Пастухов А.М. Китайская армия при династии Мин (вторая половина XIV – первая половина XV веков).

   (0 отзывов)

hoplit

Китайская армия при династии Мин (вторая половина XIV – первая половина XV веков).

Пастухов А.М.


В результате длительной национально-освободительной войны в Китае с 1368 г. установилась власть
национальной династии Мин (明, 1368-1644). Остатки монгольских войск, продолжавшие в течение
некоторого времени сопротивление в Ляодуне (遼東), Юньнани (雲南) и Ганьсу (甘肅), постепенно
уничтожались или переходили на сторону победителей. К 1387 г. пали последние оплоты монголов в
застенном Китае, и минские войска активизировали свои походы в Монголию, начавшиеся еще в 1370
году и продолжавшиеся до 1424 года. В дальнейшем экспансия Минов приостанавливается до 1449 г.,
когда, пытаясь продолжить славные традиции императора Юнлэ (永樂, 1402-1425), его внук Чжэнтун (正
統, 1435-1449) лично возглавил поход минских войск против ойратов. Однако времена изменились – в
результате ряда стратегических ошибок минского командования произошло ожесточенное сражение у
Тумубао (土木堡, 1449), котором китайские войска потерпели сокрушительное поражении. В плен к
ойратам попал сам император.


От момента начала победоносных походов против монголов при первом минском императоре Хунъу (紅
雨, 1368-1398), когда в 1370 г. в плен попал наследник монгольского престола Майдарибала, до
сокрушительного поражения в 1449 г., завершившегося восьмилетним пленом минского Сына Неба –
этот период отражает целую эпоху в развитии китайской армии.


Залогом побед императора Хунъу была реорганизованная повстанческая армия, достигшая редкого в
истории баланса между отдельными родами войск и удачно сочетавшая китайские воинские традиции с
последними достижениями военной техники. Многочисленная конница минской армии формировалась
как из китайцев, так и из войск монгольских военачальников, перешедших на сторону династии Мин.
Например, один из самых известных минских кавалерийских военачальников – генерал Му Ин – был
монголом. Помимо сильной конницы, Хунъу сумел создать боеспособную пехоту, что после падения
династии Тан (唐, 618-904), было для Китая скорее исключением, нежели правилом. Некоторое время
после смерти первого императора инерция эпохи Хунъу сохранялась, обеспечивая победы минских
войск, однако уже к середине правления его сына Юнлэ вооруженные силы Китая претерпели
серьезные изменения.


Комплектование. 

 

В конце правления императора Хунъу китайская армия достигала численности 1200
тысяч человек. Почти половина из них – 522186 человека – была расквартирована вдоль северного
рубежа, проходившего несколько севернее Великой Китайской Стены. Китайские войска состояли из
потомственных военных. Все население, насчитывавшее в конце XIV века 65 млн. человек , было
разделено на 2 категории – податные «гражданские» семьи (民戶) и освобожденные от налогов
«военные» семьи (軍戶). Общая численность «военных семей» составляла к началу XV века 2 млн.
человек. Служба в солдатах и принадлежность к командному составу была наследственной. Согласно
постановлению от 6.01.1403, если в семье военнослужащего было 3 военнообязанных, то службу нес
только один из них. Он считался «основным», а остальные – «запасными». Дополнительным источником
живой силы для армии являлись преступники, которых предписывалось отправлять на военную службу
на границу или же в места с нездоровым климатом. Для привлечения личного состава к службе в
отдаленных приграничных районах проводилась политика поощрения переселения военных семей, для
чего им выплачивались подъемные, предоставлялись скот, инвентарь, семенной материал и ссуды на
построение жилища. При императоре Юнлэ, пользовавшемся большим авторитетом среди монгольских
аймаков, кочевавших в приграничной полосе у Пекина и Ляодуна, начался наем на службу монгольских
и чжурчжэньских отрядов вместе с их командирами. Однако в XIV-XV веках наем войск за плату
оставался лишь эпизодической мерой, к которой прибегали нечасто и которая не оказывала решающего
влияния на структуру вооруженных сил. Офицерские кадры были потомственными, однако
существовала теоретическая возможность выдвижения по службе и не-потомственных офицеров – если
кандидат мог пройти военные экзамены (武科), его могли зачислить в штат военных чиновников с
правом дальнейшего продвижения по службе и передачи своей должности по наследству.
Снабжение Армия получала ежемесячный рисовый паек в соответствии с количеством и званием
военнослужащих. Источником поступлений были налоги, получаемые с гражданского населения , и
зерно, собираемое в военных поселениях.


Табл. 1 Ежемесячный рисовый паек солдат минской армии

Категория военнослужащих - Размер пайка


Кавалерист - 2 даня (2 石)
Пехотный пятидесятник - 1 дань 5 доу (1  石 5 斗)
Пехотный десятник - 1 дань 2 доу (1  石 2 斗)
Рядовой пехоты - 1 дань (1 石)


Кроме того, солдаты обеспечивались за счет государства оружием, одеждой, фуражом, ватой и
материей для пошива одежды. Для этого правительство было вынуждено прикреплять к каждому
крупному гарнизону по нескольку административных единиц (волостей и уездов), налоговые
поступления с которых шли на обеспечения войск продовольствием. Крестьяне этих уездов выполняли
наряду с солдатами военно-строительные работы и привлекались к исполнению транспортной
повинности. Налоговое бремя было очень тяжело – на содержание армии в мирное время расходовалось
до ¼ от ежегодных налоговых поступлений в казну.


Для обеспечения войск конями были не только открыты специальные чайные торги, находившиеся под
контролем правительства, но и заведены правительственные конюшни в провинции Чжили (1395). В
дальнейшем армейских коней начали разводить в Шаньдуне и Хэнани, но эти конные заводы не
обеспечивали всех потребностей армии и даже для пограничных разъездов коней было недостаточно.
Помимо жалования натурой, офицеры разных рангов получали от правительства содержание серебром,
бумажными деньгами и дорогими тканями. Как бы то ни было, эти выдачи считались частичной заменой
выдачи зерном, поэтому общее жалование считалось в данях зерна. Жалование офицера варьировалось
в зависимости от ранга (品) в пределах 60-1044 даней, однако за счет возможности получения ранга
знатности за военные заслуги жалование могло возрасти до 5000 даней.


Облегчить налоговое бремя и обеспечить армию продовольствием неоднократно пытались за счет
создания военных поселений (屯田). В отличие от состояния в военном сословии служба в военно-
поселенных войсках не считалась наследственной. Для формирования военных поселений было решено
в приказном порядке перевести для обработки земли 7/10 солдат от общей численности подразделений
в приграничных районах и 8/10 – в центральных районах. Воинов, переведенных в военные поселения,
наделяли землей, инвентарем и рабочим скотом. Стандартный размер надела составлял 50 му (3,07
га) , однако, в зависимости от района и качества земли, размер надела мог быть увеличен до 3 цин
(18,5 га) и выше. Общее количество земельных массивов, занятых военными поселениями, составляло
1/10 от общего земельного фонда империи. Первый год военнопоселенец освобождался от налогов. В
дальнейшем платил по 1 доу зерна с 1 му. Средний налог с военнопоселенческого надела составлял с
1404 г. 12 даней зерна в счет основного налога, и 6 даней – в счет дополнительного. Однако
правительство стремилось переложить бремя расходов на армию на плечи самих военных. Сам Юнлэ
писал 8 марта 1404 г. в письме к начальнику военных поселений в Хэнани (河南) Лю Ину: «Если усталый
и ослабший народ снова заставить оказывать помощь солдатам, которые [сейчас] отдыхают [от ратных
дел], то он будет еще больше страдать, а солдаты – бездельничать. Ведь солдат держат для защиты
народа. Разве можно из-за них [приносить] народу [лишние] страдания?». Для этого руководство
военных поселений поощрялось за сбор дополнительного налога с военнопоселенцев в повышенном
размере (до 5-кратного превышения установленной в 1404 г. ставки) и штрафовалось за недоимки. Это
способствовало развитию злоупотреблений местного военного руководства, стремившегося вывести на
поля максимальное количество солдат.


Однако такая система, успешно решая проблему обеспечения войск продовольствием, неминуемо таила
в себе ухудшение боевых качеств минской армии. По словам минского чиновника Го Ляна, в момент
вторжения врага солдаты оказываются на земледельческих работах, откармливают скот и совершенно
небоеготовы. Военный губернатор Датуна У Гао, сообщал, что количество солдат, занятых на
сельхозработах, слишком много, и оставшиеся на действительной службе солдаты не могут обеспечить
оборону границ. Военачальники стремились отправить как можно больше солдат на сельхозработы.
Иногда количество солдат, занятых на поле, составляло до 90% от личного состава подразделения.
Организация Руководство армией было сосредоточено в руках императора, которому подчинялись ваны,
высшие военачальники и чиновники Военной Палаты (兵部). Для принятия решений по всем насущным
вопросам было сформировано Главное Управление (都督府), реорганизованное в 1380 г. в Армейское
Главное Управление (軍都督府), делившееся на 5 управлений (Переднее, Заднее, Центральное, Левое и
Правое). Каждое управление ведало региональными военными комиссиями своего региона (督指揮司).
Сама армия делились на столичные войска (около 400 тысяч человек, расквартированных в Пекине и
Нанкине) , и провинциальные, размещенные вдоль границ и в административных центрах империи.
Кроме того, в уделах, выделенных императором Хунъу для своих сыновей, носивших титул ванов (王),
имелись личные войска ванов – от 3 до 19 тысяч солдат и офицеров. В Нанкине (затем это управление
перенесли в Пекин) размещалось столичное военное управление. Кроме него имелось еще 13
провинциальных военных управлений. Вдоль границы с Монголией было образовано 9 укрепленных
районов (鎭), оборонявшихся сильными армейскими группировками численностью от 20 до 90 тысяч
человек:


1. Ляодун (遼東鎭) – 87402 солдата и офицера.
2. Цзичжоу (薊州鎭) – 50371 солдат и офицер.
3. Сюаньфу (宣府鎭) – 54909 солдат и офицеров.
4. Датун (大同鎭) – 59909 солдат и офицеров.
5. Саньгуань ( –  三關鎭 Три заставы) – 22093 солдат и офицеров (11702 кавалеристов).
6. Юйлинь (楡林鎭) – более 30 тысяч солдат и офицеров.
7. Нинся (寧夏鎭) – 70263 солдата и офицера.
8. Ганьсу (甘肅鎭) – 79945 солдат и офицеров.
9. Гуюань (沽源鎭) – 67294 солдата и офицера.
С 1 месяца 1368 г. структура регулярных войск (官兵) строилась по десятичному принципу:
1. Десяток (什), состоявший из 11 человек – 10 солдат и десятника
2. Полусотня (伍什), состоявшая из 56 человек – 50 солдат, 5 десятников и 1 пятидесятника
3. Сотня (百戶所), состоявшая из 113 человек – 100 солдат, 10 десятников, 2 пятидесятников и 1
сотника.
4. Тысяча (千戶所), состоявшая из 1130 человек в составе 10 сотен.
5. Вэй (衛), состоявший из 5 тысяч и насчитывающий 5684 человек (5000 солдат, 600 младших
командиров, 84 старших командира, в т.ч. судьи и канцеляристы).


Высшим соединением было временное объединение нескольких вэев для решения конкретных
оперативно-тактических задач. Для решения оперативных вопросов в каждом округе был назначен юцзи
цзянцзюнь (遊擊將軍), командовавший подвижными соединениями, готовыми выступить по первому
приказу.


Особняком стояли войска ванов – по закону от 1372 г. в каждом уделе создавалось управление войсками
вана (指揮司) и 3 охранных гарнизона (護衛). Частично их формировали путем откомандирования солдат
и офицеров из расквартированных в уделе регулярных частей в распоряжение вана, частично – путем
передачи готовых гарнизонов под командование вана. Каждый такой гарнизон насчитывал по 10 сотен
штатного состава под командованием тысячника и его помощника (в том же чине, но младшего ранга).
Кроме того, у ванов были собственные охранные войска (侍衛). Их численность составляла не менее 672
солдат под командованием 3 командующих (指揮), 6 тысячников (千戶) и 6 сотников (百戶).


Отличительной особенностью воинов в этих подразделениях были копья с флагом (旗槍). Ваны имели
право по своему усмотрению устраивать учения для повышения боеспособности своих войск. Их воинам
не требовалось работать в военных поселениях. Практически все время они занимались несением
караульной службы в ставках ванов и боевой подготовкой, и являлись самыми боеспособными войсками
в уделе. Кроме того, ваны имели право привлекать к этим учениям и регулярные войска. Постепенно
происходил перевод лучших регулярных частей под командование удельных ванов. Охранные войска
ванов возрастали численно и качественно с 1372 г. до 1402 г., когда с началом правления Юнлэ
вооруженные силы ванов в уделах были ликвидированы.


Обучение.

Солдаты проходили обучение в соответствии с установлениями, разработанными еще
императором Хунъу. Правительство дало жесткую установку на создание боеспособных частей: «Тем,
кто [поддерживает] спокойствие в Поднебесной, ни на один день нельзя забывать о военной
готовности. Поэтому солдаты должны быть обученными, оружие отточенным, а ряды –
дисциплинированными». Однако при огромной численности армии тяжело было поддерживать все части
в одинаково боеспособном состоянии. Часть солдат, работавших в военных поселениях, проходила
крайне нерегулярное обучение после окончания сельскохозяйственных работ. Их боеспособность была
гораздо ниже столичных войск, не принимавших участия в сельскохозяйственном производстве.
Понимая это, правительство дополняло свое первое требование другим, несколько менявшим смысл
первого: «[Главное] для армии – это ее искусство, а не многочисленность. [Если] ты будешь
придерживаться наставлений по обучению [войск], то [найдешь] способ, как даже с тысячью человек
[организовать] достойную [оборону]. Большая армия – это лишь пустая трата провианта без всякой
пользы».


Таким образом, отчетливо понимая невозможность поддержания одинаковой боеспособности всей
массы войск, правительство делало ставку на обученные столичные войска, составлявшие костяк
армейских группировок в случае начала боевых действий. Поддержание боеспособности
провинциальных войск возлагалось на их командиров. Для того, чтобы местное начальство не было
заинтересовано в эксплуатации солдат в качестве военных поселенцев, а прилагало усилия для их
обучения, была предусмотрена ротация войск. Для этого часть солдат отправляли в Пекин, где для их
обучения было сформировано три специальных подразделения ин (營), один из которых обучал
стрелков из огнестрельного оружия. Кроме того, часть солдат, уже прошедших обучение, отправлялось
на временное усиление гарнизонов, расквартированных вдоль Великой Китайской Стены, что можно
рассматривать как дополнительное военное обучение.


Столичные войска проходили обучение по плану, предписанному высшим военным руководством. Из
занятий исключались периоды сильной жары и морозов, что сокращало время обучения на 3-4 месяца в
год. В это время войска лишь несли караульную службу в столице и ее окрестностях. Основой обучения
были стрельба из лука и обучение верховой езде. Крупный военный деятель конца периода Мин Мао
Юаньи (茅元儀, 1594-1640) говорил: «Лук – глава над всеми видами оружия. Древние, говоря о военных
делах, головой [военного дела] называли лук и стрелы». Рукопашному бою с оружием войска обучались
лишь частично – преимущественно, гвардейские и столичные части. Рукопашным боем без оружия
овладевали только немногие солдаты – гвардейские части и телохранители военачальников. В целом,
навыки рукопашного боя без оружия были неприменимы в полевом бою, поэтому им пренебрегали,
предпочитая борцовские техники. В бою основная ставка делалась на действия стрелковым оружием.
Отряды пикинеров прикрывали стрелков из луков и ручниц от атак вражеской конницы, однако их
действия не предполагали активных действий в бою. Активные действия пехоты были редкостью – лишь
в случае присутствия на поле боя хорошо обученных отрядов столичных войск, обычно игравших роль
резерва.


Обучение военных чиновников происходило в том же ключе – обязательными считались умения
стрелять верхом с коня и в пешем строю, делать силовые упражнения и цитировать наизусть
канонизированные в эпоху Сун (宋, 960-1279) военные трактаты (武經七書). Специальных военно-
технических знаний не требовалось. Дополнительные знания офицеры получали либо в ходе службы,
проходя обучение в Пекине или участвуя в походах и маневрах, либо читая военные трактаты,
распространяемые в рукописных списках. У нас нет данных о том, что среди военных специально
распространялись военные сочинения типа «Уцзин цзунъяо» (武經重要, 1044) – видимо, их изучение
являлось опцией, желательной, но не обязательной. К тому же, особенности комплектования армии не
способствовали изучению дополнительной военной литературы – зачастую потомственные офицеры
рассматривали свою должность лишь как стабильный источник получения дохода, пренебрегая
изучением военного дела. Нехватка специальных знаний отчасти компенсировалась личным
мастерством, что вело к преобладанию в армии командиров-предводителей, а не офицеров в
современном смысле слова.


Вооружение и военная техника. 

Войска были вооружены разнообразным древковым и клинковым
оружием, включавшим пики, древковые мечи дадао (大刀), «волчьехвостые копья» лансянь (狼筅),
трезубцы (鎲鈀) и боевые шесты (棍). Оружие дистанционного боя было представлено луками (как
простыми, массовыми, так и композитными) и арбалетами (в т.ч. и многозарядными). Войска имели
значительное количество защитного вооружения. Защитное вооружение изготавливались в соответствии
с разработанными стандартами – обычно это были пластинчато-нашивные доспехи покроя халат (как
правило, без рукавов), пластины для которых изготавливали из кожи или проклеенной в несколько
слоев бумаги. Кроме того, в рассматриваемый период продолжали применяться ламеллярные
конструкции с пластинами из разных материалов (металла, кожи, бумаги, рога). Гвардейские части
получали кольчуги без рукавов в виде халата с осевым разрезом и с четырьмя полами, плечи и руки
защищали длинные (до запястья) ламинарные наплечники. Воины носили шлемы разных типов –
сфероконические, тулья которых была составлена из 4 кожаных или металлических пластин,
скрепленных фигурными накладками, с открытой бармицей (различных конструкций), шпилем с
султаном и козырьком (盔); изредка употреблялись полусферические шлемы с полями, популярные в
период Юань (簷冑); в начальный период существования династии употреблялись шлемы с
полусферической тульей, конструктивно аналогичные шлемам с полями и являвшиеся упрощенной
моделью шлема с полями, которую носили офицеры (圓胄); часть солдат, особенно не проходивших
регулярную военную подготовку, носили конические шляпы, плетеные из лакированных прутьев
глицинии (藤胄) или бамбуковой щепы, а также различные головные повязки (戰巾) и тюрбаны. Войска
применяли круглые щиты (旁牌) – как правило, кавалерия и отряды пеших меченосцев. Для создания
полевых заграждений применяли разные по конструкции станковые щиты (立牌) и переносные рогатки
(拒馬槍). Подобные заграждения, при слабой подготовке основной массы пехоты к ближнему бою,
играли очень важную роль по защите своих стрелков, но сковывали инициативу китайских войск.
Из военной техники, применявшейся китайскими войсками, следует отметить катапульты, в т.ч. и
требюше (фр. Trebuchet) с противовесом (襄陽砲), продолжавшие некоторое время использоваться в
империи Мин по инерции с эпохи Юань , станковые арбалеты (床弩), разнообразные осадные
приспособления – тараны, осадные башни, лестницы и т.д. Однако после окончания боевых действий в
собственно Китае осадное искусство начало быстро деградировать и существенная часть этих
приспособлений не использовалась в течение долгого времени.


К одной из самых интересных разновидностей минской военной техники относятся боевые повозки (戰
車), первое упоминание о которых мы нашли для 1390-х годов – в уделе Нин было расквартировано 80
тысяч солдат и 6 тысяч боевых повозок. По видимому, эти боевые повозки продолжали традицию,
заложенную сунским полководцем Вэй Шэном (1120-1164) в битве с чжурчжэньской конницей под
Хайчжоу (海州), состоявшейся в 1163 г.. Конструктивные особенности их неизвестны, однако, по
аналогии с позднейшими боевыми повозками, примененными в середине XVI века минскими
военачальниками Юй Даю (俞大猷, 1503-1580) и Ци Цзигуаном (戚繼光, 1528-1587), мы можем
предположить, что это были фургоны с высокими бортами, на которых устанавливались станковые
арбалеты и натяжные камнеметы. В бою они выполняли роль передвижного укрепления (нем.
Wagenburg), на которое опиралась минская конница и под прикрытием которой вела бой минская
пехота.


Особое внимание следует уделить оснащению минских войск огнестрельным оружием (火器) –
ручницами чунтун (銃筒), «огненными копьями» (火槍) и передвижными реактивными системами
залпового огня хочэ (火車), которые появились на вооружении еще юаньских войск , а также легкие
полевые орудия (火炮), древнейшее из которых датировано 1332 г. (3 год эры Чжишунь). Китайская
пехота постоянно использовала огнестрельное оружие в полевых и крепостных сражениях. Сначала из
ручниц стреляли небольшими стрелами, выбрасывавшимися силой давления пороховых газов, затем
перешли на стрельбу свинцовыми и железными пулями и дробью. Прицельные приспособления и замок
отсутствовали – воспламенение затравки производилось зажженным фитилем, подносимым к
запальному отверстию стрелком вручную. Дальность и меткость подобного оружия была крайне
невелика – до 30-40 метров можно было попасть прямой наводкой в строй вражеских воинов, однако
поражение индивидуально выбранной цели оставалось проблематичным. Поэтому ручницы являлись
чисто коллективным оружием, пригодным лишь для массового использования большой группой воинов.
В ходе войны во Вьетнаме (1406-1428) китайцы усовершенствовали свои ручницы, начав применять по
вьетскому образцу деревянные пыжи (木馬子) для улучшения обтюрации и, соответственно, увеличению
дальности и точности прямого выстрела, а также снабдив запальное отверстие откидной крышкой для
предохранения затравочного пороха от сырости. При подготовке к возможному отражению вторжения
войск амира Тимура, ожидавшегося в 1405 г., войска, расквартированные в Ганьсу и Нинся, получили
дополнительное количество огнестрельного оружия. Значение огнестрельного оружия для войск
династии Мин хорошо сформулировал военный деятель середины XV века Тэн Чжао: «Обычно [мы]
полагались на «огненные копья» для того, чтобы разгромить врагов и одержать победы. От [эры
правления] Юнлэ до [эры правления] Сюандэ (宣德, 1426-1435) [воины с «огненными копьями»] были
хорошо обучены и северные варвары (虜賊) боялись их больше всего».


Реактивные системы залпового огня хочэ использовались преимущественно в качестве
психологического оружия – массовый старт ракет (火箭) с пускового станка происходил в клубах огня и
дыма и сопровождался сильным грохотом, пугавшим коней вражеской конницы. Выбрасываемые силой
порохового заряда стрелы поражали врага на дистанции 80-120 м., однако высокой точностью такой
залп не отличался.


Артиллерийские орудия типа да цзяньцзюнь пао (大將軍砲) первый раз из известных нам упоминаний
встречаются при описании похода во Вьетнам в 1407 г. Судя по позднейшим (вторая половина XVI века)
аналогам, это были цельнолитые дульнозарядные артиллерийские орудия большого калибра (линейный
калибр достигал 160 мм.), метавшие каменные или чугунные ядра.


Помимо ручного огнестрельного оружия и пушек минские войска использовали и мины – в 1400 г.
правительственные войска применили против конницы мятежного Янь-вана «огненные снаряды»,
опалявшие приближавшуюся монгольскую и чжурчжэньскую конницу. К сожалению, более подробных
описаний столь раннего применения пороховых мин в Китае нам неизвестно.


Фортификация.

Основные принципы фортификации в период Мин оставались прежними – в период Юань
фортификация не получила серьезного развития и многие интересные и перспективные явления в
крепостном строительстве, появившись в период Сун, так и не нашли широкого применения. Основным
оборонительным рубежом страны оставались укрепления Великой Китайской Стены (萬里長城), где
продолжалось возведение небольших опорных пунктов, называемых О.В. Зотовым «хуторами-
крепостями». Кроме того, строились многочисленные деревоземляные укрепления (堡) как за линией
Великой Китайской Стены, так и во внутренних землях Китая (особенно на угрожаемых направлениях).
Только в районе Датуна было более 40 малых земляных крепостей, а в Ганьчжоу – 46 малых земляных
крепостей. Первоначально предполагалось строить такие крепости в расположении каждой армейской
тысячи, но император Юнлэ счел это излишним и повелел «командирам гарнизонов [крепостей] из 5-6
или же 4-5 военных поселений выбрать одно расположение в удобном месте и сосредотачивать там
[силы в случае] вторжения врага».


Китайские крепости рассматриваемого периода представляют собой ограды преимущественно
квадратного начертания. Конструкция стен представляет собой плотно утрамбованный земляной вал
3,5-6 метровой высоты и толщиной от 2 до 8 м. Валганг, прикрытый зубцами примерно 1,5-1,8 метровой
высоты, позволял размещать на нем артиллерийские орудия и перебрасывать отряды солдат на
угрожаемый участок. Стены имели от 4 до 8 ворот с надвратными башнями. По углам крепостных стен
были угловые башни с легкими павильонами для укрытия солдат. Башни могли фланкировать мертвую
зону у подошвы стены. Крепости окружали рвом разной глубины. Для обеспечения долговременной
обороны в крепости копали колодцы, строились арсеналы и продовольственные склады. На башнях
устанавливали сигнальные орудия (號砲) , предназначенные для звуковой сигнализации. Роль
внутренних укреплений играл дом коменданта. Кроме того, при возникновении опасности прорыва
внешнего пояса укреплений гарнизон копал рвы внутри крепости и устанавливал железный чеснок (鐵
藜). На улицах создавались запасы горючих материалов, которые поджигались при проникновении в
крепость крупных сил врага. Воины, укрывавшиеся за легкими переносными заграждениями и
постройками, стреляли из огнестрельного оружия и луков.


Система укрепленных районов строилась на создании групп мелких крепостей, опирающихся на 1-2
крупные крепости с большим гарнизоном, артиллерией и расквартированными подвижными
кавалерийскими соединениями, которые предназначались для оперативных действий и оказания
помощи атакованным укреплениям. Перед крепостями часто строили небольшие укрепленные
аванпосты в виде замкнутых оград-частоколов. В них дежурили по 5 солдат, сменявшихся раз в сутки. В
случае появления неприятеля они должны были зажечь 3 огня и 3 раза выстрелить из сигнальной
пушки.


Тактика.

Тактические приемы минской армии строились, исходя из способа ведения боевых действий
основных противников режима – монгольских войск династии Юань и повстанческих формирований
прочих лидеров, также претендовавших на создание своих государственных образований. В первом
случае необходимо было противостоять многочисленной коннице, умевшей атаковать как в плотном
строю с копьями, так и обхватывать фланги и заходить в тыл противнику отрядами легковооруженных
лучников. Во втором – уметь брать штурмом крепости, прорывать плотные развернутые построения
вооруженной древковым и огнестрельным оружием пехоты, действовать на воде.


Соответственно, минская армия была вынуждена искать баланс между пехотой и конницей и способами
их применения на поле боя. В результате было достигнуто гармоничное соотношение между родами
войск, позволявшее с успехом громить как конкурентов-повстанцев, так и монгольских нойонов.
Соответственно, тактика минских войск сочетала как передовую пехотную тактику, так и проработанную
и апробированную монголами кавалерийскую тактику.


Для противостояния монгольской коннице минские военачальники стремились максимально
использовать техническое превосходство – минская конница, несмотря на свои хорошие боевые
качества, не могла сравниться в численности с монголами. Для этого пехота строилась на поле боя
развернутое построение в 2-3 линии. Первая линия состояла из нескольких шеренг, составленных из
воинов с древковым оружием, предназначенных защищать стрелков из ручниц от атак вражеской
конницы, и самих стрелков. В промежутках между подразделениями пехоты располагались хочэ.
Конница занимала положение во второй линии и на флангах. Третью линию занимали резервные
подразделения. Иногда перед строем пехоты выставляли переносные полевые заграждения – рогатки
или станковые щиты. При опасности охвата позиции с флангов и тыла применялось и «квадратное
построение» (方陣), напоминавшее каре.


Сражения протекали по стандартной схеме – остановив вражескую конницу массированным огнем из
огнестрельного оружия и внеся смятение в ряды атакующих применением хочэ, китайские войска
атаковали своей многочисленной и сильной кавалерией. В сражениях, проводимых лично императором
Юнлэ и полководцами его школы, широко применялся фланговый удар кавалерийским отрядом. Как
правило, этого удара расстроенный и потерявший в бою с пехотой значительное количество людей и
коней враг уже не мог.


В боях против пехоты минские войска также стремились реализовать свой потенциал в огнестрельном
оружии, однако для прорыва полевых укреплений противника приходилось использовать отряды хорошо
подготовленных к рукопашному бою пехотинцев, атаковавших строй врага, понесшего потери от
действий минских стрелков, с мечами и щитами, в плотном построении. В целом, надо отметить, что
пехотная тактика минских войск начала периода Мин напоминала действия европейских пикинеров,
рондашьеров и аркебузиров, поскольку войскам приходилось решать примерно одинаковые тактические
задачи.


Штурм укреплений производился теми же способами, что и в эпохи Сун и Юань – в связи с отсутствием у
Китая противников, обладавших уровнем фортификации, адекватным китайскому, дополнительного
стимула для развития осадного искусства у китайцев не возникало. Фортификация также не получила
дополнительного развития. С начала периода Мин осадное искусство и фортификация в Китае вступила
в эпоху своей стагнации.


Серьезное техническое преимущество над потенциальным противником одновременно являлось
залогом и силы, и слабости китайских вооруженных сил. Расходы на содержание огромной сухопутной
армии не позволяли уделить надлежащего внимания развитию флота, а применение массированного
огня из ручниц и ракетных установок обладало настолько разрушительным и деморализующим
противника эффектом, что делало неактуальной серьезную подготовку солдат для ведения рукопашного
боя. Прикрытие частей лучников и стрелков из ручниц пикинерами или искусственными заграждениями
практически исключало возможность серьезного рукопашного боя для основной части минской пехоты.
Ударной силой, осуществляющей маневр и наносящей решающий удар, стала конница, в которой
служило много монголов и чжурчжэней. Ни монгольская конница, ни китайская и вьетнамская пехота –
основные противники китайских войск в конце XIV – начале XV веков – не могли противостоять минским
войскам в полевом сражении.


Войны империи Мин в XIV-XV веках. 

Характерной особенностью войн, которые вели минские императоры, было придание им статуса карательного похода (征) против мятежников, не признающих над собой власть династии Мин. Соответственно, война, как правило, не оформлялась какими-либо дипломатическими действиями – не начиналась с формального объявления войны противнику и не
заканчивалась заключением мирного договора. Это стимулировало почти постоянную пограничную
войну на северных и западных границах империи и почти постоянные карательные походы против
южных племен, формально включенных в состав империи, но не окончательно покоренных. Такое
положение было вызвано особой системой взглядов на мир и положение в нем Китая. В отечественной
синологии это мировоззрение получило название синоцентризма. Согласно его положениям, все народы
мира не могли образовывать государства, являвшиеся ровней Китаю (敵國), и неизбежно являлись
подданными китайской империи, но временно отколовшиеся в ходе смут. Соответственно, они делились
на вассалов (藩) и варваров (四夷). Вассалы принимали благотворное воздействие китайской
цивилизации (化), проявлявшееся через благую силу императоров (德), и изменялись к лучшему, вплоть
до полной китаизации, а варваров следовало приобщать к ней силой, если они вносили смуту в
миропорядок, соответствующий синоцентрическим представлениям. Для вассалов создавали особые
государственные образования (繫縻衛所) имевшие статус зависимых владений (屬國). Вражеские же
войска традиционно именовали разбойниками ( 賊 или 寇), а правителей враждебных государств –
главарями (魁). Соответственно, каких-либо норм воинского этикета и морали на них не
распространялось. Это делало войну практически бесконечной – она должна была вестись всеми
возможными силами и средствами вплоть до полного уничтожения государства врага (滅國) и
приобщения сдавшихся и покорившихся врагов к нормам китайской цивилизации. Поэтому выделение
войн на монголо-китайской границе из вереницы боестолкновений разной степени интенсивности
представляется совершенно условным.


Монголо-китайская война 1370-1374 годов.

Осенью 1368 г. в результате рейда минских войск против
столицы империи Юань власть монголов в Китае пала и последний юаньский император Тогон Тимур
(1320-1370) был вынужден бежать в Монголию, где он начал строить новую столицу – г. Барс-Хото – и
готовиться к реваншу. Однако это ему не удалось – в 1370 г. он скончался во вновь отстроенном городе.
Власть перешла к его сыну Аюширидаре (1370-1378), который продолжил политику своего отца. «Юани,
вернувшись на север, несколько раз замышляли восстановить свою власть [в Китае]» - были вынуждены
отметить составители династийной хроники «Мин ши» (明史). В ответ Мины приступили к
целенаправленным походам за Великую Китайскую Стену с целью уничтожения городов,
подконтрольных монгольским властям и разгрома основных монгольских воинских группировок. Во
время траура по Тогон Тимуру на крупный монгольский город Инчан напали минские войска и захватили
в плен Майдирибалу – внука умершего императора. Император Аюширидара был вынужден бежать в
Каракорум. В 1372 г. минские войска несколькими колоннами под командованием Сюй Да, Ли
Вэньчжуна и Фэй Шэна совершили поход на Каракорум, но отозванный по приказу Аюширидары из
Ганьсу, где он удерживал ставку в г. Линьси, прославленный монгольский военачальник Кокэ Тимур
разгромил войска Сюй Да. Ли Вэньчжун, столкнувшись с войсками Кокэ Тимура и Аюширидары, был
вынужден отступить после первых успехов, достигнутых на своем направлении. Успешнее всех
действовали войска Фэй Шэна – он захватил более 20 тысяч голов крупного рогатого скота и коней, 8300
семей монголов и вытеснил монгольские войска с большей части территории провинции Ганьсу. В 1373
г. монголы предприняли ряд атак против Пекина и Датуна и нанесли ряд поражений китайцам, вынудив
их эвакуировать округа Синхэ, Фунин, Гаочжоу и Суйчжун, образованные после первых успехов минских
войск в 1370 г. Возникла опасность потери китайцами Ляодуна. Однако в конце 1373 г. умер Кокэ Тимур
и уже в 1374 г. положение было восстановлено – китайцы вернули себе Синхэ и Гаочжоу. Для того,
чтобы восстановить силы народа, истощенные войной, император Хунъу направил в Каракорум
посольство, с которым вернул на родину и захваченного китайцами Майдирибалу. Война временно
прекратилась. Монголы не могли больше организовывать крупных походов в Китай, китайцы не могли
захватить Каракорум и уничтожить основные силы монголов.


Монголо-китайская война 1378-1382 годов.

После воцарения на монгольском престоле Тогус Тимура
отношения между государствами Бэй Юань и Мин ухудшились. Монголы сосредоточили две крупные
войсковые группировки у Каракорума и Инчана и начали вторжения в Китай. В ответ китайцы совершили
в 1379 г. поход в бассейн реки Ляохэ и закрепили за империей Мин территорию округа Данин. На
следующий год в Китае был раскрыт заговор Ху Вэйюна, рассчитывавшего свергнуть власть династии
Мин при помощи монголов. В процессе по делу Ху Вэйюна были привлечены к ответственности 30 тысяч
человек! Одновременно армия генерала Му Ина вторглась в Монголию и достигла Каракорума. В ходе
ожесточенного боя монголы потерпели поражение, а Каракорум был сожжен. Другая армия в июле
разгромила войска монгольского полководца Иляньсаня, удерживавшего западную часть Ганьсу и
блокировавшего пути сообщения с Восточным Туркестаном. В конце 1380 г. монголы совершили набег
на Хэбэй, взяли пограничный город Лулун, но в конце концов были отражены. Один из полководцев,
Олджей-Буха, попал в плен, а второй, Нар-Буха, ушел на север с потерями – в феврале 1381 г. за ним
была послана погоня во главе с полководцем Сюй Да, которая захватила много пленных. С осени 1381 г.
между государствами установился хрупкий мир на северных рубежах, однако в 1382 г. минский генерал
Му Ин совершил поход в Юньнань, где продолжала удерживаться небольшая группировка монголов (1
тумэн). Лишенные поддержки со стороны основных сил монгольской армии, юньнаньские монголы
капитулировали.


Монголо-китайская война 1387-1388 г.

В конце января 1387 г. минские войска начали поход против
монгольского наместника Ляодуна Нагачу, который неоднократно вторгался со своими войсками в
пограничные районы Китая и наносил поражения размещенным вдоль Великой Китайской Стены
гарнизонам минской армии. Выйдя району современного Чанчуня, китайцы встретились с основными
силами монголов. В тяжелой битве Нагачу был разбит и бежал на восток. Китайцы начали активное
строительство крепостей в этом районе. Одновременно продолжались поиски бежавшего Нагачу. В
результате наместник Ляодуна не рискнул вступить в новое сражение с превосходящими силами
китайцев и предпочел сдаться в плен во главе 20 тысяч своих подданных. Впоследствии монголы Нагачу
стали опорой власти минского императора Юнлэ. Оккупированные районы Ляодуна послужили базой
для организации похода против Тогус Тимура. В мае 1388 г. произошло сражение у озера Буир-нор, в
котором монголы потеряли более 70 тысяч пленными, в т.ч. много сановников и весь гарем императора.
Император Тогус Тимур бежал и был отравлен одним из своих нойонов. После этого северная граница
империи пролегла несколько севернее Великой Китайской Стены. На востоке границы империи
соприкоснулись с землями, на которые претендовала Корея. Между империей Мин и корейским
государством Корё (高麗, 918-1392) назревал вооруженный конфликт. Правительство Корё заняло
проюаньскую позицию и направило большое войско под командованием крупного военного деятеля
периода Корё Чхе Ёна (崔塋, 1316-1388) против минских войск. Однако, в результате заговора,
организованного другим выдающимся корейским полководцем – Ли Сонге (李成桂, 1335-1408) – Чхве Ён
был убит, а войск вернулось в Кэгён, так и не перейдя границу. Конфликта с империей Мин удалось
избежать, а в Корё власть захватила группировка Ли Сонге, намеревавшегося установить собственную
династию и потому не желавшего ссориться с Китаем.


Война с южными племенами 1381-1387 годов.

Воинские отряды южных племен поддерживали монголов
еще в конце правления династии Южная Сун. Видимо, воцарение новой китайской династии было
воспринято ими без особого энтузиазма. Во всяком случае, без их нейтралитета монголы не
продержались бы в Юньнани до 1382 г. Император Хунъу повелел осуществить карательные походы на
юг своему сыну, Чу-вану Чжу Чжэню. Опытные военачальники Тан Хэ, Чжоу Дэсин и Тан Ли
осуществляли реальное руководство походами, состоявшимися в 1381, 1382, 1385 и 1387 годах. В 1382
г. в походах принял участие и прославленный военачальник Му Ин, подчинивший империи Мин
Юньнань. В результате сопротивление южных народов ослабло, но не прекратилось и полководцам
минской империи пришлось неоднократно совершать против них карательные походы.


Монголо-китайская война 1390-97 годов и походы на южные племена.

В марте 1390 г. Цзинь-ван Чжу Ган
и Янь-ван Чжу Ди совершили поход в Восточную Монголию, причем войска Янь-вана и Фу Юдэ
разгромили и уничтожили войска монгольских военачальников, а успевших отступить привлекли
перейти на китайскую сторону. Войска Цзинь-вана обеспечили успешные действия войск Янь-вана,
прикрыв их с фланга и тыла. В том же году был совершен новый успешный поход на «южных варваров»
под руководством Шу-вана Чжу Чуня и полководца Лань Юя. На следующий год в апреле был
предпринят поход против монголов силами войск Ци-вана Чжу Чжуаня и полководца Фу Юдэ из района
Кайпина (бывший монгольский город Шанду). В мае 1391 г. в набег на монголов были направлены
войска Янь-вана Чжу Ди и Фу Юдэ из провинции Бэйпин. В марте 1392 г. поход из провинции Бэйпин был
повторен. В марте 1393 г. Цзинь-ван Чжу Ган повел войска провинции Шаньси на монголов, но был
отозван с полпути и направлен на подавление восстания Ван Тяньци, вспыхнувшего в провинции
Шаньси. Одновременно произошли крупномасштабные аресты среди монгольских военачальников,
перешедших на сторону Мин. Монгольские отряды были рассредоточены в общей массе минских войск
и командиры получили предписание не использовать их более в походах на север. Летом 1394 г. Чу-ван
Чжу Чжэнь ходил в поход на яо (猺), а в 1394-1395 годах Цинь-ван Чжу Шуан подавлял восстание
тибетских племен, населявших юго-запад Шэньси. Одновременно был совершен единственный
зафиксированный для этого времени военный поход на чжурчжэней – военачальник Чжоу Син выступил
против чжурчжэньского князя Сиянха, из района Кайпина и Данина вошел в земли чжурчжэней и на
судах спустился по рекам Нонни и Сунгари до селения Мэнгушаньчжай ( –  蒙古山砦 букв. «частокол на
Монгольской горе») и «старого города Фудали» (видимо, сохранившегося со времен династии Цзинь. В
результате похода было захвачено много пленных, а имя Сиянха исчезает со страниц китайских
документов. С 1394 по 1397 г. всем удельным ванам было предписано осуществлять осенью походы на
север для предотвращения монгольских нападений. Эти походы носили характер превентивных ударов
по монголам. В то же время осуществлялись и крупномасштабные военные походы – например, в
феврале 1395 г. полководец Чжоу Син возглавил поход на север из провинции Бэйпин. В феврале 1396
г. на север послали дополнительные войска, а в апреле 1396 г. успешные бои с монголами вел Янь-ван
Чжу-ди. Одновременно была проведена кампания в Ганьсу, где в июле войска монголов встретились с
войсками Су-вана Чжу Ина, и 2 компании против восставших инородцев – летом войска Шу-вана Чжу
Чуня подавили восстание тибетских племен в Сычуани, а к сентябрю 1396 г. войсками Чу-вана Чжу
Чжэня было подавлено очередное восстание южных племен. К 1397 г. было решено сократить военную
активность на севере – 1 мая 1397 г. была издана инструкция Цзинь-вану Чжу Гану и Янь-вану Чжу Ди о
мерах, которые было необходимо предпринять на границе. Император Хунъу требовал от своих
сыновей:


1) наладить разведку в приграничной полосе.
2) осуществить постройку мелких деревоземляных укреплений (堡), объединяющихся по 30 в
укрепленные районы, расстояние между которыми не должно было превышать 17 км.
3) осуществить постройку крупных земляных укреплений с пушками и сигнальными маяками на
расстоянии не более 115 км. друг от друга.
4) совершать регулярные разведывательные рейды за границу на расстояние до 115 км. отрядам
кавалерии численностью до 8 тысяч человек.
5) совершать регулярные походы за линию пограничных укреплений основными силами подчиненных
ванам войск на расстояние не больше 17 км.
6) ваны должны были неотлучно находиться при войсках, следить за состоянием кавалерии, заботиться
о пополнении войск офицерским составом и ремонтом конского состава.


В июне 1397 г. ожидалось большое вторжение монголов и ванам было приказано не вступать в бой с
отрядами от 100 до 1000 человек, чтобы те прошли в пределы Китая и были перебиты там при грабежах
поодиночке. Крупные отряды – 20 тысяч и более – следовало отражать на укрепленных рубежах. В июле
1397 г. Цзинь-ван Чжу Ган и Янь-ван Чжу Ди совершили поход на монголов, видимо, узнав о
сосредоточении их войск в районах, прилегавших к Кайпину, и углубились во вражеские пределы на
200 км., за что получили выговор от старого императора за безрассудную смелость. В то же самое
время, с весны 1397 г. по весну 1398 года китайские войска подавляли большое выступление
некитайских народов на Юге. В 1398 г. активные военные действия практически завершились –
июньские инструкции императора Хунъу предписывали прекратить крупномасштабные походы и
заняться укреплением пограничной обороны. По всей видимости, монголы собрались с силами,
активизировались чжурчжэньские племена, а силы Китая были сильно истощены непрекращающимися
войнами на границах. Дальнейшие меры минских императоров по созданию вэев среди чжурчжэней и
восточнотуркестанских племен косвенно говорят в пользу нашего предположения о том, что империи
потребовалось создать вокруг своих границ новые защитные кордоны из вассальных владений
вследствие истощения собственных сил.


Война Цзиннань 1399-1402 года.

После смерти императора Хунъу, последовавшей 24 июня 1398 г., на
престол взошел не один из его многочисленных сыновей, а внук от старшего сына – наследника
престола, умершего в 1392 г. – Чжу Юньвэнь (1377-1402), правивший под девизом Цзяньвэнь (建文, 1399-
1402). Политика нового императора, попытавшегося бороться с удельными ванами и осуществить
реформы управления в стране, передав власть, неофициально сосредоточенную в руках военных,
гражданским чиновникам, вызвала серьезный конфликт с ванами, самым сильным и честолюбивым из
которых был Янь-ван Чжу Ди (1360-1424). 6 августа 1399 г., после уничтожения правительственных
эмиссаров, посетивших Янь-вана Чжу Ди в его ставке в Пекине, в Китае началась междоусобная война,
получившая в китайской историографии название «Цзиннань» (за преодоление кризиса). Описанию и
изучению этой войны большое внимание уделил выдающийся отечественный синолог А.А. Бокщанин,
поэтому мы отсылаем читателей к его работам на данную тему. Для нас эта война интересна тем, что в
ее ходе обе стороны активно применяли конницу и огнестрельное оружие, осуществляли глубокие
рейды по территории противника и стремились исход военных действий решить в открытом бою. В 1402
г. война закончилась победой Янь-вана Чжу Ди, воцарившегося в Китае под девизом Юнлэ.


Монгольские походы Юнлэ 1410-1424 годов.

По завершении войны Цзиннань император Юнлэ в течение
некоторого времени не предпринимал активных внешнеполитический действий. Его правление началось
с попыток дипломатическим путем укрепить оборону империи на северных рубежах. С 1403 г. были
направлены послы в города Восточного Туркестана, и с 1406 г. был образован один из первых вэев в
Восточном Туркестане – вэй Хами. Процесс создания многочисленных вэев на Западе начался чуть
позже аналогичного процесса на Востоке империи – первый вэй в землях чжурчжэней был образован в
области, носившей китайское название Цзяньчжоу (建州) в конце 1403 г. Одновременно были
предприняты шаги по укреплению отношений с Кореей, где с 1392 г. власть перешла к династии Ли
(李), образовавшей государство Чосон (朝鮮, 1392-1910). Было проведено разграничение на основании
старых территориальных претензий Китая, заявившего в 1388 г. о принадлежности всех земель к
северу, западу и востоку от перевала Телин (鐵嶺) династии Мин, а земель к югу – Корее. В обмен на
это китайцы вносили поправки в родословные записи о корейском правящем роде, на основании
которых готовились дипломатические документы – корейцы давно пытались настоять на собственной
версии родословной основателя династии Ли Сонге, но добиться этого им удалось далеко не сразу. В
1405-1406 годах Юнлэ предпринял ряд мер по укреплению обороноспособности Китая на крайнем
Западе – в Ганьсу, где ожидалось вторжение войск Тимура. Однако Тимур выделил для похода всего
лишь 20 тысяч воинов, что делало его замыслы более похожими на обычный грабительский набег, а не
на серьезный план по восстановлению власти монгольской династии над Китаем. Поэтому размах
китайских военных приготовлений был невелик.


В 1408 г. Юнлэ потребовал от монголов признать вассалитет от империи Мин. Монголы убили послов и в
следующем году китайцы послали карательную экспедицию в Монголии. Однако хан Бунияшири
разгромил карателей у р. Тола и стал готовиться к отражению следующего китайского похода. В 1410 г.
китайцы предприняли первый из серии походов в Монголию, задуманных императором Юнлэ в качестве
меры по приведению монголов к покорности. Монголы встретились с китайцами у реки Онон и
потерпели в битве тяжелое поражение. Хан бежал к ойратам, и Монголия осталась без верховного
правителя. Но китайцам не удалось воспользоваться ситуацией – следующий поход состоялся лишь в
1414 г. Монголы окружили войска императора, но были встречены плотным огнем из огнестрельного
оружия и вновь были разбиты. По всей видимости, китайские войска в походе опирались на вагенбурги
из боевых повозок, что позволяло им быстро перейти из походного в боевое положение. В 1421 г. Юнлэ
перенес столицу из Нанкина (南京) в Пекин (北京) для усиления обороны северных границ. Вслед за
этим были проведены походы в 1422 и 1423 годах, имевшие лишь тактический успех. В 1423 г. имело
место первое столкновение китайцев с ойратами, совершившими набег на китайские владения на
северо-западе, однако конфликт был разрешен дипломатическим путем и Юнлэ потребовал от ойратов
принять участие в походе на монголов в 1424 г. Выступив летом 1424 г. в поход, Юнлэ не смог
завершить своего начинания – 12 августа 1424 г. он умер в своей походной ставке. Войска были
отведены обратно. Период активных действий империи Мин против монголов был завершен. Угроза
национальной независимости Китая со стороны Монголии была ликвидирована, однако опасность
набегов на приграничные районы устранена не была.


Борьба с японскими пиратами.

Сражение у берегов Ляодуна в 1419 г. С 1372 г. японские пираты, до
этого осуществлявшие свои набеги в основном на территорию Кореи, начали совершать нападения на
территорию империи Мин. Первоначально император Хунъу улаживал подобные вопросы
дипломатическим путем, ведя переговоры с японскими дайме (大名) тех провинций, откуда
происходили пираты, но к началу правления Юнлэ рычаги дипломатического воздействия на пиратов
были потеряны. Занятое войной во Вьетнаме, походами в Монголию и организацией экспедиций в
Южные моря, минское правительство не могло выделить большие силы для обороны восточного
побережья. К тому же, здесь оказались замешанными экономические интересы китайской элиты,
получавшей большие прибыли от незаконной торговли с Японией. Поэтому меры по наведению порядка
были неэффективными, несмотря на запрет морской торговли, введенный в 1371 г. и неоднократно
подтверждавшийся впоследствии, организацию береговой обороны, размещение патрульных флотилий
и охранных гарнизонов вдоль восточного побережья. В 1405 г. был совершен один из наиболее крупных
походов китайских сил береговой обороны под руководством Ча Биня, Фэн Биня и Цзян Цина вдоль
всего восточного побережья Китая. В 1419 г. китайские войска береговой обороны навязали крупное
морское сражение японцам у берегов Ляодуна. В результате китайцы захватили 857 пленных и сдали
начальству 742 головы, отрубленные у убитых пиратов. В том же году корейские войска совершили
успешный поход против японских пиратов, базировавшихся на острове Цусима (對馬島). Неизвестно,
действовали ли корейские и китайские военные по согласованному плану, или же японские пираты,
столкнувшись с активным противодействием корейцев, решили изменить маршрут похода и напасть на
Китай, где и были разгромлены войсками береговой обороны.


Вьетнамо-китайская война 1406-1428 годов.

В 1406 г. Юнлэ предъявил территориальные претензии к
Вьетнаму, где правила династия Хо (1400-1407), не признаваемая Китаем легитимной. Правитель
Вьетнама Хо Кюи Ли был вынужден пойти на уступки, но Юнлэ счел необходимым ввести китайские
войска в Северный Вьетнам. Лозунгом, под которым произошло вторжение, было восстановление
порядка во Вьетнаме и наказание узурпатора Хо Кюи Ли. Началась длительная вьетнамская война.
Первые ее сражения развивались по сценарию, разработанному Юнлэ – в ноябре 1406 г. 2 войсковые
колонны общей численностью более 100 тысяч человек вступили во Вьетнам с севера и северо-запада.
В их составе было около 20 тысяч солдат, вооруженных ручницами и большое количество кавалерии.
Армия Чжан Фу вошла во Вьетнам через Гуанси, а Ма Шэна – через Юньнань. Первое сражение колонны
Чжан Фу с 20-тысячной вьетской армией произошло у Ай-луу, второе, с 30-тысячным войском вьетов – у
перевала Келанг. В обоих случаях вьетские войска были наголову разгромлены. В конце декабря 1406 г.
китайцы стали готовить корабли для переправы через Красную реку, но были атакованы 19 января 1407
г. отрядом вьетов, перешедших реку и обстрелявших китайский лагерь из огнестрельного оружия.
Вьетские войска были вновь уничтожены и китайцы беспрепятственно переправились через Хонгха. 19-
20 января произошло крупное сражение за крепость Добанг, ключ к обороне всего северного Вьетнама.
Сильно укрепленную крепость, имевшую множество вспомогательных укреплений в виде ям-ловушек,
частоколов, а также 2 рвов, заполненных водой, китайцы взяли комбинированным ударом со всех 4
сторон. Обе стороны активно применяли огнестрельное оружие, вьеты вывели против китайцев большое
количество боевых слонов, но огнестрельное оружие позволило китайцам успешно отразить атаки
элефантерии и разгромить вьетскую пехоту. 20 января китайцы заняли одну из вьетских столиц –
Тханглонг (совр. Ханой), а 26 – вторую столицу – Тайду. 21 февраля в речной битве у Лыок-зянг китайцы
уничтожили 10-тысячное войско вьетнамских солдат под командованием Хо Нгуен Чанга – сына Хо Кюи
Ли. 18 марта в речном сражении у Фунгхоа вьеты потерпели очередное поражение. 4 мая 1407 г. в
грандиозном сражении у заставы Хам-ты вьеты потеряли около 1000 боевых судов и более 10000 солдат
убитыми. Бежавший на юг Хо Кюи Ли и его сыновья попали в плен к китайцам 17-18 июля 1407 г.
Формально война была окончена.


Однако, вместо того, чтобы посадить на престол угодного Китаю правителя и вернуться в Китай,
минские войска оккупировали страну и Юнлэ попытался превратить Вьетнам во внутренние земли
Китая. Началась партизанская борьба вьетов против захватчиков. Сначала китайцы одерживали победы
– например, 3 сентября 1409 г. во второй битве у Хам-ты китайцы разгромили вьетское войско и
захватили более 400 кораблей, 12 февраля 1410 г. вьеты были разбиты в префектуре Донг-хо, 6 августа
1411 г. – у Чуу-чхан, 6 сентября 1412 г. – в устье реки Тхань-дау, а 7 декабря 1421 г. в префектуре Нгок-
ма произошло сражение между китайцами и тайцами, выступившими на стороне вьетнамских патриотов.
В результате атака тайских слонов была отбита огнем китайских пушек и тайцы потерпели тяжелое
поражение.


Однако в 1418 г. повстанцев возглавил талантливый полководец Ле Лой, выходец из мелких
чиновников. В результате его успешных действий мелкие отряды вьетов уничтожали караваны с
продовольствием, уничтожали отдельных китайских солдат и постепенно переламывали обстановку в
свою пользу. В 1418, 1420, 1421, 1424 и 1425 годах Ле Лой наносил поражения минским войскам. К 1421
г. китайцы могли удерживать только земли северного Вьетнама.


В 1423 г., пользуясь тем, что китайцы перестали вести активные действия во Вьетнаме (это было
связано с очередным крупномасштабным походом на монголов), Ле Лой заключил перемирие с
командованием минских войск. Китайцы попытались подкупом разложить руководство вьетов, но не
преуспели в этом. В начале 1424 г. Ле Лой нарушил перемирие, заняв крепости в Тхань-хоа, весной
1425 г. прорвались в центральную провинцию Нге-ан и летом 1426 г. заняли ее полностью. Осенью 1426
г. во Вьетнам были посланы подкрепления во главе с Ван Туном, которые должны были обеспечить
оборону крепостей Тханглонг, переименованной китайцами в Дунчэн (東城), и Диеу-зиеу,
расположенной на левом берегу Красной реки. Однако вьеты уже захватили стратегическую инициативу
и китайцы были вынуждены лишь удерживать крепости.


4 декабря 1426 г. Ле Лой атаковал Нин-киеу, обороняемый минской армией под командованием Ван
Туна. Китайцы легко отразили атаку и вышли в поле преследовать отступавших вьетов. Однако Ле Лой
попросту заманивал китайцев в ловушку и в тяжелой полевой битве минские войска потерпели
поражение. Потери китайцев составили около 20 тысяч человек убитыми, раненными и пленными. В
числе трофеев вьетам досталось современное огнестрельное оружие. Ле Лой решил продолжить
успешно начатую операцию и, создав осадную технику при помощи китайских пленных, осадил Дунчэн и
Диеу-зиеу 8 декабря 1426 г. Попытки деблокировать осажденных в январе-феврале 1427 г. оказались
неудачными и вьеты смогли захватить много оружия и пленных. В феврале 1427 года пала крепость
Диеу-зиеу, а в апреле – Дунчэн. 2 апреля пала и стратегически важная крепость Там-зианг. 28 апреля
1427 г. после девятимесячной осады и ожесточенного штурма пала крепость Хыонг-зианг, ключ к
системе минской обороны в северном Вьетнаме. В начале октября 1427 г. во Вьетнам были направлены
две колонны китайских войск из Гуанси и Юньнани. Колонна Аньян-вана Лю Шэна, шедшая из Гуанси,
была наголову разгромлена вьетами в боях, продолжавшихся с 8 октября по 3 ноября. Сам Лю Шэн
погиб в бою. Вторая колона, узнав о разгроме Лю Шэна, начала отступление, но была атакована вьетами
и в арьергардных боях потеряла большое количество людей и снаряжения.


К 3 января 1428 г. остатки китайских войск были выведены на территорию Гуанси по договору с Ле
Лоем, провозгласившим себя основателем династии Ле (1428-1788). Однако, стремясь избежать
дальнейшей войны с империей Мин, Ле Лой благоразумно предпочел признать свой номинальный
вассалитет и обвинить во всем нерадивых китайских военачальников типа Ван Туна, которые нарушили
приказы китайского императора и своими поборами и произволом заставили вьетов взяться за оружие.
Таким образом, формально Китай добился своей цели, несмотря на серьезное военное поражение.
Война во Вьетнаме серьезно истощила ресурсы империи.


Посольство Хоу Сяня в Тибет и война с местными племенами в 1427 году.

После прихода к власти,
император Юнлэ стал искать дополнительные вохможности укрепить свое положение как на
внешнеполитическом поприще, так и внутри страны. По словам В.Д. Шакабпы, «Минский двор, следуя
традиции прежней монгольской династии, стал для себя в Тибете нового духовного наставника». Один
из крупных дипломатов эпохи Юнлэ, евнух Хоу Сянь, неоднократно посещавший Индию, страны
Индокитая и гималайские княжества, был направлен 1403 г. в Тибет, чтобы пригласить оттуда
известного наставника Шанши-халима. Хоу Сянь вернулся в 1406 г. вместе с Шанши-халима, которому
были пожалованы многочисленные титулы, оказаны всяческие почести и в 1407 г. во время
торжественной церемонии при дворе минского императора вручена духовная власть над всеми
буддистами Поднебесной. Судя по всему, это был упомянутый Сумба Хамбо Ишбалджиром пятый иерарх
секты Кармапа (Karma nga pa) Дэбшин-шэгпа (De Bzhin gShegs Pa, 1384-1415), хотя тибетский историк
указывает датой выезда Дэбшин-шэгпа в Китай 1407 г. Помимо укрепления контроля за
умонастроениями китайских буддистов, Юнлэ получал дополнительные рычаг воздействия на
монгольскую знать, среди которой буддизм активно распространялся в период Юань. Интерес Минов к
Тибету оставался высоким и на протяжении последующих лет. Это было связано с непрекращающейся
борьбой против монголов, в которой империя Мин была вынуждена перейти к стратегической обороне.


Хоу Сянь был в очередной раз направлен в Тибет в 1427 г. передать императорские подарки главам
местных племен. По обычаю, зародившемуся еще во времена правления императора Юнлэ, посла
сопровождали многочисленные войска. Хоу Сянь посетил Западный Тибет. На обратном пути на
посольство напали местные племена, но Хоу Сянь принял бой и в тяжелом бою разгромил врага,
предоставив ко двору отрубленные головы вражеских воинов в качестве доказательства своей победы.
На первый взгляд, нелогично относить стычку эскорта посольства с грабителями в разряд войн, которые
вела империя Мин, но указание «Мин ши» (明史) свидетельствует, что это было действительно крупное
сражение – за подвиги в этом бою были награждены более 460 солдат минской армии. К сожалению,
подробности сражения в «Мин ши» отсутствуют. Однако там упоминается, что по заслугам в дальних
походах, в том числе и военным, Хоу Сянь являлся вторым после прославленного флотоводца и
дипломата Чжэн Хэ.


Морские походы Чжэн Хэ (1371-1435) в 1405-1422 и 1431-1433 годах.

После окончания войны Цзиннань
император Юнлэ был сильно обеспокоен возможностью появления претендента на престол в лице
свергнутого им племянника Чжу Юньвэня – после взятия Нанкина трупа молодого императора найти не
смогли и, несмотря на официальную версию о том, что он сгорел в охваченном пожаром дворце, в
народе ходили слухи, что Чжу Юньвэнь бежал в страны Южных морей, переодевшись буддийским
монахом. Поэтому посольства, устанавливавшие контакты с соседними государствами, имели и
секретную задачу найти Чжу Юньвэня и доставить его в Китай. К тому же актуальным стал поиск
союзников для войны с державой Тимура. Поэтому летом 1405 г. началась первая экспедиция в страны
Южных морей под руководством тайцзяня Чжэн Хэ. Флотилия насчитывала 162 больших корабля и около
28 тысяч матросов и солдат. Результаты первого плавания не позволили обнаружить следов Чжу
Юньвэня, но привели к усилению влияния Китая в странах Южных морей. Поэтому было решено
продолжить эти экспедиции. Всего Чжэн Хэ совершил 7 экспедиций:


1) 1405-1407 – из Фуцзяни флотилия прошла мимо Индокитая и островов Индонезии и дошла до
Калькутты.
2) 1407-1409 – тот же маршрут.
3) 1409-1411 – тот же маршрут.
4) 1413-1415 – дойдя до Калькутты, флотилия направилась к Ормузу в Персидском заливе.
5) 1417-1419 – дойдя до Ормуза, флотилия направилась в Красное Море и к берегам Сомали. Спускаясь к
югу, флотилия достигла Занзибара.
6) 1421-1422 – тот же маршрут.
7) 1431-1433 – флотилия достигла Ормуза, а сам Чжэн Хэ, бывший мусульманином, с отрядом кораблей
дошел до Джидды на Красном море и совершил хадж в Мекку.


В ходе экспедиций Чжэн Хэ его войскам приходилось вступать в сражения с местным населением.
Глобальное военно-техническое превосходство обеспечило победу китайских войск в сражениях на
Палембанге (1407), Цейлоне (1410) и Суматре (1414). Значительных выгод Китаю эти экспедиции не
принесли, но влияние империи Мин в Юго-Восточной Азии временно возросло.


Войны с шанскими княжествами Бирмы.

После падения династии Юань, постоянно контролировавшей
ситуацию в приграничных районах Бирмы размещением там относительно немногочисленных
гарнизонов, в регионе образовался вакуум власти, чем постарались воспользоваться князья горных
племен шан, проживавших в Бирме вдоль границы с провинцией Юньнань. В 1383 г., ликвидировав
монгольские гарнизоны в Юньнани, империя Мин установила официальные отношения с бирманским
королевством Ава, пожаловав бирманского короля Минджи Свасоке титулом «правителя Бирмы».
Однако это не помогло ни китайцам, ни самому Минджи Свасоке – шанские князья продолжали свои
набеги как на Аву, так и на Юньнань. Ситуация менялась очень тяжело – условия войны в горах и
тропических лесах не позволяли китайским войскам нанести решительный удар по войскам шанских
князей. Со своей стороны, шанские князья поддерживали антиминские настроения в приграничных
районах Юньнани и пытались воссоздать сильное государство Дали (大理, 738-1253) , разгромленное
монголами в 1252-1253 годах. К 1440-м годам ситуация накалилась настолько, что минские войска были
вынуждены предпринять несколько походов за пределы Юньнани. В ходе этих войн коалиция шанских
князей была разбита и отдельные правители формально принесли повинную императору Великой Мин.
Они были прощены и получили китайские звания, но затишье на границе было относительным – через
некоторое время набеги возобновились. Однако они уже не имели столь глобального характера и не
могли привести к воссозданию государства Дали.


Война с ойратами 1449-1450 годов.

К середине XV века военная мощь империи Мин серьезно ослабла –
умерли или были казнены многие опытные полководцы, сражавшиеся под знаменами императора Юнлэ,
армия стремительно теряла боеспособность в связи с возвратом династии к гражданским методам
управления. В 1448 г. произошел инцидент с посольством ойратского Эсен-тайши. Возмущенные наглым
нарушением условий торгового соглашения, китайские чиновники оставили ойратских послов без
вознаграждения и прекратили торговлю. Ойратский правитель счел себя обиженным и, объединившись
с монголами, напал на город Датун. Командующий китайским гарнизоном в Датуне У Хао вышел в поле
навстречу кочевникам, но был наголову разгромлен и погиб в бою. Направленное на помощь гарнизону
Датуна войско под командованием родственника императора Цзин Юаня было также наголову
разгромлено. В бою была потеряна вся конница. Тогда во главе войск встал сам молодой император
Чжэнтун, несмотря на протесты опытных полководцев. 4 августа 1449 г. армия выступила из Пекина и 18
августа 1449 г. подошла к Датуну. Монголы не приняли боя и отошли к границе. Однако в 60 км. к
северо-западу от Датуна 3 китайские колонны были перехвачены монголами и из-за отсутствия связи
между собой были разгромлены Эсен-тайши. Погибли полководцы Сун Ин и Чжу Мянь, а Го Цзин бежал
и прорвался в Датун, где среди минских солдат начались повальные болезни. Одновременно пришли
известия о набеге чжурчжэней и урянхайцев на Ляодун. По совету евнуха Ван Чжэня, фактически
державшего в своих руках молодого императора, минские войска начали отступление на северо-восток.
Однако, исходя из корыстных мотивов, Ван Чжэнь внезапно настоял на изменении маршрута движения.
В результате возникла неразбериха. Сопровождавшие отступающих китайцев монголы Баян Тимура
нанесли удар по китайскому арьергарду. Отразить его смогла дворцовая гвардия, но монголы заняли
окрестные холмы и обстреливали китайцев, не вступая в ближний бой. Командир гвардейцев У Кэчжун
предпринял попытку навязать монголам ближний бой, но был встречен подошедшими основными
силами Эсен-тайши и погиб в бою. Чжэнтун бросил на помощь погибающей гвардии еще один крупный
отряд войск под командованием Чжу Юна и Се Шоу, но они попали в засаду, оставленную монголами на
месте разгрома гвардии, и погибли вместе со своими воинами. 30 августа 1449 г. минские войска
заняли позиции у малой крепости Тумубао. Позиция была очень неудачной – монголы не могли взять
штурмом китайские земляные укрепления (валы и рвы), но и китайцы не могли пройти к реке за водой.
Эсен-тайши окружил китайцев, и начались переговоры о мире. Воспользовавшись переговорами, Ван
Чжэнь приказал 2 сентября передвинуть лагерь ближе к реке, чтобы не страдать от недостатка воды. В
результате китайские войска оставили укрепленные позиции и вышли в поле. Порядок в войсках был
нарушен – все стремились быстрее напиться и монголы, воспользовавшись случаем, нанесли удар.
Большая часть минского войска была уничтожена, Ван Чжэня зарубил один из минских военачальников,
обвинив его в предательстве, а император попал в плен к ойратам. Ойратам досталось гигантское
количество огнестрельного оружия – 28 тысяч ручниц и свыше 440 тысяч стрел-ракет.
22 сентября 1449 г. на престол в Пекине взошел оставленный местоблюстителем трона брат Чжэнтуна –
Чжу Циюй (правил под девизом Цзинтай,  景泰 с 1449 по 1457). Император Цзинтай воспользовался
стратегической ошибкой Эсен-тайши, попытавшегося начать переговоры, используя факт пленения
Чжэнтуна для давления на Китай – назначив командующим энергичного полководца Юй Цяня, он
готовился к обороне Пекина. Юй Цянь настоял на том, чтобы столица осталась в Пекине. 27 октября
1449 г. ойраты осадили Пекин и предъявили китайцам свои требования. Но Юй Цянь не стал вступать в
переговоры. 29 октября 1449 г. ойратско-монгольские войска начали штурм ворот Дэшэнмэнь и
Сичжимэь в северо-западной части города. Однако у ворот Дэшэнмэнь китайцы совершили успешную
кавалерийскую вылазку, а затем обстреляли подступивших к воротам монголов из пушек. Удар одного
из китайских кавалерийских отрядов, остававшихся вне Пекина, в тыл наступающим, заставил их
отказаться от продолжения штурма ворот Дэшэнмэнь. В результате ожесточенного боя китайцы
отстояли и ворота Сичжимэнь. 30 октября монголы и ойраты штурмовали ворота Чжанъимэнь и смогли
ворваться в Пекин, но в упорных уличных боях они понесли большие потери и были вынуждены
отступить. 31 октября Эсен-тайши предпринял ночной штурм, но китайцы массированно применили
артиллерию и организовали комбинированный удар войск гарнизона и кавалерийского отряда,
находившегося за пределами Пекина. Монгольские войска понесли значительные потери и отступили. 2
ноября 1449 г. осада была снята, монголы и ойраты стали отступать на северо-запад, попутно разоряя
все вокруг. В 1450 г. Эсен-тайши прислал послов и между империей Мин и Монголией были
восстановлены торговые и дипломатические отношения.


Ослабление армии.

С момента прихода к власти императора Юнлэ в стране начал отчетливо проявляться
процесс ослабления вооруженных сил. Казалось бы, возникал парадокс – империя проводит активную
внешнюю политику, часто одерживает крупные победы, но армия стремительно теряет боеспособность.
Тем не менее, у этого явления были вполне объяснимые причины – император Хунъу, пришедший к
власти в результате восстания, стремился физически устранить всех возможных конкурентов из числа
бывших соратников. Достаточно сказать, что к началу войны Цзиннань прославленный военачальник Гэн
Бинвэнь, сражавшийся на стороне правительственных войск, оказался едва ли не последним
представителем когорты соратников императора Хунъу. К тому же в стране, успешно завершившей
процесс изгнания монголов за пределы собственно китайских земель, остро ощущалась потребность
перейти от военных методов управления к гражданским, чтобы нормализовать внутриполитическую
ситуацию и стабилизировать экономику и финансы. Император Юнлэ, понимая это, продолжал
покровительствовать военным из числа тех, кто выступил на его стороне в ходе войны Цзиннань, однако
полномочия военных были неофициальными – Юнлэ сознательно не закреплял положение своих
сторонников какими-либо законодательными нормами. При любой смене власти или изменении
политического курса выдвиженцы из числа военных оказывались наиболее уязвимой частью правящей
элиты. Это способствовало развитию временщицких настроений в рядах генералитета, стремлению
использовать солдат в качестве крепостных для обеспечения собственного будущего в случае утраты
поста. Отсутствие непосредственной военной опасности вело к тому, что в рядах командного состава
возобладали настроения, более свойственные крупным феодалам-землевладельцам, а не
военачальникам – они стремились всеми силами отправить на поля в качестве земледельцев как можно
больше солдат, пренебрегая военным обучением. Отдельные протесты государственных деятелей,
озабоченных состоянием вооруженных сил, тонули в общем потоке (доклады Ли Сяня 1410, У Гао 1411,
Го Ляна 1413, Фан Биня 1415, Дэн Чжи 1420 и др.) просьб об оставлении в строю минимального
количества солдат и разрешении на их эксплуатацию командирами подразделений. Войска быстро
превращались в особую категорию государственных крестьян, а военачальники – в военных чиновников
и помещиков. Одновременно происходило присвоение материальных ценностей военными чиновниками
– в 1429 г, несмотря на масштабные усилия правительства по обеспечению армии конями, у войск,
расквартированных в Сычуани, даже в кавалерийских частях из каждого десятка 8-9 человек не имели
коней.


Сражения во Вьетнаме в 1406-1427 годах отчетливо показали слабую сторону китайской армии – если в
открытом правильном бою, разворачивающемся на условиях, диктуемых минскими полководцами,
вьетские войска не могли оказать китайцам сколько-нибудь эффективного сопротивления, то в мелких
стычках, сопровождавших партизанскую войну, которую предпочитали вести вьеты, минские солдаты
зачастую терпели поражения. Сделав ставку на бой с небольшими отрядами китайцев, неспособными в
силу своей немногочисленности, эффективно применять огнестрельное оружие, вьеты смогли добиться
морального перевеса и, в конечном счете, полной победы над деморализованными китайскими
войсками, окруженными в ряде крепостей на севере Вьетнама. Армия быстро слабела – бюрократизация
командного аппарата, стремление армейских начальников использовать солдат большей частью на
полях в качестве зависимых земледельцев, а не в качестве боеспособных солдат, проходящих
предписанную законами практику , постоянное казнокрадство и отсутствие после смерти императора
Юнлэ сильного политического лидера привели к быстрому разложению армию. В период 1410-1420
годов признаки разложения армии стали проявляться особенно отчетливо – в столицу постоянно
поступали доклады о падении уровня сельскохозяйственного производства в военных поселениях, о
недостаточно интенсивном обучении войск, о пьянстве и взяточничестве среди командного состава.
Воины, способные к несению действительной службы, утаивались местным командованием от обучения
на местах и в Пекине, а для исполнения служебных обязанностей привлекали молодежь и престарелых.
Оружие и неприкосновенные запасы на складах продовольствия и вещевого довольствия расхищались,
несмотря на запреты частной торговли оружием и кары, предписанные законами за казнокрадство.
Офицеры превращали свои должности в источник постоянного дохода, не занимаясь изучением
военного дела. Даже император Юнлэ признавал, что его распоряжения по усилению боеспособности
армии «остаются лишь на бумаге».


Проникновение евнухов в высшее военное руководство империи, начавшись при императоре Юнлэ ,
также способствовало быстрому ослаблению армии. Впоследствии засилье евнухов стало настолько
тотальным, что в 1449 г. мало кто рискнул противоречить евнуху Ван Чжэню вплоть до самого
поражения в битве при Тумубао. Цинские императоры, ознакомившись с историей династии Мин, в
качестве одного из средств по предотвращению падения боеспособности армии запретили
вмешательство евнухов в государственные дела.


Сокращалось даже тщательно культивирующееся правительством производство зерна в военных
поселениях – офицеры использовали солдат для работ в своих личных хозяйствах, пренебрегая работой
на казенных полях. Данные по падению сельхозпроизводства в начале XV века опубликовал А.А.
Бокщанин в своем труде «Императорский Китай в начале XV века». Для наглядности иллюстрации
процесса разложения армии представляется уместным привести ее здесь целиком.


Табл. 2. Налоговые поступления с военных поселений в данях зерна
Год - Зерно

1403 - 23.450.799

1404 - 12.760.300 

1405 - 22.467.700 

1406 - 19.792.050 

1407 - 14.374.240 

1408 - 13.718.400 

1409 - 12.229.600 

1410 - 10.368.550

1411 - 12.660.970

1412 - 11.781.107

1413 - 9.109.110

1414 - 9.738.690

1415 - 10.358.250

1416 - 9.031.970

1417 - 9.282.180

1418 - 8119670

1419 - 7.930.920

1420 - 5.158.040

1421 - 5.169.120

1422 - 5.175.345

1423 - 5.171.218


Таким образом, утратившие свои боевые навыки солдаты быстро превращались в обычных крепостных
земледельцев, приписанных к военному ведомству и жестоко эксплуатируемых собственным
начальством на принадлежавших офицерам полях и в домашних хозяйствах. Естественно, что и
боеспособность этих войск была невелика.


В результате непрекращающихся войн конца XIV – начала XV веков минские войска отступили с
территории ряда занятых ими бывших округов империи Юань и к концу правления императора Юнлэ
китайская граница проходила преимущественно по линии Великой Китайской Стены. Надо отметить, что
часть временно оккупированных китайцами районов была эвакуирована в результате военных побед
монголов (например, эвакуация вэя Синхэ  興和衛 в 1370 г.), а часть – в результате политических
уступок, предоставленных союзным монгольским аймакам императором Юнлэ (например, пожалование
аймаку джиэдов права кочевать на южной стороне Иньшаньских гор параллельно Великой Китайской ү
Стене). Однако переход империи Мин от стратегического наступления к обороне на всех фронтах
очевиден. Катастрофа при Тумубао в 1449 г., прекращение экспансии во Вьетнаме, завершение
крупномасштабных морских экспедиций в 1430-х годах и отвод сил береговой обороны с островных баз
на береговые в 1452 г. ознаменовали начало военного упадка империи.


Заключение.


Начальный период (1368-1424) правления династии Мин ознаменовался созданием боеспособных
национальных вооруженных сил, вооруженных по последнему слову военной техники и применявших
передовые тактические разработки. Активная внешняя политика поддерживала вооруженные силы
страны в состоянии постоянной боеготовности. Массовое применение огнестрельного оружия в
совокупности с массовым же характером армии позволяли минским императорам поддерживать
высокую военную активность в первые годы после основания новой династии. Уровень развития
военного дела в Китае второй половины XIV – первой половины XV веков существенно превосходил
аналогичный уровень в Европе.


Так, битвы между швейцарцами и бургундцами при Грансоне и Муртене (1476), в которых европейские
войска массово применили огнестрельное оружие и полевые заграждения, напоминают боевую
практику периода Юнлэ (1402-1425) во время войны во Вьетнаме, когда массовый огонь из ручниц и
устройство полевых укреплений позволяли китайцам неоднократно громить войска вьетов. Плотные
пехотные построения были основой боевых порядков китайских войск еще в ходе национально-
освободительной войны против монголов в 1350-1360-х годах (а до этого – еще в эпоху Сун). Следует
отметить, что активное использование пехоты в Западной Европе в XIV веке ограничивалось
несколькими регионами (Италия, Англия, Фландрия и Швейцария), при этом рыцарская конница
абсолютно господствовала на полях сражений во Франции, Австрии, Испании и Германии.

Массовое применение огнестрельного оружия и, в т.ч., артиллерии, также началось в Китае на
несколько десятилетий ранее, чем в Европе. Например, применение тяжелых артиллерийских орудий в
полевом бою отмечено для империи Мин в 1407 г. в ходе битвы при Фунгхоа. Для Европы же мы имеем
смутные упоминания о применении неких артиллерийских орудий в битвах при Пуатье (1356) и на
Косовом Поле (1389). Однако в отличие от сражения при Фунгхоа, в обоих случаях оказать какое-либо
влияние на ход сражения эта артиллерия не смогла по причине конструктивного несовершенства и
отсутствия тактических основ ее применения в полевом бою. Даже такая оригинальная, на первый
взгляд, тактическая форма, как передвижные укрепления чешских таборитов в 1420-1434 годах,
применялись в Китае со времен династии Сун. В ходе же войн с монголами в 1368-1424 годах
применение минскими войсками передвижных укреплений было особенно активным.


Такое положение дел объясняется не каким-либо исключительным характером военного дела китайцев,
а особенностями социально-политического развития этой страны, конкретными условиями, в которых
происходили войны этого народа. Широкая социальная база вооруженных сил, состоящая
преимущественно из национальных кадров, развитая экономика оседло-земледельческого общества,
удачно дополняемая скотоводческой специализацией национальных окраин империи позволяли создать
массовую боеспособную армию, сбалансированную по родам войск. Условия противостояния с
многочисленной конницей основного противника – монголов – позволили выработать совершенную для
своего времени тактику, основанную на сочетании пехотного строя и ударных кавалерийских групп.
Высокий уровень развития науки и ремесел стал залогом массового вооружения армии современнейшим
огнестрельным оружием.


Однако общий упадок империи Мин к началу второй четверти XV века привел к стагнации военного дела
в Китае, а отсутствие противника, обладавшего адекватным уровнем развития военного флота и
фортификации имело следствием консервации военно-технических разработок на одном и том же
уровне. Постоянная органическая потребность китайского общества в преимущественно гражданском
управлении, вызванная сложностью управления развитым государственным аппаратом на огромной
площади и поддержания хозяйства страны в удовлетворительном состоянии также не способствовала
развитию военных технологий и военного дела. В то же самое время в Европе существовали
многочисленные небольшие государства с примерно одинаковым уровнем военного дела, постоянно
ведущие между собой большие и малые войны. Отсутствие предельно бюрократизированного общества,
жестко сковывавшего инициативу каждого отдельного индивида, иное отношение к торговле и ремеслу,
а также прикладным наукам сделали возможным быстрое развитие военного дела в Европе.


Однако дальнейший ход истории ярко продемонстрировал огромный потенциал китайского народа –
создав в конце XIV – начале XV веков большой задел в области развития военного искусства и техники,
Китай вновь мобилизовал свои ресурсы к середине XVI века, когда вновь возникли внешнеполитические
обстоятельства, угрожающие национальной независимости. В условиях докапиталистического общества
ярко проявился дискретный характер развития военного дела в Китае, когда очередной период
высокого военного напряжения, связанный с грандиозными успехами в развитии военного искусства,
сменялся очередным периодом длительного мира, консервирующим достижения предшествующего
периода. В дальнейшем цикл повторялся – от первых поражений, вызванных неготовностью военной
машины империи к противостоянию врагу в изменившихся условиях, до стабилизации обстановки с
привлечением колоссального экономического и научного потенциала страны, и до создания
адекватного, зачастую нелинейного ответа врагу, позволяющего отстоять национальную независимость.
Вплоть до конца XVIII века военный потенциал Китая был адекватен военному потенциалу таких
развитых европейских стран, как Российская и Британская империи. Лишь гигантский технологический
скачок, произошедший в конце XVIII века, позволил изменить ситуацию к концу второй четверти XIX
века, когда европейские страны получили неоспоримое военное превосходство над Китаем.

Изменено пользователем hoplit

1 пользователю понравилось это


Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Волкова И. В. Военное строительство Петра I и перемены в системе социальных отношений в России
      Автор: Saygo
      Волкова И. В. Военное строительство Петра I и перемены в системе социальных отношений в России // Вопросы истории. - 2006. - № 3. - С. 35-51.
      Вопрос о влиянии военной реформы Петра I на систему социальных отношений в России не стал предметом самостоятельной научной разработки, несмотря на определенный интерес к этой теме историков разных поколений и школ.
      Между тем в социальной реконструкции и подготовительных шагах к ней, предпринятых Петром Великим, армии отводилась ключевая роль. Точкой отсчета в создании регулярной армии можно считать 1699 г., когда был объявлен призыв "даточных" людей - по существу первый в России набор рекрутов-воинов, поставляемых податными сословиями. Первоначально к решению этой задачи привлекались землевладельцы, которым предписывалось обеспечить не менее одного воина с 50 крестьянских дворов, а служившие по московскому списку должны были дополнительно представить по одному конному даточному со 100 дворов. С 1705 г. рекрутские наборы становятся систематическими, а ответственность за выделение рекрутов перекладывалась с землевладельцев на городские и сельские общины. Тогда же норма поставки рекрутов возросла до одного человека с 20 дворов. Вместе с тем дворянство полностью не отстранялось от участия в рекрутском наборе: за ним закреплялся контроль над общинным сбором воинов, а для тех, кто не мог обеспечить затребованного количества, норма удваивалась. В дополнение к этому владельцы имений должны были подготовить по одному кавалеристу с 80 дворов1. Только из среды сельских жителей к 1711 г. в армию было отправлено 139 тыс. человек2.
      В отличие от предшествующего времени, когда даточные служили во вспомогательных войсках, теперь они становились солдатами регулярной армии - основой вооруженной силы. Заботу об их содержании, обучении, применении брало на себя государство. Поскольку рекрутская повинность являлась общинной, выбор кандидатов и очередность участия семей в отбывании повинности определяла община. Военная служба была пожизненной - сданный государству рекрут выбывал из своего прежнего социального состояния и по сути дела навсегда прощался со своей малой родиной и сородичами.
      Другим источником комплектования армии являлся прием волонтеров - из "вольницы", так называемых вольных гулящих людей. Под эту категорию подпадали беглые холопы, крепостные, вольноотпущенники. Государство шло навстречу их стремлению служить в армии - поступаясь тяглецом, но приобретая взамен солдата. Уже в первый набор 1699 г. из вольницы было поверстано в службу 276 человек3. В дальнейшем их приток в армию неуклонно возрастал вплоть до второй половины XVIII в., когда таких соискателей стали отсылать назад4.
      Третьим постоянным каналом пополнения вооруженных сил была мобилизация дворянского сословия на военную службу. В отличие от податных сословий, для которых рекрутская повинность носила общинный, но не личный характер, дворянство привлекалось к личной поголовной и пожизненной службе.

      Император Пётр I за работой. Худояров В. П.
      Воинская повинность ложилась тяжелой ношей на все сословия. Вместе с тем рискнем заметить, что в наибольшей степени она давила на дворянство, ломая привычные устои его жизни. Так, к началу Северной войны служилый характер поместья был уже не более чем фикцией. По образному выражению И. Т. Посошкова, дворянство хотело "великому государю служить, а сабли б из ножон не вынимать"5. Заставить дворянина навсегда сменить домашний шлафрок на военный мундир можно было только, поместив его в перекрестие разных форм давления: силовых приемов, моральных и материальных стимулов, правовых санкций. В это "аккордное" воздействие входили указ о единонаследии от 1714 г. и разрешение приобретать недвижимость по истечении определенного стажа общественно-полезной деятельности, выталкивавшие молодых дворян на государственную службу. Однако в любом случае в системе мер, воздействующих на дворянство, преобладал язык ультиматумов и насилия. До известных пределов эта метода была эффективной. Если в середине XVII в. в армии числилось 16 980 дворян, то в начале XVIII в. - 30 тысяч6. Разница в цифрах связана не только и не столько с естественным приростом корпуса служилых по отечеству, сколько с всеохватывающим государственным учетом и контролем над отбытием дворянами воинской повинности.
      Ужесточение норм дворянской службы шло сразу по нескольким линиям. Во-первых, снижался призывной возраст с 16 лет до 13 - 147. Во-вторых, периодическое исполнение воинского долга заменялось постоянной службой. В-третьих, осуществлялась максимально полная мобилизация на службу. Наибольшее неудобство, однако, заключалось в том, что эти требования угрожали экономическим основам существования дворянства. Оставшиеся без хозяйского попечения имения быстро приходили в упадок, либо служили обогащению приказчиков.
      Установив служилый статус феодального землевладения, власть позаботилась и о том, чтобы посредством земельных раздач и конфискаций повысить качество дворянской службы. Так, например, за добросовестное исполнение воинского долга в пехотных и кавалерийских полках при Петре Великом получили поместья 34 иностранных полковника. По неполным данным за первую половину XVIII в. обширные земельные владения были розданы 80 лицам, причем наивысшая интенсивность таких раздач совпала по времени с созданием и "обкаткой" регулярной армии в 1700 - 1715 годы. Подобно тому, как наделение землей с крестьянами поощряло энтузиазм на служебном поприще, земельные конфискации, производившиеся через специальное учреждение - Канцелярию конфискации, служили радикальным средством расчета с теми, кто отказывался следовать правительственным директивам. Лишь за первую половину XVIII в., по неполным данным, были ослаблены отпиской, либо вовсе ликвидированы 128 владений; при этом только у 8 владельцев за этот период времени было отобрано 175 тыс. крепостных крестьян8. Политика Петра I целенаправленно подрывала полуавтономное положение дворянства в социальном порядке и вовлекала его в полезную деятельность сугубо по правилам, предписанным верховной властью.
      В этом отношении следует признать не слишком убедительным взгляд на этот предмет, который утвердился в отечественной историографии. Исходя из представления о самодержавии как органе диктатуры дворянства, советская историческая наука в свое время затратила немало усилий для того, чтобы подогнать под ту же схему и деятельность Петра I. В частности, в качестве иллюстрации тезиса о "классовом неравенстве" и "эксплуататорском обществе", упрочившихся при Петре I, приводился факт получения первого офицерского чина половиной дворянских служащих либо при поступлении в армию, либо через год после начала службы. Под тем же углом зрения освещалось и сравнительно медленное насыщение командной верхушки русской армии выходцами из податных сословий9. Некоторые авторы акцентировали внимание на высказывавшихся Петром I соображениях о том, чтобы "кроме гвардии, нигде дворянам в солдатах не быть", "нигде дворянским детям сначала не служить, только в гардемаринах и гвардии", о преимущественном зачислении в морскую гвардию царедворцев (то есть бывших служащих по московскому списку)10. Определенную дань этим оценочным суждениям отдал и английский исследователь Дж. Кип. По его мнению, установленная при Петре I процедура баллотирования соискателей офицерского звания в офицерском собрании полка позволяла скрытым консерваторам сдерживать карьерный натиск со стороны сослуживцев неблагородного происхождения11. Однако такой подход представляется все же односторонним и предвзятым.
      Даже при том, что Петру I скорее всего было небезразлично, с каких стартовых позиций начинали свой служебный путь отпрыски благородных родов, а у защитников дворянских прерогатив имелись определенные способы затормозить восхождение к высоким чинам ретивых "подлорожденных", вектор социального отбора на военной службе определялся не личными пристрастиями отдельных лиц, будь то даже сам царь. Решающим фактором был спрос поднимающейся армии и молодой державы на эффективные кадры, из каких бы страт они не исходили. Что касается использования дворянского потенциала, то весьма разборчивое отношение к нему явственно обозначилось уже на этапе становления регулярной армии. Лишь 6 тыс. из 30 тыс. числившихся на военной службе дворян вошли в состав высшего командного звена. А остальные, то есть основная масса, подвизались рядовыми и младшими командирами в пехоте и коннице12. Наконец, призвав под знамена молодую дворянскую поросль, власть вовсе не собиралась давать ей послабления. Перспектива выйти в офицеры большинству улыбалась не ранее чем через 5 - 6 лет службы в солдатах, что ставило их на одну ступень с бывшими холопами и крепостными. Вместо искусной имитации ратных трудов, когда дворянские ополченцы прежних времен во время боя отсиживались в лощинах, либо гнали впереди себя боевых холопов, либо подставлялись под легкое ранение ради почетного комиссования, теперь предлагалось реальное участие в боевых операциях, без подставных фигур и театральных эффектов. На протяжении всех войн петровского времени в повышенный тонус дворянство приводили царские распоряжения, звучавшие как грозный окрик для балованных чад знатных родителей. Так, в 1714 г. царь строго-настрого указывал, чтобы дети дворян и офицеров, не служивших солдатами в гвардии, "ни в какой офицерский чин не допускались", а также чтобы "чрез чин никого не жаловать, но порядком чин от чину возводить"13. Эта же установка, облеченная в форму закона, повторялась и в Табели о рангах (п. 8). Выказывая уважение к аристократическим титулам, законодатель все же настаивал на абсолютном приоритете чина и ранга, достигнутого на службе, над всеми прочими знаками достоинства: "однако ж мы для того никому какова рангу дать не позволяем, пока они нам и отечеству никаких услуг не покажут, и за оные характера не получат"14.
      Твердое намерение власти в отношении служилого дворянства состояло в том, чтобы поставить его в авангарде своих начинаний, установив соответствующую меру спроса. Принцип возрастающего наказания по мере повышения в чине и социальном статусе декларировался и в Воинском артикуле: "Коль более чина и состояния преступитель есть, толь жесточае оной и накажется. Ибо оный долженствует другим добрый приклад подавать и собой оказать, что оные чинить имеют"15. Таким образом, Петр I активно старался учесть в нормативных актах высказывавшееся им в частных беседах мнение, что "высокое происхождение - только счастливый случай, и не сопровождаемое заслугами учитываться не должно"16.
      По мнению иностранцев, именно дворянство в наибольшей степени испытало на себе тяжелую длань окрепшего самодержавия: Петр I "подлинно заставил своих дворян почувствовать иго рабства: совсем отменил все родовые отличия, присуждал к самым позорным наказаниям, вешал на общенародных виселицах самих князей царского рода, упрятывал детей их в самые низкие должности, даже делал слугами в каютах". Впрочем, петровская перестройка коснулась не только тех дворян, которые отбывали службу, но и престарелых ветеранов, пребывавших на покое: невзирая на "страдания и вздохи", как писал Фоккеродт, царь переселил их в Петербург17.
      Вместе с тем нетерпимость Петра I к благородным бонвиванам, анахоретам или непокорным отщепенцам еще не означала замаха на изменение сословной структуры общества. Петр I не был антидворянским царем, точно также как он не являлся и продворянским монархом. Он не изменил сословного деления общества и не посягнул на крепостное право ввиду того, что эти институты представляли собой немалое удобство с точки зрения мобилизации всех наличных ресурсов для выполнения государственных программ. Однако он успешно осуществил другую, более локальную задачу - расширения каналов вертикальной мобильности и внедрения принципов меритократии в процессы социальной селекции и возвышения.
      В 1695 г. был введен запрет на производство служилых людей в стольники и стряпчие. А в 1701 г., одновременно с началом создания регулярной армии, было приостановлено пожалование в московские чины. В противовес княжеским титулам были учреждены новые графские и баронские, которыми наделялись активные деятели реформ, зачастую совсем неблагородных кровей, а также ордена святых Андрея Первозванного и Александра Невского, которыми награждали особо отличившихся службистов. Параллельно корпус служащих обретал новую структуру, окончательно оформленную в 1722 г. в виде лестницы чинов и рангов18.
      Людей, не погруженных в российскую реальность так глубоко, как подданные Петра I, крайне удивляла скорость освоения дворянством стандартов поведения, заложенных в чиновной субординации и уставах. Уже в 1709 г. датский посланник Ю. Юль засвидетельствовал глубокое проникновение начал чинопочитания в строй межличностных отношений. По его отзыву, офицеры проявляли подобострастное почтение к генералам, "в руках которых находится вся их карьера": они падают перед ними ниц на землю, прислуживают им за столом, наподобие лакеев. Иностранцы связывали этот феномен с личным примером царя, который последовательно прошел все ступени военно-морской карьеры, дослужившись в 1710 г. до звания шаутбенахта (чина, соответствующего конр-адмиралу). С немалой потехой Юль взирал на те сложные эволюции, которые в 1710 г. проделывал властелин огромной империи для того, чтобы получить от генерал-адмирала командование над бригантинами и малыми судами в предстоящем походе на Выборг. Датского посланника завораживала и та щепетильная уважительность к вышестоящему по званию и должности, которую неизменно демонстрировал Петр I. Приказы генерал-адмирала он выслушивал стоя, сняв головной убор, а после того, как приказ был отдан, надевал головной убор и старательно принимался за работу. Юль подмечал, что, находясь на судне, царь по собственной инициативе слагал с себя преимущества царского сана и требовал обращения с собой, как с шаутбенахтом. От внимания иностранцев не укрылся и тот факт, что в многочисленных поездках по стране Петр I выступал не в царском обличий и не под собственным именем, а в звании генерал-лейтенанта, предварительно получив подорожную от А. Д. Меншикова. Самоценность офицерского чина, всячески культивируемая царем, подкреплялась и весьма убедительным показом сопутствующих ему прав и льгот. Фактически офицерский чин бронировал для его обладателя место в клубе избранных. Именно такой характер царь пытался придать офицерскому корпусу, неизменно посещая крестины, родины, свадьбы, похороны в домах офицеров, в том числе младших, всегда, когда оказывался поблизости19.
      Царские резиденции в новой столице отстраивались в окружении жилищ офицерских семей, лишний раз подчеркивая тем самым тесную взаимосвязь и высокую доверительность отношений. Обязательное включение офицеров в список гостей на придворных торжествах и церемониях, распространение на членов их семей почестей, сопряженных с чином, поручения по управлению отдельными территориями, учреждениями, социальными группами с установлением в ряде случаев верховенства над бюрократическими инстанциями - все это утверждало офицерскую организацию в качестве ведущей референтной группы в общем корпусе государственных служащих. В 1714 г. дворянам с офицерским званием царь приказал называться не шляхтичами, как гражданским лицам, а офицерами, тем самым однозначно поставив принцип выслуги выше принципа благородства по рождению, а офицерское звание выше аристократического титула20.
      Впрочем, прокламированный государственной властью престиж был не единственным притягательным магнитом, который влек в офицерский корпус любого новичка, вступавшего на стезю карьеры. Кураж молодого службиста серьезно подстегивался материальными стимулами, в особенности много значившими для вчерашних крепостных, холопов, "вольницы" без кола и без двора. Для подавляющего большинства из них с первых же дней армия предоставляла, пусть небезопасное, зато надежное убежище от голода, холода и прочих напастей, подстерегавших маргинала на крутых маршрутах жизненного пути. Принимая под свое покровительство весь этот разношерстный сброд, верховная власть и военное командование гарантировали ему крышу над головой, обмундирование и отличное довольствие. Суточная норма солдатского порциона состояла из двух фунтов (820 г) хлеба, фунта (410 г) мяса, двух чарок (0,24 л) вина, гарнца (3,3 л) пива. Кроме того, ежемесячно выдавалось по 1,5 гарнца крупы и 2 фунта соли. По мере повышения в звании размер порциона возрастал едва ли не в геометрической прогрессии. Так, прапорщику на день полагалось 5 таких пайков, капитану - 15, полковнику - 50, генерал-фельдмаршалу - 200. В кавалерии к порциону добавлялся рацион - годовая норма фуражного довольствия для лошади. (Для капитана предусматривалась выдача от 5 до 20 рационов, для полковника - от 17 до 55, для генерал-фельдмаршала - 20021.)
      Солдат петровской армии получал денежное вознаграждение в размере 10 руб. 32 коп. годовых, в кавалерии - 12 рублей22. Такое же жалованье выплачивалось в гвардейских частях, однако, старослужащие солдаты гвардии получали двойное содержание, а их женам отпускалось месячное довольствие - хлеб и мука. Жалованье офицера было солидным: поручику платили 80 руб. в год, майору - 140 руб., полковнику - 300, а полному генералу - 3600 рублей. Характерно, что за время петровского царствования жалованье офицерам пересматривалось в сторону повышения пять раз23! Возможность быстро выправить свое материальное и социальное положение определялась тем, что еще по ходу тяжелых боевых действий первой половины Северной войны, Петр I ввел порядок производства в офицеры за доблесть и мужество в бою. А уже в 1721 г. специальным указом царя было узаконено правило включения обер-офицеров с их потомством в состав дворянского сословия24. Годом позже этот принцип был закреплен в Табели о рангах: отныне любой военнослужащий, достигший первого обер-офицерского звания прапорщика обретал права потомственного дворянства.
      Революционное значение этих новаций в полном объеме можно оценить лишь с учетом того факта, что по каналам рекрутчины и вольного найма в армию вливались представители социальных потоков, безнадежно забракованных в своих прежних популяциях. Крестьянская община, занимавшаяся с 1705 г. раскладкой рекрутской повинности, очень быстро превратила последнюю в канализационный сток для девиантов, являвшихся бельмом на глазу у сельского мира: пьяниц, бузотеров, тунеядцев, воров, сутяг. Эту тенденцию всячески поддерживала и поместная администрация, требовавшая избавления поселений при помощи рекрутчины от людей с уголовными наклонностями и неуживчивым характером. Сельские власти старались сбыть с рук нетяглоспособных крестьян, рассматривавшихся как балласт при распределении налогов и повинностей внутри общины25. Еще более клейменная публика притекала в армию через прием разгульной "вольницы", впитывавшей в себя наиболее криминогенный субстрат.
      Собрав под военными знаменами социальных париев, армия не только выводила их из социального тупика, но и вручала мандат на неограниченный рост в чинах и званиях. Это решение принесло абсолютный выигрыш как обществу, частично разгрузившемуся от переизбытка правонарушителей, так и армии, получившей в свое распоряжение мощный костяк из людей, готовых поставить на кон собственную жизнь ради шанса вырваться из приниженного социального положения. Уже к концу Северной войны в руководящем составе русской армии, главным образом в пехоте, насчитывалось 13,9% выходцев из податных сословий. 1,7% состояли в командной верхушке самого аристократического рода войск - кавалерии26. А в элитных гвардейских полках - Семеновском и Преображенском - их удельный вес достигал 56,5% (в рядовом составе он доходил до 59%, а у унтер-офицеров - 27%)27.
      Достигаемый статус облегчался и тем, что широкая кость простолюдина, закаленного своим прошлым существованием, лучше, чем тонкая дворянская "косточка", приспосабливалась к тем перегрузкам, которые приходились на сражающуюся армию молодой державы. Юль, наблюдая русскую армию в различных перипетиях ее боевой деятельности, выделял как две стороны одной медали: склонность к буйству, проступавшую в особенности на оккупированной территории в моменты ослабления начальственного контроля, и готовность к преодолению любых препятствий при исполнении приказов командования28.
      Помещенное в общую среду обитания с "отбросами" общества и в сферу действия единых стандартов службы, родовое дворянство испытало тяжелый психологический шок. Отголоски сильнейших переживаний и злопыхательства по этому поводу доносились из аристократических кабинетов и гостиных и в конце XVIII века. Тираническим произволом княгиня Е. Р. Дашкова считала приобщение дворян к азам рабочих профессий на службе, так как это уничтожало различия между благородной и плебейской кровью29. А просвещенный консерватор М. М. Щербатов усматривал величайшую несправедливость в том, что "вместе с холопами... писали на одной степени их господ в солдаты, и сии первые по выслугам, пристойных их роду людям, доходя до офицерских чинов, учинялися начальниками господам своим и бивали их палками"30.
      Однако именно в этом, доселе незнакомом дворянству ощущении зависти и ревности к успехам своих "подлорожденных" сослуживцев был сокрыт могучий источник социального преобразования. Если указы, насылавшие кары за уклонение дворян от дела, обеспечивали его физическую явку в воинские части, то совместная служба с напиравшими простолюдинами навязывала соревновательную гонку. Иными словами, она пробуждала в любом дворянине начала здоровой конкуренции и карьеризма, которые пребывали в дремотном состоянии вследствие закоренелой местнической традиции. Ведя коварную игру с привилегиями старинного шляхетства, петровская практика ставила его перед необходимостью подтвердить нелегкими трудами свое первенствующее положение среди остальных сословных групп. Острота ситуации заключалась в том, что состязательная борьба требовала от дворянства, переступая через свое естество, перенимать те качества, которые обусловливали высокую конкурентоспособность армейских выдвиженцев из социальных низов: отвязанную смелость вчерашнего подранка, стойкое перенесение невзгод, быструю практическую обучаемость, мощный посыл к ускоренному движению вверх по лестнице чинов.
      Тонкий расчет, заложенный в петровскую программу подготовки и переподготовки кадров, видели и понимали некоторые из наиболее проницательных политических "обозревателей". Дипломатический агент австрийского двора О. А. Плейер в 1710 г. доносил своему государю о чудодейственном средстве, изобретенным русским царем для максимизации отдачи от своих военнослужащих. По его словам, наказывая нерадивых и публично вознаграждая храбрых и добросовестных, "он внушил большинству русских господ самолюбие и соревнование, да сделал еще и то, что, когда они теперь беседуют вместе, пьют и курят табак, то больше уже не ведут таких гнусных и похабных разговоров, а рассказывают о том и другом сражении, об оказанных тем или другим лицом хороших и дурных поступках при этом, либо о военных науках"31.
      Датский посланник Юль, внимательно следивший в 1709 г. за учениями русских пехотинцев, признавал, что они могут дать фору любому европейскому войску. В письме к коллеге в Дании дипломат писал, что "датский король давно бы изменил политику, если б имел верные сведения о состоянии царской армии". А после Пруте кого похода он во всеуслышание заявлял, что не знает другой армии, которая выдержала бы все неисчислимые бедствия, выпавшие на долю русских солдат и офицеров во время этого злоключения32. Вывод Юля подтверждал его личный секретарь Р. Эребо, пораженный общностью нестерпимых лишений, которые делили все участники похода - от первых генералов до последнего рядового. В качестве примера беспредельной выносливости русской армии Эребо приводил обеденное меню из "блюда гороха с пометом саранчи, постоянно в него падавшим", которым благодарно довольствовались на марше русские генералы33.
      Однако, пожалуй, самое оглушительное впечатление произвело русское воинство на шведов. Переоценив значение своей победы под Нарвой в 1700 г., Карл XII переключил внимание на других участников антишведской коалиции и упустил из виду рывок своего русского противника, сделанный между 1700 - 1709 годами. Взяв на вооружение сильные стороны каролинской армии - динамичное наступление с беспрерывным движением и ведением огня, а также кавалерийскую атаку в сверхплотном строю - "колено за колено", русская армия, по оценке шведских историков, сравнялась со шведами в технике боя и в то же время превзошла их своей волей к победе и профессиональной ответственностью. Различие между этими армиями было тем более разительным, что в технологии их строительства было немало схожего. Подобно тому, как это было заведено Петром Великим, шведская армия еще с XVII в. комплектовалась за счет поселенной рекрутской системы, при которой поставки солдат и содержание армии были возложены на гражданское население. Так же, как это позднее произошло и в России, в угоду военным потребностям государства в Швеции были урезаны привилегии дворян. В 1680 г. была произведена редукция дворянских земельных владений и упразднены их иммунитетные права. В 1712 г. на дворян был распространен чрезвычайный поимущественный налог34. Кроме того, Карл XII, прирожденный воин, умел возбудить в своих подданных страсть к военному ремеслу и жажду военных трофеев35. Однако участие в боевых операциях не открывало никаких новых социальных перспектив перед лично свободным шведским крестьянином и тем более перед дворянином, а по мере затягивания войны вообще воспринималось как бессмысленное и неблагодарное занятие. Совсем иначе - в России. Установив, с одной стороны, сверхвысокие ставки вознаграждения за доблестный ратный труд, и сверхвысокие риски утраты всех прав за его профанацию, с другой стороны, Петр I создал между этими полюсами поле напряженности, в котором буквально кристаллизовались военные таланты.
      Примечательно, что выдержавшее экзамен на социальную и профессиональную пригодность дворянство не только не возводило хулу на преобразователя, но и внесло решающую лепту в романтизацию эпохи и создание культа Петра Великого. Идея метаморфозиса, или преображения под действием преодоленных трудностей, явно или имплицитно, вошла в дворянское понимание человеческой ценности. Об этом свидетельствуют многочисленные высказывания и поступки деятелей петровской и послепетровской эпохи. Так, получая в 1721 г. назначение на рискованное, если не сказать, зловещее место российского резидента в Стамбуле, морской офицер И. И. Неплюев бросился благодарить царя за оказанное доверие. Вот как он сам впоследствии описывал свой порыв: "Я упал ему, государю, в ноги и, охватя оные, целовал и плакал". А еще через некоторое время он писал с нового места службы своему покровителю Г. П. Чернышеву: "Ныне же нахожусь... отпуская ... курьера и во ожидании - как мои дела приняты будут, в безмерном страхе, и, если оные, к несчастью моему, не угодны окажутся его императорскому величеству, то по истине я жить более не желаю"36.
      Несколько десятилетий спустя, отправляя этого сановника по его собственному желанию на заслуженный отдых, императрица Екатерина II попросила его кого-нибудь рекомендовать на свое место. На это престарелый ветеран прямодушно ответил: "Нет, государыня, мы, Петра Великого ученики, проведены им сквозь огонь и воду, инако воспитывались, инако мыслили и вели себя, а ныне инако воспитываются, инако ведут себя и инако мыслят; итак я не могу ни за кого, ниже за сына моего ручаться"37. Позицию младших "птенцов гнезда Петрова" очень точно отражало и сообщение В. А Нащокина, начавшего свою военную карьеру в 1719 г., о горьких сетованиях в кругу его юных сослуживцев на то, что застали лишь финал героической эпохи, в то время как их отцы сложились и возмужали в ней: "Блаженны отцы наши, что жили во дни Петра Великого, а мы только его видели, чтоб о нем плакать"38.
      Процесс перевоспитания личности, или попросту, говоря словами самого Петра I, "обращения скотов в людей"39, проходил через всю систему социальных связей и положений, в которые помещался военнослужащий. Азбучную грамоту взаимодействия с непохожим на себя социальным субъектом дворянин усваивал из военного законодательства. Еще в 1696 г. указами царя офицерству воспрещалось пользоваться трудом нижних чинов в личных целях40. Для услужения офицерам в приватной жизни вводился институт денщиков. Воинский артикул 1715 г вводил особую шкалу санкций за превышение полномочий в обращении с подчиненными. За отдачу приказа, не относящегося к "службе его величества", офицер подлежал наказанию по воинскому суду (артикул N 53). За принуждение солдат "к своей партикулярной службе и пользе, хотя с платежом или без платежа", офицеру угрожало лишение чести, чина и имения (артикул N 54). Добровольная работа солдат на офицера по портновскому или сапожному ремеслу допускалась, но только в свободное время, с разрешения начальства и с обязательным условием оплаты этих услуг (артикул N 55).
      Закон ограждал солдат и от офицерского произвола: за нанесение побоев "без важных и пристойных причин, которые к службе его величества не касаются", офицер должен был ответить перед воинским судом, а за неоднократные проявления подобной жестокости лишался чина (артикул N 33). За убийство подчиненного, преднамеренное или непреднамеренное, офицер приговаривался к смертной казни через отсечение головы. Если же смерть подчиненного произошла в результате справедливо понесенного, но чрезмерно жестокого наказания, командир подлежал разжалованию, денежному штрафу или тюремному заключению (артикул N 154). Разворовывание жалованья, провианта, удержание сверх положенных сумм мундирных денег каралось лишением офицера чина, ссылкой на галеры или даже смертной казнью (артикул N 66). Офицеру так же возбранялось отнимать у своих подчиненных взятые на войне трофеи (артикул N 110)41.
      Петровское военное законодательство старательно пыталось вытравить помещичьи замашки из привычек дворян-офицеров. Остальное доделывали принцип выслуги, положенный в основу продвижения для любого военнослужащего, и общность фронтовой судьбы, заставлявшей тянуть лямку благородному бок о бок с "подлорожденным". Потенциальная возможность для рядового из социальных низов дослужиться до офицерского звания выбивала из рук родовитого дворянства последний козырь безраздельной исключительности и умеряла сословную спесь. А тяготы и опасности бесконечной походной жизни склоняли любого природного шляхтича к тому, чтобы увидеть в своем незначительном сослуживце не бессловесную тварь, а боевого товарища. Высокая интенсивность военных действий, сопутствующая всему петровскому царствованию, придавала особый динамизм становлению военно-корпоративного единства.
      Иностранцы подмечали особую манеру русских командиров высокого ранга во внеслужебной обстановке держаться запанибрата с самыми младшими из своих подчиненных. Такое поведение, как считал Юль, в Дании - более свободной и цивилизованной стране чем Россия, "считалось бы неприличным и для простого капрала"42. Однако в России оно воспринималось как само собой разумеющееся и распространялось на отношения младших офицеров и солдат. Между тем реалии, которые, на первый взгляд, отменяли субординационные образцы отношений, на самом деле тесно уживались с ними, придавая лишь некоторый национальный колорит универсальной модели. Феномен, выпадавший, с точки зрения сторонних наблюдателей, из общего ряда, находит свое прямое объяснение в социальной психологии. Б. Ф. Поршнев подчеркивал унификацию социально-психических процессов, побуждений, линии поведения внутри дифференцированной общности в условиях противостояния враждебным силам. Перед лицом конкретного противника субординационная огранка отношений и иерархическая структура большого коллектива, вроде армии, неизбежно тускнеют: "чем определеннее и ограниченнее "они", тем однороднее, сплошнее общность и соответственно более осязаемо ощущение "мы"43.
      Почти полное равенство шансов и возможностей при формировании корпуса военнослужащих было тесно связано с возросшими возможностями власти. Опыт Петра Великого показывал, что во многих случаях авторитарная власть была склонна направлять свои полномочия на благо всему социуму, быстро и эффективно справляясь с наиболее патогенными зонами внутри него.
      Вытолкнув дворянство из родовых гнезд и вытянув его по струнке военных уставов, правительственная власть устранила опасность превращения его в злокачественный нарост на государственном теле. Военное строительство Петра I повлекло за собой окончательную и бесповоротную ресоциализацию дворянства. Ее важнейшим итогом стало насильственное разрешение межролевого конфликта, в котором постоянно сталкивались интересы помещика-землевладельца и служилого человека. Выдавленное из своих имений дворянство быстро осваивало новые стандарты поведения, училось подходить к событиям не по меркам местнических отношений и локального сообщества, а с точки зрения общегосударственных интересов. Старавшийся дезавуировать дела Петра I князь Щербатов мог привести в пользу своей точки зрения - о приоритете государственного подхода в поступках старомосковской боярской знати - всего лишь два-три примера (о стойкости московского посла Афанасия Нагого в плену у крымского хана, да о сбережении государственной казны боярином П. И. Прозоровским)44. Между тем, примеры жертвенного патриотизма дворян в петровскую и послепетровскую эпоху исчислялись тысячами.
      В сознании дворянства - и родового, и выслуженного - прочно утвердился государственнический этос, положенный на целый свод правил поведения. В данной системе координат чин рассматривался лишь как некий агрегирующий показатель полезной деятельности, а сама служба - как единственный тест ценных качеств личности. Отсюда вытекали и ее идеальные каноны: начинать служебный путь с самых низших ступеней, без нытья брать трудные барьеры, не заискивать перед сильными мира сего, не ронять воинской чести не только на поле брани, но и на житейском поприще. Впитывая из семейных преданий образцы воинской доблести, любой юный дворянин мерил по ним и собственные достижения. Ветеран всех российских войн конца XVIII - начала XIX вв. полковник М. М. Петров рассказывал об отцовском наказе, данным ему и брату в придачу к фамильной дворянской грамоте: "Посмотрите - этот пергамент обложен кругом рисовкою по большей части полковыми знаменами, штандартами и корабельными флагами, обставленными военным оружием, и атлас, его покрывающий... предназначает огненно-кровавым цветом своим уплату за эту честь огнем и кровию войн под знаменами Отечества"45.
      Интересно, что в условиях послепетровского смягчения дворянской службы дворяне самого младшего поколения порой проявляли себя большими максималистами по части соблюдения петровских традиций, чем их старшие родичи. Так, генерал П. И. Панин, будущий покоритель Бендер в русско-турецкой войне 1768 - 1774 гг., был отдан в службу в возрасте 14 лет, но через несколько месяцев был возвращен отцом домой уже для "заочного" роста в чинах. Однако родительское решение привело в негодование подростка, заявившего, что оно "ввергает его в стыд и презрение подчиненных его чину; что он звания своего меньше еще знает, нежели они, и что он будет их учеником, а не они будут его учениками"46. "Доброе намерение, труды и прилежание" - девиз братьев П. И. и Н. И. Паниных - разделялся большинством честных и толковых дворянских служивых XVIII-XIX веков.
      Однако радикальный пересмотр норм и рамок деятельности служилого корпуса был отнюдь не единственным следствием петровского военного строительства. Сильные токи от него шли в сельскую глубинку. Здесь ключевая роль принадлежала военному присутствию, которое делало непрерывными контакты военных и гражданских общностей. В 1718 г., с началом работы военных ревизоров, армия была придвинута к местам расселения основной массы налогоплательщиков. С 1724 г. началось планомерное расселение полков по провинциям, где им предстояло собирать подушные деньги на свое содержание. За самое короткое время военный элемент столь прочно вписался в сельский ландшафт, что даже последующие правительственные попытки его оттуда исторгнуть оказались безрезультатными.
      Указами от 9 и 24 февраля 1727 г. армейские части подлежали выводу из сельской местности в города, а их функции по сбору податей передавались воеводам. Однако почти сразу же власть убедилась в неравноценности произведенной замены и снова обратилась к услугам военных. В январе 1728 г. в помощь губернаторам и воеводам от полков выделялось по одному обер-офицеру с капралом и 16 солдатами в каждый дистрикт, соответственно месту приписки полка. Через два года количество военнослужащих, находящихся у сбора налогов, удваивалось. А в мае 1736 г. сенатским указом Военной коллегии предписывалось выделить еще 10 - 20 человек сверхкомплектных военнослужащих в каждую губернию. Кроме того, к губернским и провинциальным канцеляриям систематически отсылались военные команды, специализирующиеся на понуждении к уплате подушных денег и взыскании недоимок. Таким образом, стремление послепетровской власти противостоять наплыву служащих действующей армии в зону ответственности местной администрации показало свою преждевременность. Отчасти эту проблему удалось решить только в 1763 г., когда обязанности военных команд при сборе подушной подати перешли к воеводским товарищам47. На протяжении четырех десятилетий порядок взимания подушной подати поддерживал высокую интенсивность контактов военнослужащих с гражданским населением. До 1731 г. они строились в соответствии с тремя приемами в сборе налога: в январе-феврале, марте-апреле, октябре-ноябре. В 1731 г. время нахождения воинских команд в селах ограничивалось двумя, хотя и более удлиненными, сроками: январь-март и сентябрь-декабрь. Таким образом, почти круглый год, за вычетом времени посевной и летней страды, земледелец становился вынужденным клиентом военных.
      Кроме необходимости уплаты налогов, тесное общение обусловливалось и размещением армии по "квартирам" в местах расселения сельских жителей. Первоначальный замысел Петра I состоял в том, чтобы силами крестьян отстроить ротные слободы и полковые дворы, расположенные обособленно от гражданских поселений. В этих целях местным жителям предписывалось закупить и доставить строительные материалы, а солдатам оперативно приступить к строительным работам с таким расчетом, чтобы сдать объекты в 1726 году. На первое время разрешалось проживание военных у крестьян. Однако вскоре обнаружилась невыполнимость этого плана: отягощенное другими поборами крестьянство оказалось не в состоянии обеспечить заготовку строительных материалов. Поэтому, реагируя на сигналы с мест, указом от 12 февраля 1725 г. правительство отменяло свое прежнее распоряжение об обязательном возведении ротных слобод и санкционировало подселение военнослужащих в качестве постояльцев к обывателям48.
      Таким образом, вторичное войсковое нашествие в уезды ознаменовалось и новым масштабным воссоединением с гражданским населением. Отсутствие казенных средств на постройку казарм и жилых военных анклавов в уездах, свернутое строительство ротных слобод делало на длительное время систему постоя практически единственно возможным способом обустройства военнослужащих. Несмотря на принятый военной комиссией 1763 - 1764 гг. план перевода войск в казарменные корпуса вокруг специально организованных лагерей, положение дел не менялось до начала XIX в., а во многих случаях и позднее49. А "Плакат о сборе подушном и протчем" от 26 июня 1724 г., регламентировавший отношения военнослужащих и местных жителей, по большинству пунктов оставался в силе и после Петра I. Предусматривая самые разнообразные финансовые, юридические, житейско-бытовые ситуации, связанные с сосуществованием военных и гражданских лиц, этот документ воссоздавал объемную картину военного присутствия на местах.
      Продолжая линию более ранних актов военного законодательства на защиту мирного селянина от притеснений военных, "Плакат" стремился предотвратить разбой военных чинов. Законодатель запрещал им вмешиваться в ход сельскохозяйственных работ, ловить рыбу, рубить лес, охотиться на зверя в тех местах, которые служили нуждам жителей. Подводы, натуральные сборы, отработочные повинности, которые сверх подушной подати налагались на население, подлежали оплате. При отсутствии денежных средств для оплаты фуража и провианта военным командирам полагалось выдать поставщику зачетную квитанцию, засчитывавшую сданные продукты как часть подушной подати50. В послепетровское время обеспечение армии довольствием путем сборов с местного населения заменялось централизованными закупками у помещиков с последующим распределением по военным частям через склады-магазины51.
      Закон разрешал местным жителям, чьи хозяйственные интересы были ущемлены, обжаловать неправомерные действия военных перед полковым начальством52. Разрешая искать управу на бесцеремонных квартирантов у войскового командования, "Плакат" утверждал принцип двусторонности отношений военных и гражданских лиц. Разумеется, в реальной действительности предписанные нормы взаимодействия могли подвергаться искажениям. Скажем, знаменитый прожектер и публицист петровского времени И. Т. Посошков горько жаловался на бесчинства военных, вспоминая как в 1721 г. его с женой выбивал "из хором" капитан Преображенского полка И. Невесельский, а другой военный чин - полковник Д. Порецкий "похвалялся... посадить на шпагу". Подав же челобитную на самоуправство полковника, он так и не добился правды: оказалось, что тот подсуден Военной коллегии, а не местной власти. Свое разочарование Посошков изливал в пессимистической сентенции: "Только что в обидах своих жалуйся на служивой чин богу"53.
      Вполне очевидно, что большое коммунальное хозяйство, в которое вовлекались военные и гражданские ячейки, не обходилось без свар. Однако в любом случае такое общежитие диктовало необходимость взаимной притирки и выработки неформального устава. Густая паутина отношений возникала по ходу таких рутинных занятий, как выпас скота, заготовка сена и дров. Общие будничные заботы содействовали обмену опытом. Не случайно через посредничество военных законодатель стремился передать в крестьянскую массу полезные хозяйственные навыки. Еще более плотное общение оформлялось в рамках совместного проживания солдат и унтер-офицеров под одним кровом с крестьянами или же их найма на вольные сезонные работы в зажиточные крестьянские хозяйства. Некоторые из этих подрядов завершались брачными союзами, при этом закон указывал помещику не чинить препятствий в женитьбе на крепостной женщине военнослужащего, если тот был готов уплатить за нее положенную сумму "вывода", то есть покупки вольной54.
      Наконец, пребывание военных среди сельского населения принесло с собой и первый опыт межсословной кооперации. Поставленная Петром I задача постройки полковых дворов и ротных слобод повлекла за собой череду областных съездов, на которые делегировались уполномоченные от всех проживающих в областях групп населения. Иллюстрацией представительности этих собраний может служить списочный состав депутатов кашинского дистрикта угличской провинции. Среди 170 человек, съехавшихся в марте 1725 г. обсуждать выдвинутое правительством условие, присутствовали: представители церковного землевладения, депутаты от землепашцев монастырских вотчин, 13 мелкопоместных дворян, управляющие от крупных землевладельцев, крестьяне и приказчики от дворцовых вотчин, государственных деревень, крестьяне и даже холопы от владельческих имений. М. М. Богословский, современник становления органов всесословного самоуправления в пореформенной России, сравнивал их со съездами, порожденными петровским военным строительством, и находил много общего55.
      Важным элементом сословного сотрудничества становилось и ответственное участие дворянства: не вкладываясь в отличие от тяглых сословий материально в общее дело, оно тем не менее исправно поставляло из своих рядов выборных должностных лиц - земских комиссаров. Последние служили в качестве надзирателей за строительством военных объектов, уполномоченных от общества по сбору подушной подати, раскладке постойной и подводной повинностей, организаторов полицейского порядка и были подотчетны областным съездам. Удачное сочетание обстоятельств, при котором полковое начальство следило за регулярностью проведения съездов и выборами земских комиссаров, понуждало их к деятельности, а качество их работы оценивало само общество, помогало устояться этому эксперименту. Несмотря на прекращение строительной "лихорадки" после Петра I, должность выборного земского комиссара была подтверждена правительственными актами в 1727 году56.
      Военно-гражданское взаимодействие продолжалось в рамках трудовых мобилизаций. Военные приводили в движение и организовывали потоки граждан, в принудительном порядке привлекаемых к военно-строительным работам. Собственно, подобными эпизодами пронизана вся эпоха Петра I, начиная со сгона в село Преображенское, а потом в Воронеж в конце XVII в. тысяч окрестных жителей, главным образом крестьян, для постройки военных судов. После завоевания Азова к корабельной повинности были привлечены монастыри, служилые люди, купцы. Последние в обязательном порядке записывались в "кумпанства" (в качестве санкции за отказ назначалась конфискация имущества). Однако наибольший груз таких "совместных проектов" ощущало на себе крестьянство, поделенное на определенные количественные группы (обычно по тысяче человек) поставщиков материалов для постройки одного корабля. При взятом государстве темпе на руках тяглецов не успевали зажить мозоли между очередными работами по возведению укреплений, рытью каналов, прокладке дорог, постройке общественных зданий.
      С 1702 г. по "разнорядке" властей десятки тысяч крестьян прибывали на строительные работы в Петербург, Кронштадт. Трудовая повинность, падавшая на "посоху" (то есть крестьян прилегающих к стройке уездов) в прежние времена, как отмечает Е. В. Анисимов, носила эпизодический характер и никогда не охватывала территории всей страны - от Смоленского уезда до Сибири. Постоянной и всеохватывающей она стала только при Петре I. Ежегодно работники из разных уездов направлялись в двухмесячные командировки по заданному адресу. В Петербург каждое лето их стекалось не менее 40 тыс. человек57. В каждом подобном эпизоде участия в жизнеобеспечении армии, флота, возведении государственных специальных объектов крестьянину приходилось включаться в коллективы военные или в гражданские, руководимые военными специалистами. В любом случае общиннику - крестьянину или жителю городской слободы - здесь впервые доводилось окунуться в мир иных привычек и требований, нежели тот, в котором протекала его прошлая повседневность.
      Помимо овладения новыми производственными технологиями, с помощью армейского аппарата крестьяне впервые приобщались к режиму суточного времени. И это имело значение не меньшее, чем первое обретение. Привязанный к годовому природному циклу или календарю церковных праздников, крестьянский мир не знал учащенной пульсации времени. Рассадниками другой, рациональной парадигмы использования времени - с жестким распорядком всех затрат - были рабочие статуты, действовавшие в странах-пионерах первоначального накопления с XIV по XIX век. В XVIII в. рабочие статуты, составлявшиеся чиновниками, дополнили графики рабочего времени, создававшиеся предпринимателями58. В России распространителями учетного и подотчетного времени стали армейцы - прорабы больших и малых строек подхлестываемой войной модернизации Петра. Незаметно для участников этой гонки в ее недра просачивались передовые элементы организации труда. А в наиболее застойных сегментах общества в известном смысле заблаговременно подготавливался резерв индустриального общества.
      Пересечение путей селянина и военного либо по маршрутам движения и местам дислокации армии, либо на строительных площадках и корабельных верфях имело далеко идущие последствия. Разнесенное по своим клеткам-общинам, крестьянство здесь впервые переходило границы привычных отношений с привычным набором местных контрагентов (помещика, управляющего, приказчика, попа). Втягиваясь в коммуникации, настоятельно требовавших принятия роли "другого", оно овладевало механикой отношений поверх социальных барьеров. По тонкому наблюдению мексиканского философа XX в., Л. Сеа, "человек, встретивший другого человека, нуждается в нем для того, чтобы осознать свое собственное существование, так же, как тот другой, осознает и делает осознанным существование первого"59. Именно такой опыт и позволяет разным социальным персонажам вступать в диалог друг с другом и выстраивать отношения, основанные на взаимопонимании и сопереживании. По словам французского специалиста по сельской социологии, А. Мендра, навык подобного общения не знаком традиционному крестьянскому сообществу: для того, чтобы поддерживать отношения там, где о другом все наперед известно, вовсе не обязательно ставить себя на его место. Наоборот, в индустриальных обществах с множеством свойственных им ролей без этой практики было не обойтись60. Итак, в русском крестьянском быту доиндустриальной эпохи намечалась боковая ветвь социализации, отклонявшаяся от накатанных схем общества - гемайншафта. В этом плане армейскую машину на местах можно сравнить с разрыхлителем наиболее жестких и непроницаемых из локальных структур. Таким образом, еще до этого, партикуляризм местных сообществ (так называемых изолятов - по терминологии социологов) был взломан нарождением всероссийского рынка, индустриализацией первой волны и целенаправленной политикой власти, подготовительная работа была уже проделана военно-гражданским симбиозом, заложенным Петром I.
      Пожалуй, в этой плоскости следует искать разгадку парадоксальной коммерциализации российского крестьянства в XVIII - первой половине XIX в., протекавшей на фоне ужесточения крепостного права, сохранения сословной парадигмы общества, замедленной урбанизации. Так, скажем, в 1722 - 1785 гг. сложилась и активно заявила о себе такая сословная группа, как "торгующие крестьяне", занимавшиеся доходной коммерцией, хотя и без закрепления в городе. Непрерывно, несмотря на трудные условия перехода в сословия мещан и купцов, рос поток переселенцев из деревни в город: в 1719 - 1744 гг. он составлял - 2 тыс. человек, в 1782 - 1811 гг. - 25 тыс., в 1816 - 1842 гг. - уже 450 тыс. человек. Показательна и другая тенденция: неуклонное увеличение доли деревни по отношению к доле города в сосредоточении промышленных предприятий и рабочей силы в XVIII века61.
      Крестьянское предпринимательство в стране с крепостным правом неизменно удивляло иностранных наблюдателей - от путешественников до исследователей. По компетентному мнению мастера сравнительно-исторического изучения Ф. Броделя, " кишевшие в мелкой и средней торговле крестьяне характеризовали некую весьма своеобразную атмосферу крепостничества в России. Счастливый или несчастный, но класс крепостных не был замкнут в деревенской самодостаточности"62. По-видимому, традиционное объяснение данного феномена - ростом денежной феодальной ренты, государственных податей в XVIII в. (в частности, подушной подати), вынужденной активизацией неземледельческих промыслов крепких крестьянских хозяйств при нивелирующих установках передельной общины в сельском хозяйстве, влиянием дворянского предпринимательства - недостаточно. Перечисленные факторы указывают скорее на возможную экономическую мотивацию крестьянских миграций и коммерческих занятий, однако, не проливают свет на ту внутреннюю предрасположенность к ним, без которой желаемое не могло превратиться в действительное.
      Не пытаясь свести весь многосложный процесс крестьянского предпринимательства к единственной причине военно-гражданского симбиоза, все же попробуем уточнить ее вес, смоделировав ситуацию от "обратного". Такая возможность открывается из сравнения с польским крестьянством XVIII - начала XIX века. Не зараженного никакими особыми предубеждениями иностранца неизменно изумляла его погруженность в блокадное существование: из всех социальных персонажей, кроме себе подобных, польский крестьянин знал лишь своего пана и не имел понятия о государстве63. Княгиня Е. Р. Дашкова, получившая от Екатерины II богатые имения опального графа Огинского, застала в них сонное царство убогих поселян. На фоне ее великорусских крепостных, которые даже из далеких новгородских сел умудрялись возить на московскую ярмарку изделия собственного производства, польские шокировали своим растительным существованием64. Эта же неповоротливость польского крестьянина дала о себе знать на этапе перехода к капиталистическим отношениям: в этом процессе задавали тон королевские и крупные мещанские мануфактуры, помещичьи фольварки, а польский крестьянин (кстати, освобожденный от крепостной зависимости в 1807 г., на полстолетия раньше русского) плелся в хвосте65. Жалкое положение польского крестьянства бросалось в глаза и русскому офицерству, прошедшему вместе с армией через территорию герцогства Варшавского на обратном пути из заграничного похода66.
      Точно также в среде польских крестьян идея государства постепенно обесценивалась. Напротив, в русском крестьянстве, во многом благодаря той же армии она неуклонно поднималась в своем значении. Армия, наиболее подвижная и связанная с государственным аппаратом российская организация, отчасти подменяла собой еще не существовавшие средства массовой коммуникации. Подобно странствующим проповедникам, коммивояжерам и бродячим артистам, военные, которые несли на подошвах своих сапог пыль дальних странствий, утоляли информационный голод местного населения. Они же служили его приобщению к государственной политике, которая порождала массу легенд и противоречивых толков. Нередко поставлявшая материал для репрессивно-карательных органов по линии печально знаменитого "государева слова и дела"67, подобная форма политизации все же неуклонно подтачивала отчужденность социальных низов от той жизни, которая кипела за географическими границами их локальных мирков. Похожий механизм беспроволочного телеграфа, стягивающего по ходу движения военных отрядов оторванные друг от друга районы в единое информационное поле, хорошо описан солдатом первой мировой войны - французским историком Марком Блоком. По его словам, "на военных картах, чуть позади соединяющих черточек, указывающих передовые позиции, можно нанести сплошь заштрихованную полосу - зону формирования легенд"68. И если для большинства европейских стран нового времени армейцы как посредники в информационном обмене регионов все же были знамением военного времени, то для России - длительным, если не постоянным явлением. Разумеется, в таких несовершенных линиях передач возникали шумы и помехи. Тем не менее они служили освоению значительного массива фактов, отфильтрованных задачами государственного строительства, экономической модернизации, осознания страной своего нового геополитического статуса. В этом плане военнослужащий был сродни миссионеру, открывающему новые горизонты перед отсталыми этносами. Идея государственного интереса в ее военной подаче, глубоко усвоенная крестьянским сознанием, дает ключ к пониманию массового отношения к российским войнам, в частности, дружного отпора, оказывавшемуся интервентам на территории России.
      Подведем некоторые итоги. Отсутствие слоев гражданского населения, способных предоставить сознательную и сплоченную поддержку реформаторским начинаниям Петра I, было удачно восполнено созданием регулярной армии. Организация воинской службы, адекватная задачам модернизации, и дисциплинарный порядок, гарантирующий четкое исполнение приказов власти, с естественной необходимостью делали армию главным локомотивом преобразовательного процесса. Преобразовательные ее функции в отношении социального пространства неуклонно расширялись. Втягивание широких масс населения в зону влияния военной машины нарушало вековую непроницаемость и неподвижность социальных структур в сельских конгломератах, обусловливало их восприимчивость к инновациям и готовность к социальному партнерству. Таким образом, при активном участии военных агентов верховной власти в области гражданских отношений, хотя и с меньшей степенью выраженности, утверждались те же начала, которые действовали в самой военной организации.
      Вышедшие из рук одних и тех же военных исполнителей реформы первой четверти XVIII в. отличались высокой степенью взаимной согласованности и увязки. "Все у Петра шло дружно и обличало одну сторону. Система была проведена повсюду", - такую оценку методологии реформ даст впоследствии С. М. Соловьев69. Достигнутая на этой основе координация перемен облегчала их вживление в ткань социальной жизни и обеспечивала преемственность в историческом времени.
      Опыт российской модернизации, рассмотренный в сравнительно-исторической перспективе, выявляет формирующую роль военного строительства по отношению к сфере общегражданских отношений. В странах, где военные реформы проводились на старой военно-ленной основе, ограничивались частичными изменениями воинской службы и не затрагивали устоявшихся привилегий феодальной знати, наблюдалось прогрессирующее отпадение от нормативного порядка высшего сословия и дезинтеграция общества. Эти тенденции обусловили упадок Османской империи, открыв простор и для возрастающего давления на нее западных держав с конца XVIII века. По тем же причинам держава Моголов, основанная в XVI в. воинственным правителем Бухары Бабуром, постепенно погружалась в застой, утрачивала способность к сплочению защитных сил перед лицом внешней угрозы, а в 1761 г. была вынуждена признать свою капитуляцию в борьбе с английской Ост-Индийской компанией. Военная реформа Лавуа и Людовика XVI в более передовой Франции, хотя и вывела ее в разряд сильной военной державы, из-за серьезных перекосов в распределении воинских обязанностей между стратами усилила конфликтность в ее социальном развитии.
      Привлечение к исполнению воинского долга на общих основаниях - социальных низов через рекрутскую повинность и дворянства через поголовную мобилизацию - позволило в России осуществить прорыв в деле государственной обороны, одновременно дав толчок оформлению консолидационных механизмов в обществе.
      Примечания
      1. KEEP J.L.H. Soldiers of the Tsar Army and Society in Russia. 1462 - 1874. Oxford. 1985, p. 106 - 107.
      2. АНИСИМОВ Е. В. Податная реформа Петра I. Введение подушной подати в России. 1719- 1728 гг. Л. 1982, с. 154.
      3. РАБИНОВИЧ М. Д. Формирование регулярной русской армии накануне Северной войны. - Вопросы военной истории России. XVIII и первая половина XIX века. М. 1969, с. 223.
      4. КЕРСНОВСКИЙ А. А. История русской армии в 4-х т. Т. 1. От Нарвы до Парижа. М. 1992, с. 51.
      5. ПОСОШКОВ И. Т. Книга о скудости и богатстве и другие сочинения. М. 1951, с. 268.
      6. ВОДАРСКИЙ Я. Е. Служилое дворянство в России в конце XVII - начале XVIII в. - Вопросы военной истории России, с. 234, 237.
      7. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Русская армия и флот в XVIII в. М. 1958, с. 68.
      8. ИНДОВА Е. К вопросу о дворянской собственности в поздний феодальный период. - Дворянство и крепостной строй в России. XVI-XVIII вв. М. 1975, с. 277 - 278, 280.
      9. РАБИНОВИЧ М. Д. Социальное происхождение и имущественное положение офицеров регулярной армии в конце Северной войны. - Россия в период реформ Петра I. М. 1973, с. 166, 170.
      10. ПОДЪЯПОЛЬСКАЯ Е. П. К вопросу о формировании дворянской интеллигенции в первой четверти XVIII в. (по записным книжкам и "мемориям" Петра I). - Дворянство и крепостной строй России, с. 186 - 188.
      11. KEEP J.L.H. Op. cit., p. 126.
      12. ВОДАРСКИЙ Я. Е. Ук. соч., с. 237 - 238.
      13. ТРОИЦКИЙ СМ. Русский абсолютизм и дворянство XVIII в. М. 1974, с. 43.
      14. Российское законодательство X-XX вв. В 9-ти т. Т. 4. М. 1986, с. 62.
      15. Там же, с. 346.
      16. БРЮС П. Г. Из мемуаров. - БЕСПЯТЫХ Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. Л. 1991, с. 184.
      17. ФОККЕРОДТ И. Г. Россия при Петре Великом. - Неистовый реформатор. М. 2000, с. 33- 34, 86.
      18. ТРОИЦКИЙ СМ. Ук. соч., с. 104 - 118.
      19. ЮЛЬ Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом. - Лавры Полтавы. М. 2001, с. 65, 91, 95, 152, 162.
      20. Полное собрание законов (ПСЗ). Т. IV. N 2467.
      21. ХРУСТАЛЕВ Е. Ю. БАТЬКОВСКИЙ А. М. БАЛЫЧЕВ С. Ю. Размер денежного довольствия офицера представляется предметом первостепенной важности. - Военно-исторический журнал. 1997. N 1, с. 5.
      22. ПСЗ. Т. IV. N 2319.
      23. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с 195; ПСЗ. Т. IV. N 2319; ХРУСТАЛЕВ Е. Ю. БАТЬКОВСКИЙ А. М. БАЛЫЧЕВ С. Ю. Ук. соч., с. 5.
      24. ТРОИЦКИЙ СМ. Ук. соч., с. 43.
      25. ХОК С. Л. Крепостное право и социальный контроль в России. Петровское, село Тамбовской губернии. М. 1993, с. 142 - 143, 146.
      26. РАБИНОВИЧ М. Д. Социальное происхождение и имущественное положение офицеров, с. 170.
      27. СМИРНОВ Ю. Н. Русская гвардия в XVIII веке. Куйбышев. 1989, с. 26.
      28. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 210.
      29. ДАШКОВА Е. Р. Записки. 1743 - 1810. Л. 1985, с. 127 - 128.
      30. О повреждении нравов в России князя М. Щербатова и Путешествие А. Радищева. М. 1983, с. 80.
      31. ПЛЕЙЕР О. А. О нынешнем состоянии государственного управления в Московии в 1710 году. - Лавры Полтавы, с. 398.
      32. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 57, 64, 315.
      33. Выдержки из автобиографии Расмуса Эребо, касающиеся трех путешествий его в Россию. - Лавры Полтавы, с. 380.
      34. УРЕДССОН С. Карл XII. - Царь Петр и король Карл. Два правителя и их народы. М. 1999, с. 36, 58.
      35. АРТЕУС Г. Карл XII и его армия. - Там же, с. 166.
      36. НЕПЛЮЕВ И. И. Записки. - Империя после Петра. 1725 - 1765. М. 1998, с. 420, 423.
      37. Воспоминания И. И. Голикова об И. И. Неплюеве. - Империя после Петра, с. 448.
      38. НАЩОКИН В. А. Записки. - Там же, с. 236.
      39. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 179.
      40. ПСЗ. Т. III. N 1540; ПСЗ. Т. V. N 2638.
      41. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 327 - 365.
      42. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 73.
      43. ПОРШНЕВ Б. Ф. Социальная психология и история. М. 1979, с. 95 - 96, 107 - 108.
      44. О повреждении нравов в России князя М. Щербатова, с. 70 - 71.
      45. Рассказы служившего в 1-м егерском полку полковника Михаила Петрова. - 1812 год. Воспоминания воинов русской армии. Из собрания Отдела письменных источников Государственного исторического музея. М. 1991, с. 117.
      46. Граф Никита Петрович Панин. - Русская старина. 1873. Т. 8, с. 340.
      47. ГОТЬЕ Ю. В. История областного управления в России от Петра I до Екатерины II. Т. 1. М. 1913, с. 36 - 37, 42, 134, 319.
      48. БОГОСЛОВСКИЙ М. М. Областная реформа Петра Великого. Провинция 1719 - 1727 гг. М. 1902, с. 367.
      49. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Ук. соч., с. 308.
      50. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 204 - 206.
      51. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Ук. соч., с. 119.
      52. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 207.
      53. ПОСОШКОВ И. Т. Ук. соч., с. 44 - 45.
      54. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 206 - 207.
      55. БОГОСЛОВСКИЙ М. М. Ук. соч., с. 368, 370.
      56. ГОТЬЕ Ю. В. Ук. соч., с. 37.
      57. АНИСИМОВ Е. В. Юный град Петербург времен Петра Великого. СПб. 2003, с. 97.
      58. САВЕЛЬЕВА И. М., ПОЛЕТАЕВ А. В. История и время. В поисках утраченного. М. 1997, с. 561.
      59. СЕА Л. Философия американской истории. Судьбы Латинской Америки. М. 1984, с. 82.
      60. МЕНДРА А. Основы социологии. М. 2000, с. 69 - 70.
      61. МИРОНОВ Б. Н. Социальная история России. Т. 1. СПб. 1999, с. 131, 137, 311.
      62. БРОДЕЛЬ Ф. Время мира. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV - XVIII вв. Т. 3. М. 1992, с. 463.
      63. Там же, с. 40.
      64. ДАШКОВА Е. Р. Ук. соч., с. 136.
      65. ОБУШЕНКОВА Л. А. Королевство Польское в 1815 - 1830 гг. М. 1979, с. 47, 61, 126.
      66. Дневник Александра Чичерина. 1812 - 1813. М. 1966, с. 105, 108.
      67. СЕМЕВСКИЙ М. И. Слово и дело. 1700 - 1725. СПб. 1884, с. 11 - 12, 48 - 51.
      68. БЛОК М. Апология истории, или Ремесло историка. М. 1973, с. 61.
      69. СОЛОВЬЕВ С. М. Публичные чтения о Петре Великом. М. 1984, с. 174.
    • Сюжет на серебряном блюде
      Автор: Mukaffa
      Кони то местные, слишком здоровые для тюрок.
    • Ray Huang Liaodong Campaign 1619
      Автор: Чжан Гэда
      Ray Huang "The Liao-tung Campaign of 1619" // "Oriens Extremus", Vol. 28, No. 1 (1981), pp. 30-54.
      Попытка известного синолога выяснить обстоятельства сражения при Сарху-Алинь. Нельзя сказать, что абсолютно удачная, но, тем не менее, в свете крайней противоречивости и тенденциозности источников, а также разных мнений, высказываемых специалистами, очень небесполезная для тех, кто интересуется историей Дальнего Востока в целом и историей раннего периода Маньчжурского ханства в частности.
    • Ray Huang Liaodong Campaign 1619
      Автор: Чжан Гэда
      Ray Huang Liaodong Campaign 1619
      Просмотреть файл Ray Huang "The Liao-tung Campaign of 1619" // "Oriens Extremus", Vol. 28, No. 1 (1981), pp. 30-54.
      Попытка известного синолога выяснить обстоятельства сражения при Сарху-Алинь. Нельзя сказать, что абсолютно удачная, но, тем не менее, в свете крайней противоречивости и тенденциозности источников, а также разных мнений, высказываемых специалистами, очень небесполезная для тех, кто интересуется историей Дальнего Востока в целом и историей раннего периода Маньчжурского ханства в частности.
      Автор Чжан Гэда Добавлен 25.01.2019 Категория Китай
    • Yimin Zhang. The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period.
      Автор: hoplit
      Yimin Zhang.  The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period. 2006. 316 p.
      A dissertation submitted to McGill University in partial fulfillment of the requirements of the degree of Doctor of Philosophy.