 года. Аоки имел репутацию "германофила" и был женат на немке, весьма презрительно отзывавшейся о японской нации. Аоки опасался выезжать, как объясняла его жена, потому, что "слишком дорожил своими ногами, чтобы рисковать лишиться одной из них, как граф Окума, по милости этих варваров-японцев". Там же, л. 6. Донесение Шевича от 23 (11) января 1890 года.
      84. АВПР. Яп. стол. 1891. N 896. л. 111 - 117. Заявление Аоки (на нем. языке) и донесение Шевича от 22 (10) марта 1891 года.
      85. 67-я статья конституции изымала три четверти расходов из ведения палаты. От оппозиции исходили многочисленные нападки на продажность высших чиновников и на фаворитизм.
      86. См. Mazeliere. Japan Vol. V, p. 638 - 639, 649. Paris. 1913; W. McLaren. A political history of Japan, p. 210 - 212. London. 1916.
      87. Е. Жуков. История Японии, стр. 130 - 131. М. 1939.
      88. Выписки из японских газет и текст воззвания с переводом на русский язык см. АВПР. МИД Яп. стол. 1892. N 897, л. 6 сл. Хитрово сообщал, что японское правительство в 1893 г. провело незначительное преобразование военно-морского ведомства, отделив бюро морского командования от морского министерства, на должности в котором формально получили доступ гражданские чиновники. Но "сацумцы" продолжали в нём преобладать. Там же. Донесение Хитрово от 6 июля (21 июня) 1893 года.
      89. "Хоци Симбун" и другие газеты. АВПР. МИД. Яп. стол. 1892 - 1893. N 3. Донесение Дмитревского из Сеула от 30 (18) сентября 1892 года.
      90. T. Dennet. Americans in Eastern Asia, p. 496 - 498. New York. 1922.
      91. АВПР. МИД. Яп. стол. 1892. N 3, л. 147 - 148. Донесение Дмитревского от 5 декабря (23 ноября) 1892 года.
      92. В 1891 г. оппозиционные и официозные газеты в Японии не раз старались прикрыть свои захватнические требования в отношении Кореи распространением вздорных слухов о намерениях России установить протекторат над Кореей и угрожать Японии посредством сооружения Сибирской железной дороги. Посланник в Японии доносил, что летом 1891 г. ему пришлось просить японское министерство унять "периодические тявкания" японской печати против России. АВПР МИД. Яп. стол. Депеша из Сеула, 1888 - 1890, л. 476 - 478. Донесение посланника в Токио от 2 августа (21 июля) 1891 года. По требованию Шевича официозная "Ници-Ници" 1 августа 1891 г. опровергла указанные слухи. АВПР. Яп. стол. 1891 N 896. л. 301 сл.
      93. Сумасбродная книга Оиси обратила на себя внимание русских представителей в Корее. Русский перевод её см. в депешах из Сеула в АВПР. МИД. Аз. деп. 1893 - 1894. N 4, под названием "Ниппон-но-идай Сейсаку" (Великая политика Японии), 1892, особенно ч. II: "О внешних сношениях стран". Автор уверял, что оба враждебных России союза государств смогут "мирным" путём принудить Россию к уступкам. Будущей русской границей он "устанавливает" Урал Япония, по его мнению, должна вытеснить европейскую торговлю из Китая. Оиси высказывается за японо-китайский "союз" против России на основе признания Китаем "независимости" Кореи и устранения там китайского влияния. Он считает, что с Кореи необходимо начинать осуществление всего плана. Для маскировки японской агрессии он объявляет Россию с её Сибирской железной дорогой "угрозой" Дальнему Востоку. Из Сибири Оиси мечтал образовать район для колонизации "всех наций" и прежде всего для японцев. Оиси был одним из ранних представителей империалистической японской доктрины "паназиатизма". Подобные же бредовые планы см. в консервативной националистической газете "Ниппон" от 3 декабря 1893 г., перепечатанные в "Сборнике географических, топографических и статистических материалов по Азии", стр. 108 - 111. В Токио ещё в 1891 г. образовалось "Общество изучения восточных стран" (То-хо-киокай), где проповедовались паназиатские взгляды. В заседаниях его принимали участие министр Гото и другие японские деятели. АВПР, Яп. стол. N 896, л. 291 сл. Донесение Шевича от 19 (7) июля 1891 года.
      94. АВПР. МИД. Кит. стол N 112. Донесение Кассини от 11 декабря (29 ноября) 1894 года.
      95. Точно установить цели миссии Оиси, не имея до сих пор сохраняемых в тайне японских документов, затруднительно, но следующий эпизод даёт представление о нахальстве Оиси после появления его в Сеуле. В апреле 1893 г. в Сеул прибыла группа из 6 японцев во главе с помощником начальника японского главного штаба генералом Каваками. По просьбе Оиси прибывшим была дана королевская аудиенция, по окончании которой Оиси пытался остаться наедине с королём и вручить ему лично какую-то свёрнутую исписанную бумагу. Король адресовал его в ведомстве иностранных дел и отказался лично принять бумагу, но Оиси "сказал на это, что он не может уйти из зала, не передав королю своей рукописи. Король повторил, что не может принять документа и что если г. Оиси не имеет сказать ничего более, то может удалиться; г. Оиси настаивал, что он должен передать бумагу. Тогда вице-президент коллегии иностранных дел Ким, старик, высокого роста, с длинной седой бородой и грубым голосом, сказал г. Оиси, что если его величество приказывает ему удалиться, то он должен уйти. Король подтвердил слова Кима, сказав, что Оиси может удалиться. Оиси удалился". Король был крайне рассержен наглостью Оиси, и предложение ему удалиться было дано "очень громким и твердым голосом". АВПР. МИД. Депеши из Сеула, 1893 - 1895. N 4, л. 124 - 125 Донесение Дмитревского от 6 мая (24 апреля) 1893 года.
      96. АВПР. МИД Кит. стол. Пекин. 1893, N 111, лл. 54 - 56, 58 - 59, 94 - 96. Донесения Кассини от 21 (9) июня, 23 (11) августа и 30 (19) сентября 1893 гола. Ли Хунчжан говорил Кассини, что осенью 1893 г. приехавший в Тяньпзин японский генерал Аракава предложил Китаю совместно с Японией провести "реформы" в Корее, но Китай отказался будто бы из "верности словесным обязательствам, данным им в 1886 г. России относительно соблюдения неприкосновенности Кореи". Там же. Пекин. 1894. N 112, л. 62. Донесение Кассини от 8 июля (26 июня) 1894 года.
      97. "Влияние наше и в Сеуле теперь снова начинает подниматься, - сказал Юань Дмитревскому. - торговля в портах переходит из японских рук в наши". "Теперь они, - добавил он о японцах, - могут приобрести влияние здесь разве только силою". Юянь заверил Дмитревского, что он не считает возможным какое бы то ни было соглашение Китая с Японией относительно Кореи АВПР МИД Депеши из Сеула. 1893 - 1895, л. 172 - 173. Донесение Дмитревского от 26 (14) августа 1893 года. См. также Яп. стол. 1892. N 3, л. 93 - 102. Донесение Дмитревского от 30 (18) сентября 1892 года.
      98. Об этих опасениях говорит документ, составленный двумя князьями и 19 членами верхней палаты и обращавший внимание императора на то, что в случае продолжения конфликта правительства с парламентом "накипевшее народное недовольство разорвёт все оковы и поведёт к полному подрыву управления страной". См. М. Brandt. Drei Jahre Ostasiatischer Politik, S. 13 - 14. Stuttgart. 1897.
      99. Tatsui Takeuchi. The war and diplomacy in the Japanese empire, p. 11. New York. 1935.
      100. См. "Japan Daily Mail" и "The North China Herald". См. M. Brandt. Указ. соч., стр. 28; W. Langer. The diplomacy of imperialism. Vol. I, p. 173. New York. 1935.
      101. См. P. Treat. The diplomatic relations between the United States and Japan, 1853 - 1895. Vol II, p. 460. Stanford University 1932.
      102. W. Langer. Указ. соч. Т. I, стр. 173.
      103. АВПР. МИД. Яп. стол. 1894. N 889, л. 186. Донесение Хитрово от 27 (15) июня 1894 года. Из членов правительства Хитрово считал убеждёнными приверженцами войны военного министра графа Ояма, графа Сайго, начальника бюро морского командования адмирала Кобайяма и председателя верховного совета графа Ямагата. Министра иностранных дел Муцу Хитрово наивно относил к числу лиц, не желавших доводить дело до войны и "увлечённых" водоворотом событий.
      104. T. Dennet. Americans in Eastern Asia, p. 526 - 527. New York. 1922.
      105. По утверждению "Japan Daily Mail", в Японии были сторонники сближения с Англией и Китаем против России; сторонники союза с Россией против Англии и Китая; сторонники "нейтрального" положения и свободы рук для наиболее выгодного использования обстоятельств. АВПР. МИД. Яп. стол. 1891. N 896, л. 106 - 107. Донесение Шевича от 15 (3) марта 1891 года. Никакого принципиального значения эти разногласия в тактических соображениях, разумеется, не имели.
      106. Николай получил сабельный удар по голове от японского полицейского из самураев, приговорённого затем к пожизненной каторге. Путешествие наследника по Японии было прервано.
      107. "Ници-Ници" приводила данные, вполне в общем подтверждающиеся русскими источниками, о недостаточном вооружении русских портов и о том, что в Сибири в распоряжении царского правительства на 8 тыс. вёрст границы приходилось всего до 100 тыс. войск, включая резервы. Сравнивая мощь России в Европе с "рыкающим львом" или "разгневанным слоном", газета нагло писала, что на востоке Россия подобна "ручной овечке или спящей кошке" и бояться её всё равно, что пугаться "тигровой шкуры". АВПР. Яп. стол. N 896, л. 135 - 137, 140, 141, 144, 146. Приложение к донесению Шевича (в русском переводе) от 30 (18) марта 1890 года.
      108. Записка студента русской миссии в Токио Распопова с изложением "труда" Инагаки и переводом на русский язык его IX главы под названием "О готовности Японии перед Сибирской железной дорогой". АВПР. МИД. Тихоок. стол. N 486. К. З. 1889 - 1897, л. 103 сл.
      109. Газ. "Коккай" от 30 (18) марта 1893 г.; "Хокай Симбун" (в Хакодате) от 27 (16) марта 1893 года. АВПР МИД. Тихоок. стол. N 486. К. З. 1889 - 1897., л. 111 - 117. Приложение к депеше Хитрово от 28 (16) марта 1893 года.
      110. Там же.
      111. "Коккай" от 9 марта (25 февраля) 1893 года. Там же.
      112. "Дзию" от 22 (10) апреля 1893 года. Там же.
      113. АВПР МИД. Яп. стол. К-14. N 899. Донесение Хитрово от 1 февраля (20 января) 1894 года.
      114. Записка "Воина между Китаем и Японией, её причины и возможные последствия" АВПР МИД Яп. стол. 1804. N 77, л. 12 - 13.
      115. Копия с донесения вице-консула в Хакодате от 24 (12) июля 1894 года. Там же, л. 55 - 60.
      116. Перевод этой статьи приложен к донесению Хитрово от 4 марта (20 февраля) 1894 года, АВПР. МИД. К-14. N 899. 1894, л. 71 - 73. Царский посланник в Токио Хитрово расценивал все эти заявления японской печати как "наивные и полные самомнения разглагольствования". В Петербурге Японию также не считали ещё крупной величиной, и царь на донесении Хитрово ограничился пометою: "Весьма курьёзно!" Но угрозы японской печати относительно Англии и заявления её о возможности сближения Японии с Россией и Францией, имевшие целью лишь достичь согласия Англии не мешать войне Японии с Китаем, Хитрово принимал за чистую монету.
    • Нарочницкий А. Л. Балканский кризис 1875-1878 гг. и великие державы
      By Saygo
      Нарочницкий А. Л. Балканский кризис 1875-1878 гг. и великие державы // Вопросы истории. - 1976. - № 11. - С. 32-52.
      Прошло столетие со времени подъема национально-освободительной борьбы балканских народов против чужеземного ига и Балканского кризиса 1875 - 1878 годов1. Составная часть этого кризиса - русско-турецкая война 1877 - 1878 гг., несмотря на реакционность царизма, имела важные прогрессивные последствия для балканских народов: она оказала прямое содействие их борьбе за национальную независимость, против турецкого феодально-абсолютистского гнета. Важную роль в ходе Балканского кризиса 1875 - 1878 гг. играла политика так называемых великих держав, породившая множество противоречивых мнений в исторической литературе. Вот почему уместно обратиться к итогам исследования этих проблем, которые уже давно занимают советских историков.
      За 100 лет об этих событиях накопилась огромная литература, было издано множество документальных материалов. Анализ политики великих держав и балканских государств в 1875 - 1878 гг. продвинулся с тех пор далеко вперед, хотя еще во многом не завершен. Представление о характере, причинах и содержании Балканского кризиса того времени постепенно менялось и обогащалось по мере его изучения. Известны примитивные публицистические версии, взятые из дипломатических фальшивок и прессы 70-х годов прошлого века, о Балканском кризисе как результате "происков русских эмиссаров"2, о том, что захват Константинополя был извечной целью царской России, легенды об "обороне" Австро-Венгрии и Англии от "русской агрессии", о "бескорыстной защите целостности" Турецкой империи Англией, о "защите" Австро-Венгрией "порядка" в Боснии и Герцеговине, о том, что политика России диктовалась одними только религиозно-национальными симпатиями к славянам. Подобные легенды имели хождение в прошлом, да и сейчас еще не совсем забыты3. Балканские события долгое время анализировались в российской и зарубежной буржуазной историографии также с точки зрения традиционной дипломатической истории, формального хода дипломатических переговоров, но внутренние причины кризиса, национальные движения, народные восстания, классовая сущность политики государств и позиции политических партий и течений не рассматривались.
      Однако такой устарелый подход уже уступил место более глубокому научному анализу событий 1875 - 1878 годов. Прогресс научного исследования совершался в ходе критического пересмотра и отбрасывания перечисленных выше штампов, преодоления националистической идеализации позиции тех или иных государств, установления более полной и точной картины фактов на основе архивных и других источников. Югославские ученые, например, отвергли неверное представление относительно причин боснийско-герцеговинского восстания, которое якобы вспыхнуло вследствие подстрекательства иностранных агентов, хотя этой точки зрения придерживался в сербской буржуазной историографии один из видных ее представителей, С. Р. Йованович4. В. Чубрилович, В. Чорович, М. Экмечич и другие югославские ученые5, опираясь на факты, решительно подчеркивают ошибочность этого мнения. Современная югославская историография внесла крупный вклад в разработку истории боснийско-герцеговинского восстания и его международных последствий. В болгарской историографии были подвергнуты критике английские "Синие книги", в которых утверждалось, что борьба славян против Турции была спровоцирована русской агентурой.
      Разумеется, в рамках статьи невозможно осветить все аспекты Балканского кризиса в целом, подробно рассмотреть международные проблемы, возникавшие в его ходе. Наша задача более ограниченна - изложить основные итоги исследования советскими историками политики великих держав в связи с Балканским кризисом 1875 - 1878 годов. Понять и оценить значение выводов советской исторической школы по этой проблеме можно лишь сопоставляя их с выводами буржуазной историографии. Необходимо также иметь в виду общность основных принципиальных позиций советских ученых в освещении этих проблем с концепциями историков социалистических стран.
      Общеизвестно, что наша историческая наука опирается на марксистско-ленинскую методологию, которая дает теоретическую основу для широкого комплексного классового подхода к истории балканских стран и кризиса 1875 - 1878 гг. с учетом процессов социально-политического и экономического развития. Отсюда вытекает подход к балканским событиям и к так называемому восточному вопросу XVIII - начала XX в, как к сложному переплетению процессов внутреннего упадка, разложения Османской империи, развития национально-освободительных движений, образования и роста молодых национальных государств, противоречий между великими державами в этом регионе. К. Маркс и Ф. Энгельс разоблачали их агрессивные цели на Ближнем Востоке и в то же время отмечали, что в сложившейся обстановке и греки, и славяне "видят в России свою естественную покровительницу"6. Русско-турецкие войны и политика России постепенно подрывали турецкое господство на Балканах, содействовали образованию и развитию там буржуазных национальных государств.
      Положение на Балканах в последней трети XIX - начале XX в. глубоко осветил В. И. Ленин. Он исходил из необходимости учитывать теснейшую связь внешней и внутренней политики, глубокие истоки процессов и событий, лежащих в основе Балканского кризиса 1875 - 1878 гг., и давать их классовый анализ. В. И. Ленин подчеркивал, что при изучении общественной жизни надо всесторонне анализировать всю совокупность фактов, учитывать сложные исторические явления в их взаимосвязи, тогда как выхватывание отдельных "фактиков" не дает надежной основы для правильных выводов, есть только "игра в примеры"7. При исследовании политики великих держав исходным моментом должно служить выяснение целей и интересов господствующих классов, которым принадлежала решающая роль в определении внутренней и внешней политики.
      Для анализа сущности кризиса 1875 - 1878 гг. важное значение имеет правильное понимание прогрессивной роли национально-освободительных движений и образования самостоятельных национальных государств. В. И. Ленин не раз подчеркивал позитивную роль освободительных национальных движений, в частности на Балканском полуострове. Он писал, что в эпоху крушения феодализма и абсолютизма и складывания буржуазно- демократического общества и государства "национальные движения впервые становятся массовыми, втягивают так или иначе все классы населения в политику путем печати, участия в представительных учреждениях и т. д.". Для этой эпохи "типично пробуждение национальных движений, вовлечение в них крестьянства, как наиболее многочисленного и наиболее "тяжелого на подъем" слоя населения в связи с борьбой за политическую свободу вообще и за права национальности в частности"8. В. И. Ленин отмечал, что в это время народное движение является общедемократическим, то есть "буржуазно- демократическим по своему экономическому и классовому содержанию". В другом месте он писал, что "наилучшие условия развития капитализма на Балканах создаются как раз в мере создания на этом полуострове самостоятельных национальных государств"9.
      "В Восточной Европе (Австрия, Балканы, Россия), - писал В. И. Ленин, - до сих пор не устранены еще могучие остатки средневековья, страшно задерживающие общественное развитие и рост пролетариата. Эти остатки - абсолютизм (неограниченная самодержавная власть), феодализм (землевладение и привилегии крепостников-помещиков) и подавление национальностей"10. Капитализм на Балканах, указывал В. И. Ленин, развивается в конце XIX - начале XX в. бурно, но неравномерно. "В Восточной Европе - на Балканах, в Австрии и в России - мы видим наряду с районами высокоразвитого капитализма угнетение масс феодализмом, абсолютизмом, тысячами остатков средневековья. Крестьянин в Боснии и Герцеговине на берегах Адриатики до сих пор задавлен крепостниками-помещиками"11. Развитие капитализма ставило в порядок дня ликвидацию отживших остатков средневековья в этом регионе Европы.
      Национальное движение народов Балканского полуострова В. И. Ленин оценивал как прогрессивные усилия, направленные на создание буржуазных национальных государств. Касаясь русско-турецкой войны 1877 г., В. И. Ленин писал, что ее содержанием являются "буржуазно-национальные движения или "судороги" освобождающегося от разных видов феодализма буржуазного общества"12. И в событиях 1877- 1878 гг. В. И. Ленин прежде, всего видел их наиболее характерные особенности, которые для балканских народов выражаются в присущем периоду развития капитализма образовании национальных государств. "1877 - 1878: (Освобождение национальных государств на Балканах.)"13 - так характеризовал В. И. Ленин этот период в "Тетрадях по империализму". Войны в этот период, писал он, "были связаны, несомненно, с важнейшим "народным интересом", именно: с могучими, затрагивающими миллионы буржуазно-прогрессивными, национально-освободительными движениями, с разрушением феодализма, абсолютизма, чужестранного гнета"14. В. И. Ленин подчеркивал зависимость национальных вопросов на Балканах от социально-экономических, указывая, что решение последних явится и предпосылкой успешного решения национальных проблем. Он отмечал, что лишь "доведенное до конца экономическое и политическое освобождение крестьян всех балканских народностей может уничтожить всякую возможность какого бы то ни было национального угнетения"15.
      Отвергая с интернационалистических позиций все разновидности националистической идеализации политики великих держав, В. И. Ленин раскрывал буржуазную и помещичью сущность этой политики, ее экспансионистский характер, характеризовал ее как "систему колониального грабежа и вмешательства держав в дела Балканского полуострова"16. Указывая на положительные результаты русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг., следствием которой явилось "освобождение национальных государств на Балканах", он здесь же отмечал, что вмешательство европейских держав в ближневосточный кризис 1875 - 1878 гг. было вызвано захватническими целями. "Грабят ("делят") Турцию (Россия + Англия + Австрия)", - так характеризовал он события 1877- 1878 годов. Результаты Берлинского конгресса В. И. Ленин оценивал именно как раздел, ограбление Турции великими державами. "Берлинский конгресс (грабят Турцию)"17, - подчеркивал он18.
      Можно сказать, что привлечение новых источников и критическое исследование проблем Балканского кризиса 1875 - 1878 гг. подтвердили приведенные выше оценки и положения В. И. Ленина. Ниже рассматриваются важнейшие итоги исследований советских историков в области политики каждой из великих держав19 в Балканском кризисе. Политика России. Классические в советской исторической литературе труды С. Д. Сказкина, В. М. Хвостова, С. А. Никитина и другие работы и документальные публикации позволили воссоздать в целом правильную картину политики России на Балканах в 1875 - 1878 годах20. Они разработали цельную концепцию роли России в Балканском кризисе, раскрыли обусловленность ее политики, показали несостоятельность ряда легенд и вымыслов зарубежной и российской дореволюционной публицистики и историографии, дали оценку позиции некоторых общественных течений, в частности славянофилов и панславистов, в отношении балканских событий того времени.
      Документально установлено, что царское правительство (прежде всего Александр II, князь А. М. Горчаков, военный министр, министр финансов, шеф жандармов и др.) длительное время всячески пыталось добиться разрешения Балканского кризиса дипломатическим путем, старалось удержать от войны Сербию и Черногорию. Причиной этому были слабая подготовленность России к войне, финансовые трудности, нежелание форсировать развал Османской империи в условиях, когда этим вследствие военной и экономической слабости России с наибольшей выгодой могли воспользоваться Англия, Австро-Венгрия и другие великие державы, страх перед возможностью их новой коалиции против России. Царское правительство стремилось не допустить, чтобы начавшиеся на Балканском полуострове восстания переросли во "всеобщее возмущение", и добивалось от султана проведения реформ. Россия оказывала в этом вопросе наиболее активное дипломатическое давление на Турцию. Версия же о том, что восстания в Герцеговине и в Болгарии были делом рук русских подстрекателей, не имеет ничего общего с действительностью.
      Когда Балканский кризис возник, правительство России сочло необходимым оказать поддержку национально-освободительной борьбе южных славян, видя в них опору своего влияния на полуострове. Вместе с тем оно, учитывая неготовность России к войне и слабость сил самих балканских народов, предостерегало их от преждевременных и изолированных выступлений. Довольно подробно освещены, но требуют еще более глубокого исследования некоторые разногласия в правительственных сферах России по этим вопросам - действия посла в Константинополе Н. П. Игнатьева, сторонника проведения более активной политики на Балканах, настроения некоторых идеологов крайней реакции вроде К. П. Победоносцева, желавшего войной с Турцией отвлечь народное недовольство и упрочить царский режим военными победами.
      В конечном итоге, когда Сербия, воевавшая с Турцией, оказалась перед угрозой полного разгрома, правительственные круги во главе с Александром II приняли решение начать войну с Турцией, чтобы избежать потери своего влияния на Балканском полуострове, укрепить и расширить его победоносной войной. Ярко выраженный реакционный характер имело стремление царского правительства путем военных побед отвлечь от себя народное недовольство в самой России, укрепить реакцию внутри страны и свое влияние в Европе. На эти цели царизма указывали К. Маркс и Ф. Энгельс21. Достигнуты они в ходе войны не были. Вместе с тем удар, нанесенный по турецкому господству на Балканах, и помощь освободительному движению балканских народов были фактами прогрессивными.
      Значительному уточнению подверглись представления о территориальных притязаниях России к Турции. Теперь можно считать доказанным, что захват Константинополя не входил в планы царского правительства. Территориальные требования России ограничивались Южной Бессарабией и Батумом, а вопрос о Карее и Ардагане возник лишь в ходе войны. Зато Австро-Венгрия еще перед войной добилась согласия России на оккупацию Боснии и Герцеговины22 при условии предоставления им автономии.
      Нередко буржуазные авторы утверждают, что Россия поддерживала главным образом болгар и в меньшей мере оказывала содействие Сербии и Черногории. Известно, что переориентация Сербии на Австрию в 1867 г. и последовавший затем выход из Балканского союза Черногории и Греции весьма затрудняли более активную политику России в западной части Балканского полуострова. Серьезные трудности в этом плане создали Рейхштадтское соглашение 1876 г. и Будапештская конвенция 1877 г., предоставлявшие Австро-Венгрии решающую роль в западной части Балканского полуострова. За нейтралитет Австро-Венгрия требовала в качестве компенсации согласия на занятие ею Боснии и Герцеговины и обязательства России не создавать на Балканах крупного славянского государства. Российское правительство пыталось удержать Сербию от объявления войны Турции, но было твердо намерено не допустить ее разгрома Турцией и стало на ее защиту. Русский ультиматум Порте был предъявлен после неоднократных обращений князя Милана к России с просьбой о помощи. Это необходимо учитывать, как и территориальные приращения к Сербии и Черногории, предусмотренные Сан-Стефанским договором 1878 года. К сожалению, отношения России с Сербией и Черногорией, дипломатические переговоры с ними в 1875 - 1878 гг. до сих пор не освещены еще в достаточной мере в советской историографии и архивный материал по этим вопросам еще далеко не полностью использован.
      Поддержка царским правительством освободительного движения балканских народов, несомненно, была обусловлена его собственными классовыми целями, в частности стремлением к расширению своего влияния, ослаблению господства Турции на Балканском полуострове и осуществлению некоторых территориальных притязаний. Однако это отнюдь не перечеркивает положительное значение русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг. для утверждения и развития самостоятельных балканских государств и прогрессивное значение той поддержки, которую балканским народам оказывали русская армия и различные круги русского общества. Важное значение имело укрепление связей русских общественных кругов и боевого сотрудничества русской армии и добровольцев с балканскими народами, прежде всего с болгарским.
      Глубокая вера болгар в Россию как в своего защитника от турецкого господства вызывала недовольство среди европейских политиков, стремившихся представить болгарский народ пассивно переносящим свое угнетенное положение. Составители некоторых западноевропейских публикаций пытались создать впечатление, что освобождение Болгарии было совершено русской армией без участия ее населения и даже вопреки его воле23. В противовес этой неверной концепции в советской и болгарской марксистской историографии большое внимание уделено изучению русско-болгарского боевого сотрудничества в борьбе против османского владычества. В память освобождения Болгарии был издан специальный сборник24 и ряд других книг. Русская армия вступила в страну, народ которой активно помогал ей в войне против Турции. В 1877 - 1878 гг. развернулось широкое русско- болгарское боевое содружество, способствовавшее победе над Турцией.
      За последние десятилетия появились не только новые советские и болгарские исследования истории русско-турецкой войны, но был издан ряд специальных работ и документальных публикаций, осветивших роль России в борьбе за освобождение Болгарии и, в частности, такие вопросы, как военное обучение болгар, формирование болгарского ополчения, ход совместных русско-болгарских вооруженных действий против Турции. В итоге была более точно определена роль национально-освободительной борьбы болгарского народа в русско-турецкой войне. Изучено было не только участие болгарских отрядов в военных действиях против турецкой армии, но и добровольная экономическая помощь населения русским войскам, первые шаги по воссозданию национального Болгарского государства и т. д.25.
      В историографии Народной Республики Болгарии на основе прежде всего болгарских источников Д. Косевым, Х. Христовым и другими учеными глубоко освещена история боевого содружества русских воинов и болгарского народа. Д. Косев следующим образом определяет значение русско-турецкой войны: "Необходимо прежде всего помнить, что она спасла болгарский народ от новых громадных жертв, которые он неизбежно понес бы в жестокой и неравной борьбе с Османской империей"26. Болгарские историки отмечают огромные жертвы, принесенные русским народом в борьбе за освобождение порабощенных Турцией южнославянских народов. Болгарский народ был освобожден ценой жизни 200 тыс. русских воинов. Несмотря на реакционность замыслов царизма, русская армия помогла славянским народам в их борьбе против турецкого владычества. В ходе русско-турецкой войны совершилась, по сути дела, буржуазно-демократическая революция, уничтожившая прогнившую османскую феодально-деспотическую систему и расчистившая путь для капиталистического развития Болгарии. Разумеется, освобождение принес Болгарии не тот "радикальный переворот", который проповедовал болгарский революционный демократ Христо Ботев. Царское правительство было вынуждено взять в Болгарии курс на создание конституционной буржуазной монархии, хотя и пыталось затем поддерживать в стране реакционные группировки.
      Советские историки положили начало изучению процесса ликвидации турецкого феодального землевладения (Н. Г. Левинтов). Болгарские авторы Х. Христов, Л. Беров внесли крупнейший вклад в исследование этой проблемы. Затем было более конкретно установлено (работы В. Д. Конобеева) существо социального переворота в Болгарии. Ликвидация турецкой верховной собственности на землю привела к упразднению феодальной ренты и превратила болгарских крестьян в полных собственников обрабатываемой земли.
      Как известно, в ходе русско-турецкой войны был ликвидирован государственный аппарат турецкой власти и воссоздано Болгарское государство в форме конституционной монархии. Его организация была осуществлена при активном воздействии русского гражданского управления. Органы местного самоуправления создавались самим населением на освобожденной от турецких войск территории при поддержке русских военных и гражданских властей. Помощь России в возрождении болгарской государственности также имела важное прогрессивное значение вопреки реакционности царизма. Воссоздание Болгарского государства было предусмотрено Сан-Стефанским мирным договором. По его условиям Болгария была объявлена самоуправляющимся княжеством в границах, которые вызвали решительные возражения на Берлинском конгрессе со стороны западных держав. Хотя Берлинский конгресс значительно урезал эти границы, но именно 3 марта 1878 г. - день подписания Сан-Стефанского мира - стал днем освобождения Болгарии от турецкого ига. Каждый год болгарский народ отмечает этот день как свой национальный праздник.
      Вопрос о политике России в отношении Румынии в эти годы также получил освещение в ряде исследований советских историков, особенно в работах М. М. Залышкина и Е. Е. Чертана27. Анализ экономического и политического положения Румынии в середине 70-х годов XIX в. привел их к выводу, что предпосылкой создания румынского буржуазного государства было внутреннее развитие страны. Вместе с тем созданию из Валахии и Молдавии единой помещичье-буржуазной Румынии способствовали политика России, заинтересованной в подрыве условий Парижского мира 1856 г., и отчасти политика Франции. В 1877 - 1878 гг. война России с Турцией и русско-румынский союз в этой войне явились необходимым условием достижения Румынией полного освобождения от турецкого господства.
      Национальные интересы Румынии требовали оказания содействия и активной помощи южным славянам, но ее правительство в начале Балканского кризиса заняло позицию нейтралитета. Одной из причин этого было враждебное отношение Австро-Венгрии и Англии к стремлению Румынии достичь полной независимости от Турции. Более благоприятная позиция России в этом вопросе, сочувствие широких масс румынского народа национально-освободительному движению южных славян, усилившееся движение за независимость внутри страны привели к изменению политики нейтралитета и сближению с Россией. Именно заключение политической и военной конвенции с Россией в начале апреля 1877 г., объявление войны Турции привели к провозглашению независимости Румынии 9 мая 1877 года. Победы русской армии имели решающее значение для закрепления этого результата. Участие Румынии в русско-турецкой войне 1877 - 1878 гг. на стороне России помогло подтвердить и закрепить право Румынии на самостоятельное национальное существование, что и нашло затем отражение в решениях Берлинского конгресса. Решение проблемы независимости было достигнуто Румынией при объединении ее усилий с усилиями России.
      Таким образом, детальное исследование взаимоотношений России и Румынии также показало, что, какие бы цели ни преследовали господствующие классы России в странах Балканского полуострова, ее политика в этом регионе имела многие объективно прогрессивные последствия. Россия, несмотря на реакционность царизма, оказала значительную помощь Румынии в ее борьбе за полное объединение, сохранение и расширение автономии Румынского государства, помогла достижению независимости страны, признав за нею права суверенного государства. В результате проведенных советскими историками исследований более широкое освещение получили также русско-румынские революционные и другие общественные связи того времени.
      Александр II, Победоносцев и значительная часть правительственных кругов рассматривали движение южных славян исключительно с точки зрения внешнеполитических выгод царского правительства. Прибалтийская знать, представителей которой было немало на русской дипломатической службе, относилась иронически к идеям панславистов. Этой же позиции в значительной мере придерживались и сам Александр II, и великий князь Александр Александрович (будущий царь Александр III).
      Реакционные панслависты на первое место ставили свои религиозные и националистические идеи, носились с химерическими планами славянской федерации на Балканах под эгидой царизма, что, впрочем, не входило в намерения самого царского правительства.
      Иной была позиция широких слоев русского общества и народных масс. В России развернулось бурное общественное движение в защиту южных славян. В нем и, в частности, в сборе пожертвований принимали участие и дворяне, и купечество, и интеллигенция. Интересно подчеркнуть, что большую часть денежных и других пожертвований в фонды помощи внесли простые трудовые люди - крестьяне и горожане. Многие из революционных народников принимали участие в движении в защиту балканских народов. Известна роль в этом движении выдающихся художников (В. Поленов, К. Маковский), писателей (Г. Успенский и др.), врачей (С. Боткин), критиков (В. Стасов), скульпторов (М. Антокольский). Их побуждения отличались высоким бескорыстием и благородством. Русские добровольцы, врачи, сестры милосердия нередко показывали примеры беззаветного самопожертвования. Широко известен подвиг русской девушки Юлии Вревской, графини родом, ставшей сестрой милосердия и в условиях походной жизни погибшей от болезни в 22- летнем возрасте.
      Новейшие исследования и публикации намного расширили наше представление о позиции различных общественных кругов и течений в России в отношении освободительного движения южных славян против турецкого господства и русско-турецкой войны. Рассмотрение литературы по этим вопросам выходит, однако, за рамки статьи. Советские ученые исследовали также отклики на Балканский кризис не только в Европе, но и в США и Японии28, однако и этот вопрос лежит за пределами рассматриваемой темы. Как было упомянуто, советские историки показали, что надежда реакционных правительственных кругов на то, что война с Турцией отвлечет общественное недовольство и укрепит самодержавие, не оправдалась. Огромные издержки на войну и людские потери содействовали дальнейшему ослаблению царского режима внутри страны. Как известно, сразу же после русско-турецкой войны в России возникла революционная ситуация 1879 - 1881 гг., изучением которой занята большая группа советских ученых во главе с М. В. Нечкиной.
      Политика Австро-Венгрии. В ходе Балканского кризиса, особенно во время русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг., важное значение имела позиция Австро-Венгрии. Советские ученые всегда подчеркивали классовую помещичье-буржуазную суть политики правящих кругов габсбургской двуединой монархии. Эти круги хотели сохранить и упрочить господство над народами своей многонациональной державы, распространить ее власть или политическое влияние на другие народы Балканского полуострова. С этой точки зрения для них особенно важное значение приобретало подавление национально-освободительного движения балканских народов, в первую очередь славянских. Из всего этого вытекал и ярко выраженный реакционный и экспансионистский характер политики Австро-Венгрии, на Балканах в частности, ее экономическая экспансия в этом направлении в связи с возрастающим значением рынка балканских стран для австрийской буржуазии. Одним из важнейших средств австрийского проникновения в этот регион являлось железнодорожное строительство на Балканском полуострове. Планы овладения Боснией и Герцеговиной также имели свой экономический аспект.
      В Австро-Венгрии важная роль принадлежала мадьярскому дворянству, которое было особенно заинтересовано в подавлении освободительного движения славянских народов, так как большая часть населения "земель короны св. Стефана" состояла из славян. Граф Д. Андраши олицетворял эту мадьярскую политическую группировку в австро-венгерском правительстве. Вместе с тем некоторые представители правящих кругов австрийской части империи вынашивали планы превращения ее из дуалистической в триалистическую с тем, чтобы ослабить венгерское влияние, создав третью, славянскую, часть Габсбургской монархии. Они намеревались путем сделки с Россией разграничить сферы влияния на полуострове, включить в состав своего государства южнославянские области западной половины Балкан, начав эту политику с захвата Боснии и Герцеговины. В создавшейся ситуации графу Андраши приходилось маневрировать при осуществлении внешнеполитического курса. Указанные исходные моменты австро-венгерской политики на Балканах нашли отражение в фундаментальных трудах С. Д. Сказкина, В. М. Хвостова29 и других советских ученых.
      После потери Ломбардии (1859 г.) и поражения в войне с Пруссией (1866 г.) стремление австрийских правящих кругов к захвату Боснии и Герцеговины стало проявляться все более заметно. Выдвигались соображения военно-политического и экономического характера, например, о том, что, пока эти области находятся в руках Турции, нельзя думать об экономическом подъеме империи. Высказывались мнения, что территориальные потери предшествующих времен требуют "компенсации". Весной 1875 г. император Франц-Иосиф I совершил поездку в Далмацию, в основе которой лежали военно-экономические мотивы. Но для того, чтобы осуществить эти цели, надо было доказать, что Турция не способна управлять указанными провинциями, и сделать так, чтобы они не попали в руки других великих держав30.
      Хотя Андраши был против какого-либо расширения Габсбургской монархии на юг, он все же вынужден был прислушиваться к мнению двора и военно-аристократических кругов. В официальных выступлениях вплоть до весны 1875 г. он маскировал политику Австро-Венгрии, заявляя, что она абсолютно не помышляет об оккупации Боснии и Герцеговины. При этом он оставлял лазейку, отмечая, что такая политика может иметь место до тех пор, пока безопасность империи не будет затронута31. Секретная же деятельность в этой области шла полным ходом. В лице России Австро-Венгрия видела главного противника осуществления своей политики на Балканах. Не имея особых экономических интересов на Балканах вследствие неразвитости своей промышленности и транспорта, Россия в определенных рамках оказывала помощь национально-освободительному движению и пользовалась большой симпатией патриотов не только в восточной, но и в западной части Балканского полуострова32.
      Австро-русские противоречия и антиславянская направленность политики Габсбургской монархии отразились в 1875 - 1876 гг. на рассмотрении проекта реформ в Боснии и Герцеговине, находившихся под властью султанской Турции. Пресловутая нота Андраши (30 декабря 1875 г.) приглашала Турцию и великие державы к проведению умеренных реформ для облегчения участи христианских подданных султана. Нота преследовала цель по возможности ограничить роль России и Сербии в определении характера указанных реформ, поставив этот вопрос в зависимость от участия в его решении ряда других держав. В особенности Андраши стремился урезать политические требования народов Боснии и Герцеговины и оставить их пока под властью Турции. Он считал, что легче осуществить на Балканах экономическую экспансию при сохранении "дряблой" Турции, и опасался дальнейшего развития Балканского кризиса33. Одновременно он искал тайного соглашения с Россией на случай войны.
      Инициаторами публикации важнейших источников о подлинных целях Австро-Венгрии в ходе Балканского кризиса явились советские ученые34. Осложнения на Балканах в середине 70-х годов XIX в. ставили новые задачи перед правительствами Австро-Венгрии и России, каждое из которых искало выгодных для себя решений. Такая попытка имела место во время встречи в Рейхштадте Франца-Иосифа I и Андраши с Александром II и Горчаковым (8 июля 1876 г.). Как известно, специального протокола не было подписано, но остались записи бесед в двух редакциях (русской и австрийской), отличающиеся друг от друга по Содержанию35. Обе стороны декларировали "принцип невмешательства" в балканские дела, который являлся скорее результатом отсутствия взаимоприемлемых решений. Взрывоопасная ситуация на Балканах сохранялась. По русской записи, Австро-Венгрия в случае войны и перекройки карты Балкан получала только часть Боснии, по австрийской, - всю Боснию и большую часть Герцеговины. Очевидно из этого, что в ходе беседы аппетиты Австро-Венгрии не были удовлетворены и полной договоренности не было достигнуто, хотя австрийский император Франц-Иосиф II внешне был очень доволен результатом этой встречи.
      Рейхштадтская сделка была уточнена, как известно, Будапештской конвенцией, в которой отражено было, в частности, стремление Австро-Венгрии не допустить создания на Балканах большого славянского государства. Российское правительство дало такое обещание, хотя самый термин "большое" допускал весьма различные толкования. При поддержке Германии и Англии Андраши упорно добивался своей цели, выторговывая у России уступки. Он рассчитывал, что в случае русско-турецкой войны Австро-Венгрия сохранит нейтралитет и вместе с тем оккупирует в виде "залога" Боснию и Герцеговину.
      Условия Сан-Стефанского мирного договора, способствовавшие возрождению Болгарского, Румынского, Сербского и Черногорского государств, находились в явном противоречии с планами Австро-Венгрии. Для уточнения ее Позиции в марте 1878 г. в Вену была послана миссия во главе с российским послом в Константинополе Н. П. Игнатьевым36. На миссию обрушился град обвинений в нарушении условий Рейхштадта и Будапешта. Австро-Венгрия требовала обеспечения себе торгового пути к Эгейскому морю, экономического влияния в Вардарской долине, выступала против ослабления Турции и т. д. В планы двуединой монархии входило противопоставление друг другу Сербии и Болгарии, чтобы, сталкивая их, укрепить свое влияние на Балканах. Андраши заявил Игнатьеву, что будет настаивать на созыве европейского конгресса, и пригрозил союзом с Англией.
      Эта программа нашла горячее одобрение у германского канцлера О. Бисмарка. Андраши легко достиг взаимопонимания и с Англией, позиция которой была близка к австро-венгерской. 6 июня 1878 г. три державы подписали договор о проведении согласованной политики на конгрессе. На Берлинском конгрессе позиции Германии и Англии содействовали тому, что Австро-Венгрия без единого выстрела получила Боснию и Герцеговину; были удовлетворены и другие ее претензии. Подъем национально-освободительного движения в этих областях был временно подавлен.
      Все это подтверждает, что политика Австро-Венгрии в отношении Боснии и Герцеговины носила экспансионистский и реакционный характер. Шаг за шагом следуя своей цели, она на Берлинском конгрессе в основном добилась ее реализации. Нельзя не отметить откровенный характер заявления Андраши на заседании конгресса 28 июня 1878 года. Он сказал, что в Боснии и Герцеговине царит "анархия" и больше нельзя "сидеть в бездействии", когда на территорию империи проникают тысячи беженцев, содержание которых ложится тяжелым бременем на государство и местных жителей. Мысль о предоставлении боснякам и герцеговинцам автономии казалась ему совершенно неприемлемой37.
      Реакционность этих рассуждений и желание Андраши подавить освободительное движение в Боснии и Герцеговине очевидны.
      Советские историки подчеркивают, что политика Австро-Венгрии в годы Балканского кризиса и русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг. ничего общего не имела с "защитой" Турции, что и показала оккупация Боснии и Герцеговины. Австрийские авторы много писали на эти темы, главным образом в официозно-публицистическом плане, они идеализировали политику Андраши, игнорируя ее классовые основы37. Оценки же политики России биографом Андраши Е. Вертхаймером, по вполне обоснованному мнению американского историка Д. Раппа, особенно тенденциозны38. Известным шагом вперед явилась более объективная публикация А. Новотного39.
      Политика Германии. Выше уже отмечалось, что во время Балканского кризиса и русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг. Австро-Венгрию поддерживала Германия. Советские историки обоснованно отвергли официальные бисмарковские легенды о беспристрастии "железного канцлера" и его роли "честного маклера" на Берлинском конгрессе. Российские дипломатические источники, открытые после Великой Октябрьской социалистической революции для изучения и публикации, а также издание германских дипломатических документов ясно показали, что Германия поощряла экспансию Австро-Венгрии на Балканах. Занятая на Востоке, Габсбургская монархия должна была полностью отказаться от реванша за Садовую и не могла бы уже никогда претендовать на восстановление былого влияния в Южной Германии. Общеизвестно, что сам Бисмарк в своих "Мыслях и воспоминаниях" (т. II) расценивал австро-венгерский дуализм как своего рода плотину против славянства. Отсюда неизбежно вытекала определенная поддержка Германской империей экспансии Австро-Венгрии на Балканах. В то же время Бисмарк подстрекал Россию к войне с Турцией, чтобы ослабить ее. А это означало, что в случае возникновения австро-русского конфликта Германия встанет на сторону Австро-Венгрии. Сближение с ней позволяло Бисмарку проводить независимую от России политику. И когда в 1876 г. Горчаков через военного уполномоченного германского императора в Петербурге генерала Б. Ф. Вердера решил выяснить позицию Германии на случай австро-русской войны, ответ германской стороны был ясен: если Австро-Венгрии будет угрожать опасность, то Германия выступит на ее стороне40. В дальнейшем Бисмарк защищал интересы Австро-Венгрии, особенно ее претензии на Боснию и Герцеговину, в ходе подготовки и проведения Берлинского конгресса и оказывал давление на Порту.
      Важным и убедительно обоснованным тезисом советских исторических трудов является то, что уже в ходе Балканского кризиса, а вовсе не после Берлинского конгресса, закладывался фундамент австро-германского антирусского союза. Основа этого союза наметилась не в результате антигерманских выступлений русской печати после Берлинского конгресса, а ранее, уже в ходе Балканского кризиса и русско-турецкой войны 1877 - 1878 годов. Советские историки осветили сложный характер дипломатической игры Бисмарка. Он подталкивал Россию к войне в расчете на то, что она увязнет на Балканах и в большей мере будет зависеть от позиции Германии. Франция осталась бы тогда изолированной, а Австро-Венгрия надежно повернула бы к союзу с Германской империей. Раздувая осложнения на Балканах и на Ближнем Востоке, Бисмарк отклонял предложения о решении ряда вопросов на мирной конференции, прикрывая свою политику миротворческой фразеологией41. В марте 1877 г. Бисмарк обещал России не только нейтралитет в случае русско-турецкой войны, но и дипломатическую поддержку. Подобные же обещания давались и Турции.
      Как и следовало ожидать, победа России в войне не была выгодна ни Германии, ни Австро-Венгрии, ни Англии. Поэтому на Берлинском конгрессе Россия оказалась в изоляции. В итоге Австро-Венгрия более других усилилась на Балканах, заняв Боснию и Герцеговину. Это имело и свои последствия. С. Д. Сказкин отмечал: "Русско-турецкая война и Берлинский конгресс создали наконец ту международную ситуацию, которую Бисмарк считал желательной с точки зрения германских интересов. Оказав поддержку Австрии, он уже стал фактически на почву тех отношений, которые были затем оформлены в австро- германском союзе"42.
      Важность приведенных выше выводов советских ученых и необходимость их популяризации видны, в частности, из того, что некоторые историки ФРГ до сих пор недооценивают старания Бисмарка изолировать Францию и его воинственные угрозы в ее адрес, особенно во время военной тревоги в 1875 году. Они умалчивают о поощрении Бисмарком экспансии Австро-Венгрии на Балканах. В ряде книг западногерманских авторов Бисмарк необоснованно именуется "апостолом общеевропейского мира". Единственным возмутителем спокойствия в Европе в 70-х годах XIX в. изображается Россия. Особенно выделяется панславизм как источник всех "беспорядков" на Балканах, хотя не подлежит сомнению отрицательное отношение наиболее влиятельных кругов при царском дворе к панславизму. В духе австрийской публицистики 70-х годов XIX в. восстания балканских народов против турецкого ига и теперь изображаются некоторыми историками ФРГ как результат действий "панславистских агитаторов". Современные историки ФРГ восхваляют позицию Бисмарка, который в 1876 г. дал знать России, что Германия не допустит разгрома Австро-Венгрии. Они хвалят и провокационную политику Бисмарка в ходе Балканского кризиса 1875 - 1878 гг., пытаются толковать ее как "миротворчество". Воспроизводятся и устаревшие версии о "беспристрастности" Бисмарка, о его роли "честного маклера" на Берлинском конгрессе. Эти тенденции присущи книгам таких западногерманских буржуазных историков, как А. Хильгрубер, В. Моммзен, Ф. Хазельмайр, В. Рихтер43. Подобные концепции повторяются и в ряде других работ, вышедших в ФРГ.
      В то же время историки ГДР приходят к заключениям, весьма близким к выводам советских ученых. В противоположность открытой апологии действий Бисмарка в западногерманской историографии ученые ГДР подходят к этим вопросам объективно. Они уделяют много внимания внешнеполитическому курсу Бисмарка44, раскрывают его политику в отношении Франции, приведшую к созданию острых конфликтных ситуаций, отмечают, что Бисмарк старался создать условия для повторения "локализованной войны" против Франции. Во второй половине 70-х годов XIX в. германское правительство намечало возможность "превентивной войны" против Франции во избежание войны на два фронта в будущем45. Бисмарк разжигал противоречия между Россией и Австро-Венгрией в интересах своей политики, имея в виду усиление позиций Германии. Он был ярым противником освободительной борьбы балканских народов и стремился использовать для этой целя реакционные силы других государств, прежде всего Австро-Венгрии. Политика Бисмарка в ближневосточном кризисе 1875 - 1878 гг. содействовала поддержанию напряжения на Балканах46 и возникновению русско-турецкой войны. Э. Энгельберг (ГДР) пишет, что вся политика "железного канцлера" носила милитаристский характер. Ученый решительно выступает против изображения Бисмарка в качестве миротворца, противника войны, разоблачает несостоятельность легенды о политике "честного маклера" на Берлинском конгрессе, показывает антигуманный, антидемократический характер позиции Бисмарка, пишет, что осенью 1876 г. он был готов пойти навстречу русскому запросу (относительно войны с Австро-Венгрией) при условии, что Россия гарантирует Германии обладание Эльзасом и Лотарингией, что означало бы резкое обострение отношении между Россией и Францией и полную изоляцию последней47. Э. Энгельберг, однако, несколько преувеличивает влияние панславизма на внешнюю политику царского правительства48, но в целом его глубоко обоснованный анализ событий сходен с концепциями советской историографии.
      Политика Англии. В исторической литературе весьма запутан вопрос о характере британской политики в ходе Балканского кризиса и русско-турецкой войны 1877 - 1878 годов. В традиционной английской историографии консервативного толка упорно проводилась идея о якобы чисто "оборонительной и бескорыстной" роли Великобритании в этих событиях. Англия изображалась как "защитница" Турции от "русской агрессии". Такую точку зрения выдвинули еще современники событий Х. Раулинсон и Х. Вормс49. Их книги носили публицистический характер, были обусловлены политическими соображениями момента, но положили начало огромной апологетической литературе, ставшей особенно обильной с наступлением империалистической эпохи и прославлявшей политику консервативного правительства Б. Дизраэли. В качестве характерного примера может служить хотя бы его биография, принадлежащая перу Дж. Бекля и В. Монипенни50. Эти авторы придерживаются несостоятельной версии об агрессивности политики одной только России в восточном вопросе. В книге английского историка Б. Самнера51, хотя и делается попытка рассматривать дипломатическую историю в связи с экономическими и социальными факторами, Балканский кризис необоснованно представляется как следствие интриг русской дипломатии. Самнер продолжает традиционную концепцию оправдания английской захватнической политики необходимостью обороны от "русской агрессии" и обходит молчанием экспансионистские цели Англии.
      Эта точка зрения получила поддержку и за океаном. Американский историк У. Лангер выставляет в качестве виновника восточного кризиса Россию и "панславизм", а политику Англии изображает как исключительно оборонительную52. С ним сходится и другой американский историк, профессор Стэнфордского университета Д. Харрис. Претендуя на объективность изложения, он пишет, что Дизраэли был якобы вынужден оставить Боснию и Герцеговину на произвол Турции с целью помешать России добиться полного освобождения всех славянских провинций Османской империи. Англия, по его словам, была "другом Турции"53.
      Одновременно с консервативной версией родилась и либеральная интерпретация политики Англии в ближневосточном кризисе 70-х годов XIX века. Отражая мнение оппозиционной политической партии, концепция либеральных авторов была обусловлена соображениями политической борьбы и конкретными обстоятельствами своего времени. Либеральная партия победила консерваторов на выборах 1880 г. в основном под лозунгами критики дорогостоящей агрессивной внешней политики последних. Во время предвыборной кампании осенью 1879 г. лидер либералов У. Гладстон резко критиковал протурецкий курс правительства Дизраэли, считая подобную политику глубоко ошибочной. "Как прежде он призывал турок к ответу, так теперь он звал лордов Биконсфилда и Солсбери к ответу перед общественным мнением за их поведение, особенно в области внешней политики"54, - пишет один из панегиристов Гладстона. Начавшаяся с работ герцога Аргайльского и П. Клэйдена55, которые критиковали агрессивный курс Дизраэли с целью привлечения на сторону своей партии избирателей, либеральная историография выросла со временем в обширную и помпезную "гладстониаду". Гладстона его почитатели изображали в виде некоего идеального уникума среди политических деятелей XIX в., чуждого земных материальных интересов и следовавшего в жизни и политике лишь гуманистическим соображениям христианской морали. В работах либеральных английских историков Гладстон предстает как принципиальный противник агрессивной внешней политики и колониальных захватов, сторонник мира и сокращения военных расходов, "друг" угнетенных и малых народов56.
      Развернутая Гладстоном в 1876 г. с определенными политическими целями антитурецкая кампания и критика правительственного курса на Ближнем Востоке, а также выход в свет его памфлета "Болгарские ужасы", в котором он призывал изгнать султана с европейского континента "со всеми его пожитками"57, способствовали укоренению среди современников и в позднейшей историографии легенды о Гладстоне как последовательном "защитнике" славянства и непримиримом враге турецкого деспотизма. Подобная точка зрения проникла и на страницы русской дореволюционной либеральной литературы58. Один из представителей либеральной историографии, Р. Ситон-Уотсон, рассматривает политику Дизраэли как ошибочную, а самого Дизраэли как творца определенного курса внешней политики объявляет попросту "историческим мифом"59. Ситон-Уотсон подчеркивает попытки царского правительства разрешить Балканский кризис 1875 - 1878 гг. дипломатическим путем. Но на книге Ситона-Уотсона также лежит печать идеализации либералов во главе с Гладстоном и субъективно-идеалистического подхода к историческим явлениям.
      Классовая сущность политики правительства Дизраэли в связи с балканскими событиями 1875 - 1878 гг., а также позиция либеральной партии во главе с Гладстоном широко освещены в работах советских историков Х. Муратова, Е. В. Елисеевой, М. К. Гринвальд, Г. Н. Реутова, О. Б. Шпаро60. Обобщенная, всесторонняя характеристика ближневосточного кризиса 70-х годов XIX в. и политики держав, включая и Англию, дана в III и IV главах написанного В. М. Хвостовым фундаментального труда "История дипломатии" (т. II. М. 1963).
      На основании изучения большого конкретно-исторического материала советские исследователи установили, что действия Англии на Балканах и на Ближнем Востоке в целом в 1875 - 1878 гг. отражали ее экспансионистский курс, направленный на противодействие национально-освободительным движениям балканских народов против турецкого владычества, подчинение британскому влиянию Турции и частичный раздел или захват ее владений, особенно Египта и Кипра. Консервативный кабинет Дизраэли широко применял вмешательство во внутренние дела Турции, выразившееся, в частности, в смещении при участии английской дипломатии султана Абдул-Азиза, а затем и Мурада V. Дипломатия Дизраэли была направлена не на поддержку Турции, а на подталкивание ее к войне с Россией и подавление национально-освободительных движений в Османской империи с целью ослабить как Турцию, так и Россию, а затем потребовать "компенсаций". Англия успешно подстрекала Турцию к войне61, которая началась не столько в интересах последней, сколько нужна была Дизраэли для того, чтобы заставить ее просить о помощи: прислать флот в проливы, высадить десант и т. д. Хотя пресловутые заявления о "сохранении независимости и целостности" Османской империи по-прежнему оставались традиционным лозунгом английских консерваторов, британский премьер после покупки в 1875 г. контрольного пакета акций Суэцкого канала строил планы получения в виде "уступки" со стороны Турции какого-либо порта или острова для английской военной базы. В этом плане фигурировали даже Варна, Батум и др. пункты62. Таким образом, официальный тезис о "защите" Турции являлся лишь прикрытием истинных намерений Англии по отношению к ней.
      Советские историки, не игнорируя влияния либеральной буржуазной идеологии на политику Гладстона, учитывают прежде всего классовые основы политического курса либералов - то, что либеральная партия выражала интересы части английской буржуазии, знаменем которой было фритредерство. И если "обновленный демократический торизм", глашатаем которого выступал Дизраэли, принес первые веяния новой, империалистической эпохи с ее культом безудержной колониальной экспансии, то либералы еще были твердыми сторонниками фритредерства. Их призывы к воздержанию от прямых колониальных захватов и войн, стремление к экономии средств за счет сокращения военных расходов вытекали из интересов тех кругов английской буржуазии, которые в то время не получали непосредственных выгод от колониальных войн и больше уповали на экономическую экспансию под флагом свободы торговли. Кроме того, оппозиция английских либералов политике Дизраэли отражала нежелание платить дополнительные налоги на осуществление прямых колониальных захватов.
      Вторым обстоятельством, обусловившим тактику либералов, были соображения, продиктованные подготовкой к парламентским выборам. Критика агрессивной дорогостоящей внешней политики консерваторов и антитурецкая агитация были борьбой за голоса избирателей, не получивших выгод от политики Дизраэли. Либеральная оппозиция предлагала свою, несколько отличную от консервативной, внешнеполитическую линию. Эта линия в конечном счете также выражала интересы английской буржуазии, но иным способом. Консерваторы стремились подчинить своему влиянию Балканский полуостров, официально делая ставку на Турцию и султанский деспотизм. Либералы же считали, что Англии выгоднее ориентироваться не на дряхлеющую Турцию, а добиваться поддержки со стороны балканских народов. Симпатии к освободительной борьбе южных славян были широко распространены среди простых людей Англии, и либералы также учитывали это. Отсюда выступления либералов в парламенте, полные жалости к угнетенным славянам, тогда как речи консерваторов дышали злобой и пренебрежением к ним63.
      В выступлениях либералов красной нитью проходит мысль о том, что именно независимые или автономные балканские государства могли бы под английским влиянием стать барьером, отделяющим Россию от проливов и Константинополя. Утверждение либеральной историографии о русофильстве Гладстона требует оговорок. В своем памфлете "Болгарские ужасы" он критиковал английское правительство не за антирусскую политику, а за неумелое ее ведение, вследствие чего англичане "под предлогом противодействия и угроз" в адрес России "постоянно и очень неловко играли ей на руку"64. Следует, однако, заметить, что хотя Гладстон также имел в виду ослабление позиций России на Балканском полуострове, он намеревался осуществить ее вытеснение из этого района путем содействия славянам. Рассмотрев отношение либеральной оппозиции к ближневосточному кризису 70-х годов XIX в. на различных его этапах, Е. В. Елисеева пришла к выводу, что "оно определялось не принципиальными расхождениями с консерваторами о конечных целях английской внешней политики на Балканах, а политической конъюнктурой внутри страны, которая давала возможность либералам использовать благоприятную обстановку для борьбы за возвращение к власти"65. Во всяком случае, либералы широко использовали искреннее возмущение многих простых людей Англии турецкими жестокостями в отношении славянских народов. Что же касается постоянных апелляций Гладстона к категориям добра и зла, справедливости и разума при обосновании им своих политических позиций, то его религиозно-моральные принципы, конечно, имели значение, но не помешали ему, например, симпатизировать рабовладельческому Югу в годы гражданской войны в США.
      Во время русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг. правительство Дизраэли афишировало себя как защитника проливов, Галлиполийского полуострова и Константинополя от возможного занятия их русскими войсками, но Дизраэли при этом вынашивал планы оккупации Англией зоны проливов. "Хотел бы видеть наш флот во внутренних водах Турции и переход Галлиполи в наши руки в качестве материальной гарантии"66, - писал он британскому послу в Константинополе О. Г. Лайарду. Дизраэли приказал британскому флоту в феврале 1878 г. пройти через Дарданеллы в Мраморное море без разрешения султана.
      После Сан-Стефанского мира кабинет Дизраэли стремился ограничить уступки со стороны Турции в пользу России и славянских народов Балканского полуострова. Вместе с Австро-Венгрией он не желал допустить там образования большого славянского государства и грозил войной. Как известно, пересмотренные условия мира были вначале зафиксированы в русско- английском соглашении от 30 мая 1878 года. Спустя пять дней было подписано англо-турецкое соглашение, вошедшее в историю под названием "Кипрской конвенции". Этот договор выявил действительные цели, которые британское правительство преследовало в ближневосточном кризисе. Подчиняя себе Кипр и обеспечивая право вмешательства во внутренние дела Турции, Англия стремилась придать благовидную внешность этой конвенции, выдавая свой захват Кипра за "добровольную уступку" его Портой. Утверждение ряда английских историков о том, что со стороны Турции конвенция была добровольным актом, а со стороны Англии - "бескорыстным", направленным на защиту слабой Турции, представляется явно несостоятельным67. Уже самый факт, что англо-турецкое соглашение, которое декларировалось в качестве гарантии против дальнейшего продвижения русских войск на азиатском театре войны, было заключено после русско-английского, в котором была намечена будущая русско-турецкая граница в Закавказье, показывает несостоятельность заявлений британской дипломатии о "защите" Турции.
      На деле "Кипрская конвенция" была вырвана Англией у Турции путем угроз68. Советские исследователи установили, что захват Кипра подготавливался английским правительством еще до русско-турецкой войны69. Остров этот предполагалось использовать как плацдарм для дальнейшего английского продвижения в Восточном Средиземноморье и на Ближнем Востоке, где главным объектом британской экспансии был Египет. Купив в 1875 г. контрольный пакет акций Компании Суэцкого канала, британское правительство, по существу, стало хозяином этой важнейшей водной артерии. Это был первый акт в истории закабаления Египта Англией. Стратегическим оплотом для дальнейшей экспансии в этом направлении стал Кипр с его важным географическим положением.
      На Берлинском конгрессе обсуждался, как известно, статус черноморских проливов. Главным противником действовавших в то время международных конвенций о закрытии проливов для военных судов выступила Англия. Целью британской дипломатии было стремление добиться такого режима в проливах, который позволял бы английскому флоту проходить через Босфор и Дарданеллы в Черное море и держать под угрозой русское Черноморское побережье, что давало бы Англии большую свободу рук в Афганистане, Иране, Турецкой империи. Британский представитель на конгрессе лорд Солсбери объявил, что принцип закрытия проливов для военных судов носит характер обязательств держав перед султаном. Следовательно, это обязательство отпадает, если султан пригласит флот той или иной державы в проливы. Современный американский историк Б. Елавич характеризует заявление Солсбери как стремление "освободить английскую сторону от соблюдения соглашения по проливам"70.
      Следует признать, что ряд западных буржуазных историков теперь все чаще отказывается от безоговорочной трактовки позиции Англии в 1875 - 1878 гг, как "защиты" Турции от "русской агрессии". Та же Б. Елавич пишет, что "защита" интересов Турции провозглашалась лишь в качестве прикрытия английской политики, преследовавшей узкоэгоистические цели. "Защитники" Турции - Англия и Австро-Венгрия - "не только не имели намерения поддерживать интересы Порты, но, как стало ясно к 1878 г., они также имели определенные виды на территорию империи"71. Эти-то "защитники" и явились инициаторами частичного раздела Турции. Австро-Венгрия и Англия без единого выстрела захватили: первая - Боснию и Герцеговину, вторая - Кипр.
      Позиция Франции и Италии. В отличие от детального анализа политики Англии, Германии и Австро-Венгрии в советской историографии дана лишь весьма общая характеристика позиции Франции в период Балканского кризиса 1875 - 1878 годов. Французское правительство стремилось в то время предотвратить войну на Балканском полуострове. Конфликт России с Турцией представлялся руководителям французской внешней политики опасным, так как он мог бы развязать Германии руки для нападения на Францию72. Именно поэтому французские дипломаты старались удержать Черногорию73 и Сербию от войны. Французские деловые круги, связанные с банками, инвестировавшими капиталы в Турции, опасались укрепления влияния России в Османской империи. Конкуренция с английскими финансистами в Турции не мешала им сотрудничать с ними в целях противодействия России. Финансовые круги Франции стояли за "невмешательство" в Балканский кризис. Более широкие слои французской буржуазии, не имевшие прямых интересов на Ближнем Востоке, продолжали считать главной опасностью германскую угрозу. Они видели в России прежде всего противовес Германии и выражали определенные симпатии русской политике в ближневосточном кризисе74.
      Политика балансирования между Россией и Англией проводилась французской дипломатией в начале Балканского кризиса и нашла свое отражение в поведении французского представителя на Константинопольской конференции в ноябре 1876 года. Официальный циркуляр правительства Франции от 19 ноября 1876 г. говорил о том, что она не имеет непосредственных интересов в этом конфликте и стремится к миру и согласию между европейскими державами. Но в строго секретной инструкции французским уполномоченным было указано, что они должны поддерживать на конференции Россию75. В довольно сложной обстановке французские представители придерживались этой инструкции на конференции, которая, как известно, окончилась безрезультатно. С началом русско-турецкой войны французское правительство заявило о своем полном и строгом нейтралитете76, и в целом он был благожелательным для России.
      Однако вскоре после поражения монархическо-клерикальных сил во главе с Мак-Магоном и победы буржуазных республиканцев новое французское правительство повернуло к сближению с Англией и Австро-Венгрией, противниками России. Французская пресса, связанная с правительственными кругами, стала выступать против политики России на Ближнем Востоке. Согласно новому внешнеполитическому курсу, на Берлинском конгрессе французские уполномоченные не только оказали поддержку западным державам, но и создавали затруднения для России77. Французская финансовая буржуазия, заинтересованная в сохранении и расширении позиций французского капитала на Ближнем Востоке, усматривала в России опасного соперника; в славянских народах, поддерживаемых Россией, она видела ее политическую опору. Поэтому французские дипломаты противодействовали планам России и освободительным стремлениям славянских народов. Они подчеркивали линию на "территориальную целостность Турции", то есть на сохранение османского феодального гнета на Балканах. "Целостность" Турции была нужна французской буржуазии для того, чтобы получать с нее ростовщические проценты по займам, а освобождение славянских народов от османского господства могло сократить эти доходы французских капиталистов. Практически политика "незапятнанных рук", провозглашенная французским кабинетом, свелась к поддержке Англии и Австро-Венгрии на Берлинском конгрессе.
      Италия после 1870 г. уже считалась входящей в число великих держав, но ее роль в ближневосточном кризисе была сравнительно малозначительной и почти не освещена в советской историографии. В ходе Берлинского конгресса итальянские уполномоченные пытались добиться "компенсаций" за усиление Австро-Венгрии. Один русский дипломат заметил по этому поводу: "На каком основании итальянцы требуют себе приращения территории? Разве они опять проиграли сражение?", - намекая на территориальные приобретения Италии, полученные после войны 1866 г. невзирая на сокрушительное поражение итальянцев при Кустоцце78. Немецкие и австрийские партнеры Италии обращали ее внимание на Тунис. Ирредентистское движение за присоединение к Италии Триеста не оказало влияния на развитие Балканского кризиса. Следует подчеркнуть, что политика Италии на Балканском полуострове в 70-х годах XIX в. в советской историографии еще специально не исследована.
      Резюмируя, можно отметить, что в целом советская историография вместе с учеными-марксистами социалистических стран пришла к объективным и обоснованным выводам о политике великих держав в Балканском кризисе 1875 - 1878 гг. и в огромной степени способствовала всестороннему изучению этого явления во всей его сложности и противоречивости. Особенно это относится к балканской политике России, русско-турецкой войне 1877 - 1878 гг. и различным аспектам ее влияния на национально-освободительное движение балканских народов, которому русская армия оказала мощную поддержку. Раскрыты были противоречивые стороны войны 1877 - 1878 гг., роль в ней реакционных интересов царизма и других правительств, объективно прогрессивные последствия побед русской армии для балканских народов, показаны совместные действия патриотических сил славянских народов с русской армией, вошедшие в историю как незабываемые страницы боевого содружества и взаимной поддержки. То же касается русско-румынских отношений и боевого сотрудничества русских и румынских войск в 1877 - 1878 годах. Политика России и действия русской армии спасли Сербию от полного разгрома. С другой стороны, реакционный компромисс царского правительства с Австро-Венгрией еще до начала войны и затем давление западных держав на Берлинском конгрессе способствовали оккупации Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией. Англия использовала Балканский кризис для захвата Кипра. "Защитники" Турции получили компенсации за ее счет. Большой вклад внесен в изучение общественных течений в России и их отношения к Балканскому кризису и русско-турецкой войне, широкого движения в России в поддержку южных славян.
      Еще недостаточно, однако, изучена деятельность добровольцев, позиция различных групп народников в отношении южнославянского освободительного движения и русско-турецкой войны. Как известно, часть народников считала, что передовым силам русского общества нет дела до освободительного движения южных славян и что поддержка его лишь отвлекает внутренние силы России от борьбы за социальное освобождение. Эта тенденция части народников не может расцениваться позитивно и характеризует их идейно-теоретическую слабость, недооценку ими национально-освободительных движений балканских славян, иллюзии относительно непосредственного перехода к полному социальному освобождению без развития капитализма и революционного рабочего движения, без сочетания борьбы за социальное освобождение с демократической борьбой и против царизма, и против национального гнета. Проблема эта требует, конечно, специального исследования. В то же время не изучены еще многие архивные материалы. Особенно это касается отношений России с Сербией и Черногорией в рассматриваемый период, политики России на Балканах накануне Балканского кризиса, то есть в начале 70-х годов XIX в. и непосредственно после Берлинского конгресса.
      Таковы основные результаты, достигнутые советской исторической наукой в исследовании политики великих держав на Балканском полуострове в 1875 - 1878 гг. в сопоставлении с некоторыми концепциями западноевропейской историографии.
      Примечания
      1. Балканский кризис понимается в статье как охватывающий события 1875 - 1877 гг., русско-турецкую войну и последовавшее за ней мирное урегулирование.
      2. С. А. Никитин. Подложные документы о русской политике на Балканах в 70-е годы XIX века. "Известия" АН СССР. Серия истории и философии. 1946, т. III, N 1, стр. 87 - 91.
      3. С. А. Никитин. Восточный кризис 70-х годов XIX в. в новейшей литературе. "Краткие сообщения" Института славяноведения АН СССР. М. 1964. Вып. 40, стр 29- 30 и др.
      4. С. Jовановиh. Сабр. дела. Т. VII. Влада Милана Обреновиhа. Београд. 1934, стр. 492.
      5. В. Чубриловиh и В. Чоровиh. Cpбja од 1858 до 1903. Београд. [1938], стр. 74; см. также В. Чубриловиh. Исторja политичке мисли у Србиj и XIX в. Београд. 1958; его же. Босански устанак. Београд. 1930; М. Еkmecic. Ustanak u Bosni 1875 - 1878. Sarajevo. 1960.
      6. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 9, стр. 22.
      7. См. В. И. Ленин. ПСС. Т. 30, стр. 350.
      8. В. И. Ленин. ПСС. Т. 25, стр. 264.
      9. В. И. Ленин. ПСС. Т. 26, стр. 144; т. 25, стр. 262.
      10. В. И. Ленин. ПСС. Т. 22, стр. 155.
      11. Там же, стр. 136.
      12. В. И. Ленин. ПСС. Т. 26, стр. 144.
      13. В. И. Ленин. ПСС. Т. 28, стр. 668.
      14. В. И. Ленин. ПСС. Т. 27, стр. 101.
      15. В. И. Ленин. ПСС. Т. 22, стр. 188.
      16. В. И. Ленин. ПСС, Т. 17, стр. 225.
      17. В. И. Ленин. ПСС. Т. 28, стр. 668, 672.
      18. Свой анализ международных отношений на Балканах В. И. Ленин в дальнейшем развил и продолжил применительно к эпохе империализма, особенно в связи с Балканскими войнами 1912 - 1913 гг., первой мировой войной, но это уже вопросы, выходящие за рамки данной статьи.
      19. Кроме Италии, позиция которой остается еще в советской исторической литературе почти не исследованной.
      20. С. Д. Сказкин. Конец австро-русско-германского союза. Т. I. М. 1928 (2-е изд. М. 1974); В. М. Хвостов. История дипломатии. Т. II. М. 1963; С. А. Никитин. Славянские комитеты в России в 1858 - 1876 гг. М. 1960; "Освобождение Болгарии от турецкого ига". Документы. В 3-х тт. (публикация подготовлена совместно с болгарскими историками). М. 1961 - 1967; "История СССР с древнейших времен до наших дней". Т. V, гл. V (автор Л. И. Нарочницкая). М. 1968, и многие другие работы и публикации.
      21. См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 22, стр. 43, 47.
      22. См. тексты Рейхштадтского соглашения и Будапештской конвенции ("Русско-германские отношения 1873 - 1914 гг.". М. 1922); С. Д. Сказкин. Указ. соч., стр. 47 (здесь и ниже ссылки на 2-е изд.).
      23. См. "Parliamentary Papers (Blue Books) - Turkey". (London), 1876 - 1878; "Correspondence respecting the Affairs of Turkey". L. 1877.
      24. "Освобождение Болгарии от турецкого ига". М. 1953.
      25. Н. И. Беляев. Русско-турецкая война 1877 - 1878 гг. М. 1956; П. К. Фортунатов. Война 1877 - 1878 гг. и освобождение Болгарии. М. 1950; В. Д. Конобеев. Русско-болгарское сотрудничество в русско-турецкой войне 1877 - 1878 гг. М. 1953.
      26. Д. Косев. Характер и значение на русско-турската война през 1877 - 1878 гг. "Освобождението на България от турско иго". София. 1958, стр. 9.
      27. М. М. Залышкин. Внешняя политика Румынии и румыно-русские отношения 1875 - 1878 гг. М. 1974; Л. Г. Бескровный. Русско-турецкая война 1877 - 1878 гг. и освободительная борьба балканских народов. "Вопросы истории", 1967, N 6; В. Я. Гросул, Е. Е. Чертан. Россия и формирование Румынского независимого государства. М. 1969 (разделы, посвященные 1875 - 1878 гг., написаны Е. Е. Чертаном); Н. К. Головко. Историческая роль России в освобождении Румынии от турецкого ига. Автореф. канд. дисс, Кишинев. 1956.
      28. А. Л. Нарочницкий. Колониальная политика капиталистических держав на Дальнем Востоке. 1860 - 1895 гг. М. 1956.
      29. В. М. Хвостов. Указ. соч., стр. 85 - 86; С. Д. Сказкин. Указ. соч.
      30. Th. Sosnosky. Die Balkanpolitik Osterreich-Ungarn seit 1866. Bd. I. Stuttgart und B. 1913, S. 136 - 140, 177.
      31. В. М. Хвостов. Указ. соч., стр. 85.
      32. См. С. Д. Сказкин. Указ. соч., стр. 47.
      33. С. Д. Сказкин. Указ. соч., стр. 37 - 43, 46 - 47, 51 - 52, 60 и др.
      34. См. "Красный архив". Т. I. М. 1922.
      35. Текст русской записи см.: "Русско-германские отношения 1873 - 1914 гг.", стр. 37 - 39. Содержание австрийской записи приводится в книге: Е. von Wertheimer. Graf Julius Andrassy: sein Leben und seine Zeit. Bd. 2. Stuttgart. 1913, S. 322 - 324.
      36. С. Л. Чернов. Миссия Н. П. Игнатьева в Вену (К вопросу о русско- австрийских отношениях накануне Берлинского конгресса 1878 года). "Вопросы истории СССР". Сборник статей. М. 1972.
      37. "Les protokoles du Congres de Berlin avec le Traite Preliminaire de San- Stefano du 19 fevrier (3 mars) 1878 et le Traite de Berlin du 13 juillet 1878". St. Petersbourg. 1878.
      37. R. Charmatz. Geschichte der auswartigen Politik Osterreichs im 19. Jahrhundert. Bd. I-II. Leipzig. 1914; E. von Wertheimer. Op. cit. Bd. 1 - 2. Stuttgart. 1910 - 1913.
      38. G. H. Rupp. A Wavering Friendship: Russia and Austria. 1876 - 1878. Cambridge, L. 1941, p. 571.
      39. "Quellen und Studien zur Geschichte des Berliner Kongresses 1878". Bd. I. Hrsg. von A. Novotny. Graz. 1957.
      40. Cм. Die Grosse Politik der europaischen Kabinette. 1871-1914" (далее - "Die Grosse Politik"). Bd. I. B. 1922. N 296, S. 159 и др.
      41. "Die Grosse Politik". Bd. 2, NN 279, 261.
      42. С. Д. Сказкин. Указ. соч., стр. 81.
      43. A. Hillgruber. Bismarcks Aussenpolitik. Freiburg. 1972, S. 131, 135 - 136, 139, 145 - 151; W. Mоmmsen. Bismarck. Ein politisches Lebensbild. Munchen. 1959, S. 170, 175 - 176; Fr. Haselmayr. Diplomatische Geschichte des Zweiten Reichs von 1871 - 1918. I. Buch. Munchen. 1955, S. 104 - 182; W. Riсhter. Bismarck. Frankfurt am Main. 1973, S. 294, 298, 338, 339, 361 - 369. См. также К. Д. Петряев. Мифы и действительность в "критическом" пересмотре прошлого. Очерки буржуазной историографии ФРГ. Киев. 1969, стр. 182 - 183.
      44. См. "Zeitschrift fur Geschichtswissenschaft 1970. Sonderband. Historische Forschungen in DDR 1960 - 1970". B. 1970, S. 472 - 473.
      45. "Dipiomatie und Kjiegspolitik vor und nach der Reichsgrundung". B. 1971, S. 145 - 149.
      46. "Die grosspreussisch-militarische Reichsgrundung 1871. Voraussetzungen und Folgen". Bd. 2. B. 1971, S. 304.
      47. E. Engelberg. Deutschland von 1871 bis 1897. B. 1965, S. 89 - 90, 92, 100, 102, 104 - 107.
      48. Ibid., S. 100 - 102.
      49. H. Raulinson. England and Russia on the East. L. 1876; H. Worms. England's Policy on the East. L. 1876.
      50. G. Buckle and W. F. Monypenny. The Life of Disraefi. Vol. 1 - 6. L. 1920 - 1931.
      51. B. H. Suraner. Russia and the Balkans, 1870 - 1880. L. 1937.
      52. W. L. Langer. European Alliances and Alignments, 1871 - 1890. N. Y. 1931, pp. 66, 73, etc.
      53. D. Harris. A Diplomatic History of the Balkan Crisis of 1875 - 1878. L. - N. Y. 1936, pp. 18, 33.
      54. P. Knaplund. Gladstone?s Foreign Policy. N. Y. - L. 1935, p. 72.
      55. Argull, Duke of. The Eastern Question from 1856 to 1878. Vol. 1 - 2. L. 1879; P. W. Clayden. England under Lord Beaconsfield. L. 1880.
      56. J. Morley. The Life of Gladstone W. E. Vol. 1 - 3. L. 1911; P. Knaplund. Op. cit. ; Ph. Magnus. Gladstone. A Biography. L. 1954.
      57. Цит. по: E. Fitzmaurice. The Life of Granville. Vol. 2. L. 1906, p. 165.
      58. С. С. Татищев. Император Александр I. Его жизнь и царствование. СПБ. 1903; Л. Фелькнер. Славянская борьба 1875 - 1876 гг. СПБ. 1877.
      59. P. W. Seton-Watson. Disraeli, Gladstone and the Eastern Question, L, 1935.
      60. Х. Муратов. Роль Англии в "восточном кризисе" (Английская дипломатия и русско-турецкая война 1877 - 1878 гг.). "Историк-марксист", 1940, N 7; Е. В. Елисеева. Политика Дизраэли в "восточном вопросе" накануне русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг. Канд. дисс. М. 1949; ее же. Из истории агрессивной политики Великобритании на Ближнем Востоке в 1875 - 1877 гг. "Ученые записки" МГПИ имени В. П. Потемкина. Т. XIV, вып. 1, кафедра истории нового времени. М. 1951; М. К. Гринвальд. Отношение либеральной партии к агрессивной и реакционной политике кабинета Дизраэли на Ближнем Востоке в 1875 - 1878 гг. Автореф. канд. дисс. Л. 1951; Г. Н. Реутов. Ближневосточная политика Великобритании в период русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг. и подготовка захвата Кипра. Автореф. канд. дисс. Л. 1957; О. Б. Шпаро. Захват Кипра Англией. М. 1974.
      61. Х. Муратов. Указ. соч., стр. 79.
      62. Е. В. Елисеева. Из истории агрессивной политики Великобритании..., стр. 51.
      63. Там же, стр. 64.
      64. Там же, стр. 69.
      65. Там же, стр. 87.
      66. В. М. Хвостов. Указ. соч., стр. 118 - 123.
      67. См. Г. Н. Реутов. Указ. соч.
      68. В. М. Хвостов. Указ. соч., стр. 129; Г. Н. Реутов. Указ. соч., стр. 127 - 129.
      69. О. Б. Шпаро. Указ. соч., стр. 29 - 30, 270 - 271.
      70. В. Jelavich. The. Ottoman Empire, the Great Powers and the Straits Question. 1870 - 1887. Bloomington - L. 1973, p. 124.
      71. Ibid., p. 110.
      72. А. З. Манфред. Внешняя политика Франции 1871 -1891. М. 1952, стр. 189. См. также: "Франко-германский кризис 1875 г.". "Красный архив", 1938, т. 91; Ю. В. Борисов. Русско-французские отношения после Франкфуртского мира. М. 1951.
      73. Д. Вуjовиh. Црна Гора и Француска. 1860 - 1914. Цетинье. 1971, ст. 202 - 204 и сл.
      74. А. З. Манфред. Указ. соч., стр. 190 - 194.
      75. "Documents diplomatiques francais, 1871 - 1914". Т. 2. Р. 1930, NN 115, 116.
      76. Ibid., N 159.
      77. В. М. Хвостов. Указ. соч., стр. 130.
      78. "История дипломатии". Т. II. М. 1945, стр. 49; "История Италии". Т. II 1970 стр. 282.