Пастухов А.М. Китайская армия при династии Мин (вторая половина XIV – первая половина XV веков).

   (0 отзывов)

hoplit

Китайская армия при династии Мин (вторая половина XIV – первая половина XV веков).

Пастухов А.М.


В результате длительной национально-освободительной войны в Китае с 1368 г. установилась власть
национальной династии Мин (明, 1368-1644). Остатки монгольских войск, продолжавшие в течение
некоторого времени сопротивление в Ляодуне (遼東), Юньнани (雲南) и Ганьсу (甘肅), постепенно
уничтожались или переходили на сторону победителей. К 1387 г. пали последние оплоты монголов в
застенном Китае, и минские войска активизировали свои походы в Монголию, начавшиеся еще в 1370
году и продолжавшиеся до 1424 года. В дальнейшем экспансия Минов приостанавливается до 1449 г.,
когда, пытаясь продолжить славные традиции императора Юнлэ (永樂, 1402-1425), его внук Чжэнтун (正
統, 1435-1449) лично возглавил поход минских войск против ойратов. Однако времена изменились – в
результате ряда стратегических ошибок минского командования произошло ожесточенное сражение у
Тумубао (土木堡, 1449), котором китайские войска потерпели сокрушительное поражении. В плен к
ойратам попал сам император.


От момента начала победоносных походов против монголов при первом минском императоре Хунъу (紅
雨, 1368-1398), когда в 1370 г. в плен попал наследник монгольского престола Майдарибала, до
сокрушительного поражения в 1449 г., завершившегося восьмилетним пленом минского Сына Неба –
этот период отражает целую эпоху в развитии китайской армии.


Залогом побед императора Хунъу была реорганизованная повстанческая армия, достигшая редкого в
истории баланса между отдельными родами войск и удачно сочетавшая китайские воинские традиции с
последними достижениями военной техники. Многочисленная конница минской армии формировалась
как из китайцев, так и из войск монгольских военачальников, перешедших на сторону династии Мин.
Например, один из самых известных минских кавалерийских военачальников – генерал Му Ин – был
монголом. Помимо сильной конницы, Хунъу сумел создать боеспособную пехоту, что после падения
династии Тан (唐, 618-904), было для Китая скорее исключением, нежели правилом. Некоторое время
после смерти первого императора инерция эпохи Хунъу сохранялась, обеспечивая победы минских
войск, однако уже к середине правления его сына Юнлэ вооруженные силы Китая претерпели
серьезные изменения.


Комплектование. 

 

В конце правления императора Хунъу китайская армия достигала численности 1200
тысяч человек. Почти половина из них – 522186 человека – была расквартирована вдоль северного
рубежа, проходившего несколько севернее Великой Китайской Стены. Китайские войска состояли из
потомственных военных. Все население, насчитывавшее в конце XIV века 65 млн. человек , было
разделено на 2 категории – податные «гражданские» семьи (民戶) и освобожденные от налогов
«военные» семьи (軍戶). Общая численность «военных семей» составляла к началу XV века 2 млн.
человек. Служба в солдатах и принадлежность к командному составу была наследственной. Согласно
постановлению от 6.01.1403, если в семье военнослужащего было 3 военнообязанных, то службу нес
только один из них. Он считался «основным», а остальные – «запасными». Дополнительным источником
живой силы для армии являлись преступники, которых предписывалось отправлять на военную службу
на границу или же в места с нездоровым климатом. Для привлечения личного состава к службе в
отдаленных приграничных районах проводилась политика поощрения переселения военных семей, для
чего им выплачивались подъемные, предоставлялись скот, инвентарь, семенной материал и ссуды на
построение жилища. При императоре Юнлэ, пользовавшемся большим авторитетом среди монгольских
аймаков, кочевавших в приграничной полосе у Пекина и Ляодуна, начался наем на службу монгольских
и чжурчжэньских отрядов вместе с их командирами. Однако в XIV-XV веках наем войск за плату
оставался лишь эпизодической мерой, к которой прибегали нечасто и которая не оказывала решающего
влияния на структуру вооруженных сил. Офицерские кадры были потомственными, однако
существовала теоретическая возможность выдвижения по службе и не-потомственных офицеров – если
кандидат мог пройти военные экзамены (武科), его могли зачислить в штат военных чиновников с
правом дальнейшего продвижения по службе и передачи своей должности по наследству.
Снабжение Армия получала ежемесячный рисовый паек в соответствии с количеством и званием
военнослужащих. Источником поступлений были налоги, получаемые с гражданского населения , и
зерно, собираемое в военных поселениях.


Табл. 1 Ежемесячный рисовый паек солдат минской армии

Категория военнослужащих - Размер пайка


Кавалерист - 2 даня (2 石)
Пехотный пятидесятник - 1 дань 5 доу (1  石 5 斗)
Пехотный десятник - 1 дань 2 доу (1  石 2 斗)
Рядовой пехоты - 1 дань (1 石)


Кроме того, солдаты обеспечивались за счет государства оружием, одеждой, фуражом, ватой и
материей для пошива одежды. Для этого правительство было вынуждено прикреплять к каждому
крупному гарнизону по нескольку административных единиц (волостей и уездов), налоговые
поступления с которых шли на обеспечения войск продовольствием. Крестьяне этих уездов выполняли
наряду с солдатами военно-строительные работы и привлекались к исполнению транспортной
повинности. Налоговое бремя было очень тяжело – на содержание армии в мирное время расходовалось
до ¼ от ежегодных налоговых поступлений в казну.


Для обеспечения войск конями были не только открыты специальные чайные торги, находившиеся под
контролем правительства, но и заведены правительственные конюшни в провинции Чжили (1395). В
дальнейшем армейских коней начали разводить в Шаньдуне и Хэнани, но эти конные заводы не
обеспечивали всех потребностей армии и даже для пограничных разъездов коней было недостаточно.
Помимо жалования натурой, офицеры разных рангов получали от правительства содержание серебром,
бумажными деньгами и дорогими тканями. Как бы то ни было, эти выдачи считались частичной заменой
выдачи зерном, поэтому общее жалование считалось в данях зерна. Жалование офицера варьировалось
в зависимости от ранга (品) в пределах 60-1044 даней, однако за счет возможности получения ранга
знатности за военные заслуги жалование могло возрасти до 5000 даней.


Облегчить налоговое бремя и обеспечить армию продовольствием неоднократно пытались за счет
создания военных поселений (屯田). В отличие от состояния в военном сословии служба в военно-
поселенных войсках не считалась наследственной. Для формирования военных поселений было решено
в приказном порядке перевести для обработки земли 7/10 солдат от общей численности подразделений
в приграничных районах и 8/10 – в центральных районах. Воинов, переведенных в военные поселения,
наделяли землей, инвентарем и рабочим скотом. Стандартный размер надела составлял 50 му (3,07
га) , однако, в зависимости от района и качества земли, размер надела мог быть увеличен до 3 цин
(18,5 га) и выше. Общее количество земельных массивов, занятых военными поселениями, составляло
1/10 от общего земельного фонда империи. Первый год военнопоселенец освобождался от налогов. В
дальнейшем платил по 1 доу зерна с 1 му. Средний налог с военнопоселенческого надела составлял с
1404 г. 12 даней зерна в счет основного налога, и 6 даней – в счет дополнительного. Однако
правительство стремилось переложить бремя расходов на армию на плечи самих военных. Сам Юнлэ
писал 8 марта 1404 г. в письме к начальнику военных поселений в Хэнани (河南) Лю Ину: «Если усталый
и ослабший народ снова заставить оказывать помощь солдатам, которые [сейчас] отдыхают [от ратных
дел], то он будет еще больше страдать, а солдаты – бездельничать. Ведь солдат держат для защиты
народа. Разве можно из-за них [приносить] народу [лишние] страдания?». Для этого руководство
военных поселений поощрялось за сбор дополнительного налога с военнопоселенцев в повышенном
размере (до 5-кратного превышения установленной в 1404 г. ставки) и штрафовалось за недоимки. Это
способствовало развитию злоупотреблений местного военного руководства, стремившегося вывести на
поля максимальное количество солдат.


Однако такая система, успешно решая проблему обеспечения войск продовольствием, неминуемо таила
в себе ухудшение боевых качеств минской армии. По словам минского чиновника Го Ляна, в момент
вторжения врага солдаты оказываются на земледельческих работах, откармливают скот и совершенно
небоеготовы. Военный губернатор Датуна У Гао, сообщал, что количество солдат, занятых на
сельхозработах, слишком много, и оставшиеся на действительной службе солдаты не могут обеспечить
оборону границ. Военачальники стремились отправить как можно больше солдат на сельхозработы.
Иногда количество солдат, занятых на поле, составляло до 90% от личного состава подразделения.
Организация Руководство армией было сосредоточено в руках императора, которому подчинялись ваны,
высшие военачальники и чиновники Военной Палаты (兵部). Для принятия решений по всем насущным
вопросам было сформировано Главное Управление (都督府), реорганизованное в 1380 г. в Армейское
Главное Управление (軍都督府), делившееся на 5 управлений (Переднее, Заднее, Центральное, Левое и
Правое). Каждое управление ведало региональными военными комиссиями своего региона (督指揮司).
Сама армия делились на столичные войска (около 400 тысяч человек, расквартированных в Пекине и
Нанкине) , и провинциальные, размещенные вдоль границ и в административных центрах империи.
Кроме того, в уделах, выделенных императором Хунъу для своих сыновей, носивших титул ванов (王),
имелись личные войска ванов – от 3 до 19 тысяч солдат и офицеров. В Нанкине (затем это управление
перенесли в Пекин) размещалось столичное военное управление. Кроме него имелось еще 13
провинциальных военных управлений. Вдоль границы с Монголией было образовано 9 укрепленных
районов (鎭), оборонявшихся сильными армейскими группировками численностью от 20 до 90 тысяч
человек:


1. Ляодун (遼東鎭) – 87402 солдата и офицера.
2. Цзичжоу (薊州鎭) – 50371 солдат и офицер.
3. Сюаньфу (宣府鎭) – 54909 солдат и офицеров.
4. Датун (大同鎭) – 59909 солдат и офицеров.
5. Саньгуань ( –  三關鎭 Три заставы) – 22093 солдат и офицеров (11702 кавалеристов).
6. Юйлинь (楡林鎭) – более 30 тысяч солдат и офицеров.
7. Нинся (寧夏鎭) – 70263 солдата и офицера.
8. Ганьсу (甘肅鎭) – 79945 солдат и офицеров.
9. Гуюань (沽源鎭) – 67294 солдата и офицера.
С 1 месяца 1368 г. структура регулярных войск (官兵) строилась по десятичному принципу:
1. Десяток (什), состоявший из 11 человек – 10 солдат и десятника
2. Полусотня (伍什), состоявшая из 56 человек – 50 солдат, 5 десятников и 1 пятидесятника
3. Сотня (百戶所), состоявшая из 113 человек – 100 солдат, 10 десятников, 2 пятидесятников и 1
сотника.
4. Тысяча (千戶所), состоявшая из 1130 человек в составе 10 сотен.
5. Вэй (衛), состоявший из 5 тысяч и насчитывающий 5684 человек (5000 солдат, 600 младших
командиров, 84 старших командира, в т.ч. судьи и канцеляристы).


Высшим соединением было временное объединение нескольких вэев для решения конкретных
оперативно-тактических задач. Для решения оперативных вопросов в каждом округе был назначен юцзи
цзянцзюнь (遊擊將軍), командовавший подвижными соединениями, готовыми выступить по первому
приказу.


Особняком стояли войска ванов – по закону от 1372 г. в каждом уделе создавалось управление войсками
вана (指揮司) и 3 охранных гарнизона (護衛). Частично их формировали путем откомандирования солдат
и офицеров из расквартированных в уделе регулярных частей в распоряжение вана, частично – путем
передачи готовых гарнизонов под командование вана. Каждый такой гарнизон насчитывал по 10 сотен
штатного состава под командованием тысячника и его помощника (в том же чине, но младшего ранга).
Кроме того, у ванов были собственные охранные войска (侍衛). Их численность составляла не менее 672
солдат под командованием 3 командующих (指揮), 6 тысячников (千戶) и 6 сотников (百戶).


Отличительной особенностью воинов в этих подразделениях были копья с флагом (旗槍). Ваны имели
право по своему усмотрению устраивать учения для повышения боеспособности своих войск. Их воинам
не требовалось работать в военных поселениях. Практически все время они занимались несением
караульной службы в ставках ванов и боевой подготовкой, и являлись самыми боеспособными войсками
в уделе. Кроме того, ваны имели право привлекать к этим учениям и регулярные войска. Постепенно
происходил перевод лучших регулярных частей под командование удельных ванов. Охранные войска
ванов возрастали численно и качественно с 1372 г. до 1402 г., когда с началом правления Юнлэ
вооруженные силы ванов в уделах были ликвидированы.


Обучение.

Солдаты проходили обучение в соответствии с установлениями, разработанными еще
императором Хунъу. Правительство дало жесткую установку на создание боеспособных частей: «Тем,
кто [поддерживает] спокойствие в Поднебесной, ни на один день нельзя забывать о военной
готовности. Поэтому солдаты должны быть обученными, оружие отточенным, а ряды –
дисциплинированными». Однако при огромной численности армии тяжело было поддерживать все части
в одинаково боеспособном состоянии. Часть солдат, работавших в военных поселениях, проходила
крайне нерегулярное обучение после окончания сельскохозяйственных работ. Их боеспособность была
гораздо ниже столичных войск, не принимавших участия в сельскохозяйственном производстве.
Понимая это, правительство дополняло свое первое требование другим, несколько менявшим смысл
первого: «[Главное] для армии – это ее искусство, а не многочисленность. [Если] ты будешь
придерживаться наставлений по обучению [войск], то [найдешь] способ, как даже с тысячью человек
[организовать] достойную [оборону]. Большая армия – это лишь пустая трата провианта без всякой
пользы».


Таким образом, отчетливо понимая невозможность поддержания одинаковой боеспособности всей
массы войск, правительство делало ставку на обученные столичные войска, составлявшие костяк
армейских группировок в случае начала боевых действий. Поддержание боеспособности
провинциальных войск возлагалось на их командиров. Для того, чтобы местное начальство не было
заинтересовано в эксплуатации солдат в качестве военных поселенцев, а прилагало усилия для их
обучения, была предусмотрена ротация войск. Для этого часть солдат отправляли в Пекин, где для их
обучения было сформировано три специальных подразделения ин (營), один из которых обучал
стрелков из огнестрельного оружия. Кроме того, часть солдат, уже прошедших обучение, отправлялось
на временное усиление гарнизонов, расквартированных вдоль Великой Китайской Стены, что можно
рассматривать как дополнительное военное обучение.


Столичные войска проходили обучение по плану, предписанному высшим военным руководством. Из
занятий исключались периоды сильной жары и морозов, что сокращало время обучения на 3-4 месяца в
год. В это время войска лишь несли караульную службу в столице и ее окрестностях. Основой обучения
были стрельба из лука и обучение верховой езде. Крупный военный деятель конца периода Мин Мао
Юаньи (茅元儀, 1594-1640) говорил: «Лук – глава над всеми видами оружия. Древние, говоря о военных
делах, головой [военного дела] называли лук и стрелы». Рукопашному бою с оружием войска обучались
лишь частично – преимущественно, гвардейские и столичные части. Рукопашным боем без оружия
овладевали только немногие солдаты – гвардейские части и телохранители военачальников. В целом,
навыки рукопашного боя без оружия были неприменимы в полевом бою, поэтому им пренебрегали,
предпочитая борцовские техники. В бою основная ставка делалась на действия стрелковым оружием.
Отряды пикинеров прикрывали стрелков из луков и ручниц от атак вражеской конницы, однако их
действия не предполагали активных действий в бою. Активные действия пехоты были редкостью – лишь
в случае присутствия на поле боя хорошо обученных отрядов столичных войск, обычно игравших роль
резерва.


Обучение военных чиновников происходило в том же ключе – обязательными считались умения
стрелять верхом с коня и в пешем строю, делать силовые упражнения и цитировать наизусть
канонизированные в эпоху Сун (宋, 960-1279) военные трактаты (武經七書). Специальных военно-
технических знаний не требовалось. Дополнительные знания офицеры получали либо в ходе службы,
проходя обучение в Пекине или участвуя в походах и маневрах, либо читая военные трактаты,
распространяемые в рукописных списках. У нас нет данных о том, что среди военных специально
распространялись военные сочинения типа «Уцзин цзунъяо» (武經重要, 1044) – видимо, их изучение
являлось опцией, желательной, но не обязательной. К тому же, особенности комплектования армии не
способствовали изучению дополнительной военной литературы – зачастую потомственные офицеры
рассматривали свою должность лишь как стабильный источник получения дохода, пренебрегая
изучением военного дела. Нехватка специальных знаний отчасти компенсировалась личным
мастерством, что вело к преобладанию в армии командиров-предводителей, а не офицеров в
современном смысле слова.


Вооружение и военная техника. 

Войска были вооружены разнообразным древковым и клинковым
оружием, включавшим пики, древковые мечи дадао (大刀), «волчьехвостые копья» лансянь (狼筅),
трезубцы (鎲鈀) и боевые шесты (棍). Оружие дистанционного боя было представлено луками (как
простыми, массовыми, так и композитными) и арбалетами (в т.ч. и многозарядными). Войска имели
значительное количество защитного вооружения. Защитное вооружение изготавливались в соответствии
с разработанными стандартами – обычно это были пластинчато-нашивные доспехи покроя халат (как
правило, без рукавов), пластины для которых изготавливали из кожи или проклеенной в несколько
слоев бумаги. Кроме того, в рассматриваемый период продолжали применяться ламеллярные
конструкции с пластинами из разных материалов (металла, кожи, бумаги, рога). Гвардейские части
получали кольчуги без рукавов в виде халата с осевым разрезом и с четырьмя полами, плечи и руки
защищали длинные (до запястья) ламинарные наплечники. Воины носили шлемы разных типов –
сфероконические, тулья которых была составлена из 4 кожаных или металлических пластин,
скрепленных фигурными накладками, с открытой бармицей (различных конструкций), шпилем с
султаном и козырьком (盔); изредка употреблялись полусферические шлемы с полями, популярные в
период Юань (簷冑); в начальный период существования династии употреблялись шлемы с
полусферической тульей, конструктивно аналогичные шлемам с полями и являвшиеся упрощенной
моделью шлема с полями, которую носили офицеры (圓胄); часть солдат, особенно не проходивших
регулярную военную подготовку, носили конические шляпы, плетеные из лакированных прутьев
глицинии (藤胄) или бамбуковой щепы, а также различные головные повязки (戰巾) и тюрбаны. Войска
применяли круглые щиты (旁牌) – как правило, кавалерия и отряды пеших меченосцев. Для создания
полевых заграждений применяли разные по конструкции станковые щиты (立牌) и переносные рогатки
(拒馬槍). Подобные заграждения, при слабой подготовке основной массы пехоты к ближнему бою,
играли очень важную роль по защите своих стрелков, но сковывали инициативу китайских войск.
Из военной техники, применявшейся китайскими войсками, следует отметить катапульты, в т.ч. и
требюше (фр. Trebuchet) с противовесом (襄陽砲), продолжавшие некоторое время использоваться в
империи Мин по инерции с эпохи Юань , станковые арбалеты (床弩), разнообразные осадные
приспособления – тараны, осадные башни, лестницы и т.д. Однако после окончания боевых действий в
собственно Китае осадное искусство начало быстро деградировать и существенная часть этих
приспособлений не использовалась в течение долгого времени.


К одной из самых интересных разновидностей минской военной техники относятся боевые повозки (戰
車), первое упоминание о которых мы нашли для 1390-х годов – в уделе Нин было расквартировано 80
тысяч солдат и 6 тысяч боевых повозок. По видимому, эти боевые повозки продолжали традицию,
заложенную сунским полководцем Вэй Шэном (1120-1164) в битве с чжурчжэньской конницей под
Хайчжоу (海州), состоявшейся в 1163 г.. Конструктивные особенности их неизвестны, однако, по
аналогии с позднейшими боевыми повозками, примененными в середине XVI века минскими
военачальниками Юй Даю (俞大猷, 1503-1580) и Ци Цзигуаном (戚繼光, 1528-1587), мы можем
предположить, что это были фургоны с высокими бортами, на которых устанавливались станковые
арбалеты и натяжные камнеметы. В бою они выполняли роль передвижного укрепления (нем.
Wagenburg), на которое опиралась минская конница и под прикрытием которой вела бой минская
пехота.


Особое внимание следует уделить оснащению минских войск огнестрельным оружием (火器) –
ручницами чунтун (銃筒), «огненными копьями» (火槍) и передвижными реактивными системами
залпового огня хочэ (火車), которые появились на вооружении еще юаньских войск , а также легкие
полевые орудия (火炮), древнейшее из которых датировано 1332 г. (3 год эры Чжишунь). Китайская
пехота постоянно использовала огнестрельное оружие в полевых и крепостных сражениях. Сначала из
ручниц стреляли небольшими стрелами, выбрасывавшимися силой давления пороховых газов, затем
перешли на стрельбу свинцовыми и железными пулями и дробью. Прицельные приспособления и замок
отсутствовали – воспламенение затравки производилось зажженным фитилем, подносимым к
запальному отверстию стрелком вручную. Дальность и меткость подобного оружия была крайне
невелика – до 30-40 метров можно было попасть прямой наводкой в строй вражеских воинов, однако
поражение индивидуально выбранной цели оставалось проблематичным. Поэтому ручницы являлись
чисто коллективным оружием, пригодным лишь для массового использования большой группой воинов.
В ходе войны во Вьетнаме (1406-1428) китайцы усовершенствовали свои ручницы, начав применять по
вьетскому образцу деревянные пыжи (木馬子) для улучшения обтюрации и, соответственно, увеличению
дальности и точности прямого выстрела, а также снабдив запальное отверстие откидной крышкой для
предохранения затравочного пороха от сырости. При подготовке к возможному отражению вторжения
войск амира Тимура, ожидавшегося в 1405 г., войска, расквартированные в Ганьсу и Нинся, получили
дополнительное количество огнестрельного оружия. Значение огнестрельного оружия для войск
династии Мин хорошо сформулировал военный деятель середины XV века Тэн Чжао: «Обычно [мы]
полагались на «огненные копья» для того, чтобы разгромить врагов и одержать победы. От [эры
правления] Юнлэ до [эры правления] Сюандэ (宣德, 1426-1435) [воины с «огненными копьями»] были
хорошо обучены и северные варвары (虜賊) боялись их больше всего».


Реактивные системы залпового огня хочэ использовались преимущественно в качестве
психологического оружия – массовый старт ракет (火箭) с пускового станка происходил в клубах огня и
дыма и сопровождался сильным грохотом, пугавшим коней вражеской конницы. Выбрасываемые силой
порохового заряда стрелы поражали врага на дистанции 80-120 м., однако высокой точностью такой
залп не отличался.


Артиллерийские орудия типа да цзяньцзюнь пао (大將軍砲) первый раз из известных нам упоминаний
встречаются при описании похода во Вьетнам в 1407 г. Судя по позднейшим (вторая половина XVI века)
аналогам, это были цельнолитые дульнозарядные артиллерийские орудия большого калибра (линейный
калибр достигал 160 мм.), метавшие каменные или чугунные ядра.


Помимо ручного огнестрельного оружия и пушек минские войска использовали и мины – в 1400 г.
правительственные войска применили против конницы мятежного Янь-вана «огненные снаряды»,
опалявшие приближавшуюся монгольскую и чжурчжэньскую конницу. К сожалению, более подробных
описаний столь раннего применения пороховых мин в Китае нам неизвестно.


Фортификация.

Основные принципы фортификации в период Мин оставались прежними – в период Юань
фортификация не получила серьезного развития и многие интересные и перспективные явления в
крепостном строительстве, появившись в период Сун, так и не нашли широкого применения. Основным
оборонительным рубежом страны оставались укрепления Великой Китайской Стены (萬里長城), где
продолжалось возведение небольших опорных пунктов, называемых О.В. Зотовым «хуторами-
крепостями». Кроме того, строились многочисленные деревоземляные укрепления (堡) как за линией
Великой Китайской Стены, так и во внутренних землях Китая (особенно на угрожаемых направлениях).
Только в районе Датуна было более 40 малых земляных крепостей, а в Ганьчжоу – 46 малых земляных
крепостей. Первоначально предполагалось строить такие крепости в расположении каждой армейской
тысячи, но император Юнлэ счел это излишним и повелел «командирам гарнизонов [крепостей] из 5-6
или же 4-5 военных поселений выбрать одно расположение в удобном месте и сосредотачивать там
[силы в случае] вторжения врага».


Китайские крепости рассматриваемого периода представляют собой ограды преимущественно
квадратного начертания. Конструкция стен представляет собой плотно утрамбованный земляной вал
3,5-6 метровой высоты и толщиной от 2 до 8 м. Валганг, прикрытый зубцами примерно 1,5-1,8 метровой
высоты, позволял размещать на нем артиллерийские орудия и перебрасывать отряды солдат на
угрожаемый участок. Стены имели от 4 до 8 ворот с надвратными башнями. По углам крепостных стен
были угловые башни с легкими павильонами для укрытия солдат. Башни могли фланкировать мертвую
зону у подошвы стены. Крепости окружали рвом разной глубины. Для обеспечения долговременной
обороны в крепости копали колодцы, строились арсеналы и продовольственные склады. На башнях
устанавливали сигнальные орудия (號砲) , предназначенные для звуковой сигнализации. Роль
внутренних укреплений играл дом коменданта. Кроме того, при возникновении опасности прорыва
внешнего пояса укреплений гарнизон копал рвы внутри крепости и устанавливал железный чеснок (鐵
藜). На улицах создавались запасы горючих материалов, которые поджигались при проникновении в
крепость крупных сил врага. Воины, укрывавшиеся за легкими переносными заграждениями и
постройками, стреляли из огнестрельного оружия и луков.


Система укрепленных районов строилась на создании групп мелких крепостей, опирающихся на 1-2
крупные крепости с большим гарнизоном, артиллерией и расквартированными подвижными
кавалерийскими соединениями, которые предназначались для оперативных действий и оказания
помощи атакованным укреплениям. Перед крепостями часто строили небольшие укрепленные
аванпосты в виде замкнутых оград-частоколов. В них дежурили по 5 солдат, сменявшихся раз в сутки. В
случае появления неприятеля они должны были зажечь 3 огня и 3 раза выстрелить из сигнальной
пушки.


Тактика.

Тактические приемы минской армии строились, исходя из способа ведения боевых действий
основных противников режима – монгольских войск династии Юань и повстанческих формирований
прочих лидеров, также претендовавших на создание своих государственных образований. В первом
случае необходимо было противостоять многочисленной коннице, умевшей атаковать как в плотном
строю с копьями, так и обхватывать фланги и заходить в тыл противнику отрядами легковооруженных
лучников. Во втором – уметь брать штурмом крепости, прорывать плотные развернутые построения
вооруженной древковым и огнестрельным оружием пехоты, действовать на воде.


Соответственно, минская армия была вынуждена искать баланс между пехотой и конницей и способами
их применения на поле боя. В результате было достигнуто гармоничное соотношение между родами
войск, позволявшее с успехом громить как конкурентов-повстанцев, так и монгольских нойонов.
Соответственно, тактика минских войск сочетала как передовую пехотную тактику, так и проработанную
и апробированную монголами кавалерийскую тактику.


Для противостояния монгольской коннице минские военачальники стремились максимально
использовать техническое превосходство – минская конница, несмотря на свои хорошие боевые
качества, не могла сравниться в численности с монголами. Для этого пехота строилась на поле боя
развернутое построение в 2-3 линии. Первая линия состояла из нескольких шеренг, составленных из
воинов с древковым оружием, предназначенных защищать стрелков из ручниц от атак вражеской
конницы, и самих стрелков. В промежутках между подразделениями пехоты располагались хочэ.
Конница занимала положение во второй линии и на флангах. Третью линию занимали резервные
подразделения. Иногда перед строем пехоты выставляли переносные полевые заграждения – рогатки
или станковые щиты. При опасности охвата позиции с флангов и тыла применялось и «квадратное
построение» (方陣), напоминавшее каре.


Сражения протекали по стандартной схеме – остановив вражескую конницу массированным огнем из
огнестрельного оружия и внеся смятение в ряды атакующих применением хочэ, китайские войска
атаковали своей многочисленной и сильной кавалерией. В сражениях, проводимых лично императором
Юнлэ и полководцами его школы, широко применялся фланговый удар кавалерийским отрядом. Как
правило, этого удара расстроенный и потерявший в бою с пехотой значительное количество людей и
коней враг уже не мог.


В боях против пехоты минские войска также стремились реализовать свой потенциал в огнестрельном
оружии, однако для прорыва полевых укреплений противника приходилось использовать отряды хорошо
подготовленных к рукопашному бою пехотинцев, атаковавших строй врага, понесшего потери от
действий минских стрелков, с мечами и щитами, в плотном построении. В целом, надо отметить, что
пехотная тактика минских войск начала периода Мин напоминала действия европейских пикинеров,
рондашьеров и аркебузиров, поскольку войскам приходилось решать примерно одинаковые тактические
задачи.


Штурм укреплений производился теми же способами, что и в эпохи Сун и Юань – в связи с отсутствием у
Китая противников, обладавших уровнем фортификации, адекватным китайскому, дополнительного
стимула для развития осадного искусства у китайцев не возникало. Фортификация также не получила
дополнительного развития. С начала периода Мин осадное искусство и фортификация в Китае вступила
в эпоху своей стагнации.


Серьезное техническое преимущество над потенциальным противником одновременно являлось
залогом и силы, и слабости китайских вооруженных сил. Расходы на содержание огромной сухопутной
армии не позволяли уделить надлежащего внимания развитию флота, а применение массированного
огня из ручниц и ракетных установок обладало настолько разрушительным и деморализующим
противника эффектом, что делало неактуальной серьезную подготовку солдат для ведения рукопашного
боя. Прикрытие частей лучников и стрелков из ручниц пикинерами или искусственными заграждениями
практически исключало возможность серьезного рукопашного боя для основной части минской пехоты.
Ударной силой, осуществляющей маневр и наносящей решающий удар, стала конница, в которой
служило много монголов и чжурчжэней. Ни монгольская конница, ни китайская и вьетнамская пехота –
основные противники китайских войск в конце XIV – начале XV веков – не могли противостоять минским
войскам в полевом сражении.


Войны империи Мин в XIV-XV веках. 

Характерной особенностью войн, которые вели минские императоры, было придание им статуса карательного похода (征) против мятежников, не признающих над собой власть династии Мин. Соответственно, война, как правило, не оформлялась какими-либо дипломатическими действиями – не начиналась с формального объявления войны противнику и не
заканчивалась заключением мирного договора. Это стимулировало почти постоянную пограничную
войну на северных и западных границах империи и почти постоянные карательные походы против
южных племен, формально включенных в состав империи, но не окончательно покоренных. Такое
положение было вызвано особой системой взглядов на мир и положение в нем Китая. В отечественной
синологии это мировоззрение получило название синоцентризма. Согласно его положениям, все народы
мира не могли образовывать государства, являвшиеся ровней Китаю (敵國), и неизбежно являлись
подданными китайской империи, но временно отколовшиеся в ходе смут. Соответственно, они делились
на вассалов (藩) и варваров (四夷). Вассалы принимали благотворное воздействие китайской
цивилизации (化), проявлявшееся через благую силу императоров (德), и изменялись к лучшему, вплоть
до полной китаизации, а варваров следовало приобщать к ней силой, если они вносили смуту в
миропорядок, соответствующий синоцентрическим представлениям. Для вассалов создавали особые
государственные образования (繫縻衛所) имевшие статус зависимых владений (屬國). Вражеские же
войска традиционно именовали разбойниками ( 賊 или 寇), а правителей враждебных государств –
главарями (魁). Соответственно, каких-либо норм воинского этикета и морали на них не
распространялось. Это делало войну практически бесконечной – она должна была вестись всеми
возможными силами и средствами вплоть до полного уничтожения государства врага (滅國) и
приобщения сдавшихся и покорившихся врагов к нормам китайской цивилизации. Поэтому выделение
войн на монголо-китайской границе из вереницы боестолкновений разной степени интенсивности
представляется совершенно условным.


Монголо-китайская война 1370-1374 годов.

Осенью 1368 г. в результате рейда минских войск против
столицы империи Юань власть монголов в Китае пала и последний юаньский император Тогон Тимур
(1320-1370) был вынужден бежать в Монголию, где он начал строить новую столицу – г. Барс-Хото – и
готовиться к реваншу. Однако это ему не удалось – в 1370 г. он скончался во вновь отстроенном городе.
Власть перешла к его сыну Аюширидаре (1370-1378), который продолжил политику своего отца. «Юани,
вернувшись на север, несколько раз замышляли восстановить свою власть [в Китае]» - были вынуждены
отметить составители династийной хроники «Мин ши» (明史). В ответ Мины приступили к
целенаправленным походам за Великую Китайскую Стену с целью уничтожения городов,
подконтрольных монгольским властям и разгрома основных монгольских воинских группировок. Во
время траура по Тогон Тимуру на крупный монгольский город Инчан напали минские войска и захватили
в плен Майдирибалу – внука умершего императора. Император Аюширидара был вынужден бежать в
Каракорум. В 1372 г. минские войска несколькими колоннами под командованием Сюй Да, Ли
Вэньчжуна и Фэй Шэна совершили поход на Каракорум, но отозванный по приказу Аюширидары из
Ганьсу, где он удерживал ставку в г. Линьси, прославленный монгольский военачальник Кокэ Тимур
разгромил войска Сюй Да. Ли Вэньчжун, столкнувшись с войсками Кокэ Тимура и Аюширидары, был
вынужден отступить после первых успехов, достигнутых на своем направлении. Успешнее всех
действовали войска Фэй Шэна – он захватил более 20 тысяч голов крупного рогатого скота и коней, 8300
семей монголов и вытеснил монгольские войска с большей части территории провинции Ганьсу. В 1373
г. монголы предприняли ряд атак против Пекина и Датуна и нанесли ряд поражений китайцам, вынудив
их эвакуировать округа Синхэ, Фунин, Гаочжоу и Суйчжун, образованные после первых успехов минских
войск в 1370 г. Возникла опасность потери китайцами Ляодуна. Однако в конце 1373 г. умер Кокэ Тимур
и уже в 1374 г. положение было восстановлено – китайцы вернули себе Синхэ и Гаочжоу. Для того,
чтобы восстановить силы народа, истощенные войной, император Хунъу направил в Каракорум
посольство, с которым вернул на родину и захваченного китайцами Майдирибалу. Война временно
прекратилась. Монголы не могли больше организовывать крупных походов в Китай, китайцы не могли
захватить Каракорум и уничтожить основные силы монголов.


Монголо-китайская война 1378-1382 годов.

После воцарения на монгольском престоле Тогус Тимура
отношения между государствами Бэй Юань и Мин ухудшились. Монголы сосредоточили две крупные
войсковые группировки у Каракорума и Инчана и начали вторжения в Китай. В ответ китайцы совершили
в 1379 г. поход в бассейн реки Ляохэ и закрепили за империей Мин территорию округа Данин. На
следующий год в Китае был раскрыт заговор Ху Вэйюна, рассчитывавшего свергнуть власть династии
Мин при помощи монголов. В процессе по делу Ху Вэйюна были привлечены к ответственности 30 тысяч
человек! Одновременно армия генерала Му Ина вторглась в Монголию и достигла Каракорума. В ходе
ожесточенного боя монголы потерпели поражение, а Каракорум был сожжен. Другая армия в июле
разгромила войска монгольского полководца Иляньсаня, удерживавшего западную часть Ганьсу и
блокировавшего пути сообщения с Восточным Туркестаном. В конце 1380 г. монголы совершили набег
на Хэбэй, взяли пограничный город Лулун, но в конце концов были отражены. Один из полководцев,
Олджей-Буха, попал в плен, а второй, Нар-Буха, ушел на север с потерями – в феврале 1381 г. за ним
была послана погоня во главе с полководцем Сюй Да, которая захватила много пленных. С осени 1381 г.
между государствами установился хрупкий мир на северных рубежах, однако в 1382 г. минский генерал
Му Ин совершил поход в Юньнань, где продолжала удерживаться небольшая группировка монголов (1
тумэн). Лишенные поддержки со стороны основных сил монгольской армии, юньнаньские монголы
капитулировали.


Монголо-китайская война 1387-1388 г.

В конце января 1387 г. минские войска начали поход против
монгольского наместника Ляодуна Нагачу, который неоднократно вторгался со своими войсками в
пограничные районы Китая и наносил поражения размещенным вдоль Великой Китайской Стены
гарнизонам минской армии. Выйдя району современного Чанчуня, китайцы встретились с основными
силами монголов. В тяжелой битве Нагачу был разбит и бежал на восток. Китайцы начали активное
строительство крепостей в этом районе. Одновременно продолжались поиски бежавшего Нагачу. В
результате наместник Ляодуна не рискнул вступить в новое сражение с превосходящими силами
китайцев и предпочел сдаться в плен во главе 20 тысяч своих подданных. Впоследствии монголы Нагачу
стали опорой власти минского императора Юнлэ. Оккупированные районы Ляодуна послужили базой
для организации похода против Тогус Тимура. В мае 1388 г. произошло сражение у озера Буир-нор, в
котором монголы потеряли более 70 тысяч пленными, в т.ч. много сановников и весь гарем императора.
Император Тогус Тимур бежал и был отравлен одним из своих нойонов. После этого северная граница
империи пролегла несколько севернее Великой Китайской Стены. На востоке границы империи
соприкоснулись с землями, на которые претендовала Корея. Между империей Мин и корейским
государством Корё (高麗, 918-1392) назревал вооруженный конфликт. Правительство Корё заняло
проюаньскую позицию и направило большое войско под командованием крупного военного деятеля
периода Корё Чхе Ёна (崔塋, 1316-1388) против минских войск. Однако, в результате заговора,
организованного другим выдающимся корейским полководцем – Ли Сонге (李成桂, 1335-1408) – Чхве Ён
был убит, а войск вернулось в Кэгён, так и не перейдя границу. Конфликта с империей Мин удалось
избежать, а в Корё власть захватила группировка Ли Сонге, намеревавшегося установить собственную
династию и потому не желавшего ссориться с Китаем.


Война с южными племенами 1381-1387 годов.

Воинские отряды южных племен поддерживали монголов
еще в конце правления династии Южная Сун. Видимо, воцарение новой китайской династии было
воспринято ими без особого энтузиазма. Во всяком случае, без их нейтралитета монголы не
продержались бы в Юньнани до 1382 г. Император Хунъу повелел осуществить карательные походы на
юг своему сыну, Чу-вану Чжу Чжэню. Опытные военачальники Тан Хэ, Чжоу Дэсин и Тан Ли
осуществляли реальное руководство походами, состоявшимися в 1381, 1382, 1385 и 1387 годах. В 1382
г. в походах принял участие и прославленный военачальник Му Ин, подчинивший империи Мин
Юньнань. В результате сопротивление южных народов ослабло, но не прекратилось и полководцам
минской империи пришлось неоднократно совершать против них карательные походы.


Монголо-китайская война 1390-97 годов и походы на южные племена.

В марте 1390 г. Цзинь-ван Чжу Ган
и Янь-ван Чжу Ди совершили поход в Восточную Монголию, причем войска Янь-вана и Фу Юдэ
разгромили и уничтожили войска монгольских военачальников, а успевших отступить привлекли
перейти на китайскую сторону. Войска Цзинь-вана обеспечили успешные действия войск Янь-вана,
прикрыв их с фланга и тыла. В том же году был совершен новый успешный поход на «южных варваров»
под руководством Шу-вана Чжу Чуня и полководца Лань Юя. На следующий год в апреле был
предпринят поход против монголов силами войск Ци-вана Чжу Чжуаня и полководца Фу Юдэ из района
Кайпина (бывший монгольский город Шанду). В мае 1391 г. в набег на монголов были направлены
войска Янь-вана Чжу Ди и Фу Юдэ из провинции Бэйпин. В марте 1392 г. поход из провинции Бэйпин был
повторен. В марте 1393 г. Цзинь-ван Чжу Ган повел войска провинции Шаньси на монголов, но был
отозван с полпути и направлен на подавление восстания Ван Тяньци, вспыхнувшего в провинции
Шаньси. Одновременно произошли крупномасштабные аресты среди монгольских военачальников,
перешедших на сторону Мин. Монгольские отряды были рассредоточены в общей массе минских войск
и командиры получили предписание не использовать их более в походах на север. Летом 1394 г. Чу-ван
Чжу Чжэнь ходил в поход на яо (猺), а в 1394-1395 годах Цинь-ван Чжу Шуан подавлял восстание
тибетских племен, населявших юго-запад Шэньси. Одновременно был совершен единственный
зафиксированный для этого времени военный поход на чжурчжэней – военачальник Чжоу Син выступил
против чжурчжэньского князя Сиянха, из района Кайпина и Данина вошел в земли чжурчжэней и на
судах спустился по рекам Нонни и Сунгари до селения Мэнгушаньчжай ( –  蒙古山砦 букв. «частокол на
Монгольской горе») и «старого города Фудали» (видимо, сохранившегося со времен династии Цзинь. В
результате похода было захвачено много пленных, а имя Сиянха исчезает со страниц китайских
документов. С 1394 по 1397 г. всем удельным ванам было предписано осуществлять осенью походы на
север для предотвращения монгольских нападений. Эти походы носили характер превентивных ударов
по монголам. В то же время осуществлялись и крупномасштабные военные походы – например, в
феврале 1395 г. полководец Чжоу Син возглавил поход на север из провинции Бэйпин. В феврале 1396
г. на север послали дополнительные войска, а в апреле 1396 г. успешные бои с монголами вел Янь-ван
Чжу-ди. Одновременно была проведена кампания в Ганьсу, где в июле войска монголов встретились с
войсками Су-вана Чжу Ина, и 2 компании против восставших инородцев – летом войска Шу-вана Чжу
Чуня подавили восстание тибетских племен в Сычуани, а к сентябрю 1396 г. войсками Чу-вана Чжу
Чжэня было подавлено очередное восстание южных племен. К 1397 г. было решено сократить военную
активность на севере – 1 мая 1397 г. была издана инструкция Цзинь-вану Чжу Гану и Янь-вану Чжу Ди о
мерах, которые было необходимо предпринять на границе. Император Хунъу требовал от своих
сыновей:


1) наладить разведку в приграничной полосе.
2) осуществить постройку мелких деревоземляных укреплений (堡), объединяющихся по 30 в
укрепленные районы, расстояние между которыми не должно было превышать 17 км.
3) осуществить постройку крупных земляных укреплений с пушками и сигнальными маяками на
расстоянии не более 115 км. друг от друга.
4) совершать регулярные разведывательные рейды за границу на расстояние до 115 км. отрядам
кавалерии численностью до 8 тысяч человек.
5) совершать регулярные походы за линию пограничных укреплений основными силами подчиненных
ванам войск на расстояние не больше 17 км.
6) ваны должны были неотлучно находиться при войсках, следить за состоянием кавалерии, заботиться
о пополнении войск офицерским составом и ремонтом конского состава.


В июне 1397 г. ожидалось большое вторжение монголов и ванам было приказано не вступать в бой с
отрядами от 100 до 1000 человек, чтобы те прошли в пределы Китая и были перебиты там при грабежах
поодиночке. Крупные отряды – 20 тысяч и более – следовало отражать на укрепленных рубежах. В июле
1397 г. Цзинь-ван Чжу Ган и Янь-ван Чжу Ди совершили поход на монголов, видимо, узнав о
сосредоточении их войск в районах, прилегавших к Кайпину, и углубились во вражеские пределы на
200 км., за что получили выговор от старого императора за безрассудную смелость. В то же самое
время, с весны 1397 г. по весну 1398 года китайские войска подавляли большое выступление
некитайских народов на Юге. В 1398 г. активные военные действия практически завершились –
июньские инструкции императора Хунъу предписывали прекратить крупномасштабные походы и
заняться укреплением пограничной обороны. По всей видимости, монголы собрались с силами,
активизировались чжурчжэньские племена, а силы Китая были сильно истощены непрекращающимися
войнами на границах. Дальнейшие меры минских императоров по созданию вэев среди чжурчжэней и
восточнотуркестанских племен косвенно говорят в пользу нашего предположения о том, что империи
потребовалось создать вокруг своих границ новые защитные кордоны из вассальных владений
вследствие истощения собственных сил.


Война Цзиннань 1399-1402 года.

После смерти императора Хунъу, последовавшей 24 июня 1398 г., на
престол взошел не один из его многочисленных сыновей, а внук от старшего сына – наследника
престола, умершего в 1392 г. – Чжу Юньвэнь (1377-1402), правивший под девизом Цзяньвэнь (建文, 1399-
1402). Политика нового императора, попытавшегося бороться с удельными ванами и осуществить
реформы управления в стране, передав власть, неофициально сосредоточенную в руках военных,
гражданским чиновникам, вызвала серьезный конфликт с ванами, самым сильным и честолюбивым из
которых был Янь-ван Чжу Ди (1360-1424). 6 августа 1399 г., после уничтожения правительственных
эмиссаров, посетивших Янь-вана Чжу Ди в его ставке в Пекине, в Китае началась междоусобная война,
получившая в китайской историографии название «Цзиннань» (за преодоление кризиса). Описанию и
изучению этой войны большое внимание уделил выдающийся отечественный синолог А.А. Бокщанин,
поэтому мы отсылаем читателей к его работам на данную тему. Для нас эта война интересна тем, что в
ее ходе обе стороны активно применяли конницу и огнестрельное оружие, осуществляли глубокие
рейды по территории противника и стремились исход военных действий решить в открытом бою. В 1402
г. война закончилась победой Янь-вана Чжу Ди, воцарившегося в Китае под девизом Юнлэ.


Монгольские походы Юнлэ 1410-1424 годов.

По завершении войны Цзиннань император Юнлэ в течение
некоторого времени не предпринимал активных внешнеполитический действий. Его правление началось
с попыток дипломатическим путем укрепить оборону империи на северных рубежах. С 1403 г. были
направлены послы в города Восточного Туркестана, и с 1406 г. был образован один из первых вэев в
Восточном Туркестане – вэй Хами. Процесс создания многочисленных вэев на Западе начался чуть
позже аналогичного процесса на Востоке империи – первый вэй в землях чжурчжэней был образован в
области, носившей китайское название Цзяньчжоу (建州) в конце 1403 г. Одновременно были
предприняты шаги по укреплению отношений с Кореей, где с 1392 г. власть перешла к династии Ли
(李), образовавшей государство Чосон (朝鮮, 1392-1910). Было проведено разграничение на основании
старых территориальных претензий Китая, заявившего в 1388 г. о принадлежности всех земель к
северу, западу и востоку от перевала Телин (鐵嶺) династии Мин, а земель к югу – Корее. В обмен на
это китайцы вносили поправки в родословные записи о корейском правящем роде, на основании
которых готовились дипломатические документы – корейцы давно пытались настоять на собственной
версии родословной основателя династии Ли Сонге, но добиться этого им удалось далеко не сразу. В
1405-1406 годах Юнлэ предпринял ряд мер по укреплению обороноспособности Китая на крайнем
Западе – в Ганьсу, где ожидалось вторжение войск Тимура. Однако Тимур выделил для похода всего
лишь 20 тысяч воинов, что делало его замыслы более похожими на обычный грабительский набег, а не
на серьезный план по восстановлению власти монгольской династии над Китаем. Поэтому размах
китайских военных приготовлений был невелик.


В 1408 г. Юнлэ потребовал от монголов признать вассалитет от империи Мин. Монголы убили послов и в
следующем году китайцы послали карательную экспедицию в Монголии. Однако хан Бунияшири
разгромил карателей у р. Тола и стал готовиться к отражению следующего китайского похода. В 1410 г.
китайцы предприняли первый из серии походов в Монголию, задуманных императором Юнлэ в качестве
меры по приведению монголов к покорности. Монголы встретились с китайцами у реки Онон и
потерпели в битве тяжелое поражение. Хан бежал к ойратам, и Монголия осталась без верховного
правителя. Но китайцам не удалось воспользоваться ситуацией – следующий поход состоялся лишь в
1414 г. Монголы окружили войска императора, но были встречены плотным огнем из огнестрельного
оружия и вновь были разбиты. По всей видимости, китайские войска в походе опирались на вагенбурги
из боевых повозок, что позволяло им быстро перейти из походного в боевое положение. В 1421 г. Юнлэ
перенес столицу из Нанкина (南京) в Пекин (北京) для усиления обороны северных границ. Вслед за
этим были проведены походы в 1422 и 1423 годах, имевшие лишь тактический успех. В 1423 г. имело
место первое столкновение китайцев с ойратами, совершившими набег на китайские владения на
северо-западе, однако конфликт был разрешен дипломатическим путем и Юнлэ потребовал от ойратов
принять участие в походе на монголов в 1424 г. Выступив летом 1424 г. в поход, Юнлэ не смог
завершить своего начинания – 12 августа 1424 г. он умер в своей походной ставке. Войска были
отведены обратно. Период активных действий империи Мин против монголов был завершен. Угроза
национальной независимости Китая со стороны Монголии была ликвидирована, однако опасность
набегов на приграничные районы устранена не была.


Борьба с японскими пиратами.

Сражение у берегов Ляодуна в 1419 г. С 1372 г. японские пираты, до
этого осуществлявшие свои набеги в основном на территорию Кореи, начали совершать нападения на
территорию империи Мин. Первоначально император Хунъу улаживал подобные вопросы
дипломатическим путем, ведя переговоры с японскими дайме (大名) тех провинций, откуда
происходили пираты, но к началу правления Юнлэ рычаги дипломатического воздействия на пиратов
были потеряны. Занятое войной во Вьетнаме, походами в Монголию и организацией экспедиций в
Южные моря, минское правительство не могло выделить большие силы для обороны восточного
побережья. К тому же, здесь оказались замешанными экономические интересы китайской элиты,
получавшей большие прибыли от незаконной торговли с Японией. Поэтому меры по наведению порядка
были неэффективными, несмотря на запрет морской торговли, введенный в 1371 г. и неоднократно
подтверждавшийся впоследствии, организацию береговой обороны, размещение патрульных флотилий
и охранных гарнизонов вдоль восточного побережья. В 1405 г. был совершен один из наиболее крупных
походов китайских сил береговой обороны под руководством Ча Биня, Фэн Биня и Цзян Цина вдоль
всего восточного побережья Китая. В 1419 г. китайские войска береговой обороны навязали крупное
морское сражение японцам у берегов Ляодуна. В результате китайцы захватили 857 пленных и сдали
начальству 742 головы, отрубленные у убитых пиратов. В том же году корейские войска совершили
успешный поход против японских пиратов, базировавшихся на острове Цусима (對馬島). Неизвестно,
действовали ли корейские и китайские военные по согласованному плану, или же японские пираты,
столкнувшись с активным противодействием корейцев, решили изменить маршрут похода и напасть на
Китай, где и были разгромлены войсками береговой обороны.


Вьетнамо-китайская война 1406-1428 годов.

В 1406 г. Юнлэ предъявил территориальные претензии к
Вьетнаму, где правила династия Хо (1400-1407), не признаваемая Китаем легитимной. Правитель
Вьетнама Хо Кюи Ли был вынужден пойти на уступки, но Юнлэ счел необходимым ввести китайские
войска в Северный Вьетнам. Лозунгом, под которым произошло вторжение, было восстановление
порядка во Вьетнаме и наказание узурпатора Хо Кюи Ли. Началась длительная вьетнамская война.
Первые ее сражения развивались по сценарию, разработанному Юнлэ – в ноябре 1406 г. 2 войсковые
колонны общей численностью более 100 тысяч человек вступили во Вьетнам с севера и северо-запада.
В их составе было около 20 тысяч солдат, вооруженных ручницами и большое количество кавалерии.
Армия Чжан Фу вошла во Вьетнам через Гуанси, а Ма Шэна – через Юньнань. Первое сражение колонны
Чжан Фу с 20-тысячной вьетской армией произошло у Ай-луу, второе, с 30-тысячным войском вьетов – у
перевала Келанг. В обоих случаях вьетские войска были наголову разгромлены. В конце декабря 1406 г.
китайцы стали готовить корабли для переправы через Красную реку, но были атакованы 19 января 1407
г. отрядом вьетов, перешедших реку и обстрелявших китайский лагерь из огнестрельного оружия.
Вьетские войска были вновь уничтожены и китайцы беспрепятственно переправились через Хонгха. 19-
20 января произошло крупное сражение за крепость Добанг, ключ к обороне всего северного Вьетнама.
Сильно укрепленную крепость, имевшую множество вспомогательных укреплений в виде ям-ловушек,
частоколов, а также 2 рвов, заполненных водой, китайцы взяли комбинированным ударом со всех 4
сторон. Обе стороны активно применяли огнестрельное оружие, вьеты вывели против китайцев большое
количество боевых слонов, но огнестрельное оружие позволило китайцам успешно отразить атаки
элефантерии и разгромить вьетскую пехоту. 20 января китайцы заняли одну из вьетских столиц –
Тханглонг (совр. Ханой), а 26 – вторую столицу – Тайду. 21 февраля в речной битве у Лыок-зянг китайцы
уничтожили 10-тысячное войско вьетнамских солдат под командованием Хо Нгуен Чанга – сына Хо Кюи
Ли. 18 марта в речном сражении у Фунгхоа вьеты потерпели очередное поражение. 4 мая 1407 г. в
грандиозном сражении у заставы Хам-ты вьеты потеряли около 1000 боевых судов и более 10000 солдат
убитыми. Бежавший на юг Хо Кюи Ли и его сыновья попали в плен к китайцам 17-18 июля 1407 г.
Формально война была окончена.


Однако, вместо того, чтобы посадить на престол угодного Китаю правителя и вернуться в Китай,
минские войска оккупировали страну и Юнлэ попытался превратить Вьетнам во внутренние земли
Китая. Началась партизанская борьба вьетов против захватчиков. Сначала китайцы одерживали победы
– например, 3 сентября 1409 г. во второй битве у Хам-ты китайцы разгромили вьетское войско и
захватили более 400 кораблей, 12 февраля 1410 г. вьеты были разбиты в префектуре Донг-хо, 6 августа
1411 г. – у Чуу-чхан, 6 сентября 1412 г. – в устье реки Тхань-дау, а 7 декабря 1421 г. в префектуре Нгок-
ма произошло сражение между китайцами и тайцами, выступившими на стороне вьетнамских патриотов.
В результате атака тайских слонов была отбита огнем китайских пушек и тайцы потерпели тяжелое
поражение.


Однако в 1418 г. повстанцев возглавил талантливый полководец Ле Лой, выходец из мелких
чиновников. В результате его успешных действий мелкие отряды вьетов уничтожали караваны с
продовольствием, уничтожали отдельных китайских солдат и постепенно переламывали обстановку в
свою пользу. В 1418, 1420, 1421, 1424 и 1425 годах Ле Лой наносил поражения минским войскам. К 1421
г. китайцы могли удерживать только земли северного Вьетнама.


В 1423 г., пользуясь тем, что китайцы перестали вести активные действия во Вьетнаме (это было
связано с очередным крупномасштабным походом на монголов), Ле Лой заключил перемирие с
командованием минских войск. Китайцы попытались подкупом разложить руководство вьетов, но не
преуспели в этом. В начале 1424 г. Ле Лой нарушил перемирие, заняв крепости в Тхань-хоа, весной
1425 г. прорвались в центральную провинцию Нге-ан и летом 1426 г. заняли ее полностью. Осенью 1426
г. во Вьетнам были посланы подкрепления во главе с Ван Туном, которые должны были обеспечить
оборону крепостей Тханглонг, переименованной китайцами в Дунчэн (東城), и Диеу-зиеу,
расположенной на левом берегу Красной реки. Однако вьеты уже захватили стратегическую инициативу
и китайцы были вынуждены лишь удерживать крепости.


4 декабря 1426 г. Ле Лой атаковал Нин-киеу, обороняемый минской армией под командованием Ван
Туна. Китайцы легко отразили атаку и вышли в поле преследовать отступавших вьетов. Однако Ле Лой
попросту заманивал китайцев в ловушку и в тяжелой полевой битве минские войска потерпели
поражение. Потери китайцев составили около 20 тысяч человек убитыми, раненными и пленными. В
числе трофеев вьетам досталось современное огнестрельное оружие. Ле Лой решил продолжить
успешно начатую операцию и, создав осадную технику при помощи китайских пленных, осадил Дунчэн и
Диеу-зиеу 8 декабря 1426 г. Попытки деблокировать осажденных в январе-феврале 1427 г. оказались
неудачными и вьеты смогли захватить много оружия и пленных. В феврале 1427 года пала крепость
Диеу-зиеу, а в апреле – Дунчэн. 2 апреля пала и стратегически важная крепость Там-зианг. 28 апреля
1427 г. после девятимесячной осады и ожесточенного штурма пала крепость Хыонг-зианг, ключ к
системе минской обороны в северном Вьетнаме. В начале октября 1427 г. во Вьетнам были направлены
две колонны китайских войск из Гуанси и Юньнани. Колонна Аньян-вана Лю Шэна, шедшая из Гуанси,
была наголову разгромлена вьетами в боях, продолжавшихся с 8 октября по 3 ноября. Сам Лю Шэн
погиб в бою. Вторая колона, узнав о разгроме Лю Шэна, начала отступление, но была атакована вьетами
и в арьергардных боях потеряла большое количество людей и снаряжения.


К 3 января 1428 г. остатки китайских войск были выведены на территорию Гуанси по договору с Ле
Лоем, провозгласившим себя основателем династии Ле (1428-1788). Однако, стремясь избежать
дальнейшей войны с империей Мин, Ле Лой благоразумно предпочел признать свой номинальный
вассалитет и обвинить во всем нерадивых китайских военачальников типа Ван Туна, которые нарушили
приказы китайского императора и своими поборами и произволом заставили вьетов взяться за оружие.
Таким образом, формально Китай добился своей цели, несмотря на серьезное военное поражение.
Война во Вьетнаме серьезно истощила ресурсы империи.


Посольство Хоу Сяня в Тибет и война с местными племенами в 1427 году.

После прихода к власти,
император Юнлэ стал искать дополнительные вохможности укрепить свое положение как на
внешнеполитическом поприще, так и внутри страны. По словам В.Д. Шакабпы, «Минский двор, следуя
традиции прежней монгольской династии, стал для себя в Тибете нового духовного наставника». Один
из крупных дипломатов эпохи Юнлэ, евнух Хоу Сянь, неоднократно посещавший Индию, страны
Индокитая и гималайские княжества, был направлен 1403 г. в Тибет, чтобы пригласить оттуда
известного наставника Шанши-халима. Хоу Сянь вернулся в 1406 г. вместе с Шанши-халима, которому
были пожалованы многочисленные титулы, оказаны всяческие почести и в 1407 г. во время
торжественной церемонии при дворе минского императора вручена духовная власть над всеми
буддистами Поднебесной. Судя по всему, это был упомянутый Сумба Хамбо Ишбалджиром пятый иерарх
секты Кармапа (Karma nga pa) Дэбшин-шэгпа (De Bzhin gShegs Pa, 1384-1415), хотя тибетский историк
указывает датой выезда Дэбшин-шэгпа в Китай 1407 г. Помимо укрепления контроля за
умонастроениями китайских буддистов, Юнлэ получал дополнительные рычаг воздействия на
монгольскую знать, среди которой буддизм активно распространялся в период Юань. Интерес Минов к
Тибету оставался высоким и на протяжении последующих лет. Это было связано с непрекращающейся
борьбой против монголов, в которой империя Мин была вынуждена перейти к стратегической обороне.


Хоу Сянь был в очередной раз направлен в Тибет в 1427 г. передать императорские подарки главам
местных племен. По обычаю, зародившемуся еще во времена правления императора Юнлэ, посла
сопровождали многочисленные войска. Хоу Сянь посетил Западный Тибет. На обратном пути на
посольство напали местные племена, но Хоу Сянь принял бой и в тяжелом бою разгромил врага,
предоставив ко двору отрубленные головы вражеских воинов в качестве доказательства своей победы.
На первый взгляд, нелогично относить стычку эскорта посольства с грабителями в разряд войн, которые
вела империя Мин, но указание «Мин ши» (明史) свидетельствует, что это было действительно крупное
сражение – за подвиги в этом бою были награждены более 460 солдат минской армии. К сожалению,
подробности сражения в «Мин ши» отсутствуют. Однако там упоминается, что по заслугам в дальних
походах, в том числе и военным, Хоу Сянь являлся вторым после прославленного флотоводца и
дипломата Чжэн Хэ.


Морские походы Чжэн Хэ (1371-1435) в 1405-1422 и 1431-1433 годах.

После окончания войны Цзиннань
император Юнлэ был сильно обеспокоен возможностью появления претендента на престол в лице
свергнутого им племянника Чжу Юньвэня – после взятия Нанкина трупа молодого императора найти не
смогли и, несмотря на официальную версию о том, что он сгорел в охваченном пожаром дворце, в
народе ходили слухи, что Чжу Юньвэнь бежал в страны Южных морей, переодевшись буддийским
монахом. Поэтому посольства, устанавливавшие контакты с соседними государствами, имели и
секретную задачу найти Чжу Юньвэня и доставить его в Китай. К тому же актуальным стал поиск
союзников для войны с державой Тимура. Поэтому летом 1405 г. началась первая экспедиция в страны
Южных морей под руководством тайцзяня Чжэн Хэ. Флотилия насчитывала 162 больших корабля и около
28 тысяч матросов и солдат. Результаты первого плавания не позволили обнаружить следов Чжу
Юньвэня, но привели к усилению влияния Китая в странах Южных морей. Поэтому было решено
продолжить эти экспедиции. Всего Чжэн Хэ совершил 7 экспедиций:


1) 1405-1407 – из Фуцзяни флотилия прошла мимо Индокитая и островов Индонезии и дошла до
Калькутты.
2) 1407-1409 – тот же маршрут.
3) 1409-1411 – тот же маршрут.
4) 1413-1415 – дойдя до Калькутты, флотилия направилась к Ормузу в Персидском заливе.
5) 1417-1419 – дойдя до Ормуза, флотилия направилась в Красное Море и к берегам Сомали. Спускаясь к
югу, флотилия достигла Занзибара.
6) 1421-1422 – тот же маршрут.
7) 1431-1433 – флотилия достигла Ормуза, а сам Чжэн Хэ, бывший мусульманином, с отрядом кораблей
дошел до Джидды на Красном море и совершил хадж в Мекку.


В ходе экспедиций Чжэн Хэ его войскам приходилось вступать в сражения с местным населением.
Глобальное военно-техническое превосходство обеспечило победу китайских войск в сражениях на
Палембанге (1407), Цейлоне (1410) и Суматре (1414). Значительных выгод Китаю эти экспедиции не
принесли, но влияние империи Мин в Юго-Восточной Азии временно возросло.


Войны с шанскими княжествами Бирмы.

После падения династии Юань, постоянно контролировавшей
ситуацию в приграничных районах Бирмы размещением там относительно немногочисленных
гарнизонов, в регионе образовался вакуум власти, чем постарались воспользоваться князья горных
племен шан, проживавших в Бирме вдоль границы с провинцией Юньнань. В 1383 г., ликвидировав
монгольские гарнизоны в Юньнани, империя Мин установила официальные отношения с бирманским
королевством Ава, пожаловав бирманского короля Минджи Свасоке титулом «правителя Бирмы».
Однако это не помогло ни китайцам, ни самому Минджи Свасоке – шанские князья продолжали свои
набеги как на Аву, так и на Юньнань. Ситуация менялась очень тяжело – условия войны в горах и
тропических лесах не позволяли китайским войскам нанести решительный удар по войскам шанских
князей. Со своей стороны, шанские князья поддерживали антиминские настроения в приграничных
районах Юньнани и пытались воссоздать сильное государство Дали (大理, 738-1253) , разгромленное
монголами в 1252-1253 годах. К 1440-м годам ситуация накалилась настолько, что минские войска были
вынуждены предпринять несколько походов за пределы Юньнани. В ходе этих войн коалиция шанских
князей была разбита и отдельные правители формально принесли повинную императору Великой Мин.
Они были прощены и получили китайские звания, но затишье на границе было относительным – через
некоторое время набеги возобновились. Однако они уже не имели столь глобального характера и не
могли привести к воссозданию государства Дали.


Война с ойратами 1449-1450 годов.

К середине XV века военная мощь империи Мин серьезно ослабла –
умерли или были казнены многие опытные полководцы, сражавшиеся под знаменами императора Юнлэ,
армия стремительно теряла боеспособность в связи с возвратом династии к гражданским методам
управления. В 1448 г. произошел инцидент с посольством ойратского Эсен-тайши. Возмущенные наглым
нарушением условий торгового соглашения, китайские чиновники оставили ойратских послов без
вознаграждения и прекратили торговлю. Ойратский правитель счел себя обиженным и, объединившись
с монголами, напал на город Датун. Командующий китайским гарнизоном в Датуне У Хао вышел в поле
навстречу кочевникам, но был наголову разгромлен и погиб в бою. Направленное на помощь гарнизону
Датуна войско под командованием родственника императора Цзин Юаня было также наголову
разгромлено. В бою была потеряна вся конница. Тогда во главе войск встал сам молодой император
Чжэнтун, несмотря на протесты опытных полководцев. 4 августа 1449 г. армия выступила из Пекина и 18
августа 1449 г. подошла к Датуну. Монголы не приняли боя и отошли к границе. Однако в 60 км. к
северо-западу от Датуна 3 китайские колонны были перехвачены монголами и из-за отсутствия связи
между собой были разгромлены Эсен-тайши. Погибли полководцы Сун Ин и Чжу Мянь, а Го Цзин бежал
и прорвался в Датун, где среди минских солдат начались повальные болезни. Одновременно пришли
известия о набеге чжурчжэней и урянхайцев на Ляодун. По совету евнуха Ван Чжэня, фактически
державшего в своих руках молодого императора, минские войска начали отступление на северо-восток.
Однако, исходя из корыстных мотивов, Ван Чжэнь внезапно настоял на изменении маршрута движения.
В результате возникла неразбериха. Сопровождавшие отступающих китайцев монголы Баян Тимура
нанесли удар по китайскому арьергарду. Отразить его смогла дворцовая гвардия, но монголы заняли
окрестные холмы и обстреливали китайцев, не вступая в ближний бой. Командир гвардейцев У Кэчжун
предпринял попытку навязать монголам ближний бой, но был встречен подошедшими основными
силами Эсен-тайши и погиб в бою. Чжэнтун бросил на помощь погибающей гвардии еще один крупный
отряд войск под командованием Чжу Юна и Се Шоу, но они попали в засаду, оставленную монголами на
месте разгрома гвардии, и погибли вместе со своими воинами. 30 августа 1449 г. минские войска
заняли позиции у малой крепости Тумубао. Позиция была очень неудачной – монголы не могли взять
штурмом китайские земляные укрепления (валы и рвы), но и китайцы не могли пройти к реке за водой.
Эсен-тайши окружил китайцев, и начались переговоры о мире. Воспользовавшись переговорами, Ван
Чжэнь приказал 2 сентября передвинуть лагерь ближе к реке, чтобы не страдать от недостатка воды. В
результате китайские войска оставили укрепленные позиции и вышли в поле. Порядок в войсках был
нарушен – все стремились быстрее напиться и монголы, воспользовавшись случаем, нанесли удар.
Большая часть минского войска была уничтожена, Ван Чжэня зарубил один из минских военачальников,
обвинив его в предательстве, а император попал в плен к ойратам. Ойратам досталось гигантское
количество огнестрельного оружия – 28 тысяч ручниц и свыше 440 тысяч стрел-ракет.
22 сентября 1449 г. на престол в Пекине взошел оставленный местоблюстителем трона брат Чжэнтуна –
Чжу Циюй (правил под девизом Цзинтай,  景泰 с 1449 по 1457). Император Цзинтай воспользовался
стратегической ошибкой Эсен-тайши, попытавшегося начать переговоры, используя факт пленения
Чжэнтуна для давления на Китай – назначив командующим энергичного полководца Юй Цяня, он
готовился к обороне Пекина. Юй Цянь настоял на том, чтобы столица осталась в Пекине. 27 октября
1449 г. ойраты осадили Пекин и предъявили китайцам свои требования. Но Юй Цянь не стал вступать в
переговоры. 29 октября 1449 г. ойратско-монгольские войска начали штурм ворот Дэшэнмэнь и
Сичжимэь в северо-западной части города. Однако у ворот Дэшэнмэнь китайцы совершили успешную
кавалерийскую вылазку, а затем обстреляли подступивших к воротам монголов из пушек. Удар одного
из китайских кавалерийских отрядов, остававшихся вне Пекина, в тыл наступающим, заставил их
отказаться от продолжения штурма ворот Дэшэнмэнь. В результате ожесточенного боя китайцы
отстояли и ворота Сичжимэнь. 30 октября монголы и ойраты штурмовали ворота Чжанъимэнь и смогли
ворваться в Пекин, но в упорных уличных боях они понесли большие потери и были вынуждены
отступить. 31 октября Эсен-тайши предпринял ночной штурм, но китайцы массированно применили
артиллерию и организовали комбинированный удар войск гарнизона и кавалерийского отряда,
находившегося за пределами Пекина. Монгольские войска понесли значительные потери и отступили. 2
ноября 1449 г. осада была снята, монголы и ойраты стали отступать на северо-запад, попутно разоряя
все вокруг. В 1450 г. Эсен-тайши прислал послов и между империей Мин и Монголией были
восстановлены торговые и дипломатические отношения.


Ослабление армии.

С момента прихода к власти императора Юнлэ в стране начал отчетливо проявляться
процесс ослабления вооруженных сил. Казалось бы, возникал парадокс – империя проводит активную
внешнюю политику, часто одерживает крупные победы, но армия стремительно теряет боеспособность.
Тем не менее, у этого явления были вполне объяснимые причины – император Хунъу, пришедший к
власти в результате восстания, стремился физически устранить всех возможных конкурентов из числа
бывших соратников. Достаточно сказать, что к началу войны Цзиннань прославленный военачальник Гэн
Бинвэнь, сражавшийся на стороне правительственных войск, оказался едва ли не последним
представителем когорты соратников императора Хунъу. К тому же в стране, успешно завершившей
процесс изгнания монголов за пределы собственно китайских земель, остро ощущалась потребность
перейти от военных методов управления к гражданским, чтобы нормализовать внутриполитическую
ситуацию и стабилизировать экономику и финансы. Император Юнлэ, понимая это, продолжал
покровительствовать военным из числа тех, кто выступил на его стороне в ходе войны Цзиннань, однако
полномочия военных были неофициальными – Юнлэ сознательно не закреплял положение своих
сторонников какими-либо законодательными нормами. При любой смене власти или изменении
политического курса выдвиженцы из числа военных оказывались наиболее уязвимой частью правящей
элиты. Это способствовало развитию временщицких настроений в рядах генералитета, стремлению
использовать солдат в качестве крепостных для обеспечения собственного будущего в случае утраты
поста. Отсутствие непосредственной военной опасности вело к тому, что в рядах командного состава
возобладали настроения, более свойственные крупным феодалам-землевладельцам, а не
военачальникам – они стремились всеми силами отправить на поля в качестве земледельцев как можно
больше солдат, пренебрегая военным обучением. Отдельные протесты государственных деятелей,
озабоченных состоянием вооруженных сил, тонули в общем потоке (доклады Ли Сяня 1410, У Гао 1411,
Го Ляна 1413, Фан Биня 1415, Дэн Чжи 1420 и др.) просьб об оставлении в строю минимального
количества солдат и разрешении на их эксплуатацию командирами подразделений. Войска быстро
превращались в особую категорию государственных крестьян, а военачальники – в военных чиновников
и помещиков. Одновременно происходило присвоение материальных ценностей военными чиновниками
– в 1429 г, несмотря на масштабные усилия правительства по обеспечению армии конями, у войск,
расквартированных в Сычуани, даже в кавалерийских частях из каждого десятка 8-9 человек не имели
коней.


Сражения во Вьетнаме в 1406-1427 годах отчетливо показали слабую сторону китайской армии – если в
открытом правильном бою, разворачивающемся на условиях, диктуемых минскими полководцами,
вьетские войска не могли оказать китайцам сколько-нибудь эффективного сопротивления, то в мелких
стычках, сопровождавших партизанскую войну, которую предпочитали вести вьеты, минские солдаты
зачастую терпели поражения. Сделав ставку на бой с небольшими отрядами китайцев, неспособными в
силу своей немногочисленности, эффективно применять огнестрельное оружие, вьеты смогли добиться
морального перевеса и, в конечном счете, полной победы над деморализованными китайскими
войсками, окруженными в ряде крепостей на севере Вьетнама. Армия быстро слабела – бюрократизация
командного аппарата, стремление армейских начальников использовать солдат большей частью на
полях в качестве зависимых земледельцев, а не в качестве боеспособных солдат, проходящих
предписанную законами практику , постоянное казнокрадство и отсутствие после смерти императора
Юнлэ сильного политического лидера привели к быстрому разложению армию. В период 1410-1420
годов признаки разложения армии стали проявляться особенно отчетливо – в столицу постоянно
поступали доклады о падении уровня сельскохозяйственного производства в военных поселениях, о
недостаточно интенсивном обучении войск, о пьянстве и взяточничестве среди командного состава.
Воины, способные к несению действительной службы, утаивались местным командованием от обучения
на местах и в Пекине, а для исполнения служебных обязанностей привлекали молодежь и престарелых.
Оружие и неприкосновенные запасы на складах продовольствия и вещевого довольствия расхищались,
несмотря на запреты частной торговли оружием и кары, предписанные законами за казнокрадство.
Офицеры превращали свои должности в источник постоянного дохода, не занимаясь изучением
военного дела. Даже император Юнлэ признавал, что его распоряжения по усилению боеспособности
армии «остаются лишь на бумаге».


Проникновение евнухов в высшее военное руководство империи, начавшись при императоре Юнлэ ,
также способствовало быстрому ослаблению армии. Впоследствии засилье евнухов стало настолько
тотальным, что в 1449 г. мало кто рискнул противоречить евнуху Ван Чжэню вплоть до самого
поражения в битве при Тумубао. Цинские императоры, ознакомившись с историей династии Мин, в
качестве одного из средств по предотвращению падения боеспособности армии запретили
вмешательство евнухов в государственные дела.


Сокращалось даже тщательно культивирующееся правительством производство зерна в военных
поселениях – офицеры использовали солдат для работ в своих личных хозяйствах, пренебрегая работой
на казенных полях. Данные по падению сельхозпроизводства в начале XV века опубликовал А.А.
Бокщанин в своем труде «Императорский Китай в начале XV века». Для наглядности иллюстрации
процесса разложения армии представляется уместным привести ее здесь целиком.


Табл. 2. Налоговые поступления с военных поселений в данях зерна
Год - Зерно

1403 - 23.450.799

1404 - 12.760.300 

1405 - 22.467.700 

1406 - 19.792.050 

1407 - 14.374.240 

1408 - 13.718.400 

1409 - 12.229.600 

1410 - 10.368.550

1411 - 12.660.970

1412 - 11.781.107

1413 - 9.109.110

1414 - 9.738.690

1415 - 10.358.250

1416 - 9.031.970

1417 - 9.282.180

1418 - 8119670

1419 - 7.930.920

1420 - 5.158.040

1421 - 5.169.120

1422 - 5.175.345

1423 - 5.171.218


Таким образом, утратившие свои боевые навыки солдаты быстро превращались в обычных крепостных
земледельцев, приписанных к военному ведомству и жестоко эксплуатируемых собственным
начальством на принадлежавших офицерам полях и в домашних хозяйствах. Естественно, что и
боеспособность этих войск была невелика.


В результате непрекращающихся войн конца XIV – начала XV веков минские войска отступили с
территории ряда занятых ими бывших округов империи Юань и к концу правления императора Юнлэ
китайская граница проходила преимущественно по линии Великой Китайской Стены. Надо отметить, что
часть временно оккупированных китайцами районов была эвакуирована в результате военных побед
монголов (например, эвакуация вэя Синхэ  興和衛 в 1370 г.), а часть – в результате политических
уступок, предоставленных союзным монгольским аймакам императором Юнлэ (например, пожалование
аймаку джиэдов права кочевать на южной стороне Иньшаньских гор параллельно Великой Китайской ү
Стене). Однако переход империи Мин от стратегического наступления к обороне на всех фронтах
очевиден. Катастрофа при Тумубао в 1449 г., прекращение экспансии во Вьетнаме, завершение
крупномасштабных морских экспедиций в 1430-х годах и отвод сил береговой обороны с островных баз
на береговые в 1452 г. ознаменовали начало военного упадка империи.


Заключение.


Начальный период (1368-1424) правления династии Мин ознаменовался созданием боеспособных
национальных вооруженных сил, вооруженных по последнему слову военной техники и применявших
передовые тактические разработки. Активная внешняя политика поддерживала вооруженные силы
страны в состоянии постоянной боеготовности. Массовое применение огнестрельного оружия в
совокупности с массовым же характером армии позволяли минским императорам поддерживать
высокую военную активность в первые годы после основания новой династии. Уровень развития
военного дела в Китае второй половины XIV – первой половины XV веков существенно превосходил
аналогичный уровень в Европе.


Так, битвы между швейцарцами и бургундцами при Грансоне и Муртене (1476), в которых европейские
войска массово применили огнестрельное оружие и полевые заграждения, напоминают боевую
практику периода Юнлэ (1402-1425) во время войны во Вьетнаме, когда массовый огонь из ручниц и
устройство полевых укреплений позволяли китайцам неоднократно громить войска вьетов. Плотные
пехотные построения были основой боевых порядков китайских войск еще в ходе национально-
освободительной войны против монголов в 1350-1360-х годах (а до этого – еще в эпоху Сун). Следует
отметить, что активное использование пехоты в Западной Европе в XIV веке ограничивалось
несколькими регионами (Италия, Англия, Фландрия и Швейцария), при этом рыцарская конница
абсолютно господствовала на полях сражений во Франции, Австрии, Испании и Германии.

Массовое применение огнестрельного оружия и, в т.ч., артиллерии, также началось в Китае на
несколько десятилетий ранее, чем в Европе. Например, применение тяжелых артиллерийских орудий в
полевом бою отмечено для империи Мин в 1407 г. в ходе битвы при Фунгхоа. Для Европы же мы имеем
смутные упоминания о применении неких артиллерийских орудий в битвах при Пуатье (1356) и на
Косовом Поле (1389). Однако в отличие от сражения при Фунгхоа, в обоих случаях оказать какое-либо
влияние на ход сражения эта артиллерия не смогла по причине конструктивного несовершенства и
отсутствия тактических основ ее применения в полевом бою. Даже такая оригинальная, на первый
взгляд, тактическая форма, как передвижные укрепления чешских таборитов в 1420-1434 годах,
применялись в Китае со времен династии Сун. В ходе же войн с монголами в 1368-1424 годах
применение минскими войсками передвижных укреплений было особенно активным.


Такое положение дел объясняется не каким-либо исключительным характером военного дела китайцев,
а особенностями социально-политического развития этой страны, конкретными условиями, в которых
происходили войны этого народа. Широкая социальная база вооруженных сил, состоящая
преимущественно из национальных кадров, развитая экономика оседло-земледельческого общества,
удачно дополняемая скотоводческой специализацией национальных окраин империи позволяли создать
массовую боеспособную армию, сбалансированную по родам войск. Условия противостояния с
многочисленной конницей основного противника – монголов – позволили выработать совершенную для
своего времени тактику, основанную на сочетании пехотного строя и ударных кавалерийских групп.
Высокий уровень развития науки и ремесел стал залогом массового вооружения армии современнейшим
огнестрельным оружием.


Однако общий упадок империи Мин к началу второй четверти XV века привел к стагнации военного дела
в Китае, а отсутствие противника, обладавшего адекватным уровнем развития военного флота и
фортификации имело следствием консервации военно-технических разработок на одном и том же
уровне. Постоянная органическая потребность китайского общества в преимущественно гражданском
управлении, вызванная сложностью управления развитым государственным аппаратом на огромной
площади и поддержания хозяйства страны в удовлетворительном состоянии также не способствовала
развитию военных технологий и военного дела. В то же самое время в Европе существовали
многочисленные небольшие государства с примерно одинаковым уровнем военного дела, постоянно
ведущие между собой большие и малые войны. Отсутствие предельно бюрократизированного общества,
жестко сковывавшего инициативу каждого отдельного индивида, иное отношение к торговле и ремеслу,
а также прикладным наукам сделали возможным быстрое развитие военного дела в Европе.


Однако дальнейший ход истории ярко продемонстрировал огромный потенциал китайского народа –
создав в конце XIV – начале XV веков большой задел в области развития военного искусства и техники,
Китай вновь мобилизовал свои ресурсы к середине XVI века, когда вновь возникли внешнеполитические
обстоятельства, угрожающие национальной независимости. В условиях докапиталистического общества
ярко проявился дискретный характер развития военного дела в Китае, когда очередной период
высокого военного напряжения, связанный с грандиозными успехами в развитии военного искусства,
сменялся очередным периодом длительного мира, консервирующим достижения предшествующего
периода. В дальнейшем цикл повторялся – от первых поражений, вызванных неготовностью военной
машины империи к противостоянию врагу в изменившихся условиях, до стабилизации обстановки с
привлечением колоссального экономического и научного потенциала страны, и до создания
адекватного, зачастую нелинейного ответа врагу, позволяющего отстоять национальную независимость.
Вплоть до конца XVIII века военный потенциал Китая был адекватен военному потенциалу таких
развитых европейских стран, как Российская и Британская империи. Лишь гигантский технологический
скачок, произошедший в конце XVIII века, позволил изменить ситуацию к концу второй четверти XIX
века, когда европейские страны получили неоспоримое военное превосходство над Китаем.

Изменено пользователем hoplit

1 пользователю понравилось это


Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Трудности перевода
      "Высоко и коротко"/"под потолком" и т.д. Нет указания на "вниз". И там не только "подвесить", а хвост из значений на половину страницы. suspendo К примеру   Драколен - Dracolenus. Второе склонение, единственное число, именительный падеж. Dracolenum - второе склонение, единственное число, винительный падеж. "Драколена". artat - verb 3rd sg pres ind act. В пассивном залоге было бы artatur. То есть тут не "пораженный", а некто "поразил". suspensum - part sg perf pass masc acc. А вот тут как раз, получается, все-таки не глагол, а наречие. "Вздернутого". То есть  "Один из его друзей ударил [Драколена] вздернутого/свешенного с верха коня в бок и прикончил/покончил [с ним]". Так, как-то? 0_о??  
    • Трудности перевода
      Призывая имя Господне ... воздел копье, Драколен же, пораженный в шею, свесился с коня ... Suspend (корень латинский) - подвесить.
    • Трудности перевода
      Латинский текст. Насколько понимаю из строя текста, тут одно подлежащее - "Гунтрмн", и пять сказуемых. que - это "и". Гунтрамн cernerit/узрел, invocato/воззвал,  elevato/поднял, artat/ударил, suspensum/вздернул.  "Драколен" тут только дополнение. То есть не "Драколен сделал нечто", а "с Драколеном сделали нечто". И насколько понимаю, suspensum в латыни это именно "вздернуть" [вверх], а не "свесить" [вниз]. Лучше, конечно, спросить у специалистов, но из словарей, в которых посмотрел, выходит так.  
    • Трудности перевода
      Григорий не очевидец - это факт. Факт, о котором он мог слышать - о ранении в бок и горло. А вот как это было - он мог только воображать.
    • Трудности перевода
      Dracolenum artat in faucibus, suspensumque de equo sursumunus de amicis suis eum lancia latere verberatum finivit. Свесился именно Драколен. И явно он не сидел на коне без седла. Поэтому можно перевести буквально, а можно - чтобы было понятно. Приподнять с седла - даже из латинского текста не явствует. Там копье поднимает Гунтрам, призывая имя Господа и силу блаженного Мартина.
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Дмитриев В. А. "Ночное" сражение под Сингарой (340-е гг. н. э.)
      Автор: Saygo
      Дмитриев В. А. «Ночное» сражение под Сингарой (340-е гг. н. э.) / Академическое востоковедение в России и странах ближнего зарубежья (2007-2015): Археология, история, культура / Под ред. В. П. Никонорова и В. А. Алёкшина. — СПб.: Контраст, 2015. — С. 228-259.
      «Ночное», как оно часто именуется в источниках1, сражение под Сингарой, произошедшее в 340-х гг.2 между римской и персидской армиями, является одним из самых заметных, но при этом и наиболее загадочных событий за всю четырехвековую историю римско-персидских войн III—VII вв.
      О том, что современники придавали Сингарской битве важное значение, говорит тот факт, что, по крайней мере, в одиннадцати позднеантичных и византийских литературных памятниках (прежде всего в речах Либания и Юлиана Отступника, а также сочинениях Феста, Евтропия, Аммиана Марцеллина, Иеронима, Павла Орозия, Сократа Схоластика, Якова Эдесского, Иоанна Зонары и в «Константинопольских консуляриях») этому событию прямо или косвенно уделяется отдельное внимание, причем некоторые из авторов (Либаний и Юлиан) дают весьма пространные и детализованные описания произошедшего в районе Сингары сражения. В результате, на первый взгляд, кажется, что историческая реконструкция битвы под Сингарой не может вызвать каких-либо серьезных затруднений3.
      Однако при более близком знакомстве с источниками, содержащими сведения о «ночном» сражении, исследователь тут же сталкивается с парадоксальной ситуацией: несмотря на кажущееся обилие источникового материала, наличие, на первый взгляд, весьма подробных описаний Сингарской битвы, безусловную осведомленность позднеантичных авторов об этом сражении — при всем этом невозможно дать однозначный ответ практически ни на один из вопросов, интересующих историка при изучении того или иного военного события (силы и планы сторон, дата и место сражения, его ход, результаты и т. п.).
      В связи с этим неслучаен интерес, проявлявшийся к «ночной» битве в историографии (прежде всего зарубежной): событий 340-х гг. под Сингарой в силу их важности и, одновременно, неясности касались, так или иначе, многие исследователи. Однако работ, специально посвященных Сингарскому сражению, существует не так уж много : на сегодняшний день исследованиями, имеющими непосредственное отношение к битве при Сингаре, являются лишь небольшая статья Дж. Бьюри [Bury 1896], а также относительно недавние публикации В. Портмана [Portmann 1989] и К. Мосиг-Вальбург [Mosig-Walburg 1999; 2000]. Что же касается отечественной исторической науки, то в ней «ночное» сражение, увы, вообще оказалось практически вне поля внимания как антиковедов, так и военных историков.
      I.  ИСТОЧНИКИ
      Как было отмечено выше, мы располагаем одиннадцатью историческими сочинениями, содержащими сообщения, которые относятся (или могут относиться) к Сингарскому сражению. Рассмотрим их более подробно.
      1.     Либаний
      Наиболее обстоятельные и информативные сведения о «ночном» сражении под Сингарой сосредоточены в одной из речей знаменитого антиохийского ритора IV в. Либания (314-393) [о нем см.: Sievers 1868; Foerster, Münscher 1925; PLRE I: 505-507 (Libanius 1); Baldwin 1991b] (Liban. Or. LIX); вопрос о времени ее написания до сих пор остается дискуссионным4. Речь выдержана в панегирическом жанре и посвящена восхвалению двух братьев-императоров — Констанция II (337-361) и Константа (337-350).
      Данные о сражении под Сингарой сконцентрированы, главным образом, в § 99-120, где Либаний на примере Сингарского «ночного» боя прославляет полководческие таланты Констанция и убеждает слушателей в его превосходстве над своим оппонентом — персидским царем Шапуром II (309-379). Автор весьма детально описывает весь ход событий, связанных с Сингарской битвой, начиная от военных приготовлений персов перед началом вторжения в римские владения до их возвращения на свою территорию.
      В целом пассаж Либания, посвященный Сингарской битве, может быть разделен на четыре части:
      1)    вступление (§ 99);
      2)    описание подготовки персов к вторжению и разработки Констанцием плана ответных действий (§ 100-102);
      3)     характеристика хода сражения (§ 103-114);
      4)    анализ произошедших под Сингарой событий и обоснование мысли о том, что в конечном счете победа все же досталась римлянам (§ 115-120).
      Для полноты картины отметим, что кроме указанного панегирика Либаний вскользь упоминает о «ночном» сражении и в написанной им, вероятно, в 365 г. [Foerster 1904: 222-224] траурной речи (Liban. Or. XVIII, 208) по поводу гибели императора Юлиана Отступника во время его персидского похода (363 г.).
      2.   Император Юлиан
      Еще одно весьма детальное описание Сингарской битвы содержится в речи, написанной будущим императором Юлианом Отступником [см. о нем: Borries 1918; PLRE I: 477-478 (FI. Claudius Iulianus 29); Gregory, Cutler 1991] в 355 (или 356) г. и посвященной императору Констанцию II (lui. Or. I). В отличие от Либания, Юлиан более лаконичен, и сообщаемые им сведения о событиях под Сингарой не так подробны. Так, например, он опускает сведения о подготовке сторон к боевым действиям, не так тщательно, как Либаний, описывает общий ход и отдельные этапы битвы, обращая большее внимание на возвеличивание полководческого гения Констанция II как главного действующего лица на поле боя. Тем не менее энкомий Юлиана, наряду с упомянутым панегириком Либания, является важнейшим источником, содержащим информацию по интересующему нас вопросу.
      Как и в случае с предшествующим автором, обозначим логические звенья той части речи Юлиана, где повествуется о Сингарском сражении (lui. Or. I, 22D-25B):
      1)    вступление (22D-23B);
      2)     описание хода сражения (23В-24С);
      3)    оценка итогов битвы и роли императора (Констанция II) в победе римской армии над врагом (24D-25B).
      В целом можно сказать, что на фоне остальных источников (см. ниже) произведения Либания и Юлиана заметно выделяются обилием содержащейся в них фактической информации, относящейся к Сингарскому сражению, и именно благодаря им мы можем хотя бы в общих чертах воссоздать ход рассматриваемых событий.
      В то же время панегирики Либания и Юлиана — в полном соответствии с жанровыми особенностями — исполнены риторизмов и отступлений, содержат многочисленные метафоры, гиперболы, реминисценции и т. и. ; их целью являлось прославление тех, кому они посвящены, а не объективное и беспристрастное описание событий. В этом заключается основная специфика обеих речей как исторических источников, требующая крайне осторожного и, безусловно, критического к ним отношения.
      3.   Фест
      Данные о Сингарской битве, сообщаемые историком IV в. Фестом (?—380) [о нем см.: Borries 1918; PLREI: 334-335 (Festus 3); Gregory, Cutler 1991] в его «Бревиарии деяний римского народа», уже в силу жанровой принадлежности этого сочинения не могут по своей полноте и степени детализации сравниться со сведения­ми Либания и Юлиана. Действительно, Фест ограничивается лишь кратким рассказом о сражении между римской и персидской армиями в районе Сингары (Fest. XXVII, 1-3).
      Однако ценность сообщаемой Фестом информации, выражаясь математическим языком, обратно пропорциональна ее объему: в отличие от авторов панегириков, историк дает гораздо более объективную оценку произошедшим под Сингарой событиям, приводя при этом ряд невыигрышных для римлян фактов, о которых Либаний и Юлиан по понятным причинам умалчивают (например, Фест сообщает о том, что римские воины, ворвавшись во вражеский лагерь уже после наступления темноты, неосмотрительно выдали свое местонахождение огнями факелов, которые стали прекрасными ориентирами для персидских лучников, буквально похоронивших римлян под градом стрел) (Fest. XXVII, 3). Кроме того, Фест весьма критически оценивает полководческие способности императора Констанция II, описываемые Либанием и Юлианом исключительно в превосходной степени; он прямо говорит о том, что Констанций воевал с персами гораздо менее удачно, нежели его предшественники (Constantius in Persas vario, ac difficili magis, quam prospero, pugnavit eventu... Grave sub eo principe Respublica vulnus accepit: Fest. XXVII, 1-2).
      4.   Евтропий
      В «Бревиарии римской истории» писателя IV в. Евтропия [о нем см. : Дуров 2000: 524-525; PLREI: 317 (Eutropius 2); Baldwin 1991а], как и в сочинении предшествующего автора, содержится крайне незначительный объем информации о Сингарской битве (Eutrop. X, 10,1). Однако, в отличие от Феста, Евтропий не сообщает никаких новых по сравнению с Либанием и Юлианом сведений об этом сражении.
      В то же время нельзя не отметить важность оценки Евтропием — младшим современником Констанция II и человеком, осведомленным о современных ему военных событиях в силу служебного положения (в разные годы Евтропий занимал должности проконсула Азии, префекта претория в Иллирике и консула) — характера произошедшего под Сингарой столкновения римских и персидских войск. В частности, историк, подобно Фесту, констатирует неспособность императора Констанция наладить эффективную оборону восточных римских владений от персидских вторжений (a Persis enim multa et gravia perpessus saepe captis oppidis, obsessis urbibus, caesis exercitibus, nullum que ei contra Saporem prosperum proelium fuit...) и в качестве единственного (и к тому же весьма спорного) успеха императора приводит Сингарское сражение, в котором явная победа была им упущена из-за недисциплинированности своих же солдат (Eutrop. X, 10,1).
      5.   Аммиан Марцеллин
      О сражении под Сингарой сообщается также в «Деяниях» — монументальном историческом труде жившего в IV в. римского автора греческого происхождения, уроженца Антиохии Сирийской Аммиана Марцеллина (ок. 330 — ок. 400) [о нем и его сочинении см: Gimazane 1889; Seeck 1894; Thompson 1947; PLRE I: 547-548 (Ammianus Marcellinus 15); Chaumont 1986]. До нашего времени дошло лишь 18 последних книг (XIV-XXXI) его произведения, охватывающих период с 353 по 378 гг. Следовательно, учитывая добросовестность и объективность Аммиана как писателя-историка [Соболевский 1962: 432-433; Удальцова 1968: 39], можно с уверенностью утверждать, что в одной из утраченных книг его «Деяний» содержался обстоятельный и правдивый рассказ о битве под Сингарой.
      В сохранившихся же книгах «Деяний» прямое упоминание о ночном Сингарском сражении встречается лишь однажды, когда историк вкладывает в уста одного из своих персонажей фразу о том, что даже «после непрерывного ряда войн и особенно событий при Хилейе и Сингаре, где в ожесточенной ночной битве наши (римские. — В. Д.) войска потерпели жесточайшее поражение, персы не завладели еще Эдессой, не захватили мостов на Евфрате, словно какой-нибудь фециал разнял враждующие стороны» (post bellorum adsiduos casus et maxime apud Hileiam et Singaram, ubi acerrima illa nocturna concertatione pugnatum est, nostrorum copiis ingenti strage confossis quasi dirimente quodam medio fetiali Persas nondum Edessam nec pontes Euphratis tetigisse victores: Amm. Marc. XVIII, 5, 7). Как нетрудно заметить, Аммиан еще более категоричен в оценке итогов Сингарской битвы, нежели Фест и Евтропий, и прямо говорит о том, что под Сингарой римлянам было нанесено серьезное поражение.
      6.   Иероним
      Один из наиболее известных религиозных христианских деятелей и писателей эпохи патристики, знаменитый, прежде всего своим переводом Библии на латинский язык, Иероним (ок. 347 — 420) [см. о нем: Kelly 1975; Baldwin 1991b] является также автором исторического сочинения, написанного (и в хронологическом, и в жанровом отношениях) в качестве продолжения «Церковной истории» Евсевия Кесарийского. В нем историк попутно касается и событий 340-х гг. под Сингарой, упоминая о «ночном сражении с персами под Сингарой, в котором мы (римляне. —В. Д.) потеряли несомненную победу из-за упрямства солдат» (Bellum Persicum nocturnum apud Singaram, in quo haud dubiam victoriam militum stoliditate perdidimus) (Hier. Chron. s. a. 348); Иероним так же отмечает, что «из девяти самых тяжелых сражений с персами, произошедших при Констанции, это было самое тяжелое» (Ibid.).
      Таким образом, с одной стороны, Иероним оценивает события под Сингарой как завершившиеся не в пользу римлян, но, с другой, отмечает, что в течение какого-то времени римская армия была очень близка к победе и фактически держала ее в руках. Иероним высказывается не так категорично, как Аммиан, но, как мы видим, и он не склонен решительно отдавать пальму первенства римской стороне, отмечая, что победа была все же ею упущена.
      7.   Павел Орозий
      Современник и сподвижник Иеронима Павел Орозий (ок. 375 — после 418) [см. о нем: Дуров 2000: 586-587; Fabbrini 1979; Rohrbacher 2002] в своей «Истории против язычников» сообщает о том, что при императоре Констанции5 между римской и персидской армиями произошло девять крупных сражений, причем в последнем из них, произошедшем ночью, император не только упустил почти одержанную победу, но и сам был побежден (Oros. VII, 29, 6). Хотя автор не называет место, где случилась эта битва, однако точное совпадение количества столкновений римлян и персов, имевших место при Констанции II, приводимого Орозием, с одной стороны, и Фестом — с другой, а также сходная характеристика обоими историками результатов этих сражений (и Фест, и Орозий говорят об отсутствии у Констанция сколько-нибудь значительных военных успехов) — все это позволяет уверенно рассматривать описанное в «Истории против язычников» «ночное» сражение как битву под Сингарой6.
      8.   Сократ Схоластик
      Сократ Схоластик (ок. 380 — после 439) [о нем см.: Лебедев 1903: 123-174; Ehester 1927; Baldwin 199Id], автор «Церковной истории», не более многословен, чем его современники Иероним и Орозий. Подобно этим писателям, Сократ, не отступая от основной линии своего повествования, попутно отмечает, что в возобновившихся после смерти императора Константина Великого римско-персидских войнах «Констанций не имел ни в чем успеха, ибо в ночном сражении, которое происходило в пределах римской и персидской империи, персы, пусть и на короткое время, одержали верх» (Socr. Schol. II, 25, 5).
      Как мы видим из приведенного отрывка, историк не приводит никаких деталей относительно упоминаемого им приграничного сражения; более того, Сократ не называет даже место, где оно произошло, и лишь путем сопоставления сведений Сократа Схоластика с имеющимися в нашем распоряжении источниками можно сделать вывод, что речь здесь идет именно о Сингарской битве — единственной, которую источники называют «ночной».
      9.   «Константинопольские консулярии»
      Составленные в Константинополе консульские фасты, или, как их назвал Т. Моммзен, «Константинопольские консулярии» (Consularia Constantinopolitana) — погодные списки консулов с указанием в ряде случаев событий, произошедших в период их консульства, длительное время приписывавшиеся испанскому епископу V в. Идацию (ок. 400 — ок. 469) [см. о нем: Seeck 1916; PLRE II: 574-575 (Hydatius)] и потому до середины XIX в. называвшиеся «Фасты Идация» [Козлов 2003], содержат запись, согласно которой в консульство Флавия Филиппа и Флавия Салии произошло «ночное сражение с персами» (Cons. Const. P. 236). Как и в предыдущем случае, мы не находим здесь каких-либо деталей самого сражения, но синхронное с сообщением о Сингарской битве эпонимическое упоминание имен консулов позволяет более тщательно рассмотреть вопрос о хронологии интересующих нас событий.
      10.   Яков Эдесский
      Еще одно краткое сообщение о битве под Сингарой содержится в сохранившихся фрагментах «Хронологических канонов» сирийского христианского писателя и богослова Якова Эдесского (ок. 640 — 708) [о нем см.: Drijvers 1987]. Говоря о строительстве императором Констанцием II в 660 г. греческой (т. е. селевкидской) эры (= 348 г. н. э.) цитадели в Амиде, Яков попутно замечает, что в том же году произошла ночная битва между римлянами и персами (Jac. Edes. Chron. can. P.311). Никаких подробностей о ходе сражения Яков Эдесский не приводит, однако его сведения могут оказаться полезными при рассмотрении вопроса о датировке Сингарской битвы.
      11.   Иоанн Зонара
      Пожалуй, самое неопределенное указание на то, что под Сингарой в правление Констанция II состоялось значительное сражение между римской и персидской армиями, содержится во «Всемирной истории» византийского историка XII в. Иоанна Зонары (? —после 1159) [о нем см.: Dindorfius 1868; Kazhdan 1991]. Автор пишет, что «император Констанций часто воевал с персами, имел от этого ущерб и часто терял всех своих людей. Однако пало и много персов, и даже был ранен сам Шапур» (Zon. XIII, 5).
      На первый взгляд, сообщение Зонары не имеет прямого отношения к Сингарской битве, однако, как и в ситуации с известиями Сократа Схоластика, более точно интерпретировать сведения источника позволяет привлечение информации других авторов, в данном случае — Либания и Юлиана. Оба они говорят о том, что в ходе боя под Сингарой римляне захватили в плен и казнили наследника персидского престола, сына Шапура II (Liban. Or. LIX, 117; lui. Or. I, 24D). Судя по всему, эти (а также, вероятно, аналогичные им, но не дошедшие до нас) сведения стали основой предания, согласно которому под Сингарой произошла не гибель сасанидского царевича, а был ранен сам царь. Таким образом, Зонара при описании событий восьмивековой давности допускает ошибку, которая, однако, является вполне объяснимой.
      * * *
      Как мы видим, данные источников подчас сильно отличаются друг от друга по степени детализации и интерпретации тем или иным автором событий, произошедших в районе Сингары. Попытаемся систематизировать рассмотренные выше тексты, положив в основу принцип информативности источников.
      К первой группе, включающей тексты с наиболее обстоятельными и подробными сведениями, следует отнести два сочинения: это речи Либания и Юлиана. Оба они написаны на греческом языке и относятся к категории панегириков. В полном соответствии с законами жанра произведения Либания и Юлиана исполнены риторизмов и отступлений, содержат многочисленные метафоры, гиперболы, реминисценции и другие художественные приемы. Этим и обусловлена специфика речей двух упомянутых авторов как исторических источников, поскольку целью и антиохийского ритора, и будущего императора являлось отнюдь не объективное освещение описываемых событий, а прославление главных героев своих сочинений (в первую очередь императора Констанция II). Данный момент крайне важен для определения степени достоверности данных Либания и Юлиана.
      Вторую группу источников составляют произведения позднеримских и ранневизантийских писателей-историков IV — начала V в. Феста, Евтропия, Аммиана Марцеллина, Иеронима, Орозия Павла и Сократа Схоластика. Несмотря на некоторые (иногда существенные) различия между перечисленными авторами (Фест, Евтропий, Аммиан — типичные представители позднеантичной историографии, в то время как Иероним, Орозий и Сократ являлись церковными историками), их объединяет то, что все они, хотя и сообщают гораздо менее подробную информацию о сражении под Сингарой, все же приводят некоторые принципиально новые по сравнению с Либанием и Юлианом сведения (особенно это касается трактовки результатов Сингарской битвы).
      В третью группу входят такие источники, как «Хронологические каноны» Якова Эдесского, «Константинопольская консулярия» и «Всемирная история» Зонары. Содержащиеся в них сведения о Сингарском сражении крайне скудны и фактически ограничиваются простой констатацией данного события.
      II. МЕСТО И ВРЕМЯ СИНГАРСКОГО СРАЖЕНИЯ
      1. Место битвы7
      Согласно нашим главным источникам — Либанию и Юлиану — перед сражением, произошедшим под Сингарой (Liban. Or. XVIII, 208; lui. Or. I, 23A), персы переправились через крупную реку, являвшуюся границей между римскими и персидскими владениями (Liban. Or. LIX, 102, 103, 114; lui. Or. I, 24D); вслед за этим они возвели укрепленный лагерь (Liban. Or. LIX, 102; lui. Or. I, 24C) и заняли прилегающие горные вершины и равнины (Liban. Or. LIX, 104).
      Из сообщаемых авторами панегириков данных следует, что между лагерем персов, вокруг которого затем и произошли основные события, и форсированной ими рекой каких-либо преград (естественных или искусственных) не было. По крайней мере Юлиан, описывая в дальнейшем возвращение Шапура II в свои владения, не говорит о каких-либо препятствиях; напротив, из его слов следует, что персидский царь свободно покинул пределы римлян (lui. Or. I, 24D).
      О том, что «ночное» сражение происходило именно в окрестностях Сингары, сообщают также Фест (Fest. XXVII, 3), Евтропий (Eutrop. X, 10, 1), Аммиан Марцеллин (Amm. Marc. XVIII, 5, 7) и Иероним (Hier. Chron. s. а. 348).
      Сингара античных авторов (кроме указанных выше, этот населенный пункт упоминают также Птолемей (Ptol. V, 18, 9) и Дион Кассий (Cass. Dio. LXVIII, 22) отождествляется с современным Синджаром [Vaux 1857] — городом на севере Ирака, центром одноименной провинции, находящимся примерно в 85 км к западу от Тигра и имеющим координаты 36° 17'31" с. ш., 41°49'48" в. д. Синджар расположен в восточной части южного подножия скалистого горного хребта Джебел Синджар, имеющего протяженность с востока на запад ок. 60 км и высоту ок. 1460 м.
      Кроме того, два автора — Фест и Аммиан Марцеллин — называют в связи с событиями под Сингарой еще один населенный пункт под названием Хилейя (Hileiа) (Fest. XXVII, 3; Аmm. Marc. XVIII, 5, 7), отождествляемый с Элейей (Έληΐα) Птолемея (Ptol. V, 18,12), располагавшейся западнее Сингары [Vaux 1854]. Остальные источники (сочинения Сократа Схоластика, Якова Эдесского, Зонары, «Константинопольские консулярии») не оставили никаких данных, которые могли бы пролить свет на вопрос о месте, где происходило Сингарское сражение.
      Исходя из приведенных данных и используя современный картографический материал, попытаемся определить место «ночной» битвы.
      Прежде всего очевидно, что река, о переправе персов через которую сообщают наши источники, — это Тигр. Вероятнее всего, переправа происходила в месте, расположенном ближе всего к Сингаре; помимо сугубо практических соображений (отсюда открывался кратчайший путь и к крепости, и во внутренние районы римской Месопотамии), это косвенно подтверждается тем, что и в наше время именно здесь проходит дорога, ведущая от излучины Тигра к современному Синджару, и именно по ней должны были следовать как персидские, так и вышедшие им навстречу римские войска. Кроме того, если внимательно посмотреть на карту, то станет очевидным, что другого пути от Тигра к Сингаре просто не могло быть, поскольку со всех остальных сторон на восточном направлении город прикрыт гористыми местностями, непригодными для передвижения значительных сил (тем более включающих кавалерию).
      Следующий — и, пожалуй, наиболее принципиальный вопрос — заключается в том, западнее или восточнее Сингары располагалось римское войско. На первый взгляд, если исходить из сведений источников, можно предположить, что армия Констанция II заняла позиции к западу от города, поскольку, напомним, два автора — Фест и Аммиан Марцеллин — отмечают, что в районе битвы находилось также поселение под названием Хилейя, а оно было расположено западнее Сингары. Однако это предположение не выдерживает критики. Во-первых, в наиболее подробных источниках (речах Либания и Юлиана) нет даже намека на то, что персы хотя бы на короткое время оказались под стенами Сингары, что было бы неизбежно, находись римское войско западнее крепости (в этом случае персы должны были бы пройти мимо города); напротив, из данных панегириков следует, что сасанидское войско разбило лагерь вскоре после переправы через Тигр, не углубляясь в римские владения. Во-вторых, совершенно очевидно, что Шапур II не мог пройти мимо города и разбить лагерь между римской армией на западном направлении и Сингарой — на восточном, исходя из элементарных военных соображений: это означало бы для него оставить в ближайшем тылу мощную крепость и добровольно отрезать себе путь к отступлению в случае неудачи8. В-третьих, сами римляне должны были находиться где-то восточнее Сингары, чтобы преградить персам путь к крепости, захвата которой как одной из теоретически возможных целей Шапура II9 им следовало опасаться. В-четвертых, как убедительно показала К. Мосиг-Вальбург, расположение римского войска именно восточнее, а не западнее Сингары, было обусловлено и тем фактом, что Констанций II, основываясь опять же на простейших стратегических расчетах, неизбежно должен был встретить персов еще на дальних подступах к городу, чтобы перекрыть им путь для возможного вторжения во внутренние районы римской Месопотамии, который открывался сразу после перехода через Тигр [Mosig-Walburg 1999: 374]. Кроме того, и сам Аммиан Марцеллин, говоря о военных столкновениях римлян и персов под Сингарой и Элейей, употребляет слово helium во множественном числе: «...Post bellorum adsiduos casus et maxime apud. Hileiam et Singaram...» (Amm. Marc. XVIII, 5, 7), тем самым явно давая понять, что сражение под Сингарой и сражение под Хилейей — это два разных события, о чем ниже мы еще скажем отдельно.
      Таким образом, «ночное» сражение должно быть локализовано в местности, находившейся восточнее Сингары. Этот, как было отмечено выше, принципиальный момент позволяет с высокой степенью точности указать и конкретное место, где произошла Сингарская битва.
      Для этого следует определить, на каком расстоянии от Тигра персы разбили свой лагерь накануне битвы, поскольку примерная протяженность пути от лагеря Констанция II до расположения персов, благодаря сообщениям Юлиана и Либания, нам известна — она составляла 100 (lui. Or. 1,24В) или 150 (Liban. Or. LIX, 107) стадий, т. e. приблизительно от 18 до 27 км. Для определения местонахождения персидского лагеря наиболее полезной является информация Либания (Liban. Or. LIX, 104). Согласно антиохийскому ритору, перед лагерем персы расположили тяжеловооруженные части (вне всякого сомнения — конницу); следовательно, по крайней мере, к западу от расположения персов (в направлении Сингары) находилась равнина, пригодная для действий кавалерии. Одновременно Либаний указывает, что занятая персами местность была окружена горными склонами и вершинами, на которых располагались персидские стрелки. Изучение рельефа территории, находящейся между Сингарой и Тигром, показывает, что мест, соответствующих описанию Либания, здесь имеется только три:
      1)    непосредственно к западу от Тигра, где гористая местность, лежащая вдоль правого берега реки, переходит в равнину;
      2)    примерно в 22 км к западу от Тигра, в районе нынешнего города Телль-Афар, где путь на Сингару пролегает между двумя грядами холмов;
      3)    у южного подножия г. Джебел Синджар, но не менее чем в 18 км к востоку от Сингары (это — минимальное расстояние между лагерями римлян и персов, упомянутое в наших источниках).
      Из трех перечисленных выше вариантов наиболее вероятным представляется первый, поскольку он удовлетворяет сразу нескольким условиям:
      —    во-первых, тип ландшафта в этой местности соответствует описанию района расположения персидского лагеря у Либания;
      —    во-вторых, в таком случае римское войско под командованием Констанция II неизбежно должно было находиться в упомянутом горном проходе (шириной ок. 1 км) северо-восточнее современного Телль-Афара, поскольку расстояние между предполагаемым лагерем персов и указанным местом составляет ок. 20-25 км, что хорошо согласуется с данными Либания и Юлиана. Кроме того, расположение здесь позиции римлян является полностью оправданным и с чисто военной точки зрения, поскольку фланги римской армии надежно защищались скалистыми грядами (высотой более 500 м) протяженностью в обоих направлениях более чем на 20 км; ни одна другая местность между Сингарой и Тигром не является более удобной для организации обороны против боевых частей, опирающихся на действия конницы, каковые и составляли главную ударную силу сасанидской армии;
      —    в-третьих, из описания Либания следует, что персы после завершения сражения без каких-либо промедлений приступили к переправе на свой, восточный берег Тигра (Liban. Or. LIX, 114); в случае, если бы Шапур расположил свой лагерь на значительном расстоянии от Тигра, неизбежным было бы преследование персов римлянами либо, по крайней мере, продолжительное персидское отступление, однако в источниках об этом ни чего не говорится.
      Таким образом, комплекс прямых и косвенных данных указывает на то, что «ночное» сражение между армиями Констанция II и Шапура II произошло на равнине, простирающейся на 20-25 км к западу от Тигра в направлении Сингары10.
      2.   Дата битвы
      Вопрос о датировке сражения под Сингарой имеет свою давнюю историю11. Многие исследователи XVII — начала XX в., чьи труды по римской истории впоследствии стали классическими (Л.-С. Тиллемон [Tillemont 1704: 672], Э. Гиббон [Gibbon 1880: 355], О. Зеек [Seeck 1900; 1920] и др.), единодушно относили Сингарскую битву к 348 г., в связи с чем эта датировка долгое время являлась общепринятой и фигурировала в наиболее авторитетных антиковедческих изданиях (например, в немецкой «Pauly’s Real-Encyclopäedie der classischen Altertumswissenschaft» или «Поздней Римской империи» А. X. М. Джонса [Jones 1964: 112]), а также широко известных трудах по истории Ирана (например, в «Истории Персии» И. Сайкса [Sykes 1921: 413]) вплоть до второй половины XX в.
      В то же время многие из ранних историков (такие, как Д. Петавий, К. Целлярий, Ж. Годефруа, Ж. Гардуэн и др.) придерживались иного взгляда и считали датой «ночной битвы» 345 г. [см.: Bury 1896], однако их точка зрения не приобрела широкой популярности и впоследствии рассматривалась в лучшем случае как одна из возможных гипотез.

      Третий подход к решению вопроса о датировке сражения под Сингарой был предложен Дж. Бьюри, согласно которому битва произошла в 344 г. [Bury 1896] Как показало дальнейшее развитие историографии, концепция Бьюри оказалась наиболее плодотворной и нашла отражение уже в фундаментальной «Кембриджской средневековой истории» [СМН 1911: 58], вышедшей в свет спустя всего 15 лет после опубликования британским исследователем своей статьи. В последующий период и вплоть до настоящего времени сражение под Сингарой датируется почти исключительно 344 г. [см., напр.: Portmann 1989; Schippmann 1990: 33; Mosig- Walburg 1999: 371; 2000: 112; Burgess 1999: 270-271; и др.]
      В отечественной историографии наблюдается не меньший разброс в датировках Сингарской битвы. Так, например, Н. Г. Адонц [Адонц 1922: 254] и А. Г. Сукиасян [Сукиасян 1963: 69] относили сражение под Сингарой к 345 г. В. Г. Луконин в одной из своих работ указывает, что «согласно Аммиану Марцеллину (Amin. Marc. XVIII, 5, 7), в 345 или 348 г. римские войска потерпели жесточайшее поражение от персов при Гилейе и Сингаре» [Луконин 1969: 41]12. Автор данных строк ранее также полагал, что «ночное» Сингарское сражение датировать точно невозможно, и оно могло произойти как в 344, так и в 348 г. [Дмитриев 2008: 173-174].
      На чем же основаны приведенные выше варианты датировки «ночной» битвы под Сингарой и, следовательно, что же стало основой дискуссии по этому вопросу?
      Отнесение битвы к 348 г. базируется, главным образом, на сведениях трех источников: «Хроники» Иеронима, «Константинопольских консулярий» и «Хронологических канонов» Якова Эдесского.
      Иероним упоминает о «ночной битве с персами под Сингарой» при описании событий двенадцатого года правления императора Констанция II (Hier. Chron. s. а. 348). Известно, что Констанций (как и два его брата — Константин и Констант) стал правителем после смерти Константина Великого 9 мая 337 г. [см.: Gregory 1991]. Следовательно, двенадцатый год пребывания у власти Констанция II — это период с мая 348 по май 349 гг. При этом известно, что Сингарская битва произошла летом. Таким образом, единственно возможной датой этого события, если следовать данным Иеронима, является 348 г.
      Что касается «Константинопольских консулярий», то в них упоминается о Сингарской битве как произошедшей в год консульства Филиппа и Салии (Philippo et Salia. His conss. helium Persicum fuit nocturnum) (Cons. Const. P. 236), т. е. также в 348 г.
      Наконец, у Якова Эдесского, как уже говорилось выше, под 660 г. селевкидской эры (=348 г. н. э.) сообщается о том, что «римляне сразились с персами в бою, произошедшем ночью» (Jac. Edes. Chron. сап. P. 311).
      Характерно, что дата 348 г. содержится исключительно в хрониках (т. е. текстах, отличающихся крайней лаконичностью и потому оставляющих мало возможностей для их верификации) или вытекает из них. Также следует отметить, что авторы всех трех хроник жили либо несколько, либо значительно позже рассматриваемого события; следовательно, они не являлись его участниками или хотя бы современниками, и могли опираться только на предыдущую письменную традицию или соответствующие устные предания. Кроме того, принимая во внимание диахронность появления трех рассмотренных выше источников, явно убывающую со временем (от наиболее раннего источника — «Хроники» Иеронима — к наиболее позднему — «Хронологическим канонам» Якова Эдесского) степень детализации описания Сингарской битвы и имеющиеся почти буквальные совпадения между текстами этих сочинений (особенно «Хроники» Иеронима и «Константинопольских консулярий»), мы уверенно можем констатировать факт заимствования сведений об интересующем нас событии одним писателем у другого [см.: Bury 1896: 303; Mosig-Walburg 1999: 333].
      Два других варианта датировки «ночной» битвы (344 и 345 г.) имеют один общий источник — это Юлиан Отступник. Главным и единственным надежным основанием для определения даты Сингарского сражения, исходя из сведений Юлиана, является его указание на то, что восстание Магненция произошло спустя шесть лет после «ночной» битвы (lui. Or. I, 26В). Между тем известно, что Магн Магненций объявил себя Августом 18 января 350 г. [PLREI: 532 (FI. Magnus Magnentius)] Таким образом, из сообщения Юлиана, действительно, теоретически могут вытекать две даты Сингарской битвы: лето 344 г. (если он не включал год сражения в число прошедших между «ночной» битвой и восстанием Магненция шести лет) и (что крайне маловероятно с точки зрения здравого смысла) лето 345 г. (в случае, если год сражения Юлиан считал первым из указанных шести лет) [см. также: Bury 1896: 303]. Иными словами, данные Юлиана весьма четко указывают на 344 г. как дату Сингарского сражения.
      Какой же из двух приведенных датировок «ночного» сражения под Сингарой (344 и 348 гг.) следует отдать предпочтение?
      Очевидно, что для ответа на этот вопрос следует определить и сопоставить степень достоверности имеющихся в нашем распоряжении источников. Как было отмечено выше, таковыми, являются, с одной стороны, историческое сочинение Иеронима, «Хронологические каноны» Якова Эдесского и «Константинопольские консулярий», с другой — панегирик Юлиана. Учитывая характер первой группы источников, их немногословность, явную зависимость друг от друга и удаленность во времени от рассматриваемых событий, надежность сообщаемых в них сведений следует поставить под сомнение. Что же касается Юлиана — современника Сингарской битвы, близкого родственника императора Констанция II и, потому, вне всякого сомнения, прекрасно осведомленного о «ночном» сражении римлян с персами — то его информации (по крайней мере, в части хронологии описываемых событий), напротив, мы можем полностью доверять. Как в связи с этим справедливо отметил Дж. Бьюри, подозревать Юлиана в том, что он на целых четыре года ошибся при датировке столь известного события, «так же абсурдно, как предположить, что принц королевского дома Пруссии, пишущий в 1875 г., может говорить о битве при Седане (1870 г. — В. Д.) как произошедшей через 10 лет после битвы под Садовой (1866 г. —В. Д.)» [Bury 1896: 302]13.
      Таким образом, Сингарское «ночное» сражение, описанное Юлианом и Либанием, следует датировать июлем — августом14 344 г.15
      III. ХОД БИТВЫ
      Попытаемся реконструировать ход «ночного» сражения, разбив его на ряд последовательных этапов. Отметим, что основными источниками информации по данному вопросу являются упомянутые речи Юлиана и — особенно — Либания; кроме того, отдельные эпизоды битвы кратко освещены в бревиариях Феста и Евтропия.
      1. Подготовка сторон к сражению. Силы и планы сторон
      Сведения о подготовительных мероприятиях персов и римлян, соотношении их сил и военных планах содержатся, к сожалению, только в панегирике Либания, в связи с чем требуют осторожного отношения. Из слов антиохийского автора следует, что летом 344 г. Шапур II готовил крупномасштабное вторжение на территорию Римской империи и не планировал ограничиться локальными операциями в приграничной полосе (Liban. Or. LIX, 100-101). Однако М. ДоджониС. Лью [Dodgeon, Lieu 1994: 329] полагают, что целью Шапура II был, «скорее всего, захват Сингары, нежели полномасштабное вторжение в стиле кампаний Шапура I»; К. Мосиг-Вальбург, со своей стороны, обосновывает мысль о том, что осада римских городов, включая Сингару, вообще не входила в планы персов, которые в ходе вторжения 344 г. стремились лишь к тому, чтобы «нанести армии Констанция II как можно больший урон и ослабить обороноспособность римских войск» [Mosig-Walburg 1999: 375-376]. Исходя из характера событий, последовавших за переходом персов через римскую границу (см. ниже), представляется, что точка зрения немецкой исследовательницы в большей степени соответствует действительности и потому является более предпочтительной.
      В войско, согласно Либанию, были привлечены, помимо обычных воинских подразделений, юноши и даже женщины, которые должны были выполнять функции обозных (Liban. Or. LIX, 100,114)16. Кроме того, армия Шапура II была усилена контингентами, сформированными из народов, проживавших на границах Персидской державы (Liban. Or. LIX, 100), что было в целом традиционно для сасанидской системы комплектования войска [см.: Дмитриев 2008: 27-44]. Однако, в полном соответствии с законами панегирического жанра, масштабы военных приготовлений персов Либанием явно преувеличены: так, он отмечает, что персы, согнав всех жителей страны под знамена шаханшаха, «оставили безлюдными все свои города», «шум от лошадей, людей и доспехов не давал возможности хоть немного уснуть даже тем, кто находился очень далеко», а «облако пыли, поднятое персидским войском, заполнило собою все небо» (Liban. Or. LIX, 101).
      Тем не менее, несмотря на всю эпичность процитированного пассажа, очевидно, что для успешного рейда в римские владения персы все же нуждались в многочисленной армии, а потому слова Либания являются художественным вымыслом лишь отчасти. Косвенные данные, позволяющие составить хотя бы примерное представление о численности персидской группировки, можно получить из сравнения данных Либания со сведениями Аммиана Марцеллина о вторжении персов в римскую Месопотамию в 359 г. Либаний указывает, что войско Шапура II переправилось через Тигр по трем мостам в течение одних суток (Liban. Or. LIX, 103); Аммиан, описывая события 359 г., в ходе которых персы после продолжительной (длившейся 73 дня) и ожесточенной осады овладели Амидой, потеряв при этом 30 тысяч человек (Аmm. Marc. XIX, 9, 9)17, отмечает, что армия Шапура переходила через р. Анзабу (совр. Большой Заб)18 по одному наводному мосту в течение трех дней (Ашш. Маге. XVIII, 7, 1-2). Таким образом, несложные, пусть даже и весьма приблизительные, подсчеты показывают, что войско персов в начале кампании 344 г. по своей численности примерно соответствовало персидской армии вторжения в 359 г., т. е. включало в себя — если даже допустить, что в 359 г. под Амидой Шапур II потерял не менее половины своего войска, — как минимум 60 тыс. воинов.
      Состав армии Шапура II позволяют определить указания Либания на то, что среди персов были лучники, конные лучники-гиппотоксоты, пращники, тяжелая пехота, тяжелая кавалерия (катафракты) (Liban. Or. LIX, 103) и копьеметатели (Ibid. 104).
      Узнав из донесений разведчиков о приближении персидской армии, Констанций II, как ни странно, не предпринял превентивных мер по отражению агрессии. Напротив, как пишет Либаний, император приказал римским приграничным частям «отступать со всей возможной скоростью, не беспокоить их (персов. —В. Д.) во время переправы через реку, не препятствовать их высадке, не мешать сооружению укреплений, и даже разрешить им копать рвы,... возводить частокол, чтобы укрыться за ним, запасаться водой...» (Liban. Or. LIX, 102). Антиохийский ритор объясняет это полководческим гением и хитростью Констанция, полагавшего, якобы, что если бы персы подверглись нападению в самом начале вторжения, то «они могли бы использовать это как удобный повод для бегства» (Liban. Or. LIX, 102), и, следовательно, римлянами была бы упущена крупная победа.
      Интересная в этой связи информация содержится в энкомии Юлиана. Он сообщает, что римляне уклонялись от прямого столкновения с персами потому, что не хотели «быть ответственными за открытие боевых действий после заключенного мира» (lui. Or. I, 23С). Юлиан, конечно же, лукавит. Ни о каком мирном договоре, подписанном между Римом и Ираном в предшествующие Сингарскому сражению годы, ни в римских, ни в персидских источниках не сообщается; боевые действия, возобновившись в 337 г., за год до истечения 40-летнего Нисибисского мира 298 г., длились почти непрерывно на протяжении всех последующих лет вплоть до очередного мирного договора 363 г.
      Гораздо более правдоподобным объяснением пассивности императора следует считать его традиционную нерешительность в конфликтах с внешним противником, ярко охарактеризованную Аммианом Марцеллином — намного более объективным автором, нежели Либаний или Юлиан. Сообщая о военных акциях Констанция II, Аммиан отмечает, что перед лицом вражеского нападения император, как правило, вел себя неуверенно и оттягивал начало активных ответных действий, «щадя своих солдат для междоусобной войны» (Аmm. Marc. XXI, 13, 2) и рассчитывая, что противник по тем или иным причинам откажется от агрессивных планов; в результате, как пишет автор «Деяний», «насколько во внешних войнах этот государь терпел урон и потери, настолько он возносился удачами в междоусобицах» (Аmm. Marc. XXI, 16, 15). Именно этим, а не далеко идущими стратегическими планами, следует объяснять бездействие Констанция II на начальном этапе персидского вторжения в 344 г.
      Переправившись через Тигр, персы в тот же день возвели полевое укрепление. Либаний пишет об этом с иронией, явно намекая на трусость персов и их желание поскорее укрыться за лагерными стенами: «Когда же возникла необходимость укрепить свои позиции, они (персы. —В. Д.) выстроили вокруг себя стену быстрее, чем греки под Троей» (Liban. Or. LIX, 103; ер.: Ноm. II. VII, 436-463). Однако саркастическое замечание Либания на самом деле следует расценивать как комплимент персидским военным инженерам, сумевшим сразу после форсирования серьезной водной преграды и в кратчайший срок организовать строительство укрепленного лагеря на вражеской территории.
      2. Расположение войск перед битвой. Начало сражения
      На следующий день, пользуясь бездействием римлян, персы смогли спокойно занять позицию на поле будущей битвы: согласно Либанию, они «расположили своих лучников и копьеметателей на вершинах гор и стенах (лагеря. — В. Д.); вперед, перед стеной лагеря, они выдвинули свои тяжеловооруженные отряды;
      остальные взялись за оружие и двинулись против врага, чтобы вызвать его на бой» (Liban. Or. LIX, 104).
      Таким образом, в боевых порядках персов можно выделить три боевых линии (по мере удаления от фронта):
      1)    легковооруженные конные лучники;
      2)     кавалерия катафрактов;
      3)     лучники, копьеметатели и пращники (на возвышенных местах).
      Исходя из этого, становится понятным тактический замысел Шапура II: легкой кавалерии нужно было атаковать римлян, вызвать их контратаку и затем притворным отступлением заманить неприятеля в зону поражения своих лучников, пращников и копьеметателей. Тяжеловооруженные всадники, традиционно являвшиеся главной ударной силой сасанидской армии [Никоноров 2005: 153-154; Дмитриев 2008: 11; Farrokh 2005: 30-31; Penrose 2005: 257], должны были, вероятно, нанести удар по ослабленному преследованием и подвергшемуся обстрелу противнику.
      Расположение римской армии наши источники столь детально не описывают, однако ясно, что войско Констанция II также приняло боевой порядок и приготовилось к битве — Юлиан говорит о правильном построении воинов, занявших позиции для предстоящего сражения (lui. Or. I, 23В).
      Момент начала сражения Либаний и Юлиан трактуют совершенно по-разному. Либаний, как было отмечено выше, указывает на то, что первыми в бой вступили персидские легковооруженные всадники (Liban. Or. LIX, 104). Юлиан же ни слова не говорит о том, что первая атака была предпринята персами: согласно ему, после затянувшегося пассивного противостояния «предводитель варварской армии (Шапур II. — В. Д.), высоко поднятый на щитах, узрел многочисленность наших войск, выстроенных в боевой порядок»; затем, будто бы пораженный увиденным, он тут же отдает своей армии приказ об отступлении с целью уйти за Тигр прежде, чем римляне пойдут в атаку и настигнут его войско (lui. Or. 1,23D). Иначе говоря, в изложении Юлиана битва начинается сразу с отхода персов и последовавшего за этим преследования римлянами отступающего противника.
      Еще два автора, сочинения которых содержат некоторые сведения о начальной фазе Сингарского сражения, — это Фест и Евтропий. Первый сообщает, что мучимые жаждой римские воины, невзирая на уговоры императора и наступление вечера, яростно ринулись в атаку на персидский лагерь (Fest. XXVII, 3). Согласно Евтропию, солдаты Констанция «нагло и безрассудно требовали дать сражение уже на закате дня» (Eutrop. X, 10, 1). Нетрудно заметить, что авторы бревиариев, по сути, излагают третью версию начала битвы: по их мнению, она была инициирована римлянами, атаковавшими персов незадолго до наступления темноты.
      Мы снова оказываемся в ситуации, когда наши источники сообщают противоречивую информацию, и сталкиваемся с необходимостью определения степени достоверности каждого из текстов. Представляется, что в данном случае наименьшего доверия заслуживает Юлиан. Во-первых, это связано с тем, что образ Шапура II, якобы пришедшего в панический ужас при виде римских легионов19, в панегирике будущего императора явно гиперболизирован. Из других, гораздо более объективных, источников (прежде всего «Деяний» Аммиана Марцеллина) мы знаем этого царя как необычайно храброго воина, не боявшегося подвергать себя опасности и подчас принимавшего личное участие в ожесточенных схватках (Amm. Marc. XIX, 7, 8). Во-вторых, вступая на римскую территорию, Шапур, безусловно, был прекрасно осведомлен о примерной (а возможно — и точной) численности войск противника, поскольку деятельность персидской военной разведки практически всегда отличалась высокой эффективностью [Дмитриев 2008; 2011]. На этом фоне указание Юлиана на то, что царь, внезапно пораженный большим количеством воинов противника, тут же обратился в бегство, выглядит несколько наивным и, безусловно, продиктовано жанровой спецификой его произведения. Исходя из сказанного, версия начала «ночного» сражения, излагаемая Юлианом, выглядит малоубедительной.
      В связи с этим более пристального внимания заслуживают данные Либания. Действительно, его сообщение о том, что персы первыми атаковали римлян, с одной стороны, согласуется с общим наступательным характером персидской военной стратегии [Дмитриев 2008: 156-157], а с другой — соответствует сасанидской тактике ведения боя на открытой местности, в рамках которой легкой коннице отводилась роль изматывания противника и оковывания его действий [Дмитриев 2008: 17,102, 117-118]. Кроме того, такое начало сражения четко вписывается в предполагаемый план Шапура II, который, как было отмечено выше, заключался в стремлении путем демонстративной атаки и последующего преднамеренного отступления «вытянуть» римлян из их расположения и подставить под обстрел лучников и копьеметателей, а также под удар персидских катафрактов. Наконец, именно такое начало битвы (маневрирование легкой конницы в виду римских войск, обстрел противника с дальней дистанции и т. п.), по всей видимости, и спровоцировало измотанных, страдающих от жажды солдат Констанция II на опрометчивые действия, описанные Фестом и Евтропием. Косвенным подтверждением нашего предположения является и тот факт, что в целом повествование Либания о ходе «ночного» сражения является намного более пространным и детализованным, нежели рассказ Юлиана, что, безусловно, делает известия антиохийского ритора (в том числе и о начальном этапе битвы) заслуживающими большего доверия.
      Таким образом, непосредственными инициаторами сражения под Сингарой следует считать персов, чья легкая кавалерия предприняла атаку на римские боевые порядки и, следовательно, начала битву.
      3.   Атака персов и контратака римлян
      Как указывает Либаний, преследование римлянами отступающих персов началась еще до полудня (Liban. Or. LIX, 107). Следовательно, предшествовавшая этому атака персидской легкой конницы началась утром, поскольку ей требовалось порядка трех — четырех часов (при средней скорости передвижения тренированной лошади шагом 6 км/ч, рысью — 13 км/ч) [Эзе 1983: 88] для того, чтобы оказаться вблизи римских частей, а они, напомним, располагались на расстоянии 100-150 стадий (18-27 км) от персидского лагеря. Учитывая, что восход солнца в районе Сингары в июле — августе происходит примерно между пятью и шестью часами утра20, то персидская атака должна была начаться не ранее пяти и не позже девяти часов утра, поскольку при более позднем выдвижении персов начало римского контрнаступления пришлось бы уже на вторую половину дня, что противоречило бы данным Либания. Каких либо подробностей о ходе персидской атаки антиохийский ритор не сообщает, однако очевидно, что свою главную тактическую задачу наступавшие подразделения персов успешно выполнили: как только при их приближении в войске Констанция II началось движение, они тут же стали отходить, и римляне, увидев отступающего противника, начали его преследовать. Либаний так описывает этот эпизод битвы: «Когда они (персы. — В. Д.) увидели, что римское войско пришло в действие, то тут же прекратили свое наступление, обратились в бегство и повели их (римлян. — В. Д.) в зону досягаемости метательного оружия с тем, что;бы они могли быть обстреляны с высоты...» (Liban. Or. LIX, 104).
      В результате после длительного (и по расстоянию, и по времени) преследования персов римское войско оказалось на подступах к персидскому лагерю. Предположительно, это должно было произойти между 15 и 17 часами21, что не только вытекает из наших расчетов, но и согласуется с сообщением Либания: «Преследование продолжалось большую часть дня... Они (римляне. — В. Д.) начали преследование до полудня, а занимать боевую позицию перед укреплением стали только вечером» (Liban. Or. LIX, 105, 107).
      По версии Юлиана, события развивались несколько иначе. Согласно его тексту, увидев, что персы начали отступать (напомним — без каких-либо попыток атаковать противника), «римские солдаты, взбешенные тем, что варвары могут избежать наказания за свое дерзкое поведение, стали требовать вести их в атаку, раздражаясь.. . приказом оставаться на месте, и в полном вооружении побежали вслед за врагом со всей возможной силой и скоростью... И так они пробежали около 100 стадий, и остановились только тогда, когда догнали парфян22... К этому времени уже наступил вечер» (lui. Or. I, 24А-24С). Исходя из того, что сведения Либания являются все же более обстоятельными и надежными, нежели данные Юлиана, мы можем констатировать, что последний по каким-то причинам (скорее всего, с целью выставить персов и их предводителя в невыгодном свете) опускает целый эпизод сражения (атаку персов) и начинает описание боя с наступления римлян и отхода персидских войск. В то же время, сообщение Юлиана о неподчинении солдат приказу императора, сыгравшее роковую роль для римлян, как будет показано ниже, имеет под собой основания и, кроме того, согласуется с данными остальных источников — Либания, Феста и Евтропия.
      4.   Приостановка римской контратаки на подступах к персидскому лагерю
      Либаний весьма подробно описывает положение, в котором оказались римские войска на момент приближения к лагерю персов, а также связанные с этим размышления Констанция: «Принимая во внимание ситуацию в целом, тяжесть их (римлян. — В. Д.) вооружения, преодоленное ими в ходе преследования расстояние, палящий зной Солнца, то, что они были измучены жаждой, приближение ночи и наличие лучников на вершинах холмов, он (Констанций II. — В. Д.) посчитал, что правильнее будет оставить персов в покое и положиться на судьбу» (Liban. Or. LIX, 107).
      Слова Либания находятся в разительном контрасте с его же, звучавшими чуть выше, рассуждениями о полководческом таланте Констанция II, далеко идущих тактических замыслах императора и его стремлении к полному уничтожению вторгшихся на римскую территорию персидских войск (Liban. Or. LIX, 102). Более того, эти строки тесно перекликаются с уже приводившимся выше непредвзятым мнением Аммиана Марцеллина о граничившей с трусостью осторожности Констанция. Все это еще раз показывает, что инициатива находилась в руках персов, и сражение развивалось по плану, разработанному персидским командованием; римляне же целиком и полностью действовали в русле тактики, навязанной им противником.
      После того как оба войска заняли позиции перед персидским лагерем, в битве наступила некоторая пауза. Ни та, ни другая сторона не переходила к активным действиям, но именно теперь, когда лицом к лицу встретились основные силы противоборствующих армий, наступила решающая фаза боя. Его исход зависел от того, что предпримет в ближайшие время каждая из сторон. При этом все возрастающее влияние на ситуацию начал оказывать временной фактор: во второй половине лета Солнце в районе Сингары садится за горизонт приблизительно между 18 час. 40 мин. и 19 час. 30 мин., а потому времени на подготовку к решительным действиям у противников было не так уж много (не более одного — полутора часов).
      Отсутствие в данной ситуации активных действий со стороны римлян легко объясняется все той же нерешительностью Констанция II как полководца. Что же касается персов, то следует отметить, что в сасанидской военной теории было принято по возможности оттягивать начало сражения на вторую половину или конец дня, поскольку в случае неудачи у войска был шанс избежать полного разгрома, скрывшись от противника под покровом темноты [см.: Дмитриев 2008: 98-100]. Таким образом, в сложившейся обстановке персы успешно использовали предоставленную римлянами возможность следовать собственным правилам ведения войны.
      5.   Захват римлянами лагеря персов
      Обстоятельства, приведшие к возобновлению сражения, и последовавшие за этим события по причине своей неординарности вызвали повышенный интерес у писателей, и потому сообщения о них присутствуют в большинстве источников, описывающих битву под Сингарой; кроме того, данный эпизод «ночной» битвы является, пожалуй, единственным, по поводу которого расхождений между источниками практически нет.
      Из сведений Либания (Liban. Or. LIX, 108), Юлиана (lui. Or. 1,24A), Феста (Fest. XXVII, 3), Евтропия (Eutrop. X, 10, 1), Иеронима (Hieran. Chron. s. a 348) и Павла Орозия (Oros. VII, 29, 6) следует, что римские солдаты, изнывающие от жары и измученные жаждой, измотанные продолжительным преследованием персов и раздраженные наступившим затем бездействием, фактически подняли бунт, требуя от Констанция II немедленно вести их в атаку на врага, а затем, так и не дождавшись соответствующего приказа, невзирая на уговоры и предупреждения императора, самовольно ринулись в бой.
      За всю историю римско-персидских войн III—VII вв. подобного (бунтов во время сражения, да еще прямо на поле боя) не случалось никогда — ни до, ни после Сингарской битвы. С одной стороны, это указывает на то, что «ночная» битва действительно была одним из самых необычных и выделяющихся на общем фоне событий в истории римско-персидского противостояния в ближневосточном регионе; в значительной мере именно этим объясняется внимание, уделявшееся Сингарскому сражению в позднеантичной и раннесредневековой историографии. В то же время такое поведение солдат императорской армии в период правления Констанция II является вполне логичным и хорошо вписывается в общую тенденцию развития военной системы Поздней Римской империи, состоявшую, помимо прочего, и в падении уровня воинской дисциплины в римских вооруженных силах. Ярким проявлением указанных процессов служат частые военные мятежи, систематически вспыхивавшие в римских боевых частях как на востоке, так и на западе Империи [Федорова 2001а; 20016]. Более того, именно самовольные действия римских воинов (в частности, отрядов сагиттариев и скутариев) спровоцировали начало печально известной Адрианопольской битвы 378 г. (Аmm. Marc. XXXI, 12, 16), в результате которой римская регулярная армия фактически перестала существовать, превратившись в конгломерат варварских наемных дружин23. Наконец, столь явное невыполнение римскими воинами приказа главнокомандующего и, более того, навязывание солдатами своей воли императору стали возможны во многом благодаря бездарному военному руководству самого Констанция II, что вело к снижению его авторитета как военачальника, а в критической ситуации могло стать одним из факторов дестабилизации обстановки в войсках, что и произошло в ходе Сингарской битвы.
      Из наших источников следует, что после того, как римское войско, проигнорировав приказ императора, ринулось в бой, у стен лагеря произошла короткая стычка между римской пехотой и персидскими катафрактами, в ходе которой, если верить словам Либания, римляне нашли способ эффективной борьбы с вражескими всадниками: «Пеший солдат отходил в сторону от мчащегося на него всадника и этим делал его атаку бесполезной, в то время как сам поражал наездника, когда тот проезжал мимо, своей палицей в висок и повергал его на землю, а затем легко расправлялся с ним» (Liban. Or. LIX, 110). В результате римские воины приблизились вплотную к лагерю и каким-то образом пробили брешь в стене (как пишет Либаний, «окружающая лагерь стена была разрушена от верха до самого основания»: Liban. Or. LIX, ПО).
      Юлиан, в отличие от Либания, не приводит деталей относительно столкновения под стенами лагеря и его штурма римлянами; он лишь замечает, что римские воины, преследуя отступающих персов, «остановились только тогда, когда догнали парфян, в поисках убежища укрывшихся внутри укрепления, которое они недавно построили... Наши люди быстро захватили лагерь...» (Iul. Or. I, 24С).
      В приведенных описаниях поражает прежде всего быстрота и легкость, с которой воинам Констанция удалось преодолеть сопротивление персов и ворваться в их лагерь: на все это, с учетом времени, ушедшего на препирательства между солдатами и императором, римлянам, судя по всему, потребовалось не более полутора часов. Привлекает к себе внимание и фраза Либания о том, что «не было никого, кто бы остановил их» (Liban. Or. LIX, ПО). Кроме того, чуть ниже антиохийский автор прямо говорит о том, что «вместо того, чтобы сопротивляться атакующим и сражаться в рукопашной схватке, они (персы. — В. Д.) пустились в бегство... Они даже не стали защищать стены и бросили свое укрепление» (Liban. Or. LIX, 117).
      Это (особенно в сочетании с последующими событиями, которые будут рассмотрены ниже) дает веские основания полагать, что персы преднамеренно оставили свой лагерь римлянам, организовав, по сути, лишь видимость его защиты — точно так же, как до этого они устроили демонстративную атаку, а затем — притворное отступление. Просчитанная до мелочей хитрость Шапура удалась: римские воины, обессиленные преследованием врага под палящими лучами солнца, оторвавшиеся от своего обоза и испытывающие невыносимую жажду, неизбежно должны были стремиться к захвату персидского лагеря любой ценой — это была единственная возможность добыть драгоценную воду. Таким образом, возвращаясь к началу столкновения у стен персидского лагеря, отметим, что приказ Констанция не вступать в бой был, по сути, неосуществим поскольку фактически обрекал римлян на невыносимые муки жажды; персидский царь, безусловно, понимал это и делал ставку на безвыходность положения римской армии в случае успешного выполнения первой части своего замысла — выманивания римлян к своему лагерю, которая, как мы видели, была полностью реализована.
      Захватив укрепление персов, римляне перебили всех застигнутых там врагов (lui. Or. I, 24С); видимо, это был небольшой арьергард, которым Шапур II решил пожертвовать для достижения своей главной цели. Более того, в пылу боя воины Констанция, по всей видимости, не пощадили даже местных жителей (напомним при этом, что все описываемые события происходили на римской территории): Либаний отмечает, что римские солдаты «грабили палатки и выносили продукты тех, кто трудился по соседству, и они убили всех, кого поймали; в живых остались только те, кто смог спастись бегством» (Liban. Or. LIX, 112).
      По словам Юлиана, после захвата лагеря римляне «проявляли великую храбрость в течение длительного времени, но затем стали обессиливать от жажды, и когда они случайно нашли емкости с водой, то испортили славную победу и дали противнику возможность спасти себя от поражения» (lui. Or. I, 24С). По сути Юлиан прямо говорит о том, что, оказавшись в персидском лагере и добыв желанную воду, римляне потеряли способность сохранять какое-либо подобие дисциплины и порядка, что серьезно изменило характер битвы. Примерно ту же мысль, но в несколько завуалированной форме, высказывает и Либаний: «Когда поражение (персов. — В. Д.) стало уже очевидным, им (римлянам. — В. Д.) требовался только еще более блистательный день, если бы это было возможно, для завершения своих подвигов...» (Liban. Or. LIX, 112).
      Таким образом, Либаний, как и Юлиан, констатирует, что успеха римлянам добиться не удалось, но он объясняет это не тем, что после захвата персидского лагеря действия римлян превратились в необузданный грабеж, а наступлением ночи, которая не позволила им «применить свое оружие в привычной для них манере» (Liban. Or. LIX, 112).
      К вопросу о том, каким образом персам, используя наступившую темноту, удалось «отомстить за свое поражение» и помешать римлянам «закрепить свой успех», мы еще вернемся. Однако наши главные источники — Либаний и Юлиан — содержат упоминание еще об одном событии, произошедшем в ходе захвата римскими солдатами персидского лагеря, которое заслуживает отдельного рассмотрения. Оба автора говорят о том, что в стане противника римляне обнаружили сына персидского царя (Liban. Or. LIX, 117; lui. Or. 1,24D). Расхождения между данными Либания и Юлиана незначительны: по версии антиохийского автора, сасанидский принц был взят в плен и после издевательств казнен; Юлиан же ничего не сообщает о пытках и казни, но, отчасти дополняя Либания, пишет о том, что вместе с царевичем в плен попала и вся его свита. При этом в качестве источника информации о пленении сына Шапура II Либаний называет свидетельства персидских перебежчиков (Liban. Or. LIX, 119). Учитывая, что речь Юлиана была написана позже панегирика Либания, а также то, что обоих авторов связывали тесные дружеские отношения, можно с уверенностью предположить, что сообщение о захвате сасанидского наследника престола в сочинении Юлиана носит несамостоятельный характер и является своего рода реминисценцией аналогичного сюжета из речи Либания. Следует также отметить, что наши авторы, к сожалению, не называют имени плененного персидского принца.
      Единственным текстом, где содержится более или менее определенное указание на то, как звали Сасанида, попавшего под Сингарой в руки римлян, является Феста, указывающий, что в ходе одного из сражений римлян с персами в правление Констанция погиб некий Нарсе (Narasarensi24 autem, ubi Narseus occiditur: Fest. XXVII, 3), который, в свете сообщений Либания и Юлиана, предположительно может быть идентифицирован как упомянутый ими сын Шапура II25.
      По некоторым косвенным признакам можно предположить, что глухой и сильно искаженный отголосок известий о том, что в ходе войн между Констанцием II и Шапуром II пострадал кто-то из представителей персидской правящей династии, имеется у Зонары (Zon. XIII, 5), о чем уже говорилось выше. Он пишет, что это был сам Шапур, однако данная информация не подтверждается другими источниками, и потому может рассматриваться в лучшем случае как несущественное дополнение к сообщениям наших основных источников.
      Еще более запутанным вопрос о возможной гибели под Сингарой сасанидского царевича делает упоминание Феофана Исповедника о том, что сын Шапура II по имени Нарсе погиб во время битвы с римлянами, произошедшей, судя по его словам, в районе Амиды еще при жизни Константина Великого (Theophan. А.М. 5815) (=322/323 г.). Во-первых, Феофан допускает явный анахронизм, поскольку войны Рима с Ираном, временно прекратившиеся в 298 г., возобновились только после смерти Константина в 337 г., а потому какой-либо битвы с персами (в том числе — при Амиде) в период правления этого императора быть просто не могло; во-вторых, не согласуется с данными Либания, Юлиана и Феста локализация Феофаном сражения, в ходе которого, якобы, погиб сын Шапура, в районе Амиды; ну и, наконец, в-третьих, весьма проблематичным является наличие у Шапура II в 322/ 323 г. сына, способного участвовать в боевых действиях, ибо самому Шапуру, родившемуся в 309 г., в это время едва исполнилось 14 лет26.
      Отсутствие имени взятого римлянами в плен представителя династии Сасанидов в речах Либания и Юлиана, и, напротив, его наличие в сочинении Феста — весьма примитивном и кратком изложении римской истории, где всему IV в. уделено лишь несколько страниц, — заставляет с осторожностью относиться к сведениям всех трех авторов. Не может не вызывать сомнения и опора Либания на сообщения персидских перебежчиков. Хотя сам ритор пишет, что «им нельзя не доверять», ибо, как ему кажется, «не станут же они услаждать (римлян. — В. Д.) выдумками об опасностях» (Liban. Or. LIX, 119), тем не менее, данные, полученные таким путем, часто являлись дезинформацией, целенаправленно распространяемой персами для введения противника в заблуждение [Дмитриев 2008: 150]. Кроме того, обращает на себя внимание и тот факт, что ни в одном другом источнике («Хронографию» Феофана мы в данном случае исключаем по причине как ее вторичности по отношению к текстам, синхронным с Сингарской битвой, так и крайне неясной и явно ошибочной трактовки сюжета, связанного с гибелью царевича Нарсе) ни слова (!) не говорится о таком значительном событии, каким должно было явиться пленение и смерть сына самого Шапура II [cp.: Mosig-Walburg 2000: 152]. Безусловно, римская официальная пропаганда не преминула бы использовать столь удачный повод для возвеличивания императора и всего Римского государства, что, вне всякого сомнения, должно было бы отразиться в многочисленных литературных памятниках той и последующих эпох — ведь именно такой резонанс вызвало пленение римлянами в ходе битвы при Сатале (297 г.) семьи шаханшаха Нарсе (293-302) и захват его казны, о чем упоминают Аврелий Виктор (Aur. Viet. De Caes. XXXIX, 35), Фест (Fest. XXV, 3), Евтропий (Eutrop. IX, 25, 1), Иероним (Hier. Chron. s. a. 302), Павел Орозий (Oros. VII, 25, 11), ФавстБузанд (III, 21) [Ееворгян 1953: 45-47], Иордан (lord. Get. ПО), Петр Патрикий (Petr. Patr. Fr. 13), Иоанн Малала (Malal. Chron. XII, 39), Феофан (Theophan. А. М. 5793) и Зонара (Zon. XII, 31). Однако, как уже было отмечено, за исключением двух панегириков и одного бревиария — сочинений, жанровая принадлежность которых отнюдь не вызывает доверия к содержащейся в них информации, — во всей массе источников по римской истории IV столетия нет даже намека на якобы произошедшее в ходе Сингарской битвы пленение сасанидского царевича.
      Все это не позволяет дать абсолютно однозначный ответ на вопрос о том, соответствует ли действительности сообщаемая Либанием и Юлианом информация о пленении и казни римлянами персидского наследника престола. Неслучайно поэтому, что к сведениям о гибели под Сингарой сына Шапура II специалисты относятся очень по-разному27. Тем не менее, в силу практически полного отсутствия в источниках (за исключением только двух писателей — Либания и Юлиана) каких-либо сообщений о взятии в плен и убийстве римлянами сасанидского принца, данный сюжет следует считать если не фантазией авторов панегириков, включенной ими в свои произведения с целью превознести императора Констанция и, таким образом, добиться расположения с его стороны28, то, как было отмечено выше, результатом введения римлян в заблуждение персидскими перебежчиками.
      6.   Завершающая фаза сражения
      О том, что произошло дальше, сообщают Либаний и Фест. По словам первого, когда сражение вступило в последнюю (собственно «ночную») фазу, римляне были обстреляны с холмов и забросаны копьями, в результате чего «потеряли доблестных мужей» (Liban. Or. LIX, 112). Еще более детально этот эпизод сражения описывает Фест: «После бегства царя, придя в себя после битвы и с помощью факелов отыскав желанную воду, они (римляне. — В. Д.) были погребены под тучей стрел, ибо сами безрассудно указали огнями, горящими в ночи, точное направление пускаемым по себе стрелам» (Fest. XXVII, 3).
      Приведенные сообщения Либания и Феста окончательно проясняют ситуацию и позволяют весьма детально восстановить события, последовавшие за захватом римлянами персидского лагеря. Очевидно, что на этом этапе сражения Шапуру вновь удалось перехитрить Констанция: вступив почти без боя в оставленный персами лагерь, римляне посчитали битву завершенной и приступили к поиску того, ради чего они ринулись на штурм вражеских укреплений — питьевой воды и добычи. Найдя емкости с водой, а также брошенное в лагере имущество, римские солдаты учинили ни кем не контролируемый грабеж. Поскольку к этому времени уже опустилась ночь, они были вынуждены зажечь факелы, которые стали прекрасным ориентиром для персидских стрелков и копьеметателей, засевших на окружающих лагерь вершинах холмов. В результате оказавшиеся в лагере римские воины подверглись массированному обстрелу с разных направлений. Мы не имеем точных данных о потерях, понесенных римлянами во время этих событий, однако слова Юлиана о том, что битва стоила римскому войску «потери всего трех или четырех человек» (lui. Or. I, 24D), в свете данных Либания и Феста не выдерживают никакой критики, особенно если учесть непревзойденное мастерство персидских стрелков из лука [Никоноров 2005: 157; Дмитриев 2008: 18, 102-108].
      Подвергшиеся обстрелу римляне сумели все же организовать какие-то ответные действия, о чем сообщает Либаний: «Лишенные из-за ночной темноты возможности ориентироваться, наступавшие на легковооруженных, сила которых заключалась в ведении боя на расстоянии, утомленные действиями против свежих войск, гоплиты... все же вытеснили противника с его позиций» (Liban. Or. LIX, 112). Сам по себе факт контратакующих мероприятий римлян, предпринятых в ответ на обстрел со стороны противника, выглядит вполне правдоподобно, однако малоубедительной является констатация Либанием успешности ответных действий римских воинов. Напомним, что речь идет о тяжелой пехоте, в полной темноте атакующей гораздо более подвижные, к тому же расположенные на возвышенностях легковооруженные персидские отряды. Более реалистичным представляется несколько иной вариант развития событий: причинив дезорганизованному противнику максимально возможный (и, судя по всему, весьма ощутимый) урон, персидские лучники и копьеметатели оставили свои позиции и под покровом ночи покинули поле боя.
      Отметим в связи с этим, что сведения Либания в какой-то мере могут пролить свет на происхождение приведенного выше указания Юлиана на крайнюю незначительность причиненного римлянам урона. Действительно, римская тяжелая пехота, двинувшаяся в направлении персидских лучников уже после того, как подверглась обстрелу на территории захваченного вражеского лагеря, судя по всему, почти не понесла потерь в ходе своей контратаки, поскольку активного противодействия римлянам персы уже не оказывали. Юлиан же, по всей видимости, допустил неточность, отнеся свое замечание о потере римской стороной «всего трех или четырех человек» к чуть более раннему этапу битвы — обстрелу персами находящихся в их лагере римлян.
      Данные события — попытка римлян предпринять контратаку и отход персов с последующим возвращением на свою территорию — фактически завершают Сингарское «ночное» сражение. Однако существует еще одна проблема, которой я вскользь коснулся по ходу изложения и по поводу которой источники сообщают крайне противоречивую информацию. Речь идет о том, ради чего, собственно, и затеваются все битвы — о победе.
      IV. ИТОГИ БИТВЫ: ЧЬЯ ПОБЕДА?
      Ответ на вопрос о том, на чьей стороне оказалась победа в результате того или иного сражения (в том числе — и рассмотренного выше), далеко не всегда являет­ся очевидным в силу, по крайней мере, трех обстоятельств, последнее из которых особенно актуально при изучении военной истории эпохи древности:
      1)    нечеткость критериев самого понятия «военная победа»;
      2)    зачастую имеющая место объективная неочевидность результатов сражения (типичный пример — Бородинская битва [Юлин 2008: 120]);
      3)    недостаточная информативность и необъективность источников, содержащих информацию о битве и ее результатах.
      Кроме того, оценка результатов любого вооруженного конфликта (будь то кратковременная стычка или же полномасштабная война) будет зависеть и от того, какие цели ставились его участниками, а также каковы были последствия этого столкновения для противоборствующих сторон в обозримой перспективе.
      Первоочередное значение для определения победителя, безусловно, имеют критерии, в соответствии с которыми мы можем более или менее однозначно сказать, что в данном случае победа досталась той или иной стороне. При этом очевидно, что критерии достижения либо недостижения победы будут различаться в зависимости от того, какой характер (или уровень) имеют анализируемые военные события — тактический, оперативный или же стратегический. Исходя из того, что «ночная» битва под Сингарой была единичным боевым столкновением, непосредственно не связанным с другими военными акциями, она имела тактическое значение; в связи с этим к ней применимы критерии победы в отдельном бою, сформулированные признанным классиком военной теории К. Клаузевицем, который по этому поводу писал: «Если мы еще раз бросим взгляд на совокупное понятие победы, то найдем в нем три элемента:
      1)    большие потери физических сил противника29;
      2)     такие же — моральных30;
      3)    открытое признание в этом, выраженное в отказе побежденного от своего намерения» [Клаузевиц 1934: 164].
      Однако очевидно, что для оценки материального и морального ущерба, понесенного сторонами в Сингарской битве, мы располагаем явно недостаточным материалом, к тому же представляющим взгляд лишь одной — римской — стороны31. В связи с этим, согласно тому же Клаузевицу, главным признаком, который в такой ситуации позволяет сколько-нибудь определенно говорить о том, достигнута победа в бою или нет, является наличие третьего элемента победы, о котором, в свою очередь, можно судить по общественно-политическому резонансу, вызванному результатами той или иной битвы. Как отмечает Клаузевиц, эта черта — «единственная, которая производит впечатление на общественное мнение вне армии (курсив мой. — В. Д.), воздействует на народы и правительства обеих воюющих сторон и на все другие причастные страны» [Клаузевиц 1934: 164]. От себя, отчасти перефразируя, отчасти развивая мысль Клаузевица, добавлю, что достаточно четким критерием «победоносности» какого-либо сражения следует считать не только общественное мнение, но и восприятие его итогов в исторической памяти того или иного народа.
      Иными словами, в данном случае для определения победителя в «ночной» битве 344 г. необходимо рассмотреть оценку итогов этого события, по возможности, в шантажированных (каковыми, конечно же, не являются панегирики Либания и Юлиана32) источниках. При этом, безусловно, приоритет необходимо отдать тем из них, которые были написаны уже после смерти Констанция II, поскольку лишь в этом случае можно говорить о непредвзятости того или иного автора в трактовке произошедших в правление данного императора событий. Из всех текстов, содержащих сведения о Сингарской битве, к таковым можно отнести сочинения Феста, Евтропия, Аммиана Марцеллина, Иеронима, Павла Орозия, Сократа Схоластика, Якова Эдесского, Иоанна Зонары и «Константинопольские консулярии», причем Яков Эдесский, «Константинопольские консулярии» и Зонара вообще ничего не сообщают об итогах «ночной» битвы, ограничиваясь, как было отмечено выше, простой констатацией события. В произведениях остальных шести авторов об итогах «ночной» битвы говорится в следующих строках33:
      1. Фест: «Однако, в битвах при Сисаре, Сингаре и еще раз при Сингаре, в которой участвовал сам Констанций, и при Сикгаре, а также при Констанции и когда была захвачена Амида, государство терпело жестокий ущерб при этом императоре... В ночной же битве при Элейе неподалеку от Сингары исход всех (персидских. — В. Д.) вторжений мог быть уравновешен, если бы император, обращаясь к своим обезумевшим от жестокости воинам, смог отговорить их от вступления в битву в неподходящее время, тем более что и характер местности, и наступившая ночь были против (римлян. — В. Д.)» (Fest. XXVII, 2-3).
      2. Евтропий: «Все битвы (Констанция II. — В. Д.) против Шапура кончались неудачно, кроме, пожалуй, одной, у Сингары, где он упустил явную победу из-за недисциплинированности своих солдат, ибо они нагло и безрассудно требовали дать сражение уже на закате дня» (Eutrop. X, 10, 1).
      3. Аммиан Марцеллин: «После непрерывного ряда войн и особенно событий при Элейе и Сингаре, где в ожесточенной ночной битве наши (римские. — В. Д.) войска потерпели жесточайшее поражение, персы не завладели еще Эдессой, не захватили мостов на Евфрате» (Ашш. Marc. XVIII, 5, 7).
      4. Иероним: «Ночное сражение против персов под Сингарой, в котором мы потеряли и без того сомнительную победу из-за упрямства наших войск» (Hieran. Chron. s. а. 348).
      5.  Павел Орозий: «Констанций без особого успеха провел девять сражений против персов и Шапура... В конце концов, когда он, принужденный возмущенными и разнузданными требованиями солдат, начал битву ночью, упустил почти обретенную победу, да мало того, был побежден» (Oros. VII, 29, 6).
      6.  Сократ Схоластик: «Констанций не имел ни в чем успеха, ибо в ночном сражении, которое происходило в пределах римской и персидской империи, персы, пусть и на короткое время, одержали верх» (Socr. Schol. II, 25, 5).
      Как мы видим, из шести авторов четыре — Фест (хотя и в несколько завуалированной форме), Аммиан, Орозий и Сократ — считают победителями персов, двое (Евтропий и Иероним) результат сражения для римской стороны уклончиво трактуют как «упущенную победу». Как мы видим, однозначно о победе римлян не говорится ни в одном (!) из рассмотренных источников. Таким образом, «общественное мнение вне армии», являющееся, по Клаузевицу, наиболее показательным критерием результата той или иной конкретной битвы, в данном случае было явно не на стороне римлян. При этом следует учесть, что мы располагаем текстами только римско-византийского происхождения, т. е. источниками заведомо антиперсидской направленности. Нетрудно представить, насколько же еще более очевидной выглядела бы победа Шапура, если бы в нашем распоряжении имелись сообщения о битве под Сингарой, представляющие точку зрения самих персов.
      V. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
      Итак, материал из проанализированных выше источников позволяет утверждать, что «ночное» сражение под Сингарой, достаточно подробно описанное в панегириках Либания и Юлиана, а также (более сжато или фрагментарно, зачастую — на уровне краткого упоминания) в сочинениях Феста, Евтропия, Аммиана Марцеллина, Иеронима, Павла Орозия, Сократа Схоластика, Якова Эдесского, Иоанна Зонары и в «Константинопольской консулярии», произошло летом (в июле или августе) 344 г. на равнине, расположенной непосредственно к западу от Тигра в направлении Сингары. Дата «ночной» битвы, содержащаяся в хрониках Иеронима и Якова Эдесского, а также в «Константинопольской консулярии» (348 г.), должна быть отнесена к другому сражению, также произошедшему под Сингарой, но четырьмя годами позднее.
      В ходе Сингарской битвы 344 г., растянувшейся (вместе с подготовительной фазой) на два дня, можно выделить ряд этапов:
      Первый день:
      —      переход персидской армии через Тигр;
      —      сооружение на западном (римском) берегу Тигра укрепленного лагеря.
      Второй день:
      —    расстановка войск на поле боя; атака сасанидской легкой кавалерии и ее притворное отступление к своему лагерю с целью изматывания противника и его заманивания в зону досягаемости персидских лучников и дротикометателей;
      —    временное прекращение боя на подступах к персидскому лагерю из-за приостановки римской контратаки, что, в свою очередь, было связано с опасением Констанция II оказаться в подготовленной персами засаде;
      —    бунт в римском войске и предпринятое вопреки приказу императора нападение римлян на персидский лагерь, начавшееся с наступлением темноты; оставление персами своего лагеря и его захват римским войском;
      —    обстрел расположившимися на соседних высотах сасанидскими лучниками и копьеметателями заполнивших персидский лагерь римских воинов; возвращение армии Шапура II на свою территорию.
      На всех этапах битвы инициатива находилась в руках персов, император Констанций же действовал в русле персидской стратегии, что позволило Шапуру II достичь поставленной цели, заключавшейся, вероятнее всего, не в захвате Сингары или разорении римских владений, а в причинении противнику как можно более серьезных военных потерь. При этом сообщаемая некоторыми латинскими и греческими авторами информация о пленении и убийстве римлянами сасанидского царевича, скорее всего, не соответствует действительности и является результатом либо заблуждения, либо сознательного искажения фактов.
      По вопросу о том, кто же победил в «ночном» сражении 344 г., источники содержат противоречивые (зачастую — полярно противоположные) сведения. Однако, как показывает более тщательное изучение источникового материала в сочетании с анализом результатов битвы под Сингарой с военно-теоретической точки зрения, победа оказалась на стороне персов.
      Литература
      1.  Источники
      Amm. Marc. — Ammianus Marcellinus. Römische Geschichte / Lateinisch und Deutsch und mit einem Kommentar versehen von W. Seyfarth. Bd. 1-4. Berlin, 1968-1971; Аммиан Mapцеллин. История /Пер. с лат. Ю. А. Кулаковского и А. И. Сонни. Вып. 1-3. Киев, 1906-1908.
      Aur. Vict. De Caes. — Sexti Aurelii Victoris De Caesaribus historia // Sexti Aurelii Victoris Historia Romana / Ex editione Th. Chr. Harlesii. Londini, 1829.
      Cass. Dio. — Dionis Cassii Cocceiani Historia romana / Cum annotationibus L. Dindorfii. Vol. 1-5. Lipsiae, 1863-1865.
      Cons. Const. — Consularia Constantinopolitana ad a. CCCXCV cum additamento Hydatii ad a. CCCCLXVIII: accedunt concularia chronici paschalis / Ed. Th. Mommsen// MGH (AA). Vol. IX. 1892. P. 196-248.
      Eutrop. —Eutropii Breviarium historiae romanae / Ed. F. Ruehl. Lipsiae, 1887; Евтропий. Краткая история от основания города / Пер. с лат. А. И. Донченко // Римские историки IV века. М., 1997. С. 5-76.
      Fest. — Festi Breviarium rerum gestarum populi romani / Ed. G. Freytag. Leipzig, 1886.
      Hier. Chron. —Die Chronik des Hieronymus / Ed. R. W. O. Helm. Berlin, 1956; Иероним Стридонский. Изложение хроники Евсевия Памфила // Творения блаженного Иеронима Стридонского. Ч. 5. Киев, 1880. С. 345М08.
      Horn. II. — Homer. The Iliad / With an English translation by A. T. Murray. London, 1828; F омер.
      Илиада / Пер. с древнегреч. Н. Енедича. СПб., 2001. lord. Get. —Iordanis De origine actibusque Getarum (Getica) /Rec. Th. Mommsen //MGH (AA). Vol. V/l. 1882. P. 53-138; Иордан. О происхождении и деяниях гетов. Getica / Пер. с лат. Е. Ч. Скржинской. М., 1960.
      Iul. Or. I — Julianus. Oration I. Panegyric in honour of the Emperor Constantius // The works of the Emperor Julian. Vol. 1 / Ed. by T. E. Page,M. A. and W. H. D. Rouse. Cambridge, 1913. P. 4-127.
      Jac. Edes. Chron. can. — The Chronological canons of James of Edessa // ZDMG. T. 53. 1899. S. 261-327.
      Liban. Or. LIX —Libanius. Oratio LIX //Libanii opera. Vol. IV / Rec. K. Foerster. Lipsiae, 1908. S. 201-296; Либаний. Хвалебное слово царям, в честь Констанция и Константа / Пер. с древнегреч. С. Шестакова//Речи Либания. T. I. Казань. С. 394-444.
      Liban. Or. XVIII — Libanius. Oratio XVIII // Libanii opera. Vol. II / Rec. R. Foerster. Lipsiae, 1904. S. 222-371; Либаний. Надгробная речь Юлиану / Пер. с древнегреч. С. Шестакова // Речи Либания. T. I. Казань. С. 308-394.
      Malal. Chron. — Ioannis Malalae Chronographia / Rec. I. Thum. Berolini, Novi Eboraci, 2000; The Chronicle of John Malalas / Transi, by E. Jeffreys, M. Jeffreys and R. Scott. Melbourne, 1986.
      Oros. — Pauli Orosii Historiarum adversus paganos libri VII / Rec. C. Zangemeister. Lipsiae, 1889; Павел Орозий. История против язычников / Пер. с лат. В. М. Тюленева. СПб., 2004.
      Petr. Patr. Fr. —Petri Patricii Fragmenta//FHG. Vol. 4. 1851. P. 181-191; Отрывки из истории патрикия и магистра Петра // Византийские историки Дексипп, Эвнапий, Олимпиодор, Малх, Петр Патриций, Менандр, Кандид, Ноннос и Феофан Византиец / Пер. с древне­греч. С. Дестуниса. СПб., 1860. С. 293-310.
      Proc. Bell. —Procopii De bellis libri I-VIII //Procopii Caesariensis Opera omnia. Vol. I—II / Rec. J. Нашу. Lipsiae, 1905.
      Ptol. — Claudii Ptolemaei Geographica. Vol. 1-3 / Ed. C. F. A. Nobbe. Lipsiae, 1843-1845. Socr. Schol. — Socratis Scholastici Ecclesiastica Historia with the Latin translation of Valesius / Ed. R. Hussey. T. I—III. Oxonii, 1853 ; Сократ Схоластик. Церковная история / Пер. с древнегреч. Санкт-Петербургской духовной академии. М., 1996.
      Theophan. — Theophanis Chronographia / Rec. C. de Boor. Lipsiae, 1883; Феофан. Летопись Византийца Феофана от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта / Пер. с древнегреч. В. И. Оболенского и Ф. А. Терновского. М., 1891.
      Zon. — Ioannis Zonarae Epitome Historiarum / Ed. L. Dindorfius. Vol. I-V. Lipsiae, 1868-1874.
      2. Исследования
      Адонц 1922: Адонц Н. Г. Фауст Византийский как историк // ХВ. Т. 6/3. С. 235-272.
      Геворгян 1953: История Армении Фавстоса Бузанда / Пер. с древнеарм. М. А. Геворгяна. Ереван (Памятники древнеармянской литературы. I).
      Дельбрюк 1994 : Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. 1. СПб.
      Дмитриев 2008: Дмитриев В. А. «Всадники в сверкающей броне». Военное дело сасанидского Ирана и история римско-персидских войн. СПб. (Militaria Antiqua. XII).
      Дмитриев 2010: Дмитриев В. А. К вопросу о месте «ночного» сражения под Сингарой // ВВУ. № 3. С. 87-90.
      Дмитриев 2011: Дмитриев В. А. Римская разведка в войнах с сасанидским Ираном (по данным Аммиана Марцеллина) // Иран и античный мир: политическое, культурное и экономическое взаимодействие двух цивилизаций. ТД международной научной конференции (Казань, 14-16 сентября 2011 г.). Казань. С. 105-106.
      Дмитриев 2012. Дмитриев В. А. «Ночное сражение» под Сингарой: к вопросу о хронологии военно-политических событий середины IV в. н. э. в Верхней Месопотамии // ПИФК. №3. С. 77-86.
      Дуров 2000. Дуров В. С. История римской литературы. СПб.
      Иностранцев 1909: Иностранцев К. А. Сасанидские этюды. СПб.
      Клаузевиц 1934: Клаузевиц К. О войне. М.
      Козлов 2003 : Козлов А. С. Еще раз об источниках восточно- и западно-римских консулярий // АДСВ. Вып. 38. С. 40-63.
      Колесников 1970: Колесников А. И. Иран в начале VII в. (источники, внутренняя и внешняя политика, вопросы административного деления). Л. (ПС. Вып. 22/85).
      Корсунский 1965: Корсунский А. Р. Вестготы и Римская империя в конце IV-начале V вв. // ВМЕУ. Серия IX. История. № 3. С. 87-95.
      Лебедев 1903: Лебедев А. П. Церковная историография в главных ее представителях с IV в. до XX в. СПб.
      Луконин 1969: Луконин В. Г. Завоевания Сасанидов на Востоке и проблема кушанской абсолютной хронологии // ВДИ. № 2. С. 20-44.
      Нефедкин 2010: НефедкинА. К. Древнеперсидская женщина на войне // SP. № 3. С. 137-144.
      Никоноров 2005: Никоноров В. П. К вопросу о парфянском наследии в сасанидском Иране: военное дело // Центральная Азия от Ахеменидов до Тимуридов: археология, история, этнология, культура. Материалы международной научной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения А. М. Беленицкого (Санкт-Петербург, 2-5 ноября 2004 года). СПб. С. 141-179.
      Соболевский 1962: Соболевский С. И. Историческая литература III-V вв. // История римской литературы. Т. 2. М. С. 420-437.
      Сукиасян 1963: СукиасянА. Г. Общественно-политический строй и право Армении в эпоху раннего феодализма (III—IX вв. н. э.). Ереван.
      Удальцова 1968: Удальцова 3. В. Мировоззрение Аммиана Марцеллина // ВВ. Т. 28. С. 38-58.
      Федорова 2001а: Федорова Е. Л. Бунты черни в «Деяниях» Аммиана Марцеллина// Личность — идея — текст в культуре средневековья и Возрождения. Иваново. С. 7-23.
      Федорова 2001 б : Федорова Е. Л. Личность и толпа как участники политических конфликтов у Аммиана Марцеллина // Социально-политические конфликты в древних обществах. Иваново. С. 87-99.
      Эзе 1983: Эзе Э. (ред.). Конный спорт. М.
      Юлин 2008: Юлин Б. В. Бородинская битва. М.
      Bagnall 1987 : Bagnall R. S. Consuls of the Later Roman Empire. Atlanta.
      Baldwin 1978: Baldwin B. Festus the Historian//Historia. Bd. 27. S. 197-217.
      Baldwin 1991a: Baldwin В. Eutropius//ODB. Vol. 2. P. 758.
      Baldwin 1991b: Baldwin В. Jerome //ODB. Vol. 2. P. 1033.
      Baldwin 1991c: Baldwin В. Libanios // ODB. Vol. 2. P. 1222.
      Baldwin 199 Id: Baldwin B. Sokrates //ODB. Vol. 3. P. 1923.
      Bams 1980: Barns T. D. Imperial chronology. A. D. 337-350 //Phoenix. Vol. 34. P. 160-166.
      Borries 1918: Borries E. Iulianus (Apostata) //RE. Bd. X/l. Sp. 26-91.
      Burgess 1999: Burgess R. W. Studies in Eusebian and post-Eusebian chronology. Stuttgart.
      Bury 1896: Bury J B. The date of the battle of Singara // BZ. Bd. 5. H. 2. S. 302-305.
      Chaumont 1986: Chaumont M L. Ammianus Marcellinus //Elr. Vol. 1. P. 977-979.
      CMH 1911 : The Cambridge Medieval History. Vol. 1. The Christian Roman Empire and the Foundation of the Teutonic kingdoms. Cambridge.
      Crump 1975: Crump G. A. Ammianus Marcellinus as a Military Historian. Wiesbaden (Historia: Einzelschriften. Ht. 27).
      Dindorfius 1868: Praefatio // Ioannis Zonarae Epitome Historiarum / Ed. L. Dindorfius. Vol. I. Lipsiae. P. IV-XXXIV.
      Dodgeon, Lieu 1994: The Roman Eastern Frontier and the Persian Wars (AD 226 — 363) A documentary history / Comp, and ed. by M. H. Dodgeon and S. N. C. Lieu. London; New York.
      Drijvers 1987: Drijvers H. J. W. Jakob von Edessa// Theologische Realenzyklopädie. Bd. 16. Berlin. S. 468-470.
      Ehester 1927: Eltester W. Sokrates Scholasticus//RE. Bd. ЗАЛ. Sp. 893-901.
      Fabbrini 1979: Fabbrini A Paolo Orosio — uno storico. Roma.
      Farrokh 2005: Farrokh K. Sassanian Elite Cavalry. Oxford; New York (Osprey Military Elite Series. 110).
      Foerster 1904: Libanii opera. Vol. 2 /Rec. R. Foerster. Lipsiae.
      Foerster 1908: Libanii opera. Vol. 4 / Rec. R. Foerster. Lipsiae.
      Foerster, Münscher 1925: Foerster R., Münscher K. Libanios //RE. Bd. XII/2. Sp. 2487-2488.
      Gibbon 1880: Gibbon E. The history of the decline and fall of the Roman Empire. Vol. 2. New York.
      Gimazane 1889: Gimazane J. Ammien Marcellin: sa vie et son œvre. Toulouse.
      Gregory 1991: Gregory T. E. Constantius II // ODB. Vol. 1. P. 524.
      Gregory, Cutler 1991: Gregory T. E., Cutler A. Julian// ODB. Vol. 2. P. 1079.
      Jones 1964: Jones A. H. Mi The Later Roman Empire 284-602: A Social, Economic and Administrative Survey. Vol. I. Oxford.
      Justi 1895: Justi A Iranisches Namenbuch. Marburg.
      Kazhdan 1991: Kazhdan A. Zonaras, John//ODB. Vol. 3. P. 2229.
      Kelly 1975: Kelly J. N. D. Jerome: his life, writings and controversies. London.
      Lane Fox 1997: Lane Fox R. J. The Itinerary of Alexander: Constantius to Julian// CQ. NS. Vol. 47/1. P. 239-252.
      Mosig-Walburg 1999: Mosig-Walburg K. Zur Schlacht bei Singara// Historia. Bd. XLVIII/3. S. 330-384.
      Mosig-Walburg 2000 : Mosig-Walburg K. Zu Spekulationen über den sasanidischen «Thronfolger Narsê» und seine Rolle in den sasanidisch-römischen Auseinandersetzungen im zweiten Viertel des 4. Jahrhunderts n. Chr. // IA. Vol. 35. P. 111-157.
      Papatheophanes 1986: Papatheophanes Mi The alleged death of Shapur IPs heir at the battle of Singara. A western reconsideration // AML Bd. 19. S. 249-262.
      Peeters 1931: Peeters P. L’Intervention politique de Constance II dans la Grande Arménie en 338 // Académie royale de Belgique. Bulletins de la Classe des lettres et des sciences morales et politiques. Bruxelles. Sér. 5. T. 17. P. 10M7.
      Penrose 2005: Penrose J. (ed.). Rome and Her Enemies. Oxford.
      Piganiol 1972: Piganiol A. L’Empire Chrétien (325-395). Paris.
      Portmann 1989: Portmann W. Die 59. Rede des Libanios und das Datum der Schlacht von Singa­ra//BZ. Bd. 82. S. 1-18.
      Rémondon 1964: Rémondon R. La Crise de L’Empire Romain de Marc-Aurèle à Anastase. Paris.
      Rohrbacher 2002: Rohrbacher D. The historians of Late Antiquity. London.
      Schippmann 1990: Schippmann K. Grtindzuge der Geschichte des Sasanidischen Reiches. Darmstadt.
      Seeck 1894: Seeck O. Ammianus (4) //RE. Bd. 1/2. Sp. 1845-1852.
      Seeck 1900: Seeck O. Constantius (4) //RE. Bd. IV/1. Sp. 1044-1094.
      Seeck 1914: Seeck O. Hydatius (2) //RE. 1914. Bd. IX/1. Sp. 40-43.
      Seeck 1920: Seeck O. Sapor (2) //RE. Bd. IA/2. Sp. 2334-2354.
      Seeck 1922: Seeck O. Geschichte des Untergangs der antiken Welt. Bd. 4. Stuttgart.
      Sievers 1868: Sievers R. Das Leben des Libanius. Berlin.
      Stein 1959: Stein E. Histoire du Bas-Empire I: De l’État Romain à l’État Byzantin (284-476). Paris.
      Sykes 1921: Sykes P. A history of Persia. Vol. 1. London.
      Thompson 1947: Thompson E. A. The historical work of Ammianus Marcellinus. Cambridge. Tillemont 1704: Tillemont L.-S.. Histoire des empereurs et des autres princes qui ont régné pendant les six premiers siècles de l’Eglise. Vol. 4. Paris.
      Vaux 1854: Vaux W. S W. Eleia // DGRG. Vol. I. P. 811.
      Vaux 1857: Vaux W. S W. Smgara//DGRG. Vol. IL P. 1006.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Свое название эта битва получила из-за времени суток, когда она завершилась.
      2. Все даты в данной статье — н. э.
      3. В этой связи авторы «Кембриджской средневековой истории» применительно к Сингарской битве отмечают даже, что она была «единственным сражением (первой половины IV в. —В. Д.) о котором мы располагаем сколько-нибудь детальной информацией» [СМН 1911: 57].
      4. Вопрос о времени создания Либанием своей речи важен с точки зрения датировки описываемой в ней Сингарской битвы. Существуют две обоснованные даты написания LIX речи Либания: конец 344 — начало 345 гг. и 2) конец 348 — начало 349 гг. Аргументация в пользу более ранней даты содержится в работе В. Портмана [Portmann 1989]; более позднюю дату обосновывают, в основном, исследователи XIX— начала XX в.: Р. Сивере [Sievers 1868: 52 (Anm. 8), 56], Р. Форстер [Foerster 1908: 201], О. Зеек [Seeck 1922: 93] и др.; о вариантах датировки LIX речи Либания см. также: Lane Fox 1997: 246]. Я склоняюсь к точке зрения В. Портмана как наиболее обоснованной.
      5. В рукописях император ошибочно назван Константом [Mosig-Walburg 1999: 351].
      6. Следует также отметить, что приведенные буквальные совпадения носят явно не случайный характер и вызваны, скорее всего, частичной зависимостью исторического произведения Орозия от «Бревиария» Феста.
      7. Эта часть настоящей работы представляет собой переработанный и уточненный вариант материала, опубликованного мною ранее [Дмитриев 2010].
      8. О том, насколько осторожно вели себя персы при выборе времени и места битвы, красноречиво сообщает известный среднеперсидский военный трактат «Аин-Намэ» [Иностранцев 1909: 46—49)]. См. также: Дмитриев 2008: 95-122.
      9. Борьба за обладание крепостями составляла основное содержание боевых действий римской и персидской армий в ходе римско-персидских войн ([Колесников 1970: 49; Дмитриев 2008: 123; Crump 1975: 89, 97, 101].
      10. К похожему выводу (правда, основываясь на несколько иных аргументах) приходит и К. Мосиг-Вальбург [Mosig-Walburg 1999: 361-374; 2000: 114].
      11. Подробнее о вариантах датировки Сингарской битвы см.: Tillemont 1704: 672; Bury 1896: 302-305; Stein 1959: 138; Portmann 1989: 2; Mosig-Walburg 1999: 330-384.
      12. Проблема, однако, как раз и заключается в том, что Аммиан ни слова не говорит о каких-либо хронологических ориентирах, указывающих на дату описанной Либанием, Юлианом и рядом других авторов «ночной» битвы; если бы это было так, то задача по датировке Сингарского сражения решалась бы, вероятно, значительно проще и точнее.
      13. Другие аргументы в пользу 344 г. см. также в работах: Mosig-Walburg 1999: 331-334; Portmann 1989: 10. На этом фоне вывод Т. Барнса о том, что Юлиан ошибся, говоря о «ночной» битве под Сингарой как произошедшей за шесть лет до восстания Магненция [Barns 1980: 163], представляется неубедительным.
      14. Юлиан начинает свой рассказ о Сингарской битве со слов: «Лето было все еще в самом разгаре» (Θέρος μέν γάρ ήν άκμάζον ετι) (lui. Or. I, 23B).
      15. Однако это вовсе не означает, что сведения трех упомянутых выше хроник о «ночной» битве при Сингаре, датируемой в них 348 г., абсолютно не соответствуют действительности. Представляется, что и Иероним, и автор «Хроники Идация», и Яков Эдесский, как это ни парадоксально, сообщают достоверную (прежде всего с хронологической точки зрения) информацию, косвенно подтверждаемую другими источниками. У нас есть все основания полагать, что в их произведениях говорится еще об одном (т. е. не о том, что описано Либанием и Юлианом) «ночном» сражении, произошедшем также под Сингарой, но не в 344, а в 348 г. Мысль о том, что окрестности Сингары дважды становились полем битвы между римлянами и персами в 340-х гг., и что именно этим обусловлены существующие в источниках расхождения в датировке и описании, казалось бы, одного и того же события, неоднократно высказывалась в историографии [см.: Barns 1980: 13; Portmann 1989: 14; Dodgeon, Lieu 1994: 386; Mosig-Walburg 1999: 377; и др.]. Однако специального изучения Сингарская битва 348 г., как и вопрос о хронологии военно-политических событий в Северной Месопотамии в 40-е гг. IV в., не получила. Всему комплексу указанных проблем посвящена моя недавняя статья [Дмитриев 2012].
      16. Подробнее о роли женщин в военном деле Древнего Ирана см.: Нефедкин 2010.
      17. Из слов Аммиана (Amm. Marc. XVIII. 9, 3—4) следует, что численность гарнизона Амиды во время осады 359 г. составляла не менее семи тысяч воинов (без учета гражданского населения, часть которого явно принимала участие в защите города от персов) [Дмитриев 2008: 134-135]. Таким образом, соотношение потерь обороняющихся и нападающих, по Аммиану, составило, приблизительно, 1:3, что абсолютно вписывается в нормы потерь живой силы в войнах доиндустриальной эпохи и указывает на в целом достоверный характер сведений Аммиана Марцеллина о современных ему военно-политических событиях.
      18. Вероятно, Аммиан Марцеллин ошибся, называя реку, через которую переправилась армия Шапура II в 359 г., Анзабой. Скорее всего, речь здесь должна идти о Тигре, поскольку Аммиан сообщает, что переправа через реку происходила вскоре после того, как персидская армия (продвигавшаяся, несомненно, в северном направлении), миновала Ниневию (окрестности совр. Мосула); таким образом, Большой Заб к этому времени находился уже далеко позади войска персов, и форсировать они должны были именно Тигр.
      19. К. Мосиг-Вальбург метко характеризует этот пассаж из панегирика Юлиана как «сцену в театральном стиле» [Mosig-Walburg 1999: 345].
      20. Здесь и далее время восхода и захода солнца в районе Сингары рассчитано с помощью программы «Sun or Moon Rise», размещенной на сайте Морской обсерватории США (USNO) [URL: usno.navy.mil/USNO/astronomical-applications/data-services/rs-one-year-world (дата обращения: 08.10.2010)].
      21. 5-7 часов утра— начало персидской атаки; 10-12 часов— начало римской контратаки; 15-17 часов — появление персов и римлян под стенами персидского лагеря.
      22. В позднеантичной литературе персы часто именуются парфянами либо мидянами (см., например: (Amm. Marc. XXV, 4, 13; XXIX, 1, 4; Eutrop. IX, 8, 2, 19, 1; Proc. Bell. I, 1, 17; и др.).
      23. Кардинальное значение изменений в римской военной и политической организации, произошедших вследствие Адрианопольской катастрофы, не раз отмечалась в историографии [см. например: Дельбрюк 1994: 232-233; Корсунский 1965: 95; Rémondon 1964: 191; Piganiol 1972: 363-364].
      24. Битва под Нарасарой неизвестна по другим источникам, как неизвестен и населенный пункт с таким названием. В связи с этим вопрос о том, где же она произошла, остается дискуссионным. В. Портман полагает, что название этого сражения у Феста связано не с каким-либо географическим объектом, а с тем, что в нем, по мысли автора «Бревиария», погиб Нарсе; в результате искаженного отражения Фестом этой информации имя Нарсе в измененном виде перекочевало в название битвы [Portmann 1989: 16). П. Питерс в топониме «Нарасара» видел искаженное наименование горной речки к западу от Сингары, известной под названием Нахр-Гиран [Peeters 1931: 44], однако, как было показано выше, описанная Либанием, Юлианом и другими авторами «ночная» Сингарская битва происходила не западнее, а восточнее Сингары. Видимо, с целью «примирения» противоречивых данных, содержащихся в источниках, М. Папафеофанес выдвинул версию, согласно которой битва при Нарасаре, в которой, по Фесту, погиб Нарсе, была первой фазой рассматриваемого нами «ночного» сражения [Papatheophanes 1986: 253], однако в свете работ К. Мосиг-Вальбург это предположение выглядит необоснованным [Mosig-Walburg 1999: 368; 2000: 142].
      25. Упоминание Феста о том, что в одной из битв римлян с персами погиб Нарсе (причем автор не указывает прямо, что это был сын Шапура II), в сочетании с данными Либания и Юлиана является единственным и, как кажется, весьма зыбким основанием для того, чтобы предполагать наличие у Шапура Великого сына с таким именем, как это делает, например, Ф. Юсти [Justi 1895: 222].
      26. Существуют также более поздние датировки упоминаемой в «Хронографии» кампании, в ходе которой, по словам Феофана, была взята Амида и погиб царевич Нарсе, — 335 г. [Portmann 1989: 16) и 336 г. [Dodgeon, Lieu 1994: 135]. Однако, как справедливо отмечает В. Портман, и в этом случае трудно предположить, что у Шапура II уже имелся наследник, способный командовать армией [Portmann 1989: 16].
      27. О существующих в историографии точках зрения см.: Mosig-Walburg 1999: 376-377; 2000.
      28. Это вполне вероятно, поскольку оба панегириста — и Либаний, и Юлиан — являлись скрытыми идейными и политическими противниками Констанция II, и лесть в его адрес могла снять с них возможные подозрения в нелояльности императору. К. Мосиг-Вальбург, констатируя невозможность однозначного ответа на вопрос о гибели под Сингарой сын Шапура II, также же склоняется к мысли о том, что известия о пленении и убийстве римлянами Нарсе, содержащиеся в сочинениях Либания, Юлиана и Феста, являются фальсификацией [Mosig-Walburg 2000: 149-152]. Нельзя также исключать, что выдуманный сюжет с «пленением» и «гибелью» персидского царевича был включен Либанием и Юлианом в свои панегирики, в том числе, и в качестве своеобразной реминисценции, навеянной событиями конца III в., а именно — упомянутым выше пленением Галерием в 297 г. семьи персидского царя, носившего имя Нарсе. Таким образом, возможно, наши панегиристы хотели намекнуть, что Констанций II своей доблестью не уступает самому Галерию — соправителю императора Диоклетиана и прославленному победителю персов.
      29. Имеются в виду потери живой силы и материальных ресурсов.
      30. Под моральными потерями Клаузевиц понимает «утрату порядка, мужества, доверия, сплоченности и внутренней связи» [Клаузевиц 1934: 160].
      31. Подобная ситуация характерна и для многих других (если не всех) сражений, причем не только эпохи древности. В связи с этим К. Клаузевиц отмечал, что «донесения обеих сторон о размере потерь убитыми и ранеными никогда не бывают точны, редко — правдивы, а в большинстве случаев переполнены умышленными извращениями... Для суждения о потерях моральных сил нет какого-либо удовлетворительного мерила» [Клаузевиц 1934: 164].
      32. Однако даже Либаний и Юлиан, несмотря на все применяемые ими хитроумные риторические ходы и уловки, призванные доказать поражение персов в битве под Сингарой, фактически соглашаются с тем, что римляне, как минимум, не смогли одержать окончательную победу. Это видно из слов Либания о том, что воинам Констанция «требовался только еще более блистательный день, если бы это было возможно (курсив мой. — В. Д.), для завершения своих подвигов» (Liban. Or. LIX, 112), и фразы Юлиана, согласно которой римляне «дали противнику возможность спасти себя от поражения» (lui. Or. I, 24С). Кроме того, сама по себе необходимость обоснования факта победы римлян говорит, как минимум, о нерешительности исхода битвы как для самих авторов панегириков, так и для их адресатов.
      33. В приведенных цитатах курсивом выделены слова, наиболее ярко показывающие оценку итогов битвы тем или иным автором.
    • "Примитивная война".
      Автор: hoplit
      Небольшая подборка литературы по "примитивному" военному делу.
       
      - Multidisciplinary Approaches to the Study of Stone Age Weaponry. Edited by Eric Delson, Eric J. Sargis.
      - Л. Б. Вишняцкий. Вооруженное насилие в палеолите.
      - J. Christensen. Warfare in the European Neolithic.
      - DETLEF GRONENBORN. CLIMATE CHANGE AND SOCIO-POLITICAL CRISES: SOME CASES FROM NEOLITHIC CENTRAL EUROPE.
      - William A. Parkinson and Paul R. Duffy. Fortifications and Enclosures in European Prehistory: A Cross-Cultural Perspective.
      - Clare, L., Rohling, E.J., Weninger, B. and Hilpert, J. Warfare in Late Neolithic\Early Chalcolithic Pisidia, southwestern Turkey. Climate induced social unrest in the late 7th millennium calBC.
      - ПЕРШИЦ А. И., СЕМЕНОВ Ю. И., ШНИРЕЛЬМАН В. А. Война и мир в ранней истории человечества.
      - Алексеев А.Н., Жирков Э.К., Степанов А.Д., Шараборин А.К., Алексеева Л.Л. Погребение ымыяхтахского воина в местности Кёрдюген.
      -  José María Gómez, Miguel Verdú, Adela González-Megías & Marcos Méndez. The phylogenetic roots of human lethal violence //  Nature 538, 233–237
       
       
      - Иванчик А.И. Воины-псы. Мужские союзы и скифские вторжения в Переднюю Азию.
      - Α.Κ. Нефёдкин. ТАКТИКА СЛАВЯН В VI в. (ПО СВИДЕТЕЛЬСТВАМ РАННЕВИЗАНТИЙСКИХ АВТОРОВ).
      - Цыбикдоржиев Д.В. Мужской союз, дружина и гвардия у монголов: преемственность и
      конфликты.
      - Вдовченков E.B. Происхождение дружины и мужские союзы: сравнительно-исторический анализ и проблемы политогенеза в древних обществах.
       
       
      - Зуев А.С. О БОЕВОЙ ТАКТИКЕ И ВОЕННОМ МЕНТАЛИТЕТЕ КОРЯКОВ, ЧУКЧЕЙ И ЭСКИМОСОВ.
      - Зуев А.С. Диалог культур на поле боя (о военном менталитете народов северо-востока Сибири в XVII–XVIII вв.).
      - О. А. Митько. ЛЮДИ И ОРУЖИЕ (воинская культура русских первопроходцев и коренного населения Сибири в эпоху позднего средневековья).
      - К. Г. Карачаров, Д. И. Ражев. ОБЫЧАЙ СКАЛЬПИРОВАНИЯ НА СЕВЕРЕ ЗАПАДНОЙ СИБИРИ В СРЕДНИЕ ВЕКА.
      - Нефёдкин А. К. Военное дело чукчей (середина XVII—начало XX в.).
      - Зуев А.С. Русско-аборигенные отношения на крайнем Северо-Востоке Сибири во второй половине  XVII – первой четверти  XVIII  вв.
      - Антропова В.В. Вопросы военной организации и военного дела у народов крайнего Северо-Востока Сибири.
      - Головнев А.В. Говорящие культуры. Традиции самодийцев и угров.
      - Laufer В. Chinese Clay Figures. Pt. I. Prolegomena on the History of Defensive Armor // Field Museum of Natural History Publication 177. Anthropological Series. Vol. 13. Chicago. 1914. № 2. P. 73-315.
      - Защитное вооружение тунгусов в XVII – XVIII вв. [Tungus' armour] // Воинские традиции в археологическом контексте: от позднего латена до позднего средневековья / Составитель И. Г. Бурцев. Тула: Государственный военно-исторический и природный музей-заповедник «Куликово поле», 2014. С. 221-225.
       
      - N. W. Simmonds. Archery in South East Asia &the Pacific.
      - Inez de Beauclair. Fightings and Weapons of the Yami of Botel Tobago.
      - Adria Holmes Katz. Corselets of Fiber: Robert Louis Stevenson's Gilbertese Armor.
      - Laura Lee Junker. WARRIOR BURIALS AND THE NATURE OF WARFARE IN PREHISPANIC PHILIPPINE CHIEFDOMS.
      - Andrew  P.  Vayda. WAR  IN ECOLOGICAL PERSPECTIVE PERSISTENCE,  CHANGE,  AND  ADAPTIVE PROCESSES IN  THREE  OCEANIAN  SOCIETIES.
      - D. U. Urlich. THE INTRODUCTION AND DIFFUSION OF FIREARMS IN NEW ZEALAND 1800-1840.
      - Alphonse Riesenfeld. Rattan Cuirasses and Gourd Penis-Cases in New Guinea.
      - W. Lloyd Warner. Murngin Warfare.
      - E. W. Gudger. Helmets from Skins of the Porcupine-Fish.
      - K. R. HOWE. Firearms and Indigenous Warfare: a Case Study.
      - Paul  D'Arcy. FIREARMS  ON  MALAITA  - 1870-1900. 
      - William Churchill. Club Types of Nuclear Polynesia.
      - Henry Reynolds. Forgotten war. 
      - Henry Reynolds. THE OTHER SIDE OF THE FRONTIER. Aboriginal Resistance to the European Invasion of Australia.
      -  Ronald M. Berndt. Warfare in the New Guinea Highlands.
      - Pamela J. Stewart and Andrew Strathern. Feasting on My Enemy: Images of Violence and Change in the New Guinea Highlands.
      - Thomas M. Kiefer. Modes of Social Action in Armed Combat: Affect, Tradition and Reason in Tausug Private Warfare // Man New Series, Vol. 5, No. 4 (Dec., 1970), pp. 586-596
      - Thomas M. Kiefer. Reciprocity and Revenge in the Philippines: Some Preliminary Remarks about the Tausug of Jolo // Philippine Sociological Review. Vol. 16, No. 3/4 (JULY-OCTOBER, 1968), pp. 124-131
      - Thomas M. Kiefer. Parrang Sabbil: Ritual suicide among the Tausug of Jolo // Bijdragen tot de Taal-, Land- en Volkenkunde. Deel 129, 1ste Afl., ANTHROPOLOGICA XV (1973), pp. 108-123
      - Thomas M. Kiefer. Institutionalized Friendship and Warfare among the Tausug of Jolo // Ethnology. Vol. 7, No. 3 (Jul., 1968), pp. 225-244
      - Thomas M. Kiefer. Power, Politics and Guns in Jolo: The Influence of Modern Weapons on Tao-Sug Legal and Economic Institutions // Philippine Sociological Review. Vol. 15, No. 1/2, Proceedings of the Fifth Visayas-Mindanao Convention: Philippine Sociological Society May 1-2, 1967 (JANUARY-APRIL, 1967), pp. 21-29
      - Armando L. Tan. Shame, Reciprocity and Revenge: Some Reflections on the Ideological Basis of Tausug Conflict // Philippine Quarterly of Culture and Society. Vol. 9, No. 4 (December 1981), pp. 294-300.
      - Karl G. Heider, Robert Gardner. Gardens of War: Life and Death in the New Guinea Stone Age. 1968.
       
       
      - Keith F. Otterbein. Higi Armed Combat.
      - Keith F. Otterbein. THE EVOLUTION OF ZULU WARFARE.
       
      - Elizabeth Arkush and Charles Stanish. Interpreting Conflict in the Ancient Andes: Implications for the Archaeology of Warfare.
      - Elizabeth Arkush. War, Chronology, and Causality in the Titicaca Basin.
      - R.B. Ferguson. Blood of the Leviathan: Western Contact and Warfare in Amazonia.
      - J. Lizot. Population, Resources and Warfare Among the Yanomami.
      - Bruce Albert. On Yanomami Warfare: Rejoinder.
      - R. Brian Ferguson. Game Wars? Ecology and Conflict in Amazonia. 
      - R. Brian Ferguson. Ecological Consequences of Amazonian Warfare.
      - Marvin Harris. Animal Capture and Yanomamo Warfare: Retrospect and New Evidence.
       
       
      - Lydia T. Black. Warriors of Kodiak: Military Traditions of Kodiak Islanders.
      - Herbert D. G. Maschner and Katherine L. Reedy-Maschner. Raid, Retreat, Defend (Repeat): The Archaeology and Ethnohistory of Warfare on the North Pacific Rim.
      - Bruce Graham Trigger. Trade and Tribal Warfare on the St. Lawrence in the Sixteenth Century.
      - T. M. Hamilton. The Eskimo Bow and the Asiatic Composite.
      - Owen K. Mason. The Contest between the Ipiutak, Old Bering Sea, and Birnirk Polities and
      the Origin of Whaling during the First Millennium A.D. along Bering Strait.
      - Caroline Funk. The Bow and Arrow War Days on the Yukon-Kuskokwim Delta of Alaska.
      - HERBERT MASCHNER AND OWEN K. MASON. The Bow and Arrow in Northern North America. 
      - NATHAN S. LOWREY. AN ETHNOARCHAEOLOGICAL INQUIRY INTO THE FUNCTIONAL RELATIONSHIP BETWEEN PROJECTILE POINT AND ARMOR TECHNOLOGIES OF THE NORTHWEST COAST.
      - F. A. Golder. Primitive Warfare among the Natives of Western Alaska. 
      - Donald Mitchell. Predatory Warfare, Social Status, and the North Pacific Slave Trade. 
      - H. Kory Cooper and Gabriel J. Bowen. Metal Armor from St. Lawrence Island. 
      - Katherine L. Reedy-Maschner and Herbert D. G. Maschner. Marauding Middlemen: Western Expansion and Violent Conflict in the Subarctic.
      - Madonna L. Moss and Jon M. Erlandson. Forts, Refuge Rocks, and Defensive Sites: The Antiquity of Warfare along the North Pacific Coast of North America.
      - Owen K. Mason. Flight from the Bering Strait: Did Siberian Punuk/Thule Military Cadres Conquer Northwest Alaska?
      - Joan B. Townsend. Firearms against Native Arms: A Study in Comparative Efficiencies with an Alaskan Example. 
      - Jerry Melbye and Scott I. Fairgrieve. A Massacre and Possible Cannibalism in the Canadian Arctic: New Evidence from the Saunaktuk Site (NgTn-1).
       
       
      - ФРЭНК СЕКОЙ. ВОЕННЫЕ НАВЫКИ ИНДЕЙЦЕВ ВЕЛИКИХ РАВНИН.
      - Hoig, Stan. Tribal Wars of the Southern Plains.
      - D. E. Worcester. Spanish Horses among the Plains Tribes.
      - DANIEL J. GELO AND LAWRENCE T. JONES III. Photographic Evidence for Southern
      Plains Armor.
      - Heinz W. Pyszczyk. Historic Period Metal Projectile Points and Arrows, Alberta, Canada: A Theory for Aboriginal Arrow Design on the Great Plains.
      - Waldo R. Wedel. CHAIN MAIL IN PLAINS ARCHEOLOGY.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored Horses in Northwestern Plains Rock Art.
      - James D. Keyser, Mavis Greer and John Greer. Arminto Petroglyphs: Rock Art Damage Assessment and Management Considerations in Central Wyoming.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored
 Horses 
in 
the 
Musselshell
 Rock 
Art
 of Central
 Montana.
      - Thomas Frank Schilz and Donald E. Worcester. The Spread of Firearms among the Indian Tribes on the Northern Frontier of New Spain.
      - Стукалин Ю. Военное дело индейцев Дикого Запада. Энциклопедия.
      - James D. Keyser and Michael A. Klassen. Plains Indian rock art.
       
      - D. Bruce Dickson. The Yanomamo of the Mississippi Valley? Some Reflections on Larson (1972), Gibson (1974), and Mississippian Period Warfare in the Southeastern United States.
      - Steve A. Tomka. THE ADOPTION OF THE BOW AND ARROW: A MODEL BASED ON EXPERIMENTAL
      PERFORMANCE CHARACTERISTICS.
      - Wayne  William  Van  Horne. The  Warclub: Weapon  and  symbol  in  Southeastern  Indian  Societies.
      - W.  KARL  HUTCHINGS s  LORENZ  W.  BRUCHER. Spearthrower performance: ethnographic
      and  experimental research.
      - DOUGLAS J. KENNETT, PATRICIA M. LAMBERT, JOHN R. JOHNSON, AND BRENDAN J. CULLETON. Sociopolitical Effects of Bow and Arrow Technology in Prehistoric Coastal California.
      - The Ethics of Anthropology and Amerindian Research Reporting on Environmental Degradation
      and Warfare. Editors Richard J. Chacon, Rubén G. Mendoza.
      - Walter Hough. Primitive American Armor. 
      - George R. Milner. Nineteenth-Century Arrow Wounds and Perceptions of Prehistoric Warfare.
      - Patricia M. Lambert. The Archaeology of War: A North American Perspective.
      - David E. Jonesэ Native North American Armor, Shields, and Fortifications.
      - Laubin, Reginald. Laubin, Gladys. American Indian Archery.
      - Karl T. Steinen. AMBUSHES, RAIDS, AND PALISADES: MISSISSIPPIAN WARFARE IN THE INTERIOR SOUTHEAST.
      - Jon L. Gibson. Aboriginal Warfare in the Protohistoric Southeast: An Alternative Perspective. 
      - Barbara A. Purdy. Weapons, Strategies, and Tactics of the Europeans and the Indians in Sixteenth- and Seventeenth-Century Florida.
      - Charles Hudson. A Spanish-Coosa Alliance in Sixteenth-Century North Georgia.
      - Keith F. Otterbein. Why the Iroquois Won: An Analysis of Iroquois Military Tactics.
      - George R. Milner. Warfare in Prehistoric and Early Historic Eastern North America.
      - Daniel K. Richter. War and Culture: The Iroquois Experience. 
      - Jeffrey P. Blick. The Iroquois practice of genocidal warfare (1534‐1787).
      - Michael S. Nassaney and Kendra Pyle. The Adoption of the Bow and Arrow in Eastern North America: A View from Central Arkansas.
      - J. Ned Woodall. MISSISSIPPIAN EXPANSION ON THE EASTERN FRONTIER: ONE STRATEGY IN THE NORTH CAROLINA PIEDMONT.
      - Roger Carpenter. Making War More Lethal: Iroquois vs. Huron in the Great Lakes Region, 1609 to 1650.
      - Craig S. Keener. An Ethnohistorical Analysis of Iroquois Assault Tactics Used against Fortified Settlements of the Northeast in the Seventeenth Century.
      - Leroy V. Eid. A Kind of : Running Fight: Indian Battlefield Tactics in the Late Eighteenth Century.
      - Keith F. Otterbein. Huron vs. Iroquois: A Case Study in Inter-Tribal Warfare.
      - William J. Hunt, Jr. Ethnicity and Firearms in the Upper Missouri Bison-Robe Trade: An Examination of Weapon Preference and Utilization at Fort Union Trading Post N.H.S., North Dakota.
      - Patrick M. Malone. Changing Military Technology Among the Indians of Southern New England, 1600-1677.
      - David H. Dye. War Paths, Peace Paths An Archaeology of Cooperation and Conflict in Native Eastern North America.
      - Wayne Van Horne. Warfare in Mississippian Chiefdoms.
      - Wayne E. Lee. The Military Revolution of Native North America: Firearms, Forts, and Polities // Empires and indigenes: intercultural alliance, imperial expansion, and warfare in the early modern world. Edited by Wayne E. Lee. 2011
      - Steven LeBlanc. Prehistoric Warfare in the American Southwest. 1999.
       
       
      - A. Gat. War in Human Civilization.
      - Keith F. Otterbein. Killing of Captured Enemies: A Cross‐cultural Study.
      - Azar Gat. The Causes and Origins of "Primitive Warfare": Reply to Ferguson.
      - Azar Gat. The Pattern of Fighting in Simple, Small-Scale, Prestate Societies.
      - Lawrence H. Keeley. War Before Civilization: the Myth of the Peaceful Savage.
      - Keith F. Otterbein. Warfare and Its Relationship to the Origins of Agriculture.
      - Jonathan Haas. Warfare and the Evolution of Culture.
      - М. Дэйви. Эволюция войн.
      - War in the Tribal Zone Expanding States and Indigenous Warfare Edited by R. Brian Ferguson and Neil L. Whitehead.
      - I. J. N. Thorpe. Anthropology, Archaeology, and the Origin of Warfare.
      - Антропология насилия. Новосибирск. 2010.
      - Jean Guilaine and Jean Zammit. The origins of war : violence in prehistory. 2005. Французское издание было в 2001 году - le Sentier de la Guerre: Visages de la violence préhistorique.

    • Kwan-Wai So. Japanese Piracy in Ming China During the 16th Century.
      Автор: hoplit
      Kwan-wai So. Japanese piracy in Ming China during the 16th century. Michigan State University Press, 1975. 251 p. ISBN: 0870131796. 
    • Kwan-Wai So. Japanese Piracy in Ming China During the 16th Century.
      Автор: hoplit
      Просмотреть файл Kwan-Wai So. Japanese Piracy in Ming China During the 16th Century.
      Kwan-wai So. Japanese piracy in Ming China during the 16th century. Michigan State University Press, 1975. 251 p. ISBN: 0870131796. 
      Автор hoplit Добавлен 12.01.2018 Категория Китай
    • Индийские диковины.
      Автор: hoplit
      Histoire générale de l'empire du Mogol depuis sa fondationsur les Mémoires portugais de Manouchi, Venitien. Par le P. Fr. Catrou. 1708.
      Storia do Mogor or Mogul India 1653-1708 by Niccolo Manucci. Английское издание 1907 года. Раз, два, три, четыре.
      Чудная история, произошедшая при общении Мануччи с Джай Сингхом. Если не путаю - 1665. Возможно - начало 1666 или вторая половина 1664.