Пастухов А.М. Китайская армия при династии Мин (вторая половина XIV – первая половина XV веков).

   (0 отзывов)

hoplit

Китайская армия при династии Мин (вторая половина XIV – первая половина XV веков).

Пастухов А.М.


В результате длительной национально-освободительной войны в Китае с 1368 г. установилась власть
национальной династии Мин (明, 1368-1644). Остатки монгольских войск, продолжавшие в течение
некоторого времени сопротивление в Ляодуне (遼東), Юньнани (雲南) и Ганьсу (甘肅), постепенно
уничтожались или переходили на сторону победителей. К 1387 г. пали последние оплоты монголов в
застенном Китае, и минские войска активизировали свои походы в Монголию, начавшиеся еще в 1370
году и продолжавшиеся до 1424 года. В дальнейшем экспансия Минов приостанавливается до 1449 г.,
когда, пытаясь продолжить славные традиции императора Юнлэ (永樂, 1402-1425), его внук Чжэнтун (正
統, 1435-1449) лично возглавил поход минских войск против ойратов. Однако времена изменились – в
результате ряда стратегических ошибок минского командования произошло ожесточенное сражение у
Тумубао (土木堡, 1449), котором китайские войска потерпели сокрушительное поражении. В плен к
ойратам попал сам император.


От момента начала победоносных походов против монголов при первом минском императоре Хунъу (紅
雨, 1368-1398), когда в 1370 г. в плен попал наследник монгольского престола Майдарибала, до
сокрушительного поражения в 1449 г., завершившегося восьмилетним пленом минского Сына Неба –
этот период отражает целую эпоху в развитии китайской армии.


Залогом побед императора Хунъу была реорганизованная повстанческая армия, достигшая редкого в
истории баланса между отдельными родами войск и удачно сочетавшая китайские воинские традиции с
последними достижениями военной техники. Многочисленная конница минской армии формировалась
как из китайцев, так и из войск монгольских военачальников, перешедших на сторону династии Мин.
Например, один из самых известных минских кавалерийских военачальников – генерал Му Ин – был
монголом. Помимо сильной конницы, Хунъу сумел создать боеспособную пехоту, что после падения
династии Тан (唐, 618-904), было для Китая скорее исключением, нежели правилом. Некоторое время
после смерти первого императора инерция эпохи Хунъу сохранялась, обеспечивая победы минских
войск, однако уже к середине правления его сына Юнлэ вооруженные силы Китая претерпели
серьезные изменения.


Комплектование. 

 

В конце правления императора Хунъу китайская армия достигала численности 1200
тысяч человек. Почти половина из них – 522186 человека – была расквартирована вдоль северного
рубежа, проходившего несколько севернее Великой Китайской Стены. Китайские войска состояли из
потомственных военных. Все население, насчитывавшее в конце XIV века 65 млн. человек , было
разделено на 2 категории – податные «гражданские» семьи (民戶) и освобожденные от налогов
«военные» семьи (軍戶). Общая численность «военных семей» составляла к началу XV века 2 млн.
человек. Служба в солдатах и принадлежность к командному составу была наследственной. Согласно
постановлению от 6.01.1403, если в семье военнослужащего было 3 военнообязанных, то службу нес
только один из них. Он считался «основным», а остальные – «запасными». Дополнительным источником
живой силы для армии являлись преступники, которых предписывалось отправлять на военную службу
на границу или же в места с нездоровым климатом. Для привлечения личного состава к службе в
отдаленных приграничных районах проводилась политика поощрения переселения военных семей, для
чего им выплачивались подъемные, предоставлялись скот, инвентарь, семенной материал и ссуды на
построение жилища. При императоре Юнлэ, пользовавшемся большим авторитетом среди монгольских
аймаков, кочевавших в приграничной полосе у Пекина и Ляодуна, начался наем на службу монгольских
и чжурчжэньских отрядов вместе с их командирами. Однако в XIV-XV веках наем войск за плату
оставался лишь эпизодической мерой, к которой прибегали нечасто и которая не оказывала решающего
влияния на структуру вооруженных сил. Офицерские кадры были потомственными, однако
существовала теоретическая возможность выдвижения по службе и не-потомственных офицеров – если
кандидат мог пройти военные экзамены (武科), его могли зачислить в штат военных чиновников с
правом дальнейшего продвижения по службе и передачи своей должности по наследству.
Снабжение Армия получала ежемесячный рисовый паек в соответствии с количеством и званием
военнослужащих. Источником поступлений были налоги, получаемые с гражданского населения , и
зерно, собираемое в военных поселениях.


Табл. 1 Ежемесячный рисовый паек солдат минской армии

Категория военнослужащих - Размер пайка


Кавалерист - 2 даня (2 石)
Пехотный пятидесятник - 1 дань 5 доу (1  石 5 斗)
Пехотный десятник - 1 дань 2 доу (1  石 2 斗)
Рядовой пехоты - 1 дань (1 石)


Кроме того, солдаты обеспечивались за счет государства оружием, одеждой, фуражом, ватой и
материей для пошива одежды. Для этого правительство было вынуждено прикреплять к каждому
крупному гарнизону по нескольку административных единиц (волостей и уездов), налоговые
поступления с которых шли на обеспечения войск продовольствием. Крестьяне этих уездов выполняли
наряду с солдатами военно-строительные работы и привлекались к исполнению транспортной
повинности. Налоговое бремя было очень тяжело – на содержание армии в мирное время расходовалось
до ¼ от ежегодных налоговых поступлений в казну.


Для обеспечения войск конями были не только открыты специальные чайные торги, находившиеся под
контролем правительства, но и заведены правительственные конюшни в провинции Чжили (1395). В
дальнейшем армейских коней начали разводить в Шаньдуне и Хэнани, но эти конные заводы не
обеспечивали всех потребностей армии и даже для пограничных разъездов коней было недостаточно.
Помимо жалования натурой, офицеры разных рангов получали от правительства содержание серебром,
бумажными деньгами и дорогими тканями. Как бы то ни было, эти выдачи считались частичной заменой
выдачи зерном, поэтому общее жалование считалось в данях зерна. Жалование офицера варьировалось
в зависимости от ранга (品) в пределах 60-1044 даней, однако за счет возможности получения ранга
знатности за военные заслуги жалование могло возрасти до 5000 даней.


Облегчить налоговое бремя и обеспечить армию продовольствием неоднократно пытались за счет
создания военных поселений (屯田). В отличие от состояния в военном сословии служба в военно-
поселенных войсках не считалась наследственной. Для формирования военных поселений было решено
в приказном порядке перевести для обработки земли 7/10 солдат от общей численности подразделений
в приграничных районах и 8/10 – в центральных районах. Воинов, переведенных в военные поселения,
наделяли землей, инвентарем и рабочим скотом. Стандартный размер надела составлял 50 му (3,07
га) , однако, в зависимости от района и качества земли, размер надела мог быть увеличен до 3 цин
(18,5 га) и выше. Общее количество земельных массивов, занятых военными поселениями, составляло
1/10 от общего земельного фонда империи. Первый год военнопоселенец освобождался от налогов. В
дальнейшем платил по 1 доу зерна с 1 му. Средний налог с военнопоселенческого надела составлял с
1404 г. 12 даней зерна в счет основного налога, и 6 даней – в счет дополнительного. Однако
правительство стремилось переложить бремя расходов на армию на плечи самих военных. Сам Юнлэ
писал 8 марта 1404 г. в письме к начальнику военных поселений в Хэнани (河南) Лю Ину: «Если усталый
и ослабший народ снова заставить оказывать помощь солдатам, которые [сейчас] отдыхают [от ратных
дел], то он будет еще больше страдать, а солдаты – бездельничать. Ведь солдат держат для защиты
народа. Разве можно из-за них [приносить] народу [лишние] страдания?». Для этого руководство
военных поселений поощрялось за сбор дополнительного налога с военнопоселенцев в повышенном
размере (до 5-кратного превышения установленной в 1404 г. ставки) и штрафовалось за недоимки. Это
способствовало развитию злоупотреблений местного военного руководства, стремившегося вывести на
поля максимальное количество солдат.


Однако такая система, успешно решая проблему обеспечения войск продовольствием, неминуемо таила
в себе ухудшение боевых качеств минской армии. По словам минского чиновника Го Ляна, в момент
вторжения врага солдаты оказываются на земледельческих работах, откармливают скот и совершенно
небоеготовы. Военный губернатор Датуна У Гао, сообщал, что количество солдат, занятых на
сельхозработах, слишком много, и оставшиеся на действительной службе солдаты не могут обеспечить
оборону границ. Военачальники стремились отправить как можно больше солдат на сельхозработы.
Иногда количество солдат, занятых на поле, составляло до 90% от личного состава подразделения.
Организация Руководство армией было сосредоточено в руках императора, которому подчинялись ваны,
высшие военачальники и чиновники Военной Палаты (兵部). Для принятия решений по всем насущным
вопросам было сформировано Главное Управление (都督府), реорганизованное в 1380 г. в Армейское
Главное Управление (軍都督府), делившееся на 5 управлений (Переднее, Заднее, Центральное, Левое и
Правое). Каждое управление ведало региональными военными комиссиями своего региона (督指揮司).
Сама армия делились на столичные войска (около 400 тысяч человек, расквартированных в Пекине и
Нанкине) , и провинциальные, размещенные вдоль границ и в административных центрах империи.
Кроме того, в уделах, выделенных императором Хунъу для своих сыновей, носивших титул ванов (王),
имелись личные войска ванов – от 3 до 19 тысяч солдат и офицеров. В Нанкине (затем это управление
перенесли в Пекин) размещалось столичное военное управление. Кроме него имелось еще 13
провинциальных военных управлений. Вдоль границы с Монголией было образовано 9 укрепленных
районов (鎭), оборонявшихся сильными армейскими группировками численностью от 20 до 90 тысяч
человек:


1. Ляодун (遼東鎭) – 87402 солдата и офицера.
2. Цзичжоу (薊州鎭) – 50371 солдат и офицер.
3. Сюаньфу (宣府鎭) – 54909 солдат и офицеров.
4. Датун (大同鎭) – 59909 солдат и офицеров.
5. Саньгуань ( –  三關鎭 Три заставы) – 22093 солдат и офицеров (11702 кавалеристов).
6. Юйлинь (楡林鎭) – более 30 тысяч солдат и офицеров.
7. Нинся (寧夏鎭) – 70263 солдата и офицера.
8. Ганьсу (甘肅鎭) – 79945 солдат и офицеров.
9. Гуюань (沽源鎭) – 67294 солдата и офицера.
С 1 месяца 1368 г. структура регулярных войск (官兵) строилась по десятичному принципу:
1. Десяток (什), состоявший из 11 человек – 10 солдат и десятника
2. Полусотня (伍什), состоявшая из 56 человек – 50 солдат, 5 десятников и 1 пятидесятника
3. Сотня (百戶所), состоявшая из 113 человек – 100 солдат, 10 десятников, 2 пятидесятников и 1
сотника.
4. Тысяча (千戶所), состоявшая из 1130 человек в составе 10 сотен.
5. Вэй (衛), состоявший из 5 тысяч и насчитывающий 5684 человек (5000 солдат, 600 младших
командиров, 84 старших командира, в т.ч. судьи и канцеляристы).


Высшим соединением было временное объединение нескольких вэев для решения конкретных
оперативно-тактических задач. Для решения оперативных вопросов в каждом округе был назначен юцзи
цзянцзюнь (遊擊將軍), командовавший подвижными соединениями, готовыми выступить по первому
приказу.


Особняком стояли войска ванов – по закону от 1372 г. в каждом уделе создавалось управление войсками
вана (指揮司) и 3 охранных гарнизона (護衛). Частично их формировали путем откомандирования солдат
и офицеров из расквартированных в уделе регулярных частей в распоряжение вана, частично – путем
передачи готовых гарнизонов под командование вана. Каждый такой гарнизон насчитывал по 10 сотен
штатного состава под командованием тысячника и его помощника (в том же чине, но младшего ранга).
Кроме того, у ванов были собственные охранные войска (侍衛). Их численность составляла не менее 672
солдат под командованием 3 командующих (指揮), 6 тысячников (千戶) и 6 сотников (百戶).


Отличительной особенностью воинов в этих подразделениях были копья с флагом (旗槍). Ваны имели
право по своему усмотрению устраивать учения для повышения боеспособности своих войск. Их воинам
не требовалось работать в военных поселениях. Практически все время они занимались несением
караульной службы в ставках ванов и боевой подготовкой, и являлись самыми боеспособными войсками
в уделе. Кроме того, ваны имели право привлекать к этим учениям и регулярные войска. Постепенно
происходил перевод лучших регулярных частей под командование удельных ванов. Охранные войска
ванов возрастали численно и качественно с 1372 г. до 1402 г., когда с началом правления Юнлэ
вооруженные силы ванов в уделах были ликвидированы.


Обучение.

Солдаты проходили обучение в соответствии с установлениями, разработанными еще
императором Хунъу. Правительство дало жесткую установку на создание боеспособных частей: «Тем,
кто [поддерживает] спокойствие в Поднебесной, ни на один день нельзя забывать о военной
готовности. Поэтому солдаты должны быть обученными, оружие отточенным, а ряды –
дисциплинированными». Однако при огромной численности армии тяжело было поддерживать все части
в одинаково боеспособном состоянии. Часть солдат, работавших в военных поселениях, проходила
крайне нерегулярное обучение после окончания сельскохозяйственных работ. Их боеспособность была
гораздо ниже столичных войск, не принимавших участия в сельскохозяйственном производстве.
Понимая это, правительство дополняло свое первое требование другим, несколько менявшим смысл
первого: «[Главное] для армии – это ее искусство, а не многочисленность. [Если] ты будешь
придерживаться наставлений по обучению [войск], то [найдешь] способ, как даже с тысячью человек
[организовать] достойную [оборону]. Большая армия – это лишь пустая трата провианта без всякой
пользы».


Таким образом, отчетливо понимая невозможность поддержания одинаковой боеспособности всей
массы войск, правительство делало ставку на обученные столичные войска, составлявшие костяк
армейских группировок в случае начала боевых действий. Поддержание боеспособности
провинциальных войск возлагалось на их командиров. Для того, чтобы местное начальство не было
заинтересовано в эксплуатации солдат в качестве военных поселенцев, а прилагало усилия для их
обучения, была предусмотрена ротация войск. Для этого часть солдат отправляли в Пекин, где для их
обучения было сформировано три специальных подразделения ин (營), один из которых обучал
стрелков из огнестрельного оружия. Кроме того, часть солдат, уже прошедших обучение, отправлялось
на временное усиление гарнизонов, расквартированных вдоль Великой Китайской Стены, что можно
рассматривать как дополнительное военное обучение.


Столичные войска проходили обучение по плану, предписанному высшим военным руководством. Из
занятий исключались периоды сильной жары и морозов, что сокращало время обучения на 3-4 месяца в
год. В это время войска лишь несли караульную службу в столице и ее окрестностях. Основой обучения
были стрельба из лука и обучение верховой езде. Крупный военный деятель конца периода Мин Мао
Юаньи (茅元儀, 1594-1640) говорил: «Лук – глава над всеми видами оружия. Древние, говоря о военных
делах, головой [военного дела] называли лук и стрелы». Рукопашному бою с оружием войска обучались
лишь частично – преимущественно, гвардейские и столичные части. Рукопашным боем без оружия
овладевали только немногие солдаты – гвардейские части и телохранители военачальников. В целом,
навыки рукопашного боя без оружия были неприменимы в полевом бою, поэтому им пренебрегали,
предпочитая борцовские техники. В бою основная ставка делалась на действия стрелковым оружием.
Отряды пикинеров прикрывали стрелков из луков и ручниц от атак вражеской конницы, однако их
действия не предполагали активных действий в бою. Активные действия пехоты были редкостью – лишь
в случае присутствия на поле боя хорошо обученных отрядов столичных войск, обычно игравших роль
резерва.


Обучение военных чиновников происходило в том же ключе – обязательными считались умения
стрелять верхом с коня и в пешем строю, делать силовые упражнения и цитировать наизусть
канонизированные в эпоху Сун (宋, 960-1279) военные трактаты (武經七書). Специальных военно-
технических знаний не требовалось. Дополнительные знания офицеры получали либо в ходе службы,
проходя обучение в Пекине или участвуя в походах и маневрах, либо читая военные трактаты,
распространяемые в рукописных списках. У нас нет данных о том, что среди военных специально
распространялись военные сочинения типа «Уцзин цзунъяо» (武經重要, 1044) – видимо, их изучение
являлось опцией, желательной, но не обязательной. К тому же, особенности комплектования армии не
способствовали изучению дополнительной военной литературы – зачастую потомственные офицеры
рассматривали свою должность лишь как стабильный источник получения дохода, пренебрегая
изучением военного дела. Нехватка специальных знаний отчасти компенсировалась личным
мастерством, что вело к преобладанию в армии командиров-предводителей, а не офицеров в
современном смысле слова.


Вооружение и военная техника. 

Войска были вооружены разнообразным древковым и клинковым
оружием, включавшим пики, древковые мечи дадао (大刀), «волчьехвостые копья» лансянь (狼筅),
трезубцы (鎲鈀) и боевые шесты (棍). Оружие дистанционного боя было представлено луками (как
простыми, массовыми, так и композитными) и арбалетами (в т.ч. и многозарядными). Войска имели
значительное количество защитного вооружения. Защитное вооружение изготавливались в соответствии
с разработанными стандартами – обычно это были пластинчато-нашивные доспехи покроя халат (как
правило, без рукавов), пластины для которых изготавливали из кожи или проклеенной в несколько
слоев бумаги. Кроме того, в рассматриваемый период продолжали применяться ламеллярные
конструкции с пластинами из разных материалов (металла, кожи, бумаги, рога). Гвардейские части
получали кольчуги без рукавов в виде халата с осевым разрезом и с четырьмя полами, плечи и руки
защищали длинные (до запястья) ламинарные наплечники. Воины носили шлемы разных типов –
сфероконические, тулья которых была составлена из 4 кожаных или металлических пластин,
скрепленных фигурными накладками, с открытой бармицей (различных конструкций), шпилем с
султаном и козырьком (盔); изредка употреблялись полусферические шлемы с полями, популярные в
период Юань (簷冑); в начальный период существования династии употреблялись шлемы с
полусферической тульей, конструктивно аналогичные шлемам с полями и являвшиеся упрощенной
моделью шлема с полями, которую носили офицеры (圓胄); часть солдат, особенно не проходивших
регулярную военную подготовку, носили конические шляпы, плетеные из лакированных прутьев
глицинии (藤胄) или бамбуковой щепы, а также различные головные повязки (戰巾) и тюрбаны. Войска
применяли круглые щиты (旁牌) – как правило, кавалерия и отряды пеших меченосцев. Для создания
полевых заграждений применяли разные по конструкции станковые щиты (立牌) и переносные рогатки
(拒馬槍). Подобные заграждения, при слабой подготовке основной массы пехоты к ближнему бою,
играли очень важную роль по защите своих стрелков, но сковывали инициативу китайских войск.
Из военной техники, применявшейся китайскими войсками, следует отметить катапульты, в т.ч. и
требюше (фр. Trebuchet) с противовесом (襄陽砲), продолжавшие некоторое время использоваться в
империи Мин по инерции с эпохи Юань , станковые арбалеты (床弩), разнообразные осадные
приспособления – тараны, осадные башни, лестницы и т.д. Однако после окончания боевых действий в
собственно Китае осадное искусство начало быстро деградировать и существенная часть этих
приспособлений не использовалась в течение долгого времени.


К одной из самых интересных разновидностей минской военной техники относятся боевые повозки (戰
車), первое упоминание о которых мы нашли для 1390-х годов – в уделе Нин было расквартировано 80
тысяч солдат и 6 тысяч боевых повозок. По видимому, эти боевые повозки продолжали традицию,
заложенную сунским полководцем Вэй Шэном (1120-1164) в битве с чжурчжэньской конницей под
Хайчжоу (海州), состоявшейся в 1163 г.. Конструктивные особенности их неизвестны, однако, по
аналогии с позднейшими боевыми повозками, примененными в середине XVI века минскими
военачальниками Юй Даю (俞大猷, 1503-1580) и Ци Цзигуаном (戚繼光, 1528-1587), мы можем
предположить, что это были фургоны с высокими бортами, на которых устанавливались станковые
арбалеты и натяжные камнеметы. В бою они выполняли роль передвижного укрепления (нем.
Wagenburg), на которое опиралась минская конница и под прикрытием которой вела бой минская
пехота.


Особое внимание следует уделить оснащению минских войск огнестрельным оружием (火器) –
ручницами чунтун (銃筒), «огненными копьями» (火槍) и передвижными реактивными системами
залпового огня хочэ (火車), которые появились на вооружении еще юаньских войск , а также легкие
полевые орудия (火炮), древнейшее из которых датировано 1332 г. (3 год эры Чжишунь). Китайская
пехота постоянно использовала огнестрельное оружие в полевых и крепостных сражениях. Сначала из
ручниц стреляли небольшими стрелами, выбрасывавшимися силой давления пороховых газов, затем
перешли на стрельбу свинцовыми и железными пулями и дробью. Прицельные приспособления и замок
отсутствовали – воспламенение затравки производилось зажженным фитилем, подносимым к
запальному отверстию стрелком вручную. Дальность и меткость подобного оружия была крайне
невелика – до 30-40 метров можно было попасть прямой наводкой в строй вражеских воинов, однако
поражение индивидуально выбранной цели оставалось проблематичным. Поэтому ручницы являлись
чисто коллективным оружием, пригодным лишь для массового использования большой группой воинов.
В ходе войны во Вьетнаме (1406-1428) китайцы усовершенствовали свои ручницы, начав применять по
вьетскому образцу деревянные пыжи (木馬子) для улучшения обтюрации и, соответственно, увеличению
дальности и точности прямого выстрела, а также снабдив запальное отверстие откидной крышкой для
предохранения затравочного пороха от сырости. При подготовке к возможному отражению вторжения
войск амира Тимура, ожидавшегося в 1405 г., войска, расквартированные в Ганьсу и Нинся, получили
дополнительное количество огнестрельного оружия. Значение огнестрельного оружия для войск
династии Мин хорошо сформулировал военный деятель середины XV века Тэн Чжао: «Обычно [мы]
полагались на «огненные копья» для того, чтобы разгромить врагов и одержать победы. От [эры
правления] Юнлэ до [эры правления] Сюандэ (宣德, 1426-1435) [воины с «огненными копьями»] были
хорошо обучены и северные варвары (虜賊) боялись их больше всего».


Реактивные системы залпового огня хочэ использовались преимущественно в качестве
психологического оружия – массовый старт ракет (火箭) с пускового станка происходил в клубах огня и
дыма и сопровождался сильным грохотом, пугавшим коней вражеской конницы. Выбрасываемые силой
порохового заряда стрелы поражали врага на дистанции 80-120 м., однако высокой точностью такой
залп не отличался.


Артиллерийские орудия типа да цзяньцзюнь пао (大將軍砲) первый раз из известных нам упоминаний
встречаются при описании похода во Вьетнам в 1407 г. Судя по позднейшим (вторая половина XVI века)
аналогам, это были цельнолитые дульнозарядные артиллерийские орудия большого калибра (линейный
калибр достигал 160 мм.), метавшие каменные или чугунные ядра.


Помимо ручного огнестрельного оружия и пушек минские войска использовали и мины – в 1400 г.
правительственные войска применили против конницы мятежного Янь-вана «огненные снаряды»,
опалявшие приближавшуюся монгольскую и чжурчжэньскую конницу. К сожалению, более подробных
описаний столь раннего применения пороховых мин в Китае нам неизвестно.


Фортификация.

Основные принципы фортификации в период Мин оставались прежними – в период Юань
фортификация не получила серьезного развития и многие интересные и перспективные явления в
крепостном строительстве, появившись в период Сун, так и не нашли широкого применения. Основным
оборонительным рубежом страны оставались укрепления Великой Китайской Стены (萬里長城), где
продолжалось возведение небольших опорных пунктов, называемых О.В. Зотовым «хуторами-
крепостями». Кроме того, строились многочисленные деревоземляные укрепления (堡) как за линией
Великой Китайской Стены, так и во внутренних землях Китая (особенно на угрожаемых направлениях).
Только в районе Датуна было более 40 малых земляных крепостей, а в Ганьчжоу – 46 малых земляных
крепостей. Первоначально предполагалось строить такие крепости в расположении каждой армейской
тысячи, но император Юнлэ счел это излишним и повелел «командирам гарнизонов [крепостей] из 5-6
или же 4-5 военных поселений выбрать одно расположение в удобном месте и сосредотачивать там
[силы в случае] вторжения врага».


Китайские крепости рассматриваемого периода представляют собой ограды преимущественно
квадратного начертания. Конструкция стен представляет собой плотно утрамбованный земляной вал
3,5-6 метровой высоты и толщиной от 2 до 8 м. Валганг, прикрытый зубцами примерно 1,5-1,8 метровой
высоты, позволял размещать на нем артиллерийские орудия и перебрасывать отряды солдат на
угрожаемый участок. Стены имели от 4 до 8 ворот с надвратными башнями. По углам крепостных стен
были угловые башни с легкими павильонами для укрытия солдат. Башни могли фланкировать мертвую
зону у подошвы стены. Крепости окружали рвом разной глубины. Для обеспечения долговременной
обороны в крепости копали колодцы, строились арсеналы и продовольственные склады. На башнях
устанавливали сигнальные орудия (號砲) , предназначенные для звуковой сигнализации. Роль
внутренних укреплений играл дом коменданта. Кроме того, при возникновении опасности прорыва
внешнего пояса укреплений гарнизон копал рвы внутри крепости и устанавливал железный чеснок (鐵
藜). На улицах создавались запасы горючих материалов, которые поджигались при проникновении в
крепость крупных сил врага. Воины, укрывавшиеся за легкими переносными заграждениями и
постройками, стреляли из огнестрельного оружия и луков.


Система укрепленных районов строилась на создании групп мелких крепостей, опирающихся на 1-2
крупные крепости с большим гарнизоном, артиллерией и расквартированными подвижными
кавалерийскими соединениями, которые предназначались для оперативных действий и оказания
помощи атакованным укреплениям. Перед крепостями часто строили небольшие укрепленные
аванпосты в виде замкнутых оград-частоколов. В них дежурили по 5 солдат, сменявшихся раз в сутки. В
случае появления неприятеля они должны были зажечь 3 огня и 3 раза выстрелить из сигнальной
пушки.


Тактика.

Тактические приемы минской армии строились, исходя из способа ведения боевых действий
основных противников режима – монгольских войск династии Юань и повстанческих формирований
прочих лидеров, также претендовавших на создание своих государственных образований. В первом
случае необходимо было противостоять многочисленной коннице, умевшей атаковать как в плотном
строю с копьями, так и обхватывать фланги и заходить в тыл противнику отрядами легковооруженных
лучников. Во втором – уметь брать штурмом крепости, прорывать плотные развернутые построения
вооруженной древковым и огнестрельным оружием пехоты, действовать на воде.


Соответственно, минская армия была вынуждена искать баланс между пехотой и конницей и способами
их применения на поле боя. В результате было достигнуто гармоничное соотношение между родами
войск, позволявшее с успехом громить как конкурентов-повстанцев, так и монгольских нойонов.
Соответственно, тактика минских войск сочетала как передовую пехотную тактику, так и проработанную
и апробированную монголами кавалерийскую тактику.


Для противостояния монгольской коннице минские военачальники стремились максимально
использовать техническое превосходство – минская конница, несмотря на свои хорошие боевые
качества, не могла сравниться в численности с монголами. Для этого пехота строилась на поле боя
развернутое построение в 2-3 линии. Первая линия состояла из нескольких шеренг, составленных из
воинов с древковым оружием, предназначенных защищать стрелков из ручниц от атак вражеской
конницы, и самих стрелков. В промежутках между подразделениями пехоты располагались хочэ.
Конница занимала положение во второй линии и на флангах. Третью линию занимали резервные
подразделения. Иногда перед строем пехоты выставляли переносные полевые заграждения – рогатки
или станковые щиты. При опасности охвата позиции с флангов и тыла применялось и «квадратное
построение» (方陣), напоминавшее каре.


Сражения протекали по стандартной схеме – остановив вражескую конницу массированным огнем из
огнестрельного оружия и внеся смятение в ряды атакующих применением хочэ, китайские войска
атаковали своей многочисленной и сильной кавалерией. В сражениях, проводимых лично императором
Юнлэ и полководцами его школы, широко применялся фланговый удар кавалерийским отрядом. Как
правило, этого удара расстроенный и потерявший в бою с пехотой значительное количество людей и
коней враг уже не мог.


В боях против пехоты минские войска также стремились реализовать свой потенциал в огнестрельном
оружии, однако для прорыва полевых укреплений противника приходилось использовать отряды хорошо
подготовленных к рукопашному бою пехотинцев, атаковавших строй врага, понесшего потери от
действий минских стрелков, с мечами и щитами, в плотном построении. В целом, надо отметить, что
пехотная тактика минских войск начала периода Мин напоминала действия европейских пикинеров,
рондашьеров и аркебузиров, поскольку войскам приходилось решать примерно одинаковые тактические
задачи.


Штурм укреплений производился теми же способами, что и в эпохи Сун и Юань – в связи с отсутствием у
Китая противников, обладавших уровнем фортификации, адекватным китайскому, дополнительного
стимула для развития осадного искусства у китайцев не возникало. Фортификация также не получила
дополнительного развития. С начала периода Мин осадное искусство и фортификация в Китае вступила
в эпоху своей стагнации.


Серьезное техническое преимущество над потенциальным противником одновременно являлось
залогом и силы, и слабости китайских вооруженных сил. Расходы на содержание огромной сухопутной
армии не позволяли уделить надлежащего внимания развитию флота, а применение массированного
огня из ручниц и ракетных установок обладало настолько разрушительным и деморализующим
противника эффектом, что делало неактуальной серьезную подготовку солдат для ведения рукопашного
боя. Прикрытие частей лучников и стрелков из ручниц пикинерами или искусственными заграждениями
практически исключало возможность серьезного рукопашного боя для основной части минской пехоты.
Ударной силой, осуществляющей маневр и наносящей решающий удар, стала конница, в которой
служило много монголов и чжурчжэней. Ни монгольская конница, ни китайская и вьетнамская пехота –
основные противники китайских войск в конце XIV – начале XV веков – не могли противостоять минским
войскам в полевом сражении.


Войны империи Мин в XIV-XV веках. 

Характерной особенностью войн, которые вели минские императоры, было придание им статуса карательного похода (征) против мятежников, не признающих над собой власть династии Мин. Соответственно, война, как правило, не оформлялась какими-либо дипломатическими действиями – не начиналась с формального объявления войны противнику и не
заканчивалась заключением мирного договора. Это стимулировало почти постоянную пограничную
войну на северных и западных границах империи и почти постоянные карательные походы против
южных племен, формально включенных в состав империи, но не окончательно покоренных. Такое
положение было вызвано особой системой взглядов на мир и положение в нем Китая. В отечественной
синологии это мировоззрение получило название синоцентризма. Согласно его положениям, все народы
мира не могли образовывать государства, являвшиеся ровней Китаю (敵國), и неизбежно являлись
подданными китайской империи, но временно отколовшиеся в ходе смут. Соответственно, они делились
на вассалов (藩) и варваров (四夷). Вассалы принимали благотворное воздействие китайской
цивилизации (化), проявлявшееся через благую силу императоров (德), и изменялись к лучшему, вплоть
до полной китаизации, а варваров следовало приобщать к ней силой, если они вносили смуту в
миропорядок, соответствующий синоцентрическим представлениям. Для вассалов создавали особые
государственные образования (繫縻衛所) имевшие статус зависимых владений (屬國). Вражеские же
войска традиционно именовали разбойниками ( 賊 или 寇), а правителей враждебных государств –
главарями (魁). Соответственно, каких-либо норм воинского этикета и морали на них не
распространялось. Это делало войну практически бесконечной – она должна была вестись всеми
возможными силами и средствами вплоть до полного уничтожения государства врага (滅國) и
приобщения сдавшихся и покорившихся врагов к нормам китайской цивилизации. Поэтому выделение
войн на монголо-китайской границе из вереницы боестолкновений разной степени интенсивности
представляется совершенно условным.


Монголо-китайская война 1370-1374 годов.

Осенью 1368 г. в результате рейда минских войск против
столицы империи Юань власть монголов в Китае пала и последний юаньский император Тогон Тимур
(1320-1370) был вынужден бежать в Монголию, где он начал строить новую столицу – г. Барс-Хото – и
готовиться к реваншу. Однако это ему не удалось – в 1370 г. он скончался во вновь отстроенном городе.
Власть перешла к его сыну Аюширидаре (1370-1378), который продолжил политику своего отца. «Юани,
вернувшись на север, несколько раз замышляли восстановить свою власть [в Китае]» - были вынуждены
отметить составители династийной хроники «Мин ши» (明史). В ответ Мины приступили к
целенаправленным походам за Великую Китайскую Стену с целью уничтожения городов,
подконтрольных монгольским властям и разгрома основных монгольских воинских группировок. Во
время траура по Тогон Тимуру на крупный монгольский город Инчан напали минские войска и захватили
в плен Майдирибалу – внука умершего императора. Император Аюширидара был вынужден бежать в
Каракорум. В 1372 г. минские войска несколькими колоннами под командованием Сюй Да, Ли
Вэньчжуна и Фэй Шэна совершили поход на Каракорум, но отозванный по приказу Аюширидары из
Ганьсу, где он удерживал ставку в г. Линьси, прославленный монгольский военачальник Кокэ Тимур
разгромил войска Сюй Да. Ли Вэньчжун, столкнувшись с войсками Кокэ Тимура и Аюширидары, был
вынужден отступить после первых успехов, достигнутых на своем направлении. Успешнее всех
действовали войска Фэй Шэна – он захватил более 20 тысяч голов крупного рогатого скота и коней, 8300
семей монголов и вытеснил монгольские войска с большей части территории провинции Ганьсу. В 1373
г. монголы предприняли ряд атак против Пекина и Датуна и нанесли ряд поражений китайцам, вынудив
их эвакуировать округа Синхэ, Фунин, Гаочжоу и Суйчжун, образованные после первых успехов минских
войск в 1370 г. Возникла опасность потери китайцами Ляодуна. Однако в конце 1373 г. умер Кокэ Тимур
и уже в 1374 г. положение было восстановлено – китайцы вернули себе Синхэ и Гаочжоу. Для того,
чтобы восстановить силы народа, истощенные войной, император Хунъу направил в Каракорум
посольство, с которым вернул на родину и захваченного китайцами Майдирибалу. Война временно
прекратилась. Монголы не могли больше организовывать крупных походов в Китай, китайцы не могли
захватить Каракорум и уничтожить основные силы монголов.


Монголо-китайская война 1378-1382 годов.

После воцарения на монгольском престоле Тогус Тимура
отношения между государствами Бэй Юань и Мин ухудшились. Монголы сосредоточили две крупные
войсковые группировки у Каракорума и Инчана и начали вторжения в Китай. В ответ китайцы совершили
в 1379 г. поход в бассейн реки Ляохэ и закрепили за империей Мин территорию округа Данин. На
следующий год в Китае был раскрыт заговор Ху Вэйюна, рассчитывавшего свергнуть власть династии
Мин при помощи монголов. В процессе по делу Ху Вэйюна были привлечены к ответственности 30 тысяч
человек! Одновременно армия генерала Му Ина вторглась в Монголию и достигла Каракорума. В ходе
ожесточенного боя монголы потерпели поражение, а Каракорум был сожжен. Другая армия в июле
разгромила войска монгольского полководца Иляньсаня, удерживавшего западную часть Ганьсу и
блокировавшего пути сообщения с Восточным Туркестаном. В конце 1380 г. монголы совершили набег
на Хэбэй, взяли пограничный город Лулун, но в конце концов были отражены. Один из полководцев,
Олджей-Буха, попал в плен, а второй, Нар-Буха, ушел на север с потерями – в феврале 1381 г. за ним
была послана погоня во главе с полководцем Сюй Да, которая захватила много пленных. С осени 1381 г.
между государствами установился хрупкий мир на северных рубежах, однако в 1382 г. минский генерал
Му Ин совершил поход в Юньнань, где продолжала удерживаться небольшая группировка монголов (1
тумэн). Лишенные поддержки со стороны основных сил монгольской армии, юньнаньские монголы
капитулировали.


Монголо-китайская война 1387-1388 г.

В конце января 1387 г. минские войска начали поход против
монгольского наместника Ляодуна Нагачу, который неоднократно вторгался со своими войсками в
пограничные районы Китая и наносил поражения размещенным вдоль Великой Китайской Стены
гарнизонам минской армии. Выйдя району современного Чанчуня, китайцы встретились с основными
силами монголов. В тяжелой битве Нагачу был разбит и бежал на восток. Китайцы начали активное
строительство крепостей в этом районе. Одновременно продолжались поиски бежавшего Нагачу. В
результате наместник Ляодуна не рискнул вступить в новое сражение с превосходящими силами
китайцев и предпочел сдаться в плен во главе 20 тысяч своих подданных. Впоследствии монголы Нагачу
стали опорой власти минского императора Юнлэ. Оккупированные районы Ляодуна послужили базой
для организации похода против Тогус Тимура. В мае 1388 г. произошло сражение у озера Буир-нор, в
котором монголы потеряли более 70 тысяч пленными, в т.ч. много сановников и весь гарем императора.
Император Тогус Тимур бежал и был отравлен одним из своих нойонов. После этого северная граница
империи пролегла несколько севернее Великой Китайской Стены. На востоке границы империи
соприкоснулись с землями, на которые претендовала Корея. Между империей Мин и корейским
государством Корё (高麗, 918-1392) назревал вооруженный конфликт. Правительство Корё заняло
проюаньскую позицию и направило большое войско под командованием крупного военного деятеля
периода Корё Чхе Ёна (崔塋, 1316-1388) против минских войск. Однако, в результате заговора,
организованного другим выдающимся корейским полководцем – Ли Сонге (李成桂, 1335-1408) – Чхве Ён
был убит, а войск вернулось в Кэгён, так и не перейдя границу. Конфликта с империей Мин удалось
избежать, а в Корё власть захватила группировка Ли Сонге, намеревавшегося установить собственную
династию и потому не желавшего ссориться с Китаем.


Война с южными племенами 1381-1387 годов.

Воинские отряды южных племен поддерживали монголов
еще в конце правления династии Южная Сун. Видимо, воцарение новой китайской династии было
воспринято ими без особого энтузиазма. Во всяком случае, без их нейтралитета монголы не
продержались бы в Юньнани до 1382 г. Император Хунъу повелел осуществить карательные походы на
юг своему сыну, Чу-вану Чжу Чжэню. Опытные военачальники Тан Хэ, Чжоу Дэсин и Тан Ли
осуществляли реальное руководство походами, состоявшимися в 1381, 1382, 1385 и 1387 годах. В 1382
г. в походах принял участие и прославленный военачальник Му Ин, подчинивший империи Мин
Юньнань. В результате сопротивление южных народов ослабло, но не прекратилось и полководцам
минской империи пришлось неоднократно совершать против них карательные походы.


Монголо-китайская война 1390-97 годов и походы на южные племена.

В марте 1390 г. Цзинь-ван Чжу Ган
и Янь-ван Чжу Ди совершили поход в Восточную Монголию, причем войска Янь-вана и Фу Юдэ
разгромили и уничтожили войска монгольских военачальников, а успевших отступить привлекли
перейти на китайскую сторону. Войска Цзинь-вана обеспечили успешные действия войск Янь-вана,
прикрыв их с фланга и тыла. В том же году был совершен новый успешный поход на «южных варваров»
под руководством Шу-вана Чжу Чуня и полководца Лань Юя. На следующий год в апреле был
предпринят поход против монголов силами войск Ци-вана Чжу Чжуаня и полководца Фу Юдэ из района
Кайпина (бывший монгольский город Шанду). В мае 1391 г. в набег на монголов были направлены
войска Янь-вана Чжу Ди и Фу Юдэ из провинции Бэйпин. В марте 1392 г. поход из провинции Бэйпин был
повторен. В марте 1393 г. Цзинь-ван Чжу Ган повел войска провинции Шаньси на монголов, но был
отозван с полпути и направлен на подавление восстания Ван Тяньци, вспыхнувшего в провинции
Шаньси. Одновременно произошли крупномасштабные аресты среди монгольских военачальников,
перешедших на сторону Мин. Монгольские отряды были рассредоточены в общей массе минских войск
и командиры получили предписание не использовать их более в походах на север. Летом 1394 г. Чу-ван
Чжу Чжэнь ходил в поход на яо (猺), а в 1394-1395 годах Цинь-ван Чжу Шуан подавлял восстание
тибетских племен, населявших юго-запад Шэньси. Одновременно был совершен единственный
зафиксированный для этого времени военный поход на чжурчжэней – военачальник Чжоу Син выступил
против чжурчжэньского князя Сиянха, из района Кайпина и Данина вошел в земли чжурчжэней и на
судах спустился по рекам Нонни и Сунгари до селения Мэнгушаньчжай ( –  蒙古山砦 букв. «частокол на
Монгольской горе») и «старого города Фудали» (видимо, сохранившегося со времен династии Цзинь. В
результате похода было захвачено много пленных, а имя Сиянха исчезает со страниц китайских
документов. С 1394 по 1397 г. всем удельным ванам было предписано осуществлять осенью походы на
север для предотвращения монгольских нападений. Эти походы носили характер превентивных ударов
по монголам. В то же время осуществлялись и крупномасштабные военные походы – например, в
феврале 1395 г. полководец Чжоу Син возглавил поход на север из провинции Бэйпин. В феврале 1396
г. на север послали дополнительные войска, а в апреле 1396 г. успешные бои с монголами вел Янь-ван
Чжу-ди. Одновременно была проведена кампания в Ганьсу, где в июле войска монголов встретились с
войсками Су-вана Чжу Ина, и 2 компании против восставших инородцев – летом войска Шу-вана Чжу
Чуня подавили восстание тибетских племен в Сычуани, а к сентябрю 1396 г. войсками Чу-вана Чжу
Чжэня было подавлено очередное восстание южных племен. К 1397 г. было решено сократить военную
активность на севере – 1 мая 1397 г. была издана инструкция Цзинь-вану Чжу Гану и Янь-вану Чжу Ди о
мерах, которые было необходимо предпринять на границе. Император Хунъу требовал от своих
сыновей:


1) наладить разведку в приграничной полосе.
2) осуществить постройку мелких деревоземляных укреплений (堡), объединяющихся по 30 в
укрепленные районы, расстояние между которыми не должно было превышать 17 км.
3) осуществить постройку крупных земляных укреплений с пушками и сигнальными маяками на
расстоянии не более 115 км. друг от друга.
4) совершать регулярные разведывательные рейды за границу на расстояние до 115 км. отрядам
кавалерии численностью до 8 тысяч человек.
5) совершать регулярные походы за линию пограничных укреплений основными силами подчиненных
ванам войск на расстояние не больше 17 км.
6) ваны должны были неотлучно находиться при войсках, следить за состоянием кавалерии, заботиться
о пополнении войск офицерским составом и ремонтом конского состава.


В июне 1397 г. ожидалось большое вторжение монголов и ванам было приказано не вступать в бой с
отрядами от 100 до 1000 человек, чтобы те прошли в пределы Китая и были перебиты там при грабежах
поодиночке. Крупные отряды – 20 тысяч и более – следовало отражать на укрепленных рубежах. В июле
1397 г. Цзинь-ван Чжу Ган и Янь-ван Чжу Ди совершили поход на монголов, видимо, узнав о
сосредоточении их войск в районах, прилегавших к Кайпину, и углубились во вражеские пределы на
200 км., за что получили выговор от старого императора за безрассудную смелость. В то же самое
время, с весны 1397 г. по весну 1398 года китайские войска подавляли большое выступление
некитайских народов на Юге. В 1398 г. активные военные действия практически завершились –
июньские инструкции императора Хунъу предписывали прекратить крупномасштабные походы и
заняться укреплением пограничной обороны. По всей видимости, монголы собрались с силами,
активизировались чжурчжэньские племена, а силы Китая были сильно истощены непрекращающимися
войнами на границах. Дальнейшие меры минских императоров по созданию вэев среди чжурчжэней и
восточнотуркестанских племен косвенно говорят в пользу нашего предположения о том, что империи
потребовалось создать вокруг своих границ новые защитные кордоны из вассальных владений
вследствие истощения собственных сил.


Война Цзиннань 1399-1402 года.

После смерти императора Хунъу, последовавшей 24 июня 1398 г., на
престол взошел не один из его многочисленных сыновей, а внук от старшего сына – наследника
престола, умершего в 1392 г. – Чжу Юньвэнь (1377-1402), правивший под девизом Цзяньвэнь (建文, 1399-
1402). Политика нового императора, попытавшегося бороться с удельными ванами и осуществить
реформы управления в стране, передав власть, неофициально сосредоточенную в руках военных,
гражданским чиновникам, вызвала серьезный конфликт с ванами, самым сильным и честолюбивым из
которых был Янь-ван Чжу Ди (1360-1424). 6 августа 1399 г., после уничтожения правительственных
эмиссаров, посетивших Янь-вана Чжу Ди в его ставке в Пекине, в Китае началась междоусобная война,
получившая в китайской историографии название «Цзиннань» (за преодоление кризиса). Описанию и
изучению этой войны большое внимание уделил выдающийся отечественный синолог А.А. Бокщанин,
поэтому мы отсылаем читателей к его работам на данную тему. Для нас эта война интересна тем, что в
ее ходе обе стороны активно применяли конницу и огнестрельное оружие, осуществляли глубокие
рейды по территории противника и стремились исход военных действий решить в открытом бою. В 1402
г. война закончилась победой Янь-вана Чжу Ди, воцарившегося в Китае под девизом Юнлэ.


Монгольские походы Юнлэ 1410-1424 годов.

По завершении войны Цзиннань император Юнлэ в течение
некоторого времени не предпринимал активных внешнеполитический действий. Его правление началось
с попыток дипломатическим путем укрепить оборону империи на северных рубежах. С 1403 г. были
направлены послы в города Восточного Туркестана, и с 1406 г. был образован один из первых вэев в
Восточном Туркестане – вэй Хами. Процесс создания многочисленных вэев на Западе начался чуть
позже аналогичного процесса на Востоке империи – первый вэй в землях чжурчжэней был образован в
области, носившей китайское название Цзяньчжоу (建州) в конце 1403 г. Одновременно были
предприняты шаги по укреплению отношений с Кореей, где с 1392 г. власть перешла к династии Ли
(李), образовавшей государство Чосон (朝鮮, 1392-1910). Было проведено разграничение на основании
старых территориальных претензий Китая, заявившего в 1388 г. о принадлежности всех земель к
северу, западу и востоку от перевала Телин (鐵嶺) династии Мин, а земель к югу – Корее. В обмен на
это китайцы вносили поправки в родословные записи о корейском правящем роде, на основании
которых готовились дипломатические документы – корейцы давно пытались настоять на собственной
версии родословной основателя династии Ли Сонге, но добиться этого им удалось далеко не сразу. В
1405-1406 годах Юнлэ предпринял ряд мер по укреплению обороноспособности Китая на крайнем
Западе – в Ганьсу, где ожидалось вторжение войск Тимура. Однако Тимур выделил для похода всего
лишь 20 тысяч воинов, что делало его замыслы более похожими на обычный грабительский набег, а не
на серьезный план по восстановлению власти монгольской династии над Китаем. Поэтому размах
китайских военных приготовлений был невелик.


В 1408 г. Юнлэ потребовал от монголов признать вассалитет от империи Мин. Монголы убили послов и в
следующем году китайцы послали карательную экспедицию в Монголии. Однако хан Бунияшири
разгромил карателей у р. Тола и стал готовиться к отражению следующего китайского похода. В 1410 г.
китайцы предприняли первый из серии походов в Монголию, задуманных императором Юнлэ в качестве
меры по приведению монголов к покорности. Монголы встретились с китайцами у реки Онон и
потерпели в битве тяжелое поражение. Хан бежал к ойратам, и Монголия осталась без верховного
правителя. Но китайцам не удалось воспользоваться ситуацией – следующий поход состоялся лишь в
1414 г. Монголы окружили войска императора, но были встречены плотным огнем из огнестрельного
оружия и вновь были разбиты. По всей видимости, китайские войска в походе опирались на вагенбурги
из боевых повозок, что позволяло им быстро перейти из походного в боевое положение. В 1421 г. Юнлэ
перенес столицу из Нанкина (南京) в Пекин (北京) для усиления обороны северных границ. Вслед за
этим были проведены походы в 1422 и 1423 годах, имевшие лишь тактический успех. В 1423 г. имело
место первое столкновение китайцев с ойратами, совершившими набег на китайские владения на
северо-западе, однако конфликт был разрешен дипломатическим путем и Юнлэ потребовал от ойратов
принять участие в походе на монголов в 1424 г. Выступив летом 1424 г. в поход, Юнлэ не смог
завершить своего начинания – 12 августа 1424 г. он умер в своей походной ставке. Войска были
отведены обратно. Период активных действий империи Мин против монголов был завершен. Угроза
национальной независимости Китая со стороны Монголии была ликвидирована, однако опасность
набегов на приграничные районы устранена не была.


Борьба с японскими пиратами.

Сражение у берегов Ляодуна в 1419 г. С 1372 г. японские пираты, до
этого осуществлявшие свои набеги в основном на территорию Кореи, начали совершать нападения на
территорию империи Мин. Первоначально император Хунъу улаживал подобные вопросы
дипломатическим путем, ведя переговоры с японскими дайме (大名) тех провинций, откуда
происходили пираты, но к началу правления Юнлэ рычаги дипломатического воздействия на пиратов
были потеряны. Занятое войной во Вьетнаме, походами в Монголию и организацией экспедиций в
Южные моря, минское правительство не могло выделить большие силы для обороны восточного
побережья. К тому же, здесь оказались замешанными экономические интересы китайской элиты,
получавшей большие прибыли от незаконной торговли с Японией. Поэтому меры по наведению порядка
были неэффективными, несмотря на запрет морской торговли, введенный в 1371 г. и неоднократно
подтверждавшийся впоследствии, организацию береговой обороны, размещение патрульных флотилий
и охранных гарнизонов вдоль восточного побережья. В 1405 г. был совершен один из наиболее крупных
походов китайских сил береговой обороны под руководством Ча Биня, Фэн Биня и Цзян Цина вдоль
всего восточного побережья Китая. В 1419 г. китайские войска береговой обороны навязали крупное
морское сражение японцам у берегов Ляодуна. В результате китайцы захватили 857 пленных и сдали
начальству 742 головы, отрубленные у убитых пиратов. В том же году корейские войска совершили
успешный поход против японских пиратов, базировавшихся на острове Цусима (對馬島). Неизвестно,
действовали ли корейские и китайские военные по согласованному плану, или же японские пираты,
столкнувшись с активным противодействием корейцев, решили изменить маршрут похода и напасть на
Китай, где и были разгромлены войсками береговой обороны.


Вьетнамо-китайская война 1406-1428 годов.

В 1406 г. Юнлэ предъявил территориальные претензии к
Вьетнаму, где правила династия Хо (1400-1407), не признаваемая Китаем легитимной. Правитель
Вьетнама Хо Кюи Ли был вынужден пойти на уступки, но Юнлэ счел необходимым ввести китайские
войска в Северный Вьетнам. Лозунгом, под которым произошло вторжение, было восстановление
порядка во Вьетнаме и наказание узурпатора Хо Кюи Ли. Началась длительная вьетнамская война.
Первые ее сражения развивались по сценарию, разработанному Юнлэ – в ноябре 1406 г. 2 войсковые
колонны общей численностью более 100 тысяч человек вступили во Вьетнам с севера и северо-запада.
В их составе было около 20 тысяч солдат, вооруженных ручницами и большое количество кавалерии.
Армия Чжан Фу вошла во Вьетнам через Гуанси, а Ма Шэна – через Юньнань. Первое сражение колонны
Чжан Фу с 20-тысячной вьетской армией произошло у Ай-луу, второе, с 30-тысячным войском вьетов – у
перевала Келанг. В обоих случаях вьетские войска были наголову разгромлены. В конце декабря 1406 г.
китайцы стали готовить корабли для переправы через Красную реку, но были атакованы 19 января 1407
г. отрядом вьетов, перешедших реку и обстрелявших китайский лагерь из огнестрельного оружия.
Вьетские войска были вновь уничтожены и китайцы беспрепятственно переправились через Хонгха. 19-
20 января произошло крупное сражение за крепость Добанг, ключ к обороне всего северного Вьетнама.
Сильно укрепленную крепость, имевшую множество вспомогательных укреплений в виде ям-ловушек,
частоколов, а также 2 рвов, заполненных водой, китайцы взяли комбинированным ударом со всех 4
сторон. Обе стороны активно применяли огнестрельное оружие, вьеты вывели против китайцев большое
количество боевых слонов, но огнестрельное оружие позволило китайцам успешно отразить атаки
элефантерии и разгромить вьетскую пехоту. 20 января китайцы заняли одну из вьетских столиц –
Тханглонг (совр. Ханой), а 26 – вторую столицу – Тайду. 21 февраля в речной битве у Лыок-зянг китайцы
уничтожили 10-тысячное войско вьетнамских солдат под командованием Хо Нгуен Чанга – сына Хо Кюи
Ли. 18 марта в речном сражении у Фунгхоа вьеты потерпели очередное поражение. 4 мая 1407 г. в
грандиозном сражении у заставы Хам-ты вьеты потеряли около 1000 боевых судов и более 10000 солдат
убитыми. Бежавший на юг Хо Кюи Ли и его сыновья попали в плен к китайцам 17-18 июля 1407 г.
Формально война была окончена.


Однако, вместо того, чтобы посадить на престол угодного Китаю правителя и вернуться в Китай,
минские войска оккупировали страну и Юнлэ попытался превратить Вьетнам во внутренние земли
Китая. Началась партизанская борьба вьетов против захватчиков. Сначала китайцы одерживали победы
– например, 3 сентября 1409 г. во второй битве у Хам-ты китайцы разгромили вьетское войско и
захватили более 400 кораблей, 12 февраля 1410 г. вьеты были разбиты в префектуре Донг-хо, 6 августа
1411 г. – у Чуу-чхан, 6 сентября 1412 г. – в устье реки Тхань-дау, а 7 декабря 1421 г. в префектуре Нгок-
ма произошло сражение между китайцами и тайцами, выступившими на стороне вьетнамских патриотов.
В результате атака тайских слонов была отбита огнем китайских пушек и тайцы потерпели тяжелое
поражение.


Однако в 1418 г. повстанцев возглавил талантливый полководец Ле Лой, выходец из мелких
чиновников. В результате его успешных действий мелкие отряды вьетов уничтожали караваны с
продовольствием, уничтожали отдельных китайских солдат и постепенно переламывали обстановку в
свою пользу. В 1418, 1420, 1421, 1424 и 1425 годах Ле Лой наносил поражения минским войскам. К 1421
г. китайцы могли удерживать только земли северного Вьетнама.


В 1423 г., пользуясь тем, что китайцы перестали вести активные действия во Вьетнаме (это было
связано с очередным крупномасштабным походом на монголов), Ле Лой заключил перемирие с
командованием минских войск. Китайцы попытались подкупом разложить руководство вьетов, но не
преуспели в этом. В начале 1424 г. Ле Лой нарушил перемирие, заняв крепости в Тхань-хоа, весной
1425 г. прорвались в центральную провинцию Нге-ан и летом 1426 г. заняли ее полностью. Осенью 1426
г. во Вьетнам были посланы подкрепления во главе с Ван Туном, которые должны были обеспечить
оборону крепостей Тханглонг, переименованной китайцами в Дунчэн (東城), и Диеу-зиеу,
расположенной на левом берегу Красной реки. Однако вьеты уже захватили стратегическую инициативу
и китайцы были вынуждены лишь удерживать крепости.


4 декабря 1426 г. Ле Лой атаковал Нин-киеу, обороняемый минской армией под командованием Ван
Туна. Китайцы легко отразили атаку и вышли в поле преследовать отступавших вьетов. Однако Ле Лой
попросту заманивал китайцев в ловушку и в тяжелой полевой битве минские войска потерпели
поражение. Потери китайцев составили около 20 тысяч человек убитыми, раненными и пленными. В
числе трофеев вьетам досталось современное огнестрельное оружие. Ле Лой решил продолжить
успешно начатую операцию и, создав осадную технику при помощи китайских пленных, осадил Дунчэн и
Диеу-зиеу 8 декабря 1426 г. Попытки деблокировать осажденных в январе-феврале 1427 г. оказались
неудачными и вьеты смогли захватить много оружия и пленных. В феврале 1427 года пала крепость
Диеу-зиеу, а в апреле – Дунчэн. 2 апреля пала и стратегически важная крепость Там-зианг. 28 апреля
1427 г. после девятимесячной осады и ожесточенного штурма пала крепость Хыонг-зианг, ключ к
системе минской обороны в северном Вьетнаме. В начале октября 1427 г. во Вьетнам были направлены
две колонны китайских войск из Гуанси и Юньнани. Колонна Аньян-вана Лю Шэна, шедшая из Гуанси,
была наголову разгромлена вьетами в боях, продолжавшихся с 8 октября по 3 ноября. Сам Лю Шэн
погиб в бою. Вторая колона, узнав о разгроме Лю Шэна, начала отступление, но была атакована вьетами
и в арьергардных боях потеряла большое количество людей и снаряжения.


К 3 января 1428 г. остатки китайских войск были выведены на территорию Гуанси по договору с Ле
Лоем, провозгласившим себя основателем династии Ле (1428-1788). Однако, стремясь избежать
дальнейшей войны с империей Мин, Ле Лой благоразумно предпочел признать свой номинальный
вассалитет и обвинить во всем нерадивых китайских военачальников типа Ван Туна, которые нарушили
приказы китайского императора и своими поборами и произволом заставили вьетов взяться за оружие.
Таким образом, формально Китай добился своей цели, несмотря на серьезное военное поражение.
Война во Вьетнаме серьезно истощила ресурсы империи.


Посольство Хоу Сяня в Тибет и война с местными племенами в 1427 году.

После прихода к власти,
император Юнлэ стал искать дополнительные вохможности укрепить свое положение как на
внешнеполитическом поприще, так и внутри страны. По словам В.Д. Шакабпы, «Минский двор, следуя
традиции прежней монгольской династии, стал для себя в Тибете нового духовного наставника». Один
из крупных дипломатов эпохи Юнлэ, евнух Хоу Сянь, неоднократно посещавший Индию, страны
Индокитая и гималайские княжества, был направлен 1403 г. в Тибет, чтобы пригласить оттуда
известного наставника Шанши-халима. Хоу Сянь вернулся в 1406 г. вместе с Шанши-халима, которому
были пожалованы многочисленные титулы, оказаны всяческие почести и в 1407 г. во время
торжественной церемонии при дворе минского императора вручена духовная власть над всеми
буддистами Поднебесной. Судя по всему, это был упомянутый Сумба Хамбо Ишбалджиром пятый иерарх
секты Кармапа (Karma nga pa) Дэбшин-шэгпа (De Bzhin gShegs Pa, 1384-1415), хотя тибетский историк
указывает датой выезда Дэбшин-шэгпа в Китай 1407 г. Помимо укрепления контроля за
умонастроениями китайских буддистов, Юнлэ получал дополнительные рычаг воздействия на
монгольскую знать, среди которой буддизм активно распространялся в период Юань. Интерес Минов к
Тибету оставался высоким и на протяжении последующих лет. Это было связано с непрекращающейся
борьбой против монголов, в которой империя Мин была вынуждена перейти к стратегической обороне.


Хоу Сянь был в очередной раз направлен в Тибет в 1427 г. передать императорские подарки главам
местных племен. По обычаю, зародившемуся еще во времена правления императора Юнлэ, посла
сопровождали многочисленные войска. Хоу Сянь посетил Западный Тибет. На обратном пути на
посольство напали местные племена, но Хоу Сянь принял бой и в тяжелом бою разгромил врага,
предоставив ко двору отрубленные головы вражеских воинов в качестве доказательства своей победы.
На первый взгляд, нелогично относить стычку эскорта посольства с грабителями в разряд войн, которые
вела империя Мин, но указание «Мин ши» (明史) свидетельствует, что это было действительно крупное
сражение – за подвиги в этом бою были награждены более 460 солдат минской армии. К сожалению,
подробности сражения в «Мин ши» отсутствуют. Однако там упоминается, что по заслугам в дальних
походах, в том числе и военным, Хоу Сянь являлся вторым после прославленного флотоводца и
дипломата Чжэн Хэ.


Морские походы Чжэн Хэ (1371-1435) в 1405-1422 и 1431-1433 годах.

После окончания войны Цзиннань
император Юнлэ был сильно обеспокоен возможностью появления претендента на престол в лице
свергнутого им племянника Чжу Юньвэня – после взятия Нанкина трупа молодого императора найти не
смогли и, несмотря на официальную версию о том, что он сгорел в охваченном пожаром дворце, в
народе ходили слухи, что Чжу Юньвэнь бежал в страны Южных морей, переодевшись буддийским
монахом. Поэтому посольства, устанавливавшие контакты с соседними государствами, имели и
секретную задачу найти Чжу Юньвэня и доставить его в Китай. К тому же актуальным стал поиск
союзников для войны с державой Тимура. Поэтому летом 1405 г. началась первая экспедиция в страны
Южных морей под руководством тайцзяня Чжэн Хэ. Флотилия насчитывала 162 больших корабля и около
28 тысяч матросов и солдат. Результаты первого плавания не позволили обнаружить следов Чжу
Юньвэня, но привели к усилению влияния Китая в странах Южных морей. Поэтому было решено
продолжить эти экспедиции. Всего Чжэн Хэ совершил 7 экспедиций:


1) 1405-1407 – из Фуцзяни флотилия прошла мимо Индокитая и островов Индонезии и дошла до
Калькутты.
2) 1407-1409 – тот же маршрут.
3) 1409-1411 – тот же маршрут.
4) 1413-1415 – дойдя до Калькутты, флотилия направилась к Ормузу в Персидском заливе.
5) 1417-1419 – дойдя до Ормуза, флотилия направилась в Красное Море и к берегам Сомали. Спускаясь к
югу, флотилия достигла Занзибара.
6) 1421-1422 – тот же маршрут.
7) 1431-1433 – флотилия достигла Ормуза, а сам Чжэн Хэ, бывший мусульманином, с отрядом кораблей
дошел до Джидды на Красном море и совершил хадж в Мекку.


В ходе экспедиций Чжэн Хэ его войскам приходилось вступать в сражения с местным населением.
Глобальное военно-техническое превосходство обеспечило победу китайских войск в сражениях на
Палембанге (1407), Цейлоне (1410) и Суматре (1414). Значительных выгод Китаю эти экспедиции не
принесли, но влияние империи Мин в Юго-Восточной Азии временно возросло.


Войны с шанскими княжествами Бирмы.

После падения династии Юань, постоянно контролировавшей
ситуацию в приграничных районах Бирмы размещением там относительно немногочисленных
гарнизонов, в регионе образовался вакуум власти, чем постарались воспользоваться князья горных
племен шан, проживавших в Бирме вдоль границы с провинцией Юньнань. В 1383 г., ликвидировав
монгольские гарнизоны в Юньнани, империя Мин установила официальные отношения с бирманским
королевством Ава, пожаловав бирманского короля Минджи Свасоке титулом «правителя Бирмы».
Однако это не помогло ни китайцам, ни самому Минджи Свасоке – шанские князья продолжали свои
набеги как на Аву, так и на Юньнань. Ситуация менялась очень тяжело – условия войны в горах и
тропических лесах не позволяли китайским войскам нанести решительный удар по войскам шанских
князей. Со своей стороны, шанские князья поддерживали антиминские настроения в приграничных
районах Юньнани и пытались воссоздать сильное государство Дали (大理, 738-1253) , разгромленное
монголами в 1252-1253 годах. К 1440-м годам ситуация накалилась настолько, что минские войска были
вынуждены предпринять несколько походов за пределы Юньнани. В ходе этих войн коалиция шанских
князей была разбита и отдельные правители формально принесли повинную императору Великой Мин.
Они были прощены и получили китайские звания, но затишье на границе было относительным – через
некоторое время набеги возобновились. Однако они уже не имели столь глобального характера и не
могли привести к воссозданию государства Дали.


Война с ойратами 1449-1450 годов.

К середине XV века военная мощь империи Мин серьезно ослабла –
умерли или были казнены многие опытные полководцы, сражавшиеся под знаменами императора Юнлэ,
армия стремительно теряла боеспособность в связи с возвратом династии к гражданским методам
управления. В 1448 г. произошел инцидент с посольством ойратского Эсен-тайши. Возмущенные наглым
нарушением условий торгового соглашения, китайские чиновники оставили ойратских послов без
вознаграждения и прекратили торговлю. Ойратский правитель счел себя обиженным и, объединившись
с монголами, напал на город Датун. Командующий китайским гарнизоном в Датуне У Хао вышел в поле
навстречу кочевникам, но был наголову разгромлен и погиб в бою. Направленное на помощь гарнизону
Датуна войско под командованием родственника императора Цзин Юаня было также наголову
разгромлено. В бою была потеряна вся конница. Тогда во главе войск встал сам молодой император
Чжэнтун, несмотря на протесты опытных полководцев. 4 августа 1449 г. армия выступила из Пекина и 18
августа 1449 г. подошла к Датуну. Монголы не приняли боя и отошли к границе. Однако в 60 км. к
северо-западу от Датуна 3 китайские колонны были перехвачены монголами и из-за отсутствия связи
между собой были разгромлены Эсен-тайши. Погибли полководцы Сун Ин и Чжу Мянь, а Го Цзин бежал
и прорвался в Датун, где среди минских солдат начались повальные болезни. Одновременно пришли
известия о набеге чжурчжэней и урянхайцев на Ляодун. По совету евнуха Ван Чжэня, фактически
державшего в своих руках молодого императора, минские войска начали отступление на северо-восток.
Однако, исходя из корыстных мотивов, Ван Чжэнь внезапно настоял на изменении маршрута движения.
В результате возникла неразбериха. Сопровождавшие отступающих китайцев монголы Баян Тимура
нанесли удар по китайскому арьергарду. Отразить его смогла дворцовая гвардия, но монголы заняли
окрестные холмы и обстреливали китайцев, не вступая в ближний бой. Командир гвардейцев У Кэчжун
предпринял попытку навязать монголам ближний бой, но был встречен подошедшими основными
силами Эсен-тайши и погиб в бою. Чжэнтун бросил на помощь погибающей гвардии еще один крупный
отряд войск под командованием Чжу Юна и Се Шоу, но они попали в засаду, оставленную монголами на
месте разгрома гвардии, и погибли вместе со своими воинами. 30 августа 1449 г. минские войска
заняли позиции у малой крепости Тумубао. Позиция была очень неудачной – монголы не могли взять
штурмом китайские земляные укрепления (валы и рвы), но и китайцы не могли пройти к реке за водой.
Эсен-тайши окружил китайцев, и начались переговоры о мире. Воспользовавшись переговорами, Ван
Чжэнь приказал 2 сентября передвинуть лагерь ближе к реке, чтобы не страдать от недостатка воды. В
результате китайские войска оставили укрепленные позиции и вышли в поле. Порядок в войсках был
нарушен – все стремились быстрее напиться и монголы, воспользовавшись случаем, нанесли удар.
Большая часть минского войска была уничтожена, Ван Чжэня зарубил один из минских военачальников,
обвинив его в предательстве, а император попал в плен к ойратам. Ойратам досталось гигантское
количество огнестрельного оружия – 28 тысяч ручниц и свыше 440 тысяч стрел-ракет.
22 сентября 1449 г. на престол в Пекине взошел оставленный местоблюстителем трона брат Чжэнтуна –
Чжу Циюй (правил под девизом Цзинтай,  景泰 с 1449 по 1457). Император Цзинтай воспользовался
стратегической ошибкой Эсен-тайши, попытавшегося начать переговоры, используя факт пленения
Чжэнтуна для давления на Китай – назначив командующим энергичного полководца Юй Цяня, он
готовился к обороне Пекина. Юй Цянь настоял на том, чтобы столица осталась в Пекине. 27 октября
1449 г. ойраты осадили Пекин и предъявили китайцам свои требования. Но Юй Цянь не стал вступать в
переговоры. 29 октября 1449 г. ойратско-монгольские войска начали штурм ворот Дэшэнмэнь и
Сичжимэь в северо-западной части города. Однако у ворот Дэшэнмэнь китайцы совершили успешную
кавалерийскую вылазку, а затем обстреляли подступивших к воротам монголов из пушек. Удар одного
из китайских кавалерийских отрядов, остававшихся вне Пекина, в тыл наступающим, заставил их
отказаться от продолжения штурма ворот Дэшэнмэнь. В результате ожесточенного боя китайцы
отстояли и ворота Сичжимэнь. 30 октября монголы и ойраты штурмовали ворота Чжанъимэнь и смогли
ворваться в Пекин, но в упорных уличных боях они понесли большие потери и были вынуждены
отступить. 31 октября Эсен-тайши предпринял ночной штурм, но китайцы массированно применили
артиллерию и организовали комбинированный удар войск гарнизона и кавалерийского отряда,
находившегося за пределами Пекина. Монгольские войска понесли значительные потери и отступили. 2
ноября 1449 г. осада была снята, монголы и ойраты стали отступать на северо-запад, попутно разоряя
все вокруг. В 1450 г. Эсен-тайши прислал послов и между империей Мин и Монголией были
восстановлены торговые и дипломатические отношения.


Ослабление армии.

С момента прихода к власти императора Юнлэ в стране начал отчетливо проявляться
процесс ослабления вооруженных сил. Казалось бы, возникал парадокс – империя проводит активную
внешнюю политику, часто одерживает крупные победы, но армия стремительно теряет боеспособность.
Тем не менее, у этого явления были вполне объяснимые причины – император Хунъу, пришедший к
власти в результате восстания, стремился физически устранить всех возможных конкурентов из числа
бывших соратников. Достаточно сказать, что к началу войны Цзиннань прославленный военачальник Гэн
Бинвэнь, сражавшийся на стороне правительственных войск, оказался едва ли не последним
представителем когорты соратников императора Хунъу. К тому же в стране, успешно завершившей
процесс изгнания монголов за пределы собственно китайских земель, остро ощущалась потребность
перейти от военных методов управления к гражданским, чтобы нормализовать внутриполитическую
ситуацию и стабилизировать экономику и финансы. Император Юнлэ, понимая это, продолжал
покровительствовать военным из числа тех, кто выступил на его стороне в ходе войны Цзиннань, однако
полномочия военных были неофициальными – Юнлэ сознательно не закреплял положение своих
сторонников какими-либо законодательными нормами. При любой смене власти или изменении
политического курса выдвиженцы из числа военных оказывались наиболее уязвимой частью правящей
элиты. Это способствовало развитию временщицких настроений в рядах генералитета, стремлению
использовать солдат в качестве крепостных для обеспечения собственного будущего в случае утраты
поста. Отсутствие непосредственной военной опасности вело к тому, что в рядах командного состава
возобладали настроения, более свойственные крупным феодалам-землевладельцам, а не
военачальникам – они стремились всеми силами отправить на поля в качестве земледельцев как можно
больше солдат, пренебрегая военным обучением. Отдельные протесты государственных деятелей,
озабоченных состоянием вооруженных сил, тонули в общем потоке (доклады Ли Сяня 1410, У Гао 1411,
Го Ляна 1413, Фан Биня 1415, Дэн Чжи 1420 и др.) просьб об оставлении в строю минимального
количества солдат и разрешении на их эксплуатацию командирами подразделений. Войска быстро
превращались в особую категорию государственных крестьян, а военачальники – в военных чиновников
и помещиков. Одновременно происходило присвоение материальных ценностей военными чиновниками
– в 1429 г, несмотря на масштабные усилия правительства по обеспечению армии конями, у войск,
расквартированных в Сычуани, даже в кавалерийских частях из каждого десятка 8-9 человек не имели
коней.


Сражения во Вьетнаме в 1406-1427 годах отчетливо показали слабую сторону китайской армии – если в
открытом правильном бою, разворачивающемся на условиях, диктуемых минскими полководцами,
вьетские войска не могли оказать китайцам сколько-нибудь эффективного сопротивления, то в мелких
стычках, сопровождавших партизанскую войну, которую предпочитали вести вьеты, минские солдаты
зачастую терпели поражения. Сделав ставку на бой с небольшими отрядами китайцев, неспособными в
силу своей немногочисленности, эффективно применять огнестрельное оружие, вьеты смогли добиться
морального перевеса и, в конечном счете, полной победы над деморализованными китайскими
войсками, окруженными в ряде крепостей на севере Вьетнама. Армия быстро слабела – бюрократизация
командного аппарата, стремление армейских начальников использовать солдат большей частью на
полях в качестве зависимых земледельцев, а не в качестве боеспособных солдат, проходящих
предписанную законами практику , постоянное казнокрадство и отсутствие после смерти императора
Юнлэ сильного политического лидера привели к быстрому разложению армию. В период 1410-1420
годов признаки разложения армии стали проявляться особенно отчетливо – в столицу постоянно
поступали доклады о падении уровня сельскохозяйственного производства в военных поселениях, о
недостаточно интенсивном обучении войск, о пьянстве и взяточничестве среди командного состава.
Воины, способные к несению действительной службы, утаивались местным командованием от обучения
на местах и в Пекине, а для исполнения служебных обязанностей привлекали молодежь и престарелых.
Оружие и неприкосновенные запасы на складах продовольствия и вещевого довольствия расхищались,
несмотря на запреты частной торговли оружием и кары, предписанные законами за казнокрадство.
Офицеры превращали свои должности в источник постоянного дохода, не занимаясь изучением
военного дела. Даже император Юнлэ признавал, что его распоряжения по усилению боеспособности
армии «остаются лишь на бумаге».


Проникновение евнухов в высшее военное руководство империи, начавшись при императоре Юнлэ ,
также способствовало быстрому ослаблению армии. Впоследствии засилье евнухов стало настолько
тотальным, что в 1449 г. мало кто рискнул противоречить евнуху Ван Чжэню вплоть до самого
поражения в битве при Тумубао. Цинские императоры, ознакомившись с историей династии Мин, в
качестве одного из средств по предотвращению падения боеспособности армии запретили
вмешательство евнухов в государственные дела.


Сокращалось даже тщательно культивирующееся правительством производство зерна в военных
поселениях – офицеры использовали солдат для работ в своих личных хозяйствах, пренебрегая работой
на казенных полях. Данные по падению сельхозпроизводства в начале XV века опубликовал А.А.
Бокщанин в своем труде «Императорский Китай в начале XV века». Для наглядности иллюстрации
процесса разложения армии представляется уместным привести ее здесь целиком.


Табл. 2. Налоговые поступления с военных поселений в данях зерна
Год - Зерно

1403 - 23.450.799

1404 - 12.760.300 

1405 - 22.467.700 

1406 - 19.792.050 

1407 - 14.374.240 

1408 - 13.718.400 

1409 - 12.229.600 

1410 - 10.368.550

1411 - 12.660.970

1412 - 11.781.107

1413 - 9.109.110

1414 - 9.738.690

1415 - 10.358.250

1416 - 9.031.970

1417 - 9.282.180

1418 - 8119670

1419 - 7.930.920

1420 - 5.158.040

1421 - 5.169.120

1422 - 5.175.345

1423 - 5.171.218


Таким образом, утратившие свои боевые навыки солдаты быстро превращались в обычных крепостных
земледельцев, приписанных к военному ведомству и жестоко эксплуатируемых собственным
начальством на принадлежавших офицерам полях и в домашних хозяйствах. Естественно, что и
боеспособность этих войск была невелика.


В результате непрекращающихся войн конца XIV – начала XV веков минские войска отступили с
территории ряда занятых ими бывших округов империи Юань и к концу правления императора Юнлэ
китайская граница проходила преимущественно по линии Великой Китайской Стены. Надо отметить, что
часть временно оккупированных китайцами районов была эвакуирована в результате военных побед
монголов (например, эвакуация вэя Синхэ  興和衛 в 1370 г.), а часть – в результате политических
уступок, предоставленных союзным монгольским аймакам императором Юнлэ (например, пожалование
аймаку джиэдов права кочевать на южной стороне Иньшаньских гор параллельно Великой Китайской ү
Стене). Однако переход империи Мин от стратегического наступления к обороне на всех фронтах
очевиден. Катастрофа при Тумубао в 1449 г., прекращение экспансии во Вьетнаме, завершение
крупномасштабных морских экспедиций в 1430-х годах и отвод сил береговой обороны с островных баз
на береговые в 1452 г. ознаменовали начало военного упадка империи.


Заключение.


Начальный период (1368-1424) правления династии Мин ознаменовался созданием боеспособных
национальных вооруженных сил, вооруженных по последнему слову военной техники и применявших
передовые тактические разработки. Активная внешняя политика поддерживала вооруженные силы
страны в состоянии постоянной боеготовности. Массовое применение огнестрельного оружия в
совокупности с массовым же характером армии позволяли минским императорам поддерживать
высокую военную активность в первые годы после основания новой династии. Уровень развития
военного дела в Китае второй половины XIV – первой половины XV веков существенно превосходил
аналогичный уровень в Европе.


Так, битвы между швейцарцами и бургундцами при Грансоне и Муртене (1476), в которых европейские
войска массово применили огнестрельное оружие и полевые заграждения, напоминают боевую
практику периода Юнлэ (1402-1425) во время войны во Вьетнаме, когда массовый огонь из ручниц и
устройство полевых укреплений позволяли китайцам неоднократно громить войска вьетов. Плотные
пехотные построения были основой боевых порядков китайских войск еще в ходе национально-
освободительной войны против монголов в 1350-1360-х годах (а до этого – еще в эпоху Сун). Следует
отметить, что активное использование пехоты в Западной Европе в XIV веке ограничивалось
несколькими регионами (Италия, Англия, Фландрия и Швейцария), при этом рыцарская конница
абсолютно господствовала на полях сражений во Франции, Австрии, Испании и Германии.

Массовое применение огнестрельного оружия и, в т.ч., артиллерии, также началось в Китае на
несколько десятилетий ранее, чем в Европе. Например, применение тяжелых артиллерийских орудий в
полевом бою отмечено для империи Мин в 1407 г. в ходе битвы при Фунгхоа. Для Европы же мы имеем
смутные упоминания о применении неких артиллерийских орудий в битвах при Пуатье (1356) и на
Косовом Поле (1389). Однако в отличие от сражения при Фунгхоа, в обоих случаях оказать какое-либо
влияние на ход сражения эта артиллерия не смогла по причине конструктивного несовершенства и
отсутствия тактических основ ее применения в полевом бою. Даже такая оригинальная, на первый
взгляд, тактическая форма, как передвижные укрепления чешских таборитов в 1420-1434 годах,
применялись в Китае со времен династии Сун. В ходе же войн с монголами в 1368-1424 годах
применение минскими войсками передвижных укреплений было особенно активным.


Такое положение дел объясняется не каким-либо исключительным характером военного дела китайцев,
а особенностями социально-политического развития этой страны, конкретными условиями, в которых
происходили войны этого народа. Широкая социальная база вооруженных сил, состоящая
преимущественно из национальных кадров, развитая экономика оседло-земледельческого общества,
удачно дополняемая скотоводческой специализацией национальных окраин империи позволяли создать
массовую боеспособную армию, сбалансированную по родам войск. Условия противостояния с
многочисленной конницей основного противника – монголов – позволили выработать совершенную для
своего времени тактику, основанную на сочетании пехотного строя и ударных кавалерийских групп.
Высокий уровень развития науки и ремесел стал залогом массового вооружения армии современнейшим
огнестрельным оружием.


Однако общий упадок империи Мин к началу второй четверти XV века привел к стагнации военного дела
в Китае, а отсутствие противника, обладавшего адекватным уровнем развития военного флота и
фортификации имело следствием консервации военно-технических разработок на одном и том же
уровне. Постоянная органическая потребность китайского общества в преимущественно гражданском
управлении, вызванная сложностью управления развитым государственным аппаратом на огромной
площади и поддержания хозяйства страны в удовлетворительном состоянии также не способствовала
развитию военных технологий и военного дела. В то же самое время в Европе существовали
многочисленные небольшие государства с примерно одинаковым уровнем военного дела, постоянно
ведущие между собой большие и малые войны. Отсутствие предельно бюрократизированного общества,
жестко сковывавшего инициативу каждого отдельного индивида, иное отношение к торговле и ремеслу,
а также прикладным наукам сделали возможным быстрое развитие военного дела в Европе.


Однако дальнейший ход истории ярко продемонстрировал огромный потенциал китайского народа –
создав в конце XIV – начале XV веков большой задел в области развития военного искусства и техники,
Китай вновь мобилизовал свои ресурсы к середине XVI века, когда вновь возникли внешнеполитические
обстоятельства, угрожающие национальной независимости. В условиях докапиталистического общества
ярко проявился дискретный характер развития военного дела в Китае, когда очередной период
высокого военного напряжения, связанный с грандиозными успехами в развитии военного искусства,
сменялся очередным периодом длительного мира, консервирующим достижения предшествующего
периода. В дальнейшем цикл повторялся – от первых поражений, вызванных неготовностью военной
машины империи к противостоянию врагу в изменившихся условиях, до стабилизации обстановки с
привлечением колоссального экономического и научного потенциала страны, и до создания
адекватного, зачастую нелинейного ответа врагу, позволяющего отстоять национальную независимость.
Вплоть до конца XVIII века военный потенциал Китая был адекватен военному потенциалу таких
развитых европейских стран, как Российская и Британская империи. Лишь гигантский технологический
скачок, произошедший в конце XVIII века, позволил изменить ситуацию к концу второй четверти XIX
века, когда европейские страны получили неоспоримое военное превосходство над Китаем.

Изменено пользователем hoplit

1 пользователю понравилось это


Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Дробышев Ю. И. Средневековый Отюкен
      Автор: Saygo
      Дробышев Ю. И. Средневековый Отюкен* // Восток (Oriens). - 2012. - № 4. - С. 5-22.
      Под именем Отюкен1 известна местность в Монголии, бывшая политическим и сакральным центром нескольких могучих кочевых империй. Известия о ней дошли до наших дней благодаря тюркским руническим надписям, сочинениям китайских историографов и некоторым другим источникам. Несмотря на то что Отюкен в той или иной мере привлекает внимание ученых, специальных исследований ему посвящено весьма мало, и в сложившихся о нем представлениях остается еще много неясного.

      Орхонская стела Кюль-Тегина

      Кюль-Тегин, соправитель Второго Тюркского каганата

      Уйгурский каган

      Уйгурский правитель. Пещеры Могао, Дуньхуан

      Каракорум, модель

      В общих чертах историки более или менее едины во мнении относительно местонахождения Отюкена. Однако начнем наше исследование с идеи, стоящей несколько особняком. В одной из своих сравнительно ранних работ известный этнолог Л.П. Потапов помещал Отюкен в северо-восточной части современной Тувы, где в верховьях Бий-Хема находится одноименный горный хребет Утÿген, одна из вершин которого представляет собой почти лишенное растительности труднодоступное плато площадью примерно 15 х 30 км. Вокруг расстилается тайга. Этот Утÿген, согласно Л.П. Потапову, мог быть родовой горой древнетюркского клана Ашина, описание которой в китайских анналах во многом совпадает с обликом тувинского Утÿгена. Продвинувшись в монгольские степи, каганы не забывали о своей сакральной вершине [Потапов, 1957, с. 111-117]. Впрочем, это предположение плохо согласуется с этногенетической историей Ашина и не встречает широкой поддержки в научных кругах, но оно отнюдь не бесполезно для проникновения в духовный мир средневековых номадов, и мы еще вернемся к нему.
      О почитании тувинцами этого горного массива в верховьях рек Азаса и Хамсары, включающего несколько сакральных гор, писал известный кочевниковед С.И. Вайнштейн. Любопытна “геологическая ремарка” Т.Н. Прудниковой на опубликованные материалы С.И. Вайнштейна: “...священное нагорье Отукен является не чем иным, как вулканическим плато, а одиночные священные горы - вулканическими центрами. Именно извержение вулканов - это грозное явление природы, при котором происходят мощные взрывы с выбросом громадного количества обломков, излияния лав, образование лавовых озер, а также ядовитые облака сернистых газов, изменение облика земли до неузнаваемости за считанные часы и даже минуты - породило у древнего человека веру в горных духов и заставило поклоняться им” [Прудникова, 1997, с. 294]. В этой связи необходимо сказать, что в Центральной Азии культ гор был распространен (и до некоторой степени сохраняется) повсеместно, и далеко не все священные горные вершины или массивы были когда-то действующими вулканами. На территории современной Тувы вулканическая деятельность прекратилась задолго до появления там Homo sapiens, ввиду чего сакрализация тувинского Отюкена должна была иметь иной генезис. Но и давно потухший вулкан своим необычным обликом мог вызывать у людей благоговейный страх и стать объектом почитания.
      Позже Л.П. Потапов писал про Отюкен, что это «обширная горно-таежная область в Хангае и отчасти в Саянском нагорье, простирающаяся от бассейна верхнего течения Селенги до верховьев Енисея и включающая один из северо-восточных районов современной Тувы. Здесь, на реке Орхоне, находился политический центр этого (древнетюркского. - Ю.Д.) государства и резиденция каганов. Öтÿкäн, упоминаемый обычно в сочетании со словом йыш (“лес, тайга”), а один раз - с йер (“земля”), восхваляется в древнетюркских надписях как священная родина, как божественный покровитель данного государства. Öтÿкäн, который считался женским божеством, давал кут - “священную благодать” кагану, власть которого рассматривалась как божественная милость. Это был кут Öтÿкäна (il ötükän quti), как следует из одного религиозного текста и на что уже обратили внимание некоторые исследователи. Но и здесь, как мне кажется, идея получения каганом кут от божества местности Öтÿкäн отражает реальные черты земных отношений: каган являлся верховным собственником и распорядителем земель тюркского государства» [Потапов, 1973, с. 283-284].
      Как полагает большинство специалистов, Отюкен - местность в Хангайских горах на территории нынешней Монголии, в районе среднего (все же точнее было бы сказать, верхнего) течения р. Орхон. Природные особенности этой местности предопределили ее выбор для размещения ставок верховных правителей кочевников. Первые достоверные известия о том, что где-то здесь существовал государственный центр, относятся к эпохе Первого Тюркского каганата (552-630 гг.). Они сохранились в китайских источниках и послужили предметом специального рассмотрения П. Пелльо [Pelliot, 1929, p. 212-219]. В них нашли отражение и высшие государственные культы древних тюрков: “Хан всегда живет у гор Дугинь. Вход в его ставку с востока, из благоговения к стороне солнечного восхождения. Ежегодно он с своими вельможами приносит жертву в пещере предков; а в средней декаде пятой луны собирает прочих, и при реке приносит жертву духу неба. В 500 ли (около 250 км. - Ю.Д.) от Дугинь на западе есть высокая гора, на вершине которой нет ни дерев, ни растений; называется она Бодын-инли, что в переводе на китайском языке значит: дух покровитель страны” [Бичурин, 1950, с. 230-231]. Полагают, что источник сообщает о реке Тамир, где обнаружен памятник Таспар-кагана (Бугутская стела), а Бодын-инли мог быть одной из вершин Хангая или весь Хангай [Войтов, 1996, с. 74].
      Однако в те годы Отюкен, вероятно, был не единственной и даже не главной ставкой тюркских каганов. Большее значение имел так называемый Южный двор, находившийся у северных склонов гор Иньшань, в местности, известной как Черные пески [Czegledy, 1962, p. 67]. Известно, что эти горы служили своего рода “заповедником” еще у хунну в период их максимального могущества, поскольку там можно было давать отдых войску, пополнять с помощью охоты запасы мясной пищи, заготавливать и чинить оружие, а затем совершать набеги на Китай [Материалы..., 1973, с. 39-40]. Именно там укрывались мятежные тюрки под руководством Кутлуга и Тоньюкука перед походом на Хангай. Судя по хронологии их активности в этом регионе, запечатленной в китайских анналах, тюрки покинули Иньшань не ранее 687 г.
      Более ранние сведения, касающиеся политических центров хунну и жуаньжуаней, не дают точной географической привязки, но вполне допускают предположение, что они тоже могли находиться где-то на юго-восточной окраине Хангая [Кычанов, 1997, с. 101]2. Ханьские источники упоминают некий Лунчэн (Город дракона), где каждый год собирались хунну для принесения жертв предкам, Небу и Земле, однако, где он находился, остается неясным, хотя, надо полагать, сами китайцы знали его местонахождение и даже вынашивали планы его уничтожения [Торчинов, 2005, с. 431]. Отсутствие упоминаний о разгроме Лунчэна позволяет думать, что либо он, строго говоря, не был городом, а лишь являлся местом регулярных хуннуских собраний, либо был надежно укрыт от китайских карательных армий где-то в горах, скорее всего - в Хангайских. Казалось бы, общими усилиями исследователей проблема Отюкена давно исчерпана, но сопоставление сохранившихся средневековых свидетельств об этом своеобразном уголке Центральной Азии показывает, что это не так.
      Бурятский исследователь П.Б. Коновалов полагает, что понятие Отюкена как родной земли могло возникнуть еще у северных хунну [Коновалов, 1999, с. 180] и допускает возможность использования термина отюкен уже не как топонима, а для обозначения родовых гор вообще [Коновалов, 1999, с. 176, 177], что подтверждается только что рассмотренным примером Отюкена тувинцев. Видимо, не случайно Отюкеном в источниках называется иногда некая гора в Хангае, но не весь Хангай и даже не его часть. Может быть, ее же называли Кут-тагом и Хэлинем. Есть основания полагать, что под этим именем могла быть известна нынешняя гора Эрдэни-ула к западу от развалин уйгурского Орду-Балыка. Учитывая этнографические материалы по народам Центральной Азии, нельзя исключать множественность “отюкенов” как господствующих над местностью божеств земли. Более 80 лет назад Б.Я. Владимирцов доказал на филологическом материале тождество тюркского Ötüken и монгольского etügen ~ ötügen (“Земля”, “Земля-владычица, божество земли”) [Владимирцов, 1929, с. 134]3. В этом случае не приходится удивляться, что упоминание Отюкена в древнетюркских рунических надписях несет исключительно позитивные коннотации, хотя для тюрков Ашина Хангай отнюдь не являлся этнической колыбелью. Почему же тогда именно эта местность приобрела у них столь высокий статус?
      Общим правилом является одухотворение, сакрализация родовых земель, но Отюкен не был таковым для тюрков. Более логично полагать, что для них сакральным был Алтай, где они жили до того, как стали гегемонами степей, и где отправляли культ предков в пещере. Полагают, что на Алтае находилась гора с названием Отюкен [Kwanten, 1979, с. 43]. По крайней мере, как считают некоторые исследователи, при массовых переселениях кочевые племена переносили прежние названия своих сакральных областей на новые, поэтому Отюкеном могла быть названа местность в новом политическом центре древних тюрков на Хангае в напоминание о прежней святыне. Однако, если еще глубже проникнуть в историю тюркского народа, возможно, Отюкен придется искать на территории бывших округов Пиньлян и Хэси в провинции Шэньси, откуда, по-видимому, вышли предки Ашина. Опираясь на китайские источники, П.Б. Коновалов выстраивает гипотезу, что эта местность находилась в горах Иньшань [Коновалов, 1999, с. 179]. Так или иначе, кажется вероятным, что древние тюрки могли воспользоваться “готовым” Отюкеном на севере Монголии, т.е. сакральной территорией бывших ее хозяев - хунну, жуаньжуаней и уйгуров, которая, впрочем, могла и не иметь ранее такого названия, и перенести туда имя своего прежнего святилища, расположенного на их прародине.
      По-видимому, древние тюрки избрали Отюкенскую чернь в качестве центра каганата не в последнюю очередь благодаря славе о ее универсальной сакральности, разнесшейся по всему кочевому миру средневековья. В пользу этого предположения говорят результаты исследований П. Голдена, согласно которому претензии древних тюрков на управление кочевой ойкуменой основывались на происхождении из харизматического клана Ашина или связи с ним, а также на владении общепризнанными сакральными местами (лесами, горами, реками) [Golden, 1982, p. 56]; все перечисленное как раз и характеризует таежный Отюкен. Кроме того, рунические надписи наталкивают на предположение, что “Отюкенская земля” (“Otükän jer”) - не абстрактная земля “вообще”, а именно “своя” земля, со всеми связанными с этим понятием атрибутами сакральности и исключительности, небесного покровительства и средоточия всего благого, что есть под Небом. Ее могли считать “своей” разные народы, в том числе и те, которые пришли сюда из других мест: и хунну, и жуаньжуани, и тюрки, и уйгуры, и карлуки, которых уйгуры вытеснили из Отюкена в ходе войны со своими недавними союзниками по антитюркской коалиции, и позже монголы.
      По этому поводу ряд интересных мыслей высказал А.В. Тиваненко. Он, в частности, отметил, что у всех народов Центральной Азии, начиная с племен культуры плиточных могил “наблюдается поразительно единодушное почитание в качестве священной родоплеменной территории именно Отюкена, связанного с Хангайским нагорьем” [Тиваненко, 1994, с. 37], хотя причина его приоритетного значения перед другими святынями неясна [Тиваненко, 1994, с. 134]. А.В. Тиваненко утверждает, что Отюкен имел “поистине универсальное значение” в качестве “величайшей священной земли монгольского кочевого мира”, а религиозно-мифологическое обоснование владения священным Отюкеном выдвинули именно древние тюрки - это культ “земли-воды” (Йер-Суб). Его окончательное закрепление как политического и сакрального центра было завершено созданием там каганских ставок и усыпальниц [Тиваненко, 1994, с. 89-90].
      Учитывая, что свое бесспорное документально засвидетельствованное значение в качестве сакрального государственного центра Отюкен приобрел у тюрков в период Второго каганата (682-744), вполне можно допустить, что эта местность стала для них символом свободы после полувекового подчинения Китаю. Считалось, что пребывание там гарантировало тюркскому народу благоденствие. В Малой надписи Кюль-Тегина сказано: “(Итак), о тюркский народ, когда ты идешь в ту страну (Китай. - Ю.Д.), ты становишься на краю гибели; когда же ты, находясь в Отукэнской стране, (лишь) посылаешь караваны (за подарками, т.е. за данью), у тебя совсем нет горя, когда ты остаешься в Отюкэнской черни, ты можешь жить, созидая свой вечный племенной союз, и ты, тюркский народ, сыт...” [Малов, 1951, с. 35]. Священная Отюкенская чернь восхваляется древними тюрками как центр мира, откуда они ходили в походы “вперед”, “назад”, “направо” и “налево”, чтобы покорить “все четыре угла света” [Кляшторный, 2003, с. 241].
      Все эти сентенции можно было бы расценить как оду родной земле, однако здесь иной случай: рунические тексты выполняют четкую идеологическую функцию, что хорошо видно как из их общей назидательной тональности, так и из частных утверждений, сделанных от имени кагана. Идеология сквозит и в заявлении знаменитого каганского советника Тоньюкука, в котором Отюкен подается в довольно неожиданном ракурсе: “Услышав, что я привел тюркский народ в землю Отюкэн и что я сам, мудрый Тоньюкук, избрал местом жительства землю Отюкэн, пришли (к нам) южные народы, западные, северные и восточные народы” [Малов, 1951, с. 66]. Не заимствована ли эта идея из Китая, где Тоньюкук под именем Юаньчжэня провел свою молодость и получил классическое конфуцианское образование [Кляшторный, 1966, с. 202-205]? К воссевшему в Отюкене каганскому советнику добровольно стекаются народы, подобно тому как, согласно традиционным китайским политическим учениям, являются “варвары” всех сторон света к “Сыну Неба”, чья благая сила Ээ достигла своего апогея. Однако Тоньюкук, несомненно, лукавил. Не он должен был быть фокусом притяжения разных племен, а верховный правитель - каган, которым в годы переселения мятежных тюрков на Хангай являлся Кутлуг, принявшим имя Эльтериш - “Создавший государство”. Подобно китайскому императору, олицетворявшему собой “мировой столп”, соединяющий Небо и Землю, учреждение в священном Отюкене каганской ставки должно было символически знаменовать установление “мировой оси”, вследствие чего все мироздание переходило в упорядоченное, гармоничное состояние. Ясно, что ко двору кагана, как к средоточию этой гармонии охотно устремлялись все племена и народы. Кажется очень вероятным, что Тоньюкук, вооружившись китайскими космологическими концепциями и, по-видимому, почерпнув из китайских источников представление о сакральности Отюкена у кочевников с древних времен, повел тюркское войско из Черных песков с благословения кагана именно туда.
      В своих претензиях на Отюкен древние тюрки не были одиноки. История тюркоязычных племен, сформировавших сначала союз теле, а позже токуз-огузский союз, сумевший расправиться с Первым Восточнотюркским каганатом, позволяет ответить на вопрос, какую роль играл в их судьбах Хангай. Китайские источники под 611 г. упоминают в Отюкенской черни шесть племен: уйгуров, байирку, эдизов, тонра, боку и белых си. В том же порядке племена перечисляются и в записи под 629 г. [Малявкин, 1981, с. 87]. Разбив в 650 г. кагана Цюйби, китайцы поселили остатки его народа у горы Юйдуцюньшань (Отюкен) и поставили над ними тутука (военного губернатора) [Liu Mau-tsai, 1958, S. 156]. Согласно надписи из Могон Шине-Усу, в середине VIII в. эти места занимали карлуки и тюргеши, с которыми уйгуры сражались в Отюкене в 753 г. [Камалов, 2001, с. 81]. Нахождение там карлуков подтверждает и свод “Тан хуэйяо” [Зуев, 1960, с. 105; Камалов, 2001, с. 90]. Анализ событий, развернувшихся вокруг этого уголка Центральной Азии, позволяет думать, что особые чувства испытывала к нему уйгурская элита, так как Хангай был родиной ее предков - выходцев из телеских племен. Декларативные строки Терхинской надписи утверждают право уйгуров на владение этими землями именно постольку, поскольку ими распоряжались их прадеды, чьи могилы находятся здесь: “Мои предки правили (около) восьмидесяти лет. (Они правили) в земле Отюкен (и) Тегрес, на реке Орхон, что между этими двумя...” [Tekin, 1983(1), p. 49].
      Сопоставив данные трех уйгурских надписей (Терхинской, Тэсинской и надписи из Могон Шине-Усу), С.Г. Кляшторный реконструировал уйгурскую историографическую концепцию, согласно которой Отюкен до VIII в. уже был центром двух уйгурских объединений - элей. Первый эль просуществовал 200 или 300 лет, после чего был разгромлен и целый век пребывал в условиях иноплеменного господства, а затем возродился благодаря подвигам каганов из рода Яглакар. Спустя 80 лет этот эль погиб из-за предательства вождей бузуков. Отюкен на 50 лет перешел в руки тюрков и кыпчаков. Наконец, уйгурское владычество было восстановлено силами Кюль-бегбильге-кагана и его сына Турьяна, который принял тронное имя Элетмиш Бильге-каган [Кляшторный, 1987, с. 28]. Эта концепция отнюдь не была беспочвенной выдумкой, призванной оправдать захват чужих земель. В целом она подтверждается другими источниками, в связи с чем претензии уйгуров на Отюкен представляются вполне закономерными, и, кроме того, становится более понятным их пиетет к этой местности. Есть предположение, что там находился центр уйгурской власти еще в эпоху Первого Уйгурского каганата (647-689), а также его рукотворный священный центр, которым мог быть так называемый Голубой Дворец, руины которого обнаружены на берегу реки Цаган Сумын Гол, впадающей в Орхон [Kolbas, 2005, p. 303-327].
      Разгромив в 744 г. Второй Тюркский каганат и покончив со своими недавними союзниками по антитюркской коалиции, уйгуры основали центр своего государства примерно в тех же местах, где находилась орда тюркского кагана. Здесь они отстроили город Орду-Балык, развалины которого и поныне впечатляющи, известны под названием Карабалгасун. Для уйгуров, как и для их поверженных врагов, Отюкен олицетворял средоточие всех земных благ, однако было и отличие. С.В. Дмитриев обратил внимание на то, что в надписях времен Второго Тюркского каганата акцентируется хозяйственно-политическое значение Отюкена, а в уйгурских периода становления каганата (750-е гг.) сразу начинает фигурировать священная вершина Сюнгюз Башкан4, и весь регион приобретает сакральные черты. Автор вполне справедливо объясняет эту разницу в восприятии одной и той же местности: для уйгуров она была их исконной землей, а для осевших на Орхоне тюрков - не более чем благодатным краем, контроль над которым сулил много преимуществ [Дмитриев, 2009, с. 84-85].
      Уйгурская гегемония в Центральной Азии продолжалась без малого век, пока с верховьев Енисея по приглашению мятежного военачальника из племени эдизов не прибыли войска кыргызов и не сокрушили каганат. Бросается в глаза, что кыргызский каган не учредил свою ставку в долине Орхона, где уже существовала развитая инфраструктура - укрепления, поселения, пашни, пути сообщения, - а откочевал к горам Танну-Ола, на расстояние в 15 дней конного перехода [Бичурин, 1950, с. 356]. Вместо того чтобы воспользоваться земледельческим районом возле Орду-Балыка, кыргызы в 840 г. разорили его, сожгли жилища уйгурского кагана и его супруги, разбили триумфальную стелу, переломали даже каменные ступы и жернова [Киселев, 1957, с. 94-95]. Отюкенская чернь, овладеть которой стремились прежде многие народы, похоже, была им не нужна. В отличие от других обитателей Центральной Азии кыргызы не придали этой местности сакрального или политического значения и уступили ее другим народам, расселившимся по монгольским степям после падения Уйгурского каганата. Более того, источники не говорят о столкновениях кыргызов с какими-либо пришельцами, в первую очередь с набиравшими силу киданями, от которых они пытались бы отстоять свои территориальные приобретения в Монголии. Не вписывающееся в привычные центральноазиатские стандарты поведение кыргызов дало повод М. Дромпу назвать происходившие в те годы события “нарушением орхонской традиции” [Drompp, 1999, p. 390-403; Drompp, 2005, p. 200]. В чем суть этой традиции?
      Согласно предположениям Л. Мозеса, контролировать Отюкен в средние века означало контролировать всю Монголию, поэтому все кочевые народы от хунну до монголов, преуспевшие в создании сравнительно прочных государств в монгольских степях, основывали центр своей власти именно здесь, в долине Орхона. Соседние племена подчинялись хозяевам Отюкена. Те же кочевники, которые по каким-то причинам пренебрегли Отюкеном: юэчжи, теле, кереиты, татары, оказались неспособны консолидировать племена Центральной Азии5. С утратой этой сакральной территории рушилась система племенного подчинения, подобная феодальной (“вассал-лорд”), что иллюстрируется примерами жуаньжуаней, тюрков и уйгуров. Особый случай - кидани, о которых автор пишет сначала как об исключении из сформулированного им правила (они управляли Монголией не из Отюкена), а потом связывает гибель киданьской системы контроля над кочевниками с потерей ими Отюкена [Moses, 1974, p. 115-116]6. Между тем известно, что киданьская империя Ляо развалилась под ударами чжурчжэней раньше, чем кидани вывели свой гарнизон из города Чэн-Чжоу, являвшегося штаб-квартирой киданьского наместника в Монголии. Сюда прибыл в 1124 г. основатель государства Западное Ляо Елюй Даши в надежде сплотить племена против чжурчжэньской угрозы. Исследователи еще не пришли к единому мнению относительно места расположения этого города. Х. Пэрлээ, А.Л. Ивлиев, Н.Н. Крадин, С.В. Данилов и некоторые другие историки и археологи локализуют его в сомоне Дашинчилэн Булганского аймака Монголии и идентифицируют с городищем Чинтолгой балгас. В пользу этого говорит нахождение слоя, датированного уйгурской эпохой, под слоем киданьского времени, что согласуется с данными письменных источников о создании киданьского поселения Чэн-Чжоу на месте уйгурского города Хэдун. Другие специалисты помещают его на Орхоне, в районе столиц кочевых империй, что, хотя и не подтверждено пока археологически, представляется резонным с геополитической точки зрения. Во всяком случае, нахождение в долине Орхона киданьского города отмечено в летописях.
      Весьма любопытен и многозначителен эпизод появления на развалинах Орду-Балыка первого киданьского императора Елюй Абаоцзи. В 924-925 гг. Абаоцзи снарядил экспедицию в степи против туюйхуней, дансянов и цзубу. На пути в Восточную Джунгарию он в девятом месяце 924 г. прошел через долину Орхона, где приказал стереть надпись на стеле в честь уйгурского Бильге-кагана и вместо нее высечь надпись по-киданьски, по-тюркски и по-китайски, чтобы увековечить свои славные деяния [Wittfogel, Feng Chia-sheng, 1949, p. 576; Дробышев, 2009, с. 83-85]. Кроме того, из реки взяли воды, а со священной горы - камней и доставили все это на исконные киданьские земли, где воду вылили в Шара-мурэн, а камни возложили на родовую гору киданей, что должно было символизировать поднесение дани реками и горами [Bretschneider, 1888, p. 256]. Видимо, эти действия следует расценивать как признание киданьским лидером сакрального значения этой местности. Однако занимать ее он тоже не стал и предложил бежавшим от кыргызского погрома уйгурам вернуться на Орхон, но те отказались.
      После киданей в центральной части Монголии возвысились кереиты, вожди которых, возможно, имели ставку на Орхоне - город Тахай-балгас [Ткачев, 1987, с. 55]. Из “Сокровенного сказания монголов” следует, что орда Ван-хана кереитского находилась в “Тульском черном бору”, что, впрочем, больше подходит к образу покрытой лесом горы Богдо-ула у реки Тола, возле которой ныне раскинулась монгольская столица Улан-Батор. Ван-хан оказался одним из последних противников Чингисхана в монгольских степях. Персидский историк Рашид ад-Дин в Отюкен помещает найманов [Рашид ад-Дин, 1952, с. 136]; это согласуется с этнической картой дочингисовой Центральной Азии, если понимать под Отюкеном именно Хангай.
      Когда Монголия была объединена под властью Чингисхана и начали складываться основы государственности, не мог не возникнуть вопрос выбора центра государства. Родные кочевья великого монгола мало подходили для этой масштабной задачи, так как располагались в стороне от степных магистралей. Едва ли случайно взгляды представителей “золотого рода” борджигин обратились на Орхон. Н.Н. Крадин пишет, “Местоположение будущей столицы было обусловлено, в первую очередь, геополитическими преимуществами. Из долины Орхона гораздо удобнее контролировать и Китай, и торговые пути через Ганьсу, и совершать походы на Джунгарию и Восточный Туркестан. Возможно, что это было также связано с особой сакральной привлекательностью этих мест, обусловленной тем, что здесь располагался исторический центр более ранних степных империй” [Крадин, 2007, с. 44-45; Крадин, 2008, с. 340]. С.В. Дмитриев обосновывает этот выбор монголами (точнее, хаганом Угэдэем) сильным идеологическим влиянием уйгурских советников - признанных учителей государственного строительства Монгольской империи, раскрывших перед своими патронами связь между священными горами и благополучием государства, которую автор удачно назвал “имперским фэншуем” [Дмитриев, 2009, с. 87, 89]. Эта связь отражена в известной легенде о происхождении уйгуров и о том, как коварный танский соглядатай обманом получил доступ к священной вершине уйгуров и унес оттуда наделенные особой благодатью камни, после чего уйгурская держава пришла в полный упадок. Легенда излагается в “Юань ши” (“Истории династии Юань”) и гласит следующее:
      «Бар-чжу-артэ тэ-гинь был И-ду-гу; И-ду-гу был титул князей Гао-чана. В прежние времена они жили в стране уйгуров; там есть гора Голин, из которой текут 2 реки, они называются Ту-ху-ла и Сэ-лэн-гэ. Однажды над деревом между двумя реками появился чудный свет. Жители пошли туда, чтобы посмотреть, что это значит. На дереве показался нарост (опухоль) по виду, как живот беременной женщины. После этого свет часто показывался. После 9-и месяцев и 9 дней нарост на дереве лопнул и вышли пять мальчиков. Тамошние жители взяли их на воспитание; младшего из них звали Бу-кя-хан. Выросши, он подчинил себе тех жителей и их страну и стал царем. Более чем после 30 царей, к которым переходил престол, явился Юй-лунь-ти-гинь, сражавшийся много раз с людьми Тан. После долгого времени они стали совещаться, чтобы заключить союз на основании родства, дабы окончить войну и заняться упорядочиванием (дел) народа. Тогда Тан дали княжну Цзин-лянь Йе-ли Тегину, сыну Юй-лунь Тегина. Они жили у горы Голин, на Пе-ли-по-ли-та (т.е. таг), т.е. на горе, обитаемой женщиной. Кроме того там была гора Тянь-че-ли-юй та-ха, т.е. “гора суда небесного”, на нем (или близ него, их?) был утес (камень-гора), который называли Гу-ли-т’а-га (Ху-ли-та-ха), т.е. “гора счастья” (Кутлук-Таг). Когда послы Тан пришли туда с соглядатаем, то он сказал: “Величие и могущество Голина состоит в этой горе; эту гору надо уничтожить, чтобы ослабить это царство”. Поэтому они сказали Юй-лунь-Тегину: “Касательно заключения брака мы имеем до тебя просьбу, исполнишь ли ты ее? Камень на Горе Счастья для тебя бесполезен, а Тан желают обладать им”. Юй-лунь-Тегин отдал им камень. Но камень был велик и его не могли увезти. Тогда люди Тан раскалили его сильным огнем и полили вином и уксусом. Тогда камень распался и его унесли на носилках. Тут испустили жалобные вопли птицы и четвероногие животные в царстве уйгурском. По прошествии 7-и дней Юй-лунь-Тегин умер. Всевозможные несчастья и бедствия появились, народ жил в беспокойстве, и часто погибали и занимавшие престол. Поэтому они переселились в Цзао Чжоу, т.е. в Хо-чжоу» [Радлов, 1893(1), c. 63-64]7.
      Легенда оказалась очень живучей, обитатели орхонской долины хорошо помнили ее даже в конце XIX в. Монголы называли гору так же, как и уйгуры, - Гора Счастья (по-монгольски Эрдэни-ула) и рассказывали, что здесь было закопано монгольское счастье, но китайцы разломали гору и увезли в Пекин. Вместе с горой в Китай ушло и монгольское счастье, поэтому китайцы стали богатыми, а монголы обеднели. Однако в отличие от уйгурской легенды монгольская имела оптимистичный финал. Одна старуха-шибаганца, т.е. мирянка, принявшая восемь буддийских обетов, села на том месте, где была гора, и стала призывать благополучие - талаху, отчего степь там получила название Далалхаин-тала. Она оставила китайцам золото и серебро, а монголам возвратила счастье, состоявшее в плодородии скота [Радлов, 1892, с. 91-92]. Ни о каких уйгурах нет и речи, зато основные идеи переданы точно.
      Н.М. Ядринцев записал и другой вариант легенды, по которому “Темир-Тогон-хан жил во дворце Хара-Балгасун; он взял баранью лопатку и положил в тулуп, потом взял Цаган-эде (молочную пищу) и положил в ведро, потом налил в котел молока, на блюдо положил сыр (бислык), стрелу счастья и все зарыл на степи толагай и отслужил молебен. Этим он старался призвать счастье от китайцев и передать монголам” [Радлов, 1892, с. 92].
      Мы не касаемся здесь истории Каракорума, так как она уже неоднократно была описана в научной литературе. К проблеме происхождения его названия мы еще вернемся, а здесь упомянем лишь, что этот город выполнял столичные функции короткое время, между 1235 (наиболее обоснованная дата его закладки) и 1260 гг., когда хаган Хубилай перенес столицу в Пекин. Согласно заведенной традиции, в годы правления монгольской династии Юань в Китае (1279-1368) в Каракоруме жил наследник юаньского престола, по существу являвшийся управителем собственно Монголии. После падения Юань столичные функции этого города не были восстановлены, а весной 1380 г. он был занят и разгромлен китайскими войсками, после чего практически утратил всякое значение в жизни монгольского общества. Однако место его расположения по-прежнему несло некоторый отпечаток сакральности, что можно предполагать на основании того факта, что именно там в 1585 г. Абатай-хан основал первый в Халхе (Северной Монголии) буддийский монастырь Эрдэни-Дзу.
      В 2004 г. богатая памятниками истории и культуры долина Орхона с примыкающими к ней землями площадью около 150 тыс. га была включена в Список объектов природного и культурного наследия ЮНЕСКО [Urtnasan, 2009]. Здесь интенсивно развивается туризм, в том числе международный, продолжаются археологические и другие исследования.
      В наши дни в монгольском обществе дискутируется вопрос о перспективах перенесения столицы государства на Орхон, в район Хархорина, где некогда располагалась столица Монгольской империи. Этот шаг мог бы иметь как символическое, так и чисто утилитарное значение, и если первое говорит само за себя, то последнее объясняется существенно более благоприятными природно-климатическими условиями долины Орхона по сравнению с долиной Толы, вдоль которой протянулась нынешняя монгольская столица. Господствующий в зимние месяцы (с ноября по март включительно) безветренный антициклональный режим погоды способствует формированию устойчивых температурных инверсий, которые приводят к застаиванию воздуха над Улан-Батором и накоплению в нем взвешенных частиц - пыли, копоти и т.п. Процессы самоочищения атмосферы в зимнее время проявляются здесь очень слабо, так как город со всех сторон окружен горами. На зимний период приходятся самые значительные по объему выбросы продуктов неполного сгорания твердого топлива, что ведет к накоплению в воздухе и на поверхности почвы загрязняющих веществ [Gunin, Yevdokimova, Baja, Saandar, 2003]. Этих минусов лишена хорошо проветриваемая орхонская долина.
      Касаясь естественно-исторического аспекта проблемы, своевременно задать вопрос: чем же мог являться Отюкен с геоморфологической точки зрения? Словосочетание “Отюкен йыш”, обычно переводимое как “Отюкенская чернь”, т.е. тайга, указывает на горный лес, так как долины юго-восточного Хангая заняты степями сегодня и, вероятнее всего, были ими заняты в историческом прошлом, а лесные массивы (как правило, в виде островных лесов) располагаются на северных склонах гор, поскольку интересующая нас территория входит в природную зону экспозиционной лесостепи. Термин “йыш” мог обозначать горный лес, нагорье [Clauson, 1972, с. 976]. В.В. Радлов в своем “Словаре тюркских наречий” переводил его как “Bergwald” (“горный лес”), отмечая, что это “северная часть Хангая”. Собственно же “чернь”, т. е. “темная чернь” (“das dunke (dichte) Waldgebirge”), по его мнению, передается термином “тун кара йыш” [Радлов, 1893(б), с. 498]. Поэтому некоторое сомнение вызывает довольно широко распространенная трактовка древнетюркского “йыш”, основанная на лексике современных тюркских языков Саяно-Алтая, где это слово означает так называемую черневую тайгу, в которой преобладают создающие сильное затенение ель и пихта. Дело в том, что на Хангае широко представлена светлохвойная тайга, сложенная главным образом лиственницей сибирской - деревом с достаточно ажурной, светлой кроной, хорошо адаптировавшимся к засушливым условиям Центральной Азии. Практически всегда с лиственницей соседствует береза, быстро захватывающая территории, где лес по каким-либо причинам погиб. Оба эти дерева издревле пользовались у тюркских народов почитанием, их считали “светлыми” и верили, что на них останавливаются добрые духи [Герасимова, 2000, с. 28]. Они являются светлыми и визуально, поэтому состоящие из них леса также светлы и прозрачны. Лишь после дождя или сильной росы кора лиственниц становится темной.
      В хозяйственном отношении горный лес, конечно, небесполезен для кочевника, так как дает древесину, всегда нужную в быту и для изготовления вооружения, служит охотничьим угодьем и местом произрастания лекарственных растений и ягод, а также пастбищем для домашнего скота, особенно весной после таяния снега. Не случайно украинский исследователь В.А. Бушаков выводит название этой местности из древнетюркского *ötügän (“удобное горное пастбище”, “место бывшей стоянки”) [Бушаков, 2007, с. 192-196], что перекликается с древнетюркским словом jïš (“нагорье с долинами, удобными для поселений”) [Древнетюркский словарь, 1969, с. 268], нередко идущим с Отюкеном в паре и представляющимся более точным, чем современное значение этого слова “чернь”. Смысловая параллель Отюкену прослеживается в монгольском слове “хангай”, обозначающем не только горную систему, но и “гористую и лесистую местность, обильную водой и плодородную” [Большой академический монгольско-русский словарь, 2002, с. 38]. Порой подчеркивается функция Отюкена как укрытия от врагов, укрепленного самой природой.
      И тем не менее кочевые этносы всегда предпочитали степь, тогда как лес в целом был для них чужим и даже враждебным. Трудно представить также, даже с учетом сложной этногенетической судьбы, чтобы тюркские и уйгурские правящие кланы придерживались лесных ландшафтов, а их подданные населяли степные ландшафты. Поэтому, на наш взгляд, средневековые владельцы Отюкена ставили в его наименовании акцент на пастбищах, а не на лесе.
      П.Б. Коновалов считает, что культ Отюкена суть “сакрализированная экологическая по своей сущности этнополитическая концепция Родины” [Коновалов, 1999, с. 181]. Это утверждение нисколько не противоречит самой семантике термина, но не объясняет, что же в этой концепции экологического. К сожалению, практически полностью отсутствует информация, чтобы судить, чем могло отличаться поведение людей по отношению к природе в Отюкене от их поведения за его пределами. Можно лишь предполагать более предупредительное обращение с природными богатствами и запрет на некоторые виды природопользования ввиду сакральности этой территории. Но каких-либо прямых подтверждений этому нет.
      Несмотря на все вышеизложенное и кажущиеся очевидными идентификации, вопрос о рубежах Отюкена по-прежнему остается открытым. Можно ли ставить знак равенства между Отюкеном и Хангаем или относить к Отюкену только юго-восточный Хангай, или же следует ограничиваться долиной Орхона с окружающими ее горами? В литературе представлены все три точки зрения, а с учетом тувинского Отюкена, с которого мы начали статью, их будет четыре. Между тем ответ кроется в рунических текстах, причем наиболее точны и информативны надписи, высеченные на камнях в прославление подвигов уйгурского Элетмиш Бильге-кагана (747-759).
      Стелы с надписями маркировали местонахождение ставок, учрежденных Элетмиш Бильге-каганом в нескольких местах на территории Хангайского нагорья вскоре после победы над тюргешами и карлуками. Некоторые из них сохранились до наших дней. Складывается впечатление, что каган быстро и методично “столбил” свои земли, разбивая в военных походах врагов и прочерчивая по окраинам Хангая границы своих владений. В идеале на востоке Азии правитель имел пять ставок: четыре по сторонам света и одну центральную, как это было, например, у киданьских и чжурчжэньских императоров; кочевники в действительности могли ограничиваться двумя - северной и южной. В данном случае вопрос заключается в том, какую из известных ставок уйгурского кагана следует считать центральной, ибо логически она-то и должна была размещаться в самом сердце Отюкена. С.Г. Кляшторный признал за таковую Орду-Балык, с чем нельзя не согласиться, хотя остается сомнение, что именно ее помещает в середину Отюкена надпись на “Селенгинском камне” из Могон Шине-Усу:
      «Поразительное совпадение древнетюркской и современной гидронимики дает возможность уверенно локализовать обе ставки уйгурского кагана. Одна из них, “в середине Отюкена”, была известна из погребальной надписи Элетмиш Бильге-кагана в Могон Шине-Усу; еще до того она была обнаружена археологически - это Ордубалык (городище Карабалгасун). Вторая, западная, “в верховьях [реки] Тез” (современная р. Тэс), расположена на территории Юго-Восточной Тувы. Здесь, в междуречье Каргы (Карга нашего текста) и Каа-хема (Древнетюркское Бургу), на прибрежном островке озера Тере-холь, С.И. Вайнштейном была обнаружена дворцовая постройка уйгурского времени [Кляшторный, 1983, с. 121]. Эта постройка известна под именем Пор-Бажын. Она два сезона (750 и 753 гг.) служила центром летних кочевий Элетмиш Бильге-кагана и как минимум однажды - его сына и наследника Бёгю-кагана. Окружавшая ее местность была запретной» [Кляшторный, 2010, с. 254-257].
      К сожалению, сохранность рунических надписей, описывающих возникновение или, точнее, возрождение уйгурского государства в середине VIII в., оставляет место для различных истолкований пределов Отюкена и его центра. В прочтении Терхинской надписи Талата Текина приводятся рубежи как Отюкена, так и, отдельно, границы каганских пастбищ в его пределах, причем последние легко и, по-видимому, корректно соотносятся с современными топонимами, лежащими на рассматриваемой территории. По Текину, Элетмиш Бильге-каган так описывает свои владения: “Мои летние пастбища лежат на северных (склонах гор) Отюкен. Их западная часть - это верховья (реки) Тез, а их восточная (часть) - это Канъюй и Кюнюй... Мои собственные долины (луга) лежат (в) Отюкене” [Tekin, 1983(1), p. 51]. Согласно комментарию ученого, под именем Канъюй (Q(a)ñuy) скрывается правый приток Селенги - река Хануй-Гол, а Кюнюй (Kün(ü)y) - это правый приток Хануй-Гола - р. Хунуй. Обе реки стекают с северных склонов Хангая. Вместе с верховьями Тэсийн-Гола получается четкая и вполне правдоподобная локализация пастбищ уйгурского кагана на севере этой горной системы или, во всяком случае, к северу от ее магистрального хребта.
      Сложнее обстоит дело с границами Отюкена: “Его северная (часть) - это Онгы Таркан Сюй (?), принадлежащая враждебным племенам и (враждебному) кагану; его южная часть - это Алтунская чернь (т.е. горы Алтай), его западная часть - это Когмен (т.е. горы Танну-Ола), и его восточная часть - это Колти (?)” [Tekin, 1983(1), p. 51]. Для топонима, читаемого им как Онгы Таркан Сюй, Текин не предложил никакой идентификации, не соглашаясь в то же время с вариантами перевода этой части фразы М. Шинеху и С.Г. Кляшторного8. У нас также нет оснований для каких-либо предположений на этот счет. Возможно, это какой-то крупный географический объект (горный хребет, к примеру), лежащий где-то к северу за Селенгой. Алтай как южный рубеж Отюкена требует пояснения. Вероятно, здесь речь не идет о Монгольском Алтае на всем его протяжении, а лишь об его отрогах, огибающих Хангай с юго-запада, и, быть может, также о Гобийском Алтае, простирающемся еще южнее. Включение Алтунской черни в состав Отюкена весьма значительно раздвигает его пределы и, насколько нам известно, нигде больше не встречается. Упоминание гор Танну-Ола как западной части (точнее, границы) Отюкена особых возражений не вызывает. Наконец, остается лишь сожалеть о том, что ничего не известно о его восточной части. Слово “Колти” (költ) у Текина оставлено без комментариев. Поскольку от Орхона в том месте, где находился Орду-Балык, почти на 400 км к востоку простирается сравнительно ровная легкопроходимая местность, вряд ли следует искать там естественных преград, которые могли бы служить восточной границей Отюкена, если не принимать за таковую собственно окончание Хангайских гор. К тому же протекающая восточнее Тола обычно перечисляется среди подвластных каганам земель, но никогда не несет какой-либо граничной функции, во всяком случае, как только в Центральной Монголии бывали разбиты все враги. Дальше лежит Хэнтэй, существенно менее пригодный для кочевой жизни по сравнению с Хангаем. Может быть, местонахождение загадочного Колти надо искать там.
      В Терхинской надписи дважды говорится об учреждении Элетмиш Бильге-каганом своей ставки и обнесении ее стенами “посредине Отюкена, к западу от священной вершины Сюнгюз Башкан” [Кляшторный, 1980, с. 92, 94]. Учитывая, что стела с надписью обнаружена в местечке Долон-мод на территории современного сомона Тариат (Архангайский аймак), в двух километрах к югу от склонов хребта Тарбагатай и 12 километрах западнее озера Тэрхийн-Цаган-Нур, а в самой надписи говорится о распоряжении кагана вырезать ее на камне там, где была учреждена его ставка, можно предположить местонахождение центра уйгурского Отюкена именно здесь.
      В пользу этого предположения говорит следующее наблюдение. Обращает на себя внимание чередование употребления Элетмиш Бильге-каганом определений “там” (anta) и “здесь” (bunta) в надписях на стелах по отношению к своим ставкам, а также к местонахождению “плоских” и “грузных” камней, на которых он повелел начертать свои “вечные письмена”, и соотнесение этих объектов с центром Отюкена. В Терхинской надписи “здесь” - это местность к западу от озера Тэрхийн-Цаган-Нур, близ священной горной вершины: “.. .я провел лето посредине Отюкена, к западу от священной вершины Сюнгюз Башкан. Я повелел поставить здесь (свою) ставку и возвести здесь стены. Свои вечные письмена и знаки здесь на плоском камне я повелел вырезать.” [Кляшторный, 1980, с. 92; Кляшторный, 2010, с. 41; Tekin, 1983(1) с. 50]. В надписи из Могон Шине-Усу (местность примерно в 360 км к северо-западу от Улан-Батора в Сайхан-сомоне Булганского аймака) об этом же самом месте сказано несколько иначе: “. там я провел лето, там я велел устроить свой дворец, там я велел построить стены” и там же велел вырезать на камне свои “тысячелетние знаки” [Малов, 1959, с. 40; Кляшторный, 2010, с. 63]. Кроме того, эта надпись добавляет, что где-то в том месте сливаются реки Ябаш и Тукуш [Рамстедт, 1912, с. 43; Малов, 1959, с. 40; Кляшторный, 2010, с. 63]. Вероятнее всего, это нынешние Хойд-Тэрхийн-Гол и Урд-Тэрхийн-Гол. За священную вершину можно принять потухший вулкан Хорго, находящийся к северо-востоку от Тэрхийн-Цаган-Нура и от каганской ставки. Его необычная внешность, с глубоким, заполненным водой и частично заросшим лесом кратером, по-видимому, должна была производить на кочевников достаточно сильное впечатление9. Наличие этой святой горы вовсе не должно было препятствовать существованию в Хангае других сакральных гор, где отправлялись соответствующие культы, в том числе и на Орхоне. Этому отнюдь не противоречит и сообщение китайского источника о том, что первый уйгурский правитель Кутлуг Бильге Кюль каган (742-747) “жил на юге, на бывшей тукюеской земле; а теперь поставил орду между горами Удэгянь и рекою Гунь.” [Бичурин, 1950, с. 308], т.е. между Отюкеном и Орхоном. Что может означать эта географическая привязка? Место на левом берегу Орхона? Разумеется, ставку правителя уйгуров не размещали на горных склонах, а вот ее расположение в речной долине у подножия священной горы древних тюрков по имени Отюкен (=монгольская Эрдэни-ула?) вполне вероятно, как вероятно и то, что его преемник Элетмиш Бильге-каган мог поставить временный военный лагерь в паре сотен километров по прямой к северо-западу, а долину Орхона использовать сначала в качестве южной ставки и лишь потом возвысить ее до столичного статуса.
      Таким образом, та местность, которая, согласно ее уйгурскому владельцу, представляла собой центр Отюкена, локализуется довольно уверенно, хотя мы воздержимся от утверждения, что эта задача решена окончательно и находки новых рунических надписей или новое, более точное прочтение уже введенных в научный оборот не внесут серьезных корректив. На сегодняшний день, зная предполагаемый центр и места каганских ставок, можно заключить, что в эпоху сложения Уйгурского каганата границы Отюкена фактически совпадали с границами Хангайского нагорья.
      Однако даже если считать центр Отюкена обнаруженным, нам еще предстоит ответить на вопрос, почему столица Уйгурского каганата располагалась в другом месте. Ответ представляется простым: местоположение столицы должно было отвечать соображениям безопасности от набегов врагов и быть комфортным для жизни, удобно расположенным для прохода торговых караванов и осуществления контроля над своими соплеменниками и подчиненными народами. Долина Орхона в этом плане гораздо предпочтительнее узкой котловины Тэрхийн-Цаган-Нура, даже несмотря на свою большую открытость для вражеских вторжений. Орду-Балык был не просто “стольным градом” уйгуров, а также ремесленным, земледельческим и торговым центром и перевалочной базой для китайского шелка и других товаров. Отсюда быстрее и проще посылать конницу для подавления мятежей в своем государстве или в слабеющей Танской империи. Там же, вероятно, находились святыни Первого Уйгурского каганата, наличие которых могло иметь существенное значение для основания этого военнополитического и экономического узла Центральной Азии. Даже если они не сохранились ко времени возвращения уйгуров на Орхон в качестве победителей, должна была передаваться память о них. Наконец, давно окультуренная орхонская долина могла привлекать согдийцев, которых было немало среди уйгуров и чье культурное влияние на последних оценивается историками как весьма значительное.
      Изложенное подталкивает нас к предположению, что можно говорить о двух центрах Отюкена уйгуров - географическом и политическом. Первый примерно совпадал с центром Хангайского нагорья, второй находился на юго-восточной окраине Хангая, в долине Орхона, и кроме политической роли играл также роль сакрального центра. О последнем говорит надпись из Могон Шине-Усу: “У слияния (рек) Орхон и Балыклыг повелел тогда воздвигнуть державный трон и государственную ставку...” [Кляшторный, 2010, с. 65].
      Если же не проводить этого различия и вслед за многими специалистами предполагать, что центр Отюкена располагался в районе среднего Орхона, там, где Элетмиш Бильге-каган приказал воздвигнуть Орду-Балык, то искать священный Сюнгюз Башкан придется восточнее. Этот поиск не сулит быстрых и надежных идентификаций вследствие господства в современной топонимии Монголии собственно монгольских названий. В 20 км от развалин Орду-Балыка точно на восток, на противоположной стороне долины Орхона, находится безлесная горная вершина с довольно характерным для Монголии именем Баясгалан-Обо, что значит “Радостное обо”10 (абсолютная высота 1658 м). Еще почти 60 км восточнее возвышается Цэцэрлэг-ула (“Сад-гора”, 1966 м). Очевидно, своим названием она обязана покрывающему ее лесу. Какая из этих гор была священной, и, вообще, из них ли нужно делать выбор, остается неизвестным. Обе слишком далеки от Орду-Балыка, чтобы магически ему покровительствовать, а чем-либо заметно выделяющихся вершин ближе к уйгурской столице нет.
      Сверх того ни Терхинская, ни Тэсинская надписи не дают сколько-нибудь точной восточной границы Отюкена. В добавление к неясному “Колти” Терхинской надписи Тэсинская приводит название восточной ставки кагана: “На востоке, в Эльсере, (?) он поселился” [Кляшторный, 1987, с. 33; Кляшторный, 2010, с. 89], но какая местность скрывалась под топонимом “Эльсер”, неизвестно, тем более что само это слово читается неуверенно. В этом случае возникает дилемма: либо Орхон - не центр Отюкена, а скорее его восточная часть, либо Отюкен простирался дальше на восток и, вероятно, включал Хэнтэй. В пользу второго предположения свидетельствует надпись на “Стеле о заслугах идикутов Гаочан-ванов” 1334 г., согласно которой с горы Хэлинь в земле уйгуров стекают Селенга и Тола. Хэлинь - это “колыбель” уйгуров, место, где якобы появились на свет чудесным образом прародители этого народа и где позже стояла столица каганата [Дмитриев, 2009, с. 79]. О том же повествует и цитированная выше легенда из “Юань ши”.
      Между тем упомянутые реки берут начало в разных горных системах на территории Монголии: Селенга - в Хангае, а Тола - в Хэнтэе. Проще всего объяснить это несоответствие ошибкой, допущенной авторами легенды. Но не могло ли быть так, что гора Хэлинь символизировала обе горные системы Монголии, покрытые лесом, - Хангай и Хэнтэй? Обе удовлетворяют понятию “Отюкен йыш”, если “йыш” переводить как “лесистые горы”, причем Хэнтэй с его черневой тайгой имеет для этого даже больше оснований, чем Хангай. Следует помнить также, что, с одной стороны, Селенгинское среднегорье, т.е. сравнительно невысоко поднятая и слаборасчлененная поверхность между упомянутыми горными системами, тянущаяся вдоль долин Толы, Орхона, Хара-гола, Шарын-гола, не воспринимается как отчетливая граница между Хангаем и Хэнтэем, и, с другой стороны, вершины Хангая имеют пологие очертания и также не кажутся резко отделенными от соседних горных ландшафтов. Поэтому можно высказать осторожное предположение, что, по крайней мере в некоторых случаях словом Отюкен в средневековье обозначались Хангай и Хэнтэй вместе. Тогда за центр этой территории вполне можно будет принять орхонскую долину. В самом деле, ведь рубежи Уйгурского каганата, как и его исторических предшественников, простирались на восток до Большого Хингана, а отнюдь не ограничивались неоднократно упоминающейся в рунических текстах р. Толой. Впрочем, большинство источников не подтверждает этой гипотезы.
      Древние тюрки, возможно, вкладывали в понятие “Отюкен” иное, более узкое содержание, чем уйгуры. Вспомним историю их появления в долине Орхона в конце VII в. Каган Кутлуг, возглавлявший тюрков в 682-692 гг., отдал приказ Тоньюкуку вести тюркское войско, после восстания против Тан некоторое время пребывавшее в Черных песках, о чем уже говорилось выше, и тот привел тюрков в место, которое сам он обозначил как “лес Отюкен”. Несомненно, речь идет о юго-востоке Хангая и, быть может, даже об окрестностях конкретной горной вершины. Когда по долине Толы туда пришло огузское войско, тюрки смогли выставить против него две тысячи воинов [Малов, 1951, с. 66], следовательно, общее их число вряд ли превышало восемь-девять тысяч человек. Для заселения всего Хангая это очень мало, а для долины Орхона и окрестных земель - вполне подходящее население, способное удержать в своих руках это плодородное и сакральное место. Обосновавшись на Орхоне, тюрки подчинили себе всю Центральную Азию и истерзали набегами земли Северного Китая. После этого Кюль-Тегин вполне мог утверждать, что Отюкен идеально подходит для созидания племенного союза. Избавившись от китайской неволи и укрывшись в лесистых горах, обильных водой и хорошими пастбищами, тюрки могли применять этот топоним в узком смысле к юго-восточной части Хангая, к тому месту, куда их привел Тоньюкук, тогда как уйгуры, опираясь на свою историческую память, распространяли его на весь Хангай.
      Долина Орхона оставила еще одну загадку. Откуда там появился топоним “Каракорум”? Его тюркское происхождение можно считать доказанным, но почему именно это слово послужило названием монгольской столицы? Если его переводить буквально как “осыпь черных камней” [Древнетюркский словарь, 1969, c. 460]11, то естественно возникает вопрос: есть ли где-то поблизости такая осыпь, достаточно внушительная, чтобы дать имя городу? Возвышающаяся западнее Каракорума гора Малахитэ в этом отношении не выделяется среди других таких же гор; нет выдающихся черных осыпей на Эрдэни-уле и других окрестных горах, хотя темноцветные изверженные горные породы местами встречаются. Зато большое, зрелищное поле черной застывшей лавы распростерто подле вулкана Хорго, склоны которого усеяны черными лавовыми обломками. Выше мы предположили, что недалеко от этого вулкана находилась центральная походная ставка Элетмиш Бильге-кагана, теперь можно пойти дальше и высказать догадку, что она-то и могла называться Каракорумом. Возможно, Элетмиш Бильге-каган вошел в народную память номадов как фактический создатель Второго Уйгурского каганата и затмил славу своего предшественника, поэтому название его орды передавалось из поколения в поколение, даже если сама она просуществовала недолго, уступив пальму первенства Орду-Балыку. Джувейни сообщает, что столица Монгольской империи, построенная по приказу Угэдэя, тоже называлась Орду-Балык, хотя лучше известна под именем Каракорума [Juvaini, 1997, с. 236]. То, что обе ставки - уйгурская и монгольская - имели одинаковое имя, неудивительно, так как название “Город-дворец” отвечало их высокому статусу, а легендарное название Каракорум могло оказаться актуальным в XIII в., когда потребовалось дать достойное имя столице победоносного монгольского государства. С.В. Дмитриев объясняет его происхождение идеологическим влиянием уйгуров и отмечает, что впервые оно фиксируется как Caracoron в донесении Плано Карпини. Впоследствии это название воспроизводится у Рубрука, в трудах Джувейни, Рашид ад-Дина и других историков и становится общеизвестным [Дмитриев, 2009, с. 79]. Однако оно не пережило даже Юаньскую эпоху: в 1312 г. город официально был переименован в Хэнин, что значит “Гармоничный мир” [Pelliot, 1959, p. 165].
      Но как же быть с утверждениями Джувейни и Рашид ад-Дина, что город получил имя по названию горы Каракорум? “Мнение уйгуров таково, что начало их поколения и приумножения было на берегах реки Орхон, стекающей с горы, которую они называют Кара-Корум; город, построенный Каном (Угэдэем. - Ю.Д.) в нынешнем веке, тоже зовется по имени этой горы” [Juvaini, 1997, p. 54]. Гора должна была быть велика, так как, согласно тому же источнику, с нее стекают 30 рек, и по каждой реке обитает отдельный народ. Уйгуры образуют две группы на Орхоне [Juvaini, 1997, p. 54]. В этом случае совершенно резонно считать Каракорум синонимом Хангая. Однако, оказывается, есть в тех краях горы покрупнее этой. Ссылаясь на устные сообщения, Рашид ад-Дин пишет следующее:
      “Рассказывают, что в стране Уйгуристан имеются две чрезвычайно больших горы; имя одной - Букрату-Бозлук, а другой - Ушкун-Лук-Тэнгрим12; между этими двумя горами находится гора Каракорум. Город, который построил Угедей-каан, также называется по имени той горы. Подле тех двух гор есть гора, называемая Кут-таг. В районах тех гор в одной местности существует десять рек, в другой местности - девять рек. В древние времена местопребывание уйгурских племен было по течениям этих рек, в [этих] горах и равнинах. Тех [из уйгуров], которые [обитали] по течениям десяти рек, называли он-уйгур, а [живших] в [местности] девяти рек - токуз-уйгур. Те десять рек называют Он-Орхон, и имена их [следуют] в таком порядке: Ишлик, Утингер, Букыз, Узкундур, Тулар, Тардар, Адар, Уч-Табин, Камланджу и Утикан” [Рашид ад-Дин, 1952, с. 146-147].
      Из перечисленных гор более-менее уверенной локализации поддается лишь Кут-таг, а перечисленные десять рек, вероятно, принадлежат бассейну Орхона, причем сам Орхон как самостоятельная река здесь не фигурирует. Любопытно название р. Утикан, созвучное с Отюкен.
      Напрашивается происхождение топонима “Каракорум” от “Отюкенской черни”. Оно выглядит вполне убедительным для русскоязычного читателя, когда существительное “чернь” совершенно естественно перетекает в прилагательное “черный”, но в древнетюркском “йыш” нет и намека на черный цвет. Почему произошла эта замена одного топонима другим? Можно предположить, что первоначально “Каракорум” являлся существенно более узким понятием, относившимся к окрестностям одноименного города, а уйгурское “Отюкен йыш” просто сменилось монгольским “Хангай”, имеющим то же самое значение и ныне именующим горную систему на севере Монголии. Кстати, топоним Хангай не встречается в труде Рашид ад-Дина, из чего можно заключить, что для него Каракорум был равен Хангаю, как мы и предположили выше. Между тем последний раз топоним Отюкен встречается в знаменитом словаре Махмуда Кашгарского, составленном в 1072-1074 гг., где указывается, что Отюкеном называется местность “в татарских степях вблизи от Уйгур” [Махмуд ал-Кашгари, 2005, с. 166]. Смена этнической и языковой доминанты в степях привела к его забвению. Учитывая “странное замалчивание” Рашид ад-Дином Хангая и неоднократные упоминания горы Каракорум, остается лишь полагать, что Каракорум и есть Хангай, как его понимали монголы в XII-XIV вв.
      Итак, подводя итоги, выскажем предположение, что монгольское название Хангай закрепилось за той же самой территорией, которую уйгуры называли Отюкеном, а кочевники эпохи Монгольской империи - Каракорумом.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      * Считаю своим приятным долгом поблагодарить С.Г. Кляшторного и Д.В. Рухлядева (ИВР РАН, С.-Петербург) за полезные замечания, советы и помощь в ознакомлении с работами турецких ученых.
      1. Написание этого географического названия варьируется в трудах различных авторов. Мы придерживаемся написания “Отюкен”, сохраняя авторские варианты в цитируемых работах. О различных китайских вариациях этого топонима см.: [Малявкин, 1989, с. 116-117].
      2. Есть мнение, что известный по китайским хроникам город жуаньжуаней Мумочэн мог располагаться около горы Мумэ-Толгой на р. Тамир - левом притоке Орхона [Шавкунов, 1978, с. 19].
      3. Де Рахевильц также полагает, что монгольское “этуген” связано с Отюкеном, этим “священным лесом тюрков” [Rachewiltz, 1973, p. 28].
      4. Название этой вершины могло происходить от тюркского süŋü (“копье”), что, однако, не прибавляет ясности в поисках ее местонахождения. В ходе ревизии и уточнения своих переводов уйгурских рунических памятников С.Г. Кляшторный предположил, что речь идет о двух разных вершинах - Сюнгюз и Ханской Священной вершине [Кляшторный, 2010, с. 41, 46]. К аналогичному выводу еще ранее пришел Т. Текин. По его мнению, каганская ставка находилась на западных склонах гор Ас-Онгюз и Кан-Ыдук [Tekin, 1983(1), p. 50]. Более того, Текин увидел здесь слово as, отмеченное у Махмуда Кашгарского со значением “белый”, и в итоге перевел As Öŋüz как “белоцветная” [Tekin, 1983(2), S. 815-816]. Так священная вершина приобрела дополнительный немаловажный маркер. Профессор Лейпцигского университета Йоханнес Шуберт, участник экспедиций в Монголию в 1957, 1959 и 1961 гг., выдвинул любопытную гипотезу относительно местоположения Отюкена: он считал, что Отюкен йыш - это самая высокая точка Хангая (4021 м), покрытая нетающей снежной шапкой гора Отгон Тэнгэр. Исходя из этого, Шуберт предположил, что область Отюкена находилась в юго-восточной части нынешнего Завханского аймака [Schubert, 1964, S. 215]. Эту идею поддерживает турецкий исследователь Эрхан Айдын. По его мнению, “белоцветная” горная вершина, упоминаемая в Терхинской надписи как расположенная “посредине Отюкена”, может указывать именно на Отгон Тэнгэр [Aydin, 2007, p. 1262-1270]. С. Гёмеч прочитал точно так же, как Кляшторный - Süŋüz-Başkan, но предложил считать термины сюнгюз и башкан названиями племен. Согласно его версии, сюнгюзы - это племя из группы дулу союза Он-ок бодун, а башканы - племя из группы нушиби. Сюнгюзы и башканы бежали от китайцев в глубь Отюкена и дали этому новому местообитанию свои племенные имена [Gömeç, 1997, с. 26; Gömeç, 2001, с. 43].
      5. Это утверждение о пренебрежении Отюкеном перечисленными народами, по меньшей мере, спорно.
      6. На важное стратегическое положение этого района указывают также С.Г. Кляшторный и Д. Роджерс. См.: [Кляшторный, 1964, с. 34; Роджерс, 2008, с. 161-162].
      7. Рассмотренный сюжет не был уникальным в Центральной Азии. Аналогичным способом расправился со своими недругами эпический Гэсэр-хан, хитростью побудив их сделать из священного камня особые доспехи [Гесериада, 1935, с. 197-198]. А с целью уничтожения враждебных ширайгольских ханов он принес на их священной горе, очевидно являвшейся родовой, жертву шелковыми полотнищами и произнес: “Искони была ты благословением и счастием для ширайгольских ханов, а теперь будь ты, гора, благословением для меня!” [Гесериада, 1935, с. 192].
      8. Вариант перевода, предложенный С.Г. Кляшторным: «По моему желанию Онгы из Отюкенской земли выступил в поход. “С войском следуй, собирай народ!” - [сказал я?]. “По. южную границу, по Алтунской черни западную границу, по Кёгмену северную границу защищай!”» [Кляшторный, 1980, с. 92]. Здесь северный и западный рубежи Отюкена обозначены несколько более правдоподобно, чем в переводе Текина.
      9. Описание этого вулкана и окружающей его местности можно найти в научно-популярной книге отечественного геолога Ю.О. Липовского [Липовский, 1987, с. 50-88].
      10. Обó - сложенная из камней пирамида, локальный аналог “мировой оси”, маркирующий места повышенной сакральности (горные вершины, перевалы, священные рощи, скалы, родники и т.п.). Это слово часто входит в названия гор Монголии.
      11. Перевод Дж. Бойла “Black Rock” менее точен, хотя также возможен [Juvaini, 1997, c. 54]. Между тем в тюркских языках слово “кара” имеет еще несколько значений: грозный, страшный, северный и др. Поэтому не исключено, что название Каракорум могло означать Северный лагерь монгольского хана [Кононов, 1978, c. 167]. О сезонных перемещениях орды Угэдэя писали Джувейни и Рашид ад-Дин, однако, к сожалению, упоминаемые ими топонимы трудны для идентификации (см.: [Рашид ад-Дин, 1960, c. 41-42; Juvaini, 1997, c. 236-239]).
      12. Вряд ли есть смысл искать эти горы под их современными названиями на карте Монголии, хотя это уточнение персидского историка позволяет считать Каракорум не самой высокой вершиной Хангая, что, можно надеяться, хоть как-то облегчит в будущем ее идентификацию. Отметим, что кратер Хорго тоже не достигает высоты горных хребтов, тянущихся вдоль котловины Тэрхийн-Цаган-Нура.
      СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
      Бичурин Н.Я. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т. I. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1950.
      Большой академический монгольско-русский словарь / Отв. ред. Г.Ц. Пюрбеев. Т. IV. М.: Academia, 2002.
      Бушаков Валерій. Етимологія та локалізація Давньотюркського хороніма Отюкен // Вісник Львівського університету. Серія філологічна. Вип. 42. Львів, 2007.
      Владимирцов Б.Я. По поводу древне-тюркского Ötüken yïš // Доклады Академии наук СССР. Серия “В”. № 7. Л., 1929.
      Войтов В.Е. Древнетюркский пантеон и модель мироздания. М.: Государственный музей искусств народов Востока, 1996.
      Герасимова К.М. Священные деревья: контаминация разновременных обрядовых традиций // Культура Центральной Азии: письменные источники. Вып. 4. Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2000.
      Гесериада. Пер. С.А. Козина. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1935.
      Дмитриев С.В. К вопросу о Каракоруме // XXXIX Научная конференция “Общество и государство в Китае”. М.: Издательская фирма “Восточная литература”, 2009.
      Древнетюркский словарь. Л.: Наука, 1969.
      Дробышев Ю.И. Западный поход Абаоцзи 924 г. и стела Орду-Балыка // Проблемы монголоведных и алтаистических исследований: Материалы международной конференции, посвященной 70-летию профессора В.И. Рассадина. Элиста: Калмыцкий государственный университет, 2009.
      Зуев Ю.А. “Тамги лошадей из вассальных княжеств” // Труды Института истории, археологии и этнографии Академии наук Казахской ССР. Т. 8. Алма-Ата, 1960.
      Камалов А.К. Древние уйгуры. VIII-IX вв. Алматы: Изд-во “Наш мир”, 2001.
      Киселев С.В. Древние города Монголии // Советская археология. 1957. № 2.
      Кляшторный С.Г. Древнетюркские рунические памятники как источник по истории Средней Азии. М.: Наука, 1964.
      Кляшторный С.Г. Тоньюкук - Ашидэ Юаньчжэнь // Тюркологический сборник. М.: Наука, 1966.
      Кляшторный С.Г. Терхинская надпись (предварительная публикация) // Советская тюркология. 1980, № 3.
      Кляшторный С.Г. Новые эпиграфические работы в Монголии (1969-1976 гг.) // История и культура Центральной Азии. М.: Наука, 1983.
      Кляшторный С.Г. Надпись уйгурского Бёгю-кагана в Северо-Западной Монголии // Центральная Азия: Новые памятники письменности и искусства. М.: Наука, 1987.
      Кляшторный С.Г. История Центральной Азии и памятники рунического письма. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2003.
      Кляшторный С.Г. Рунические памятники Уйгурского каганата и история евразийских степей. СПб.: Петербургское востоковедение, 2010.
      Коновалов П.Б. Этнические аспекты истории Центральной Азии (древность и средневековье). Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 1999.
      Кононов А.Н. Семантика цветообозначений в тюркских языках // Тюркологический сборник - 1975. М.: Наука, 1978.
      Крадин Н.Н. Предварительные результаты изучения урбанизационной динамики на территории Монголии в древности и средневековье // История и математика: Макроисторическая динамика общества и государства. М.: КомКнига, 2007.
      Крадин Н.Н. Урбанизационные процессы в кочевых империях монгольских степей // Монгольская империя и кочевой мир. Кн. 3. Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2008.
      Кычанов Е.И. Кочевые государства от гуннов до маньчжуров. М.: Издательская фирма “Восточная литература”, 1997.
      Липовский Ю.О. ВХангай за огненным камнем. Л.: Наука, 1987.
      Малов С.Е. Памятники древнетюркской письменности. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1951.
      Малов С.Е. Памятники древнетюркской письменности Монголии и Киргизии. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1959.
      Малявкин А.Г. Историческая география Центральной Азии. Новосибирск: Наука, 1981.
      Малявкин А.Г. Танские хроники о государствах Центральной Азии. Новосибирск: Наука, 1989. Материалы по истории сюнну (по китайским источникам). Вып. 2. Пер. В.С. Таскина. М.: Наука, 1973.
      Махмуд ал-Кашгари. Диван Лугат ат-Турк. Пер., предисл. и коммент. З.-А.М. Ауэзовой. Алматы: Дайк-пресс, 2005.
      Потапов Л.П. Новые данные о древнетюркском Отукан // Советское востоковедение. 1957, № 1. Потапов Л.П. Умай - божество древних тюрков в свете этнографических данных // Тюркологический сборник-1972. М.: Наука, 1973.
      Прудникова Т.Н. Древние культы, мифы и загадки Тувы // Устойчивое развитие малых народов Центральной Азии и степные экосистемы. Т. 2. Кызыл-М., 1997.
      Радлов В.В. Предварительный отчет о результатах экспедиции для археологического исследования бассейна р. Орхона. Приложение III. Предварительный отчет об исследованиях по р. Толе, Орхону и в Южном Хангае члена экспедиции Н.М. Ядринцева // Сборник трудов Орхонской экспедиции. Вып. I. СПб., 1892. Радлов В.В. К вопросу об уйгурах. СПб., 1893(1).
      Радлов В.В. Опыт словаря тюркских наречий. Т. 3. СПб., 1893(2).
      Рамстедт Г.И. Перевод надписи “Селенгинского камня” // Труды Троицко-Кяхтинского отделения Приамурского отдела ИРГО. Т. XV. Вып. 1. СПб., 1912.
      Рашид ад-Дин. Сборник летописей. Т. I. Кн. 1. Пер. Л.А. Хетагурова. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1952. Рашид ад-Дин. Сборник летописей. Т. II. Пер. Ю.П. Верховского. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1960. Роджерс Д. Причины формирования государств в восточной Внутренней Азии // Монгольская империя и кочевой мир. Кн. 3. Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2008.
      Тиваненко А.В. Древние святилища Восточной Сибири в эпоху раннего средневековья. Новосибирск: Наука, 1994.
      Ткачев В.Н. Каракорум в тринадцатом веке // Актуальные проблемы современного монголоведения. Улан-Батор: Госиздат, 1987.
      Торчинов Е.А. Проблема “Китай и соседи” в жизнеописаниях Фэн Тана и Янь Аня // Страны и народы Востока. Вып. XXXII. М.: Издательская фирма “Восточная литература”, 2005.
      Шавкунов Э.В. Об археологической разведке отряда по изучению средневековых памятников // Археология и этнография Монголии. Новосибирск: Наука, 1978.
      Aydın E. Ötüken Adı ve Yeri üzerine Düşünceler // Turkish Studies. International Periodical For the Languages, Literature and History of Turkish or Turkic. Vol. 2/4. Fall 2007.
      Bretschneider E.V. Mediaeval Researches from Eastern Asiatic Sources. Vol. I. L.: Trübner & C o , 1888.
      Clauson G. An Etymological Dictionary of Pre-Thirteen Century Turkish. Oxford: Oxford University Press, 1972.
      Czegledy K. Čoγay-quzϊ, Qara-qum, Kük Üng // Acta Orientalia Academiae Scientiarum Hungaricae. T. XV. 1962.
      Drompp M.R. Breaking the Orkhon Tradition: Kirghis Adherence to the Yenisei Region after A.D. 840 // Journal of the American Oriental Society Vol. 119. № 3. 1999.
      Drompp M.R. Tang China and the Collapse of the Uighur Empire: a Documentary History Leiden, Boston: Brill, 2005.
      Gömeç S. Uygur Türkleri Tarihi ve Kültürü. Ankara: Atatürk Kültür Merkezi, 1997.
      Gömeç S. Kök Türkçe Yazıtlarda Geçen Yer Adları // Türk Kültürü. Т. XXXIX/453. 2001.
      Golden P.B. Imperial Ideology and the Sources of Political Unity amongst the Pre-Cinggisid Nomads of Western Eurasia // Archivum Eurasiae Medii Aevi. T. 2. Wiesbaden: Harrassowitz Verlag, 1982.
      Gunin P.D., Yevdokimova A.K., Baja S.N., Saandar M. Social and Ecological Problems of Mongolian Ethnic Community in Urbanized Territories. Ulaanbaatar—M., 2003.
      Juvaini, Ata-Malik. The History of the World-Conqueror. Trans. by J.A. Boyle. Manchester, 1997.
      Kolbas J.G. Khukh Ordung, a Uighur Palace Complex of the Seventh Century // Journal of the Royal Asiatic Society. Ser. 3. Vol. 15. № 3. 2005.
      Kwanten L. Imperial Nomads: a History of Central Asia, 500-1500. Philadelphia, 1979.
      Liu Mau-tsai. Die chinesischen Nachrichen zur Geschichte der Ost-Tűrken (T’u-kue). Bd. I–II. Wiesbaden, 1958.
      Moses L.W. A Theoretical Approach to the Process of Inner Asian Confederation // Etudes Mongoles. Cahier 5. 1974.
      Pelliot P. Le mont Yu-tou-kin (Ütükän) des anciens Turcs / Neuf notes sur des questions d’Asie Centrale // T’oung Pao. T. 24. 1929.
      Pelliot P. Notes on Marco Polo. P.: Imprimerie Nationale, Librarie Adrien-Maisonneuve, 1959.
      Rachewiltz, Igor de. Some Remarks on the Ideological Foundations of Chingis Khan’s Empire // Papers on Far Eastern history. Canberra, the Australian National Univ. № 7. 1973.
      Schubert J. Zum Begriff und zur Lage des ‘ÖTÜKÄN’ // Ural-Altaische Jahrbücher. T. 35. 1964.
      Tekin T. The Tariat (Terkhin) Inscription // Acta Orientalia Academiae Scientiarum Hungaricae. T. XXXVII (1—3). 1983(1).
      Tekin T. Kuzey Moğolistan’da Yeni Bir Uygur Anıtı: Taryat (Terhin) Kitabesi // Belleten. Т. LXXIX/184. 1983(2).
      Urtnasan N. Orkhon Valley Cultural Landscape (World Heritage). Ulaanbaatar, 2009.
      Wittfogel K.A., Feng Chia-sheng. History of Chinese Society Liao (907-1125). Philadelphia, 1949.
    • Лапин П. А. Албазинцы и русская община в Пекине (конец ХVII - начало ХХ в.)
      Автор: Saygo
      Лапин П. А. Албазинцы и русская община в Пекине (конец ХVII - начало ХХ в.) // Восток (Oriens). - 2013. - № 5. - С. 54-66.
      В середине - конце XVII в. произошло сближение границ России и Цинской империи. Многочисленные стычки между российскими казаками и маньчжурской конницей нередко заканчивались взятием россиян в плен и их отправкой в Пекин (большая их часть была защитниками пограничной крепости Албазин, отсюда название “албазинцы”), где они определялись на службу в специально созданную “русскую роту” маньчжурской армии.
      Наши соотечественники использовались для осуществления военно-дипломатических акций на границе и несения внутренней гарнизонной службы в Пекине. Некоторые из них занимались переводческо-преподавательской деятельностью. После учреждения в 1715 г. в Пекине Российской духовной миссии община албазинцев стала важным объектом влияния российских властей: усилиями священнослужителей в среде россиян в Пекине поддерживалась православная вера и доброе отношение к их прежнему отечеству.



      Молодой албазинец, Пекин, 1874


      Албазинцы-беженцы в Тяньдзине в период боксерского восстания, 1900

      Потомок албазинцев Симеон Жунчен Ду, епископ Шанхайский
      В первой половине - третьей четверти XVII в. Россия проводила активную политику по освоению дальневосточных рубежей. К 80-м гг. XVII в. верховья Амура стали владением России, где главными населенными пунктами были Албазин и располагавшиеся по берегам Амура деревни; на сопредельных с рекой землях были построены семь других острогов1. В 1684 г. в Москве было принято решение создать Албазинское воеводство: Албазин получил герб (орел с распростертыми крыльями, с луком в левой лапе и стрелой - в правой) и подкрепление в виде полка казаков. Воеводой был назначен Алексей Толбузин (подробнее об освоении россиянами Приамурья и Приморья см., например: [Алексеев, Мелихов, 1984, с. 57-71; Внешняя политика государства Цин..., 1977, с. 266-269; Международные отношения на Дальнем Востоке, 1973, с. 26-28, 30-32; Мелихов, 1974, с. 55-73; Щебеньков, 1960, с. 125-132; Чжан Сюэфэн, 2007(1), с. 83-84; Ян Юйлинь, 1984, с. 42; Clubb, 1971, p. 22-26; Gardener, 1977, p. 25-28]). Достаточно быстро албазинский район превратился в одну из наиболее развитых в экономическом плане российских дальневосточных земель2.
      Усиление чужеземцев на пограничных с Китаем территориях заставило новых властителей китайского государства маньчжуров, в 1644 г. основавших там новую династию Цин, обратить на Приамурье особое внимание. Подавив очаги минского сопротивления внутри империи (приверженцев старой династии Мин, правившей в Китае в 1368-1644 гг.), они активизировали политику по выдворению россиян с приграничных районов. В Пекине довольно быстро была сформулирована и доведена до российских властей на границе цинская позиция о неприемлемости нахождения россиян на якобы “исконно китайско-маньчжурских территориях”, а в приграничных районах проведены масштабные военно-стратегические мероприятия, дававшие возможность расквартированным там войскам в любой момент по приказу вступить в бой. Предварительные переговоры ни к чему не привели, и стороны начали готовиться к военному столкновению. К лету 1685 г. маньчжурские войска вплотную подошли к Албазину. После недолгой осады острог был сдан, а его защитникам цинское командование разрешило уйти в соседний Нерчинск.
      История Албазина, однако, на этом не закончилась: вскоре после отвода цинских войск от Албазина, Толбузин с казаками вернулись в острог, отстроив его заново. В 1686 г. последовал новый указ императора Лифанъюаню (“Палата по делам вассальных территорий”) и Военному ведомству разорить Албазин и изгнать россиян [Цин шилу чжун дэ хэйлунцзян шаошу минъцзу..., 1992, с. 103]. После длительной осады по условиям Нерчинского договора 1689 г. острог был полностью разрушен и вместе с амурскими землями передан Китаю3.
      Албазинский конфликт стал важным этапом в развитии российско-китайских отношений: он привел к подписанию в 1689 г. первого российско-китайского договора, с ним же стоит связывать начало многовекового процесса формирования в Пекине русской диаспоры4.
      Неоднократные столкновения российских казаков с цинскими войсками на границе, начавшиеся еще в 1650-х гг., нередко заканчивались взятием россиян в плен и их последующей отправкой в Пекин5. Анализ русских и китайских материалов показывает, что первым россиянином [Riajansky, 1937, p. 37; Widmer, 1976, p. 13], попавшим в Пекин в 1651 г., был Ананий (Онашко) Урусланов, в китайских источниках известный под именем Улангэли6, будущий командир “русской роты” в Пекине7. Урусланов находился в Пекине не один, а вместе с неким Пахомом Пущиным, “который ушол из Даур в прошлых годех”8 и числился на военной службе у цинских властей9. Впоследствии до первой албазинской кампании (1685) в Пекин неоднократно доставляли россиян в качестве пленных10.
      Наибольшее количество россиян появилось в Пекине после двух осад Албазина цинскими войсками. По данным российских и европейских исследователей, после осады Албазина в 1685 г. на сторону цинских сил перешло от 25 [Ravenstein, 1974, p. 42] до 40 [Мясников, 1980, с. 184; Русско-китайские отношения в XVII в., 1972, с. 676; Шумахер, 1879, с. 148; Чжан Сюэфэн, 2007(1), с. 85; Cheng Tien-fong, 1957, p. 20] или 45 [Артемьев, 2008; Петров, 1956, с. 20; Петров, 1968, с. 10; 1689 нянь дэ чжун-э нибучу тяоюэ, 1977, с. 201; Тун Дун, 1985, с. 61] казаков во главе с Василием Захаровым, которые позже были этапированы в Пекин. По данным китайских источников, вошедшим в сочинение Юй Чжэнсе “Гуйсы лэйгао” (Различные записи, [собранные] в год “гуйсы”), “в 22 году Канси (1683) [в столицу были доставлены] 33 россиянина11, в 23 и 24 годах Канси (1684-1685) - 72 россиянина” [Юй Чжэнсе, 2001, цз. 9, с. 295]. В этом источнике приводятся и другие данные относительно количества плененных и доставленных в Пекин россиян12. После завершения военной кампании в Приамурье количество пленных россиян, доставлявшихся в столицу, существенно убавилось.
      Большая часть казаков, привезенных в Пекин в качестве пленных, была зачислена на военную службу в цинскую армию, в так называемую “русскую роту” (элосы цзолин). О формировании этой роты источники сообщают следующее: “В 5 году Шунь-чжи (1648) был взят Улангэли (Ананий (Онашко) Урусланов. - П.Л.), в 7 году Канси (1668) - Ифань (Иван. - П.Л.) и другие. [Из русских] сделали отдельную полуроту (бань цзолин)13, а Улангэли был назначен ротным. Позже еще два раза были привезены [в столицу] 70 россиян. Из них сформировали полную роту (цзолин)” [Циньдин ба ци тунчжи, 2002, цз. 3, ци фэн чжи 3, с. 45; Юй Чжэнсе, 2001, цз. 9, с. 295-296]. По данным “Цин шилу” (Хроники династии Цин), “русская рота” была образована в 1683 г. Тогда последовал указ Канси, гласящий: “Количество покоренных людей лоча (кит. транскрипция санскритского ракшаса (raksasah, демоны, поедающие человеческую плоть), принятое в Китае того времени название русских. - П.Л.) значительно, необходимо сформировать из них целый цзолин” [1689 нянь дэ чжун-э нибучу тяоюэ, 1977, с. 187; Цин шилу. Шэнцзу жэнь хуанди шилу, 1985, цз. 112, с. 153]. Впоследствии пополнение цинской армии за счет российских пленных или перебежчиков продолжилось. Ввиду отсутствия мест в “русской роте”, доставленных в конце 1685 г. в Пекин защитников Албазина распределили в другие роты трех высших “знамен” (“желтое знамя с каймой”, “желтое знамя без каймы” и “белое знамя без каймы”) [1689 нянь дэ чжун-э нибучу тяоюэ, 1977, с. 187; Циндай чжун-э гуаньси данъань..., 1981, с. 56]14.
      “Русскую роту” первоначально имелось в виду приписать к китайскому “белому знамени без каймы”, однако по докладу Ведомства финансов на имя императора ее определили семнадцатой ротой в четвертый полк маньчжурского “желтого знамени с каймой” [Ба ци тунчжи чуцзи, 1736-1795, с. 30об.-31; Циньдин ба ци тунчжи, 2002, цз. 3, ци фэн чжи 3, с. 44; Юй Чжэнсе, 2001, цз. 9 с. 296], что “почтено было совершенно наравне с манджурами” (Софроний Грибовский, начало XIX в.) [Материалы для истории., 1905, с. 8]. Так россияне стали важной составной частью цинской “восьмизнаменной” армии15.
      В Пекине россиян расселили в подведомственных “желтому знамени с каймой” постройках в районе Дунчжимэнь (в настоящее время - территория Посольства России в Китае) [Циньдин ба ци тунчжи, 2002, цз. 30, ци фэн чжи 30, с. 500, 504; У Ян, 1987, с. 83]. Новоприбывших зачислили на довольствие в Ведомство финансов, от которого они ежемесячно получали жалование зерном и деньгами16.
      О составе “русской роты” в ранние годы ее существования известно немного. Ее первым командиром, как уже говорилось выше, стал Ананий Урусланов. Есть основания полагать, что Урусланов был доставлен в Китай в качестве пленного. Об этом можно говорить исходя из записей, сделанных корейским генералом Син Ню, принимавшим участие в походе против казаков. Военачальник отмечал, что “по словам переводчика, как-то в прошлом взяли в плен одного врага, и власти в Пекине обошлись с ним очень ласково, дав высокую должность и щедрое вознаграждение” (цитата дана по работе Т.М. Симбирцевой [Симбирцева, 2003, с. 338]).
      Корейский исследователь Пак Тхэ Гын, опубликовавший дневник Син Ню, снабдил этот фрагмент текста следующим примечанием: “Сообщение о русском среди восьми офицеров из Пекина совпадает и с сообщением корейского переводчика Ли Буна. По записи последнего, это был выходец из России. Будучи пленником, он в качестве офицера цинской армии принимал участие в боевых действиях, видимо, переводчиком. Судя по китайским документам, этот пленник был сдавшийся китайцам в 1648 г. О-ранъ-гёк-ри” [Симбирцева, 2003, с. 342]. В других документах, правда, можно найти и прямо противоположные утверждения о том, что Урусланов не был пленным, а перешел на сторону маньчжуров по собственному желанию, хотя и был отправлен в Пекин в качестве пленника (подробнее о жизни Урусланова см.: [Мясников, 1980, с. 79; Riajansky, 1937, p. 73, 76]).
      Урусланов сначала числился офицером шестого ранга, позже был повышен в звании до четвертого ранга первой степени “желтого знамени с каймой” [Ян Юйлинь, 1984, с. 43]17. Его заместитель Иван имел шестой ранг первой степени, еще несколько россиян - седьмой ранг [Ян Юйлинь, 1984, с. 43]18. Представление к новому рангу утверждалось самим императором; так, заместитель Улангэли по роте Ифань (по-видимому, Иван Артемьев) [Widmer, 1976, p. 21], “плененный в 7 году Канси (1668)” по ходатайству генерала “Сабсу в день гуйвэй 11 месяца 22 года Канси (1683) по докладу на имя императора был зачислен на должность сяоцисяо (младший офицер. - П.Л.)”, что соответствовало шестому рангу первой степени [Юй Чжэнсе, 2001, цз. 9, с. 296].
      После смерти Улангэли в 1683 г., командование “русской ротой” было передано его сыну по имени Лодохунь (Лодохон). Ни в китайских, ни в русских источниках не содержится каких-либо подробных сведений о Лодохуне: его ранг, время кончины, иная информация о его жизни неизвестны. Известно лишь то, что это был последний командир роты, который имел российские корни. В будущем на протяжении всего XVIII в. ротой командовали различные маньчжурские и китайские чиновники19, большая часть из которых принадлежала к клану Фуча (основным их представителем, безусловно, был Маци), последний из которых Фэншэнцзилунь, внучатый племянник Маци и внук императора Цяньлуна, командовал ротой вплоть до своей смерти в 1807 г. [Widmer, 1976, p. 21].
      Функциональные задачи “русской роты” определялись потребностями времени и политикой цинских властей. Во время активной стадии пограничного конфликта наши соотечественники весьма часто использовались для организации и проведения различных военно-дипломатических мероприятий на границе. В апреле 1683 г. маньчжурский военачальник Бахай по докладу на имя императора отправил в Албазин российского пленного по имени Иван с целью “проведения разведки укреплений противника, на основании чего впоследствии можно было бы скорректировать военную тактику” [Чжан Сюэфэн, 2007(2), с. 57; Mancall, 1971, p. 133]20. Действуя в интересах маньчжуров, россияне занимались пропагандистской работой, убеждая своих соотечественников сдаться в плен21. Высокий профессионализм позволял некоторым солдатам “русской роты” принимать участие и в более масштабных военных действиях на стороне маньчжуров. Как сообщают источники, особо в этом преуспел основатель первой русской церкви в Пекине о. Максим, который “чтобы не быть заметным среди маньчжурского войска, остриг себе голову по-маньчжурски” [Петров, 1968, с. 14]22.
      После локализации пограничного конфликта с Россией и снятия напряженности на границе “русская рота” была переквалифицирована и стала заниматься несением гарнизонной службы в Пекине [Pang, 1999, p. 137]. Не исключено, что придание “русскому цзолиню” “внутреннего” статуса было связано и с определенным недоверием к россиянам со стороны цинских властей: «Несмотря на то, что они (российские солдаты. - П.Л.) были причислены к высшим трем “знаменам” (шан ци), - отмечал китайский исследователь У Ян, - доверия к ним не было, и они не принимали участия в настоящих боевых действиях» [У Ян, 1987, с. 84]. Преобразование “русской роты”, тем не менее, не отразилось на ее статусе и не было следствием понижения профессионального уровня солдат: столичные власти высоко ценили военную выучку россиян, нередко доверяя им обучение своих военнослужащих, которые стремительно теряли военную сноровку23: «И ныне они (солдаты “русской роты”. - П.Л.) у богдыхана учат китайских людей стрелять ис пищали с коня и пеших» [Русско-китайские отношения в XVII в., 1969, с. 417]24.
      Несение военной службы в Пекине некоторые россияне совмещали с переводческой и преподавательской деятельностью. “А тот ныне и в толмачи взят в Посольской приказ (Лифаньюань. - П.Л.), - говорится в документах об одном российском пленном в Пекине, - потому что рускую грамоту умеет, да и китайской учился ж, и всякое руское письмо он переводит” [Русско-китайские отношения в ХVII в., 1969, с. 417]. В 1708 г. в Пекине при Дворцовой канцелярии и Лифаньюане открылась Школа русского языка, первыми преподавателями которой стали Иван и Степан (Кузьмин), служившие в “русской роте”, и присоединившийся к ним позже Яков Савин [Адоратский, 1887(1), с. 126; Скачков, 1977, с. 40; Чжан Юйцюань, 1944, с. 52; Widmer, 1976, p. 108]. Работа россиян в Пекине в качестве переводчиков и преподавателей была, правда, весьма непродолжительной [Чжан Юйцюань, 1944, с. 52-53]. Совсем скоро потомки наших соотечественников ассимилировались в Китае, забыли русский язык и отдалились от русской культуры и православия.
      В поздний период цинской истории в связи с общим кризисом Цинской империи, в частности поразившим “восьмизнаменную” систему, албазинцы (так в дальнейшем стали называть военнослужащих “русской роты” и членов их семей) постепенно начали осваивать гражданские занятия. Они оказывали помощь российским купцам во время их пребывания в Пекине, “руководили ими при знакомстве с китайскими купцами и при обоюдном мене товаров” [Адоратский, 1887(2), с. 46]. Однако справедливости ради надо сказать, что порой албазинцы, общаясь с прибывавшими в Пекин россиянами, действовали не в интересах последних: “При русских китайцы ставили шпионов <...>. Один из этих шпионов, потомок русских, открыл это священнику Лаврентию. Другой албазинец, Евфимий Гусев, за свое посредство в продаже товаров требовал 5% куртажу” [Адоратский, 1887(2), с. 128]. Некоторые албазинцы были уличными торговцами, держателями лавок и мелких харчевен, кто-то занимался мыловарением и ткацким делом [У Ян, 1987, с. 84].
      Количество “знаменных” в Пекине было значительным, ввиду чего в управлении ротой прослеживалось желание цинских властей не увеличивать ее численность25. Хотя, впрочем, вопросы зачисления в роту могли решаться положительно с помощью простых взяток. “Кто из русской роты умрет, то сына его не вдруг принимают в сотню солдатом; но должно добиваться и издерживаться, чтобы быть помещенным на отцовое место <...> бошкоу (маньчжурск. яз.; военное звание, примерно соответствующее званию урядника. - П.Л.) нужно просить и дарить, дабы они желающего определили на упалое место” (Софроний Грибовский, начало XIX в.) [Материалы для истории., 1905, с. 11]. Служившие в роте были, как и все “знаменные”, ограничены в праве распоряжаться предоставленной им недвижимостью и, несмотря на то что им “были определены домы, слуги, и через три года какого когда надобно платья”, полноправными обладателями этих “домов и платьев” они так и не стали. Выводить имущество за рамки роты строго запрещалось, поэтому “когда остается жена вдовою от своего мужа и хочет паки вытти за другого мужа, не принадлежащего к роте, то оставшиеся по умершим дворы и пашни покупают у вдовы жители русской сотни, дабы оным никто сторонний, кроме сотенных, не владел” (Софроний Грибовский, начало XIX в.) [Материалы для истории., 1905, с. 41].
      С появления в Пекине в 1715 г. Первой Российской духовной миссии “русская рота” и албазинская община стали важным объектом влияния российских властей. Для поддержания отношений с потомками россиян в Пекине членам миссии в 1819 г. было поручено “содержать при миссии нескольких мальчиков албазинского рода и обучать их на всем российском иждивении <...>. Иеромонахи и дьяконы должны обучать их русской грамоте и Закону Божьему, а вы (глава миссии. - П.Л.) будете стараться об образовании их нравственности” [Вагин, 1872, с. 633]26. Так, усилиями российских властей на территории Северного русского подворья летом 1822 г. было открыто “училище для албазинских детей”, где учеников обучали “китайскому языку и начальным основам христианства”, а также церковному языку, священной истории, катехизису и церковному пению [АВПРИ, ф. 161 - Санкт-Петербургский Главный Архив, I-5, оп. 4, (1842 г.), д. 1, п. 13, л. 3, 4]. Для нужд учебного заведения было выделено две комнаты, в одной из которых проводились занятия, а другая использовалась “для спальни” [АВПРИ, ф. 161 - Санкт-Петербургский Главный Архив, I-5, оп. 4, (1842 г.), д. 1, п. 13, л. 4об.]. В 1822 г. в училище было “поступлено на первый раз семь учеников” [АВПРИ, ф. 161 - Санкт-Петербургский Главный Архив, I-5, оп. 4, (1842 г.), д. 1, п. 13, л. 4об.], в будущем количество учеников менялось, так как “иные, отдавая [детей], как будто пробуют, и все же обратно берут, иные выключаются (отчисляются. - П.Л.), а иные - умирают” [Каменский, 1906, с. 14], в 1824 г. училище посещали 14 детей [АВПРИ, ф. 161 - Санкт-Петербургский Главный Архив, I-5, оп. 4, (1842 г.), д. 1, п. 13, л. 6].
      Российские власти, открывая училище, оказывали тем самым большую помощь семьям албазинцев, так как “они, образовавшись <...>, могут предпочтительно употребляемы в учителях в Албазинском училище; будут способны руководить миссионерами в изучении китайского и маньчжурского языков” [Каменский, 1906, с. 14]. Иными словами, открываемое учебное заведение могло не только обеспечить обучение детей и подростков из числа албазинцев основам православного вероучения, но и было способно готовить квалифицированных переводчиков для государственных учреждений Цинской империи.
      Содержание училища имело важные долговременные политические и стратегические цели: “Сими средствами могут размножены быть приверженцы к россиянам, чрез них откроются нужные, с нужными людьми полезные знакомства. Можно, когда нужно будет, под разными видами посылать во внешние даже владения, в свитах казенных посольств, например под видом прислужника, письмоводца и пр.” [Каменский, 1906, с. 15]. Фактически налицо была попытка российских властей наладить в миссии подготовку людей, из которых позже можно было бы сформировать свою агентуру, способную работать в интересах российской стороны.
      Албазинцы вначале высоко ценили старания российских властей: “Нынче к счастью нашему <...> прибыли сюда священнослужители <...> с прочими, врач и студенты, - в частности писали албазинцы в благодарности членам Одиннадцатой миссии арх. Вениамина (Морачевича), добавляя, что, - они (члены миссии. - П.Л.), обратив на нас человеколюбивое сострадание, паки подняли нас, отпавших от святой веры, и всемерно образовали, <...> делая хорошими людьми” [Можаровский, 1866, с. 415].
      Однако обеспечить нормальную работу училища не удалось. В своих записках члены Духовной миссии часто говорили о сложностях, возникавших у них в общении с албазинцами, особенно с детьми и подростками, посещавшими это учебное заведение. “Открыли было училище, - указывал архимандрит Гурий, - учеников <...> учили русскому; но так как русские требовали прилежания, то училище осталось пустым <...> хотели было поучить их хоть китайскому-то языку; та же история: миссия кроме неприятностей, а правительство - убытков ничего не получили” [Карпов, 1884, с. 658]. Были моменты, когда руководителям миссии на какое-то время удавалось достигнуть взаимопонимания с общиной албазинцев, но вновь в какой-то момент их надежды рушились. “В два года мальчики привыкли читать и петь в церкви, мне удалось им растолковать и они поняли и разбирали партитуру, - продолжает свое повествование арх. Гурий, - но как-то нужно было их наказать <...> и я лишил их обыкновенной праздничной награды, а они постарались вознаградить себя и <...> обокрали церковь.
      С этих пор <.. .> училище закрыто и кажется надолго, если не навсегда” [Карпов, 1884, с. 658]27.
      Нередко конфликтные ситуации возникали у членов миссий и с родителями детей. Некоторые из них считали, что уже за само решение отдать детей в миссионерское училище им полагаются “благодарности”, не получив которые они “на всяком шагу выражали неудобовыносимые, неудобовыразимые, самые невежественные досады” [Каменский, 1906, с. 14].
      Достаточно напряженной была ситуация и в среде самих албазинцев, морально-этические и духовные качества которых весьма низко оценивались российскими священнослужителями. Сложности, переживаемые албазинской общиной, традиционно связывают с отходом от христианских ценностей: «Русские оказались не очень стойкими приверженцами православной веры - видимо, сильным было влияние огромного китайского человеческого моря, что, несмотря на все усилия о. Максима, албазинцы стали постепенно “окитаиваться”» [Петров, 1956, с. 14-15].
      Стремительный процесс ассимиляции казаков в китайской среде подмечали и русские священнослужители, в тот момент находившиеся в Пекине. “Китайская пища, одежда, помещение, служба, связи, знакомства, - все это раскрыло албазинцем иной мир, влило в них чуждый дух и постепенно вытеснило в потомстве родное наследие”, - указывал священник и историк иеромонах Николай Адоратский [Адоратский, 1887(2), с. 29]. Основную причину, в результате чего албазинцы превратились в “христианских отступников”, Адоратский видел во влиянии их китайских жен (“даны были им жены из разбойничьего приказа, а некоторых женили и на лучших”). Именно эти “языческие жены, хотя и крещеные, внесли в домы своих мужей суеверия и китайских истуканов, перед которыми совершали преклонения. И в ближайшем их потомстве явилось открытое равнодушие к вере отцов” [Адоратский, 1887(2), с. 29]28. Вышесказанное, однако, не означало, что вся албазинская община была равнодушна к христианской культуре и своим историческим корням - некоторые албазинцы охотно шли на контакт с российскими священнослужителями и Духовной миссией. “Чрез все годы, - говорил об одном албазинце по имени Демьян о. Петр (Каменский), - не пропускал ни одной службы и всегда, лишь в колокол, он с сыном своим в церкви” [Каменский, 1906, с. 14]. Однако таким расположением к российским миссионерам и православной церкви он “иных из соседей удивил, а от других навлек себе презрение” [Каменский, 1906, с. 14].
      Сказалась на стабильности ситуации в общине и “неограниченная свобода, даруемая албазинцам на три года от хана Канси (император Канси. - П.Л.)”, за время действия которой дошли они до “самой высшей степени распутства, что было уже начали резать и убивать китайцев” (Софроний Грибовский, начало XIX в.) [Материалы для истории..., 1905, с. 9]. Эта “свобода” окончательным образом подорвала внутренний уклад общины и моральный дух ее членов, так как “прошло трехлетнее время, перестали давать им из казны платья, стали ограничивать их действия <.> Увидев для себя такую перемену, зверовщики (албазинцы. - П.Л.) через пьянство и мотовство сделались голыми, а взять негде, то одни от голоду, а другие от пьянства и побоев померли” (Софроний Грибовский, начало XIX в.) [Материалы для истории..., 1905, с. 9].
      Несмотря на трудности, которые испытывала албазинская община, она продолжала существовать и в более поздние периоды29. Революционные события в Китае в 1911-1912 гг., в результате которых цинская “знаменная” система была упразднена, внесли коррективы и в жизнь албазинцев, заставив их изменить привычный образ жизни. В результате “некоторые из них стали полицейскими30, офицерами китайской армии31, служащими в Русско-Азиатском банке” [Serebrennikov, 1932, p. 12] или “работали в типографии при Российской духовной миссии”32 [Pang, 1999, p. 138].
      В целом “русская рота” и община албазинцев оказали существенное влияние на развитие российско-китайских отношений. “Албазинцы, - справедливо отмечал китайский исследователь Ян Юйлинь, - имели отношение ко всем значимым событиям, имевшим место в китайско-российских отношениях раннего периода, своим особым статусом и уникальной судьбой оказывали влияние на развитие двусторонних контактов” [Ян Юйлинь, 1984, с. 46]. Их появление в Пекине подготовило почву для учреждения в столице империи Российской духовной миссии, что позволило вывести российско-китайские отношения на качественно новый уровень.
      Важен вклад русской общины в Пекине и в развитие двусторонних гуманитарных связей. Наши соотечественники, преподававшие русский язык в Школе русского языка, знакомили китайских подданных с родным языком и культурой, закладывая основы китайской русистики. Их работа в качестве придворных переводчиков существенно укрепляла основы цинской внешней политики на российском направлении, делала работу китайских дипломатов менее обременительной.
      * * *
      В настоящее время численность потомков албазинцев в Китае составляет примерно 250 человек. Большая их часть проживает в Пекине, Тяньцзине, Внутренней Монголии, меньше - в провинции Хэйлунцзян и Шанхае [Поздняев, 2000, с. 448]. Пока осознают себя особой этнической группой, но тенденция смешения с китайским населением сильна. Общественных объединений или представительств в политических органах Китая не имеют. Живут во многом обособленно от российских соотечественников. После гонений в годы “культурной революции” в Китае большинство албазинцев сменили свою национальность с русских на китайцев или маньчжуров. Сегодня русским языком в незначительной степени владеют лишь представители старшего поколения, но они по-прежнему сохраняют православную веру и испытывают теплые чувства к своему историческому отечеству, посещают Россию, в том числе в религиозных целях [Лапин, 2012, с. 1].
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Нерчинский (год основания - 1654), Кумарский (1652), Ачанский (1652), Усть Стрелочный, Верхозейский, Селемджинский, Долонский [Беспрозванных, 1983, с. 31; Внешняя политика государства Цин., 1977, с. 344].
      2. Албазинский район не только обеспечивал себя хлебом, но и поставлял излишки Нерчинскому воеводству. В 1685 г. здесь под казачьей крестьянской пашней было свыше 1 тыс. десятин и 50 десятин ярового хлеба на казенной пашне [Сладковский, 1974, с. 79].
      3. Подписание Нерчинского договора было важным событием для маньчжурской дипломатии, поэтому к предстоящим переговорам на границе в Пекине готовились с особой тщательностью. Руководящие члены посольства, назначенные императором Канси, имели многолетний опыт работы на российском направлении. Возглавил посольство дядя императрицы, воспитанник императора Канси, маньчжур Сонготоу, в свое время курировавший вопросы пребывания в Пекине посольства Н.Г. Спафария [Hummel, 1943, p. 663-666]. Военным советником был назначен маньчжурский генерал Сабсу, в 1683 г. направленный Канси военным губернатором в Хэйлунцзян для контроля военных действий в Приамурье [Цин ши гао, 1977 , цз. 280, лечжуань 67, с. 10138; Clubb, 1971, p. 30]. Аналитический остов посольства был представлен главой Лифаньюаня Арани и, надо думать, самым опытным дипломатом, разведчиком и специалистом по делам с Россией фудутуном (заместитель гарнизона или главы “знамени”) Мала. Накануне отправки посольства из его состава был выве;ден и оставлен в Пекине будущий глава Лифаньюаня и создатель Школы русского языка, будущий начальник “русской роты” в Пекине, придворный советник (дасюэши) маньчжур Маци. Переводчиками посольства были назначены иезуиты - португалец Т. Перейра и француз Ж.Ф. Жербийон. Посольство сопровождал эскорт, насчитывающий более 500 человек.
      4. Кроме общины казаков-албазинцев в Пекине, впоследствии многочисленные русские диаспоры появились в Харбине (1898-1960-е гг.) и Шанхае (1920-1960-е гг.). Значительное количество российских переселенцев уже из Советской России в 20-30-х гг. ХХ в. обосновалось в Синьцзяне, современной Внутренней Монголии (Трехречье и Приаргунье) и других районах Китая. Именно эти эмигрантские потоки образовали существующее в современном Китае русское национальное меньшинство (элосы цзу). Подробно о проблемах российской эмиграции и русских диаспорах в Китае см., например: [Гутин, 2011].
      5. Зачисление российских солдат на военную службу в Китае не было новым для китайской военной истории. Известно, что еще в ХIV в. в Пекине из россиян монгольские ханы сформировали полк, получивший название “охранный полк из русских, прославлявший верноподданство”. Русский полк был расквартирован на севере от Пекина на территории в “130 больших китайских десятин”, подчинялся напрямую Военному совету. Военную службу русские совмещали с ведением натурального хозяйства, для чего “даны были земледельческие орудия для возделывания земли”. Общее количество солдат, входивших в русский полк, составляло примерно 2.7 тыс. человек (подробнее о службе русских солдат в монголо-китайской армии в Пекине см.: [Русъ и Асы в Китае..., 1894, с. 66-69; Ульяницкий, 1912, с. 85-86]).
      6. Идентифицировать Улангэли с Ананием Уруслановым позволяет перевод одного из разделов “Баци тунчжи” (Всеобщее описание “восьми знамен”), где сообщалось, что “Улангэли подлинно назывался Урусланов, и был Татарин новокрещеной, имянем Ананъя” [Тертицкий, 2004, с. 1; Widmer, 1976, p. 13].
      7. Утверждать о том, что Урусланов был первым российским перебежчиком позволяют записи российского посла Н.Г. Спафария, отмечавшего: “А один из них изо всех Онашка (Ананий Урусланов. - П.Л.), родом татарин, живет в чести который прежде всех в Китай побежал” [Русско-китайские отношения в XVII в., 1969, с. 417].
      8. О первых двух россиянах, загадочным образом попавших в Пекин и там оставшихся, Нерчинский десятник Игнатий Милованов писал так: “И те де изменники Анашко и Пахомка в Китайском государстве поженились и держат веру их китайскую и от Богдокана идет им корм и живут они своими дворами” [Русско-китайские отношения в XVII в., 1969, с. 287; Riajansky, 1937, p. 76].
      9. Как указывал Ф. Вербист, оба российских перебежчика помогали ему отливать пушки для цинской армии и принимали активное участие в подготовке военной кампании против российских владений в Приамурье [Riajansky, 1937, p. 76].
      10. В 1653 г. цинский караульный отряд в Нингуте пленил и отправил в Пекин 11 россиян [Циндай чжун-э гуаньси данъань..., 1981, с. 10]. В 1658 г. во время стычки казаков во главе со Степановым с цинскими силами в месте слияния рек Сунгари и Муданьцзян в плен были взяты 47 россиян, дальнейшая судьба которых осталась неизвестной [1689 нянь дэ чжун-э нибучу тяоюэ, 1977, с. 97-98; Чжун-э гуаньси ши., 1980, с. 63]. В 1668 г., как указывал Юй Чжэнсе, в Пекин был доставлен русский Ифань (Иван) и другие [Юй Чжэнсе, 2001, цз. 9, с. 295]. В 1676 г., по утверждениям Н.Г. Спафария, “в китайском государстве русских людей есть человек с 13, и только 2 человека, что поиманы на Амуре” [Русско-китайские отношения в XVII в., 1969, с. 416-417]. В 1683 г. под Айхуном был взят в окружение отряд Григория Мыльника численностью около 70 человек. Мыльник со старшими казаками и еще частью сдавшихся россиян были “отведены в Пекин, где жили без всякого мучительства” [Бартнев, 1899, с. 319; Clubb, 1971, p. 30]. По данным китайских документов, в результате этой стычки были пленены и доставлены в Пекин 26 человек [Русско-китайские отношения в XVII в., 1972, с. 665; Цин шилу. Шэнцзу жэнь хуанди шилу, 1985, цз. 112, с. 135].
      11. По имеющимся данным, россиян взяли в плен, когда они сплавлялись по Амуру [Циндай чжун-э гуаньси данъань., 1981, с. 50; Цин шилу. Шэнцзу жэнь хуанди шилу, 1985, цз. 112, с. 147].
      12. Ссылаясь на трактат “Пиндин лоча фанлюэ” (Стратегический план усмирения русских), Юй Чжэнсе указывал, что “в 7 месяце 22 года Канси (1683) Мала и другие схватили пять человек из лоча (россиян. - П.Л.)”. По данным “Описание Жэхэ” (Жэхэ чжи), Юй Чжэнсе устанавливал, что “в 3 месяце 24 года Канси (1685) был схвачен человек из лоча Гафалила (Гаврил) и другие; в 5 месяце после взятия Якэса (Албазин. - П.Л.) пожелали сдаться [в плен] Башили (Василий. - П.Л.) и другие 40 человек” [Юй Чжэнсе, 2001, цз. 9, с. 296].
      13. По данным “Ба ци тунчжи” (Всеобщее описание “восьми знамен”), полурота была образована в 1668 г. [Циньдин ба ци тунчжи, 2002, цз. 3, ци фэн чжи 3, с. 45].
      14. В отечественной историографии традиционно считается, что привезенные в 1685 г. в Пекин защитники Албазина были приписаны к “русской роте”, которой управлял Ананий Урусланов [Адоратский, 1887(1), с. 40-41; Ульяницкий, 1912, с. 84-86].
      15. Маньчжурская армия состояла из восьми “маньчжурских” (маньчжоу баци), “монгольских” (мэнгу баци) и “китайских знамен” (ханьцзюнь баци) (всего 24 отдельных “знамени”), различавшихся по расцветке (первые четыре - “желтое”, “белое”, “красное”, “синее” и созданные позже - “желтое с каймой”, “белое с каймой”, “красное с каймой” и “синее с каймой”), и “китайского зеленого знамени” (люйин). Каждые 300 человек образовывали одну роту (цзолин), являвшейся базовой войсковой единицей, пять рот образовывали один полк (цаньлин), пять полков - одно знамя (ци). Каждое знамя включало маньчжурское, монгольское и китайское войско. В 1650 г. среди “восьми знамен” выделялись высшие “знамена” (шан ци), к которым относили “желтое знамя с каймой”, “полное желтое знамя” и “полное белое знамя” и которые подчинялись непосредственно императору, и низшие “знамена” (ся ци), к которым причисляли “полное красное знамя”, “красное знамя с каймой”, “полное синее знамя”, “синее знамя с каймой” и “белое знамя с каймой”. Служащие высших “знамен” включались в личную гвардию императора и обеспечивали охрану императорского дворца и столицы, солдаты и офицеры низших “знамен” несли службу в Пекине и других районах страны (подробнее о “восьмизнаменной” военной системе в цинском Китае см.: [Хэ Юй, 1987, с. 15; Чжи Юньтин, 2002]).
      16. Солдатам “русской роты” начислялось следующее жалование: младшему офицеру - 5 лянов серебра в месяц и 28 мешков провианта в год, на свадьбу - 10 лянов, на похороны - 20 лянов; прапорщику - 4 ляна, 22 мешка провианта, на свадьбу - 10 лянов, на похороны - 20 лянов; рядовым - по 3 ляна, 22 мешка провианта, на свадьбу - 6 лянов, на похороны - 12 лянов. На Новый год по лунному календарю всем полагался месячный оклад в качестве премии [Каменский, 1906, с. 2]. В соответствии с размерами жалования для знаменных солдат и офицеров дети знаменных военнослужащих в возрасте от 10 до 15 лет получали половину денежного и продовольственного жалования, предоставляемого взрослому [Чжан Сюэфэн, 2007(2), с. 57].
      17. После доставки в Пекин Урусланов был приписан к роте Гудэи в должности помощника ротного командира, а с 1685 г. был зачислен в потомственные ротные командиры [Артемьев, 2008].
      18. По данным “шилу”, седьмые ранги получили русские Агафон (возможно, Агафонко Зырян), Степан (возможно, Стенька Верхотур), Григорий (Мыльников), Афанасий и Максим (Максим Леонтьев) [Цин шилу. Шэнцзу жэнь хуанди шилу, 1985, цз. 113, с. 165; Widmer, 1976, p. 21].
      19. Как свидетельствуют китайские источники, после смерти Лодохуня управление ротой было поручено известному “специалисту по российским делам” в цинской администрации Маци (в течение незначительного периода, когда Маци по подозрению в заговоре был отстранен от дел, ротой ведал принц Алина), после смерти Маци рота перешла в подчинение некого министра-шану Дэмина, после смерти которого управление ею было поручено придворному советнику Итаю. После Итая новым управленцем роты стал Хадаха. Когда он ушел на повышение, она была передана шилану (заместитель главы-министра центрального ведомства) Шушаню. После повышения Шушаня должность управляющего делами роты занял фудутун Фулян (сын Маци), которого позже сменил фудутун Фуцзин (внук Маци). Вскоре новым руководителем “русской роты” был назначен дутун (начальник гарнизона или “знамени”) Гуанчэн (сын младшего брата Маци Ли Жунбао), после смерти которого его место вновь занял дутун Фулян. После повышения Фуляна ротой стал ведать принц Фулунъань (внук младшего брата Маци Ли Жунбао), которого заменил принц Куйлинь (внук младшего брата Маци Ли Жунбао). Куйлиня заменил Фэншэнцзилунь [Лю Сяомин, 2007, с. 370; Циньдин ба ци тунчжи, 2002, цз. 3, ци фэн чжи, с. 45].
      20. За успешно выполненный приказ Канси наградил Ивана шестым рангом, а по окончании албазинской осады 1685 г. наградил еще двух российских пленных - Агафона и Сидора, выступивших на маньчжурской стороне [Чжан Сюэфэн, 2007(2), с. 57].
      21. Известно, что плененные в 1683 г. Афанасий и Филипп были срочно переданы в расположение генерала Сабсу для привлечения “на нашу сторону [других русских]” [Русско-китайские отношения в XVII в., 1972, с. 668]. Кроме этого, в 1684 г. по приказанию военачальника по имени Лобосу русский Иван был отправлен на границу, откуда доставил группу российских пленных количеством в 21 человек во главе с неким Михаилом [Юй Чжэнсе, 2001, цз. 9, с. 296]. После доставки в столицу “Михайла и другие были поставлены на учет в Ведомстве финансов”, откуда стали получать жалованье [Цин шилу Шэнцзу жэнь хуанди шилу, 1985, цз. 114, с. 182].
      22. В походах против западных монголов (джунгаров) вместе с Максимом участвовали и его соотечественники [Serebrennikov, 1932, p. 10].
      23. О воинской выучке солдат военных подразделений, обеспечивавших порядок в городе в середине XIX в., Е.П. Ковалевский рассказывал следующее: “Я увидел, что человек за человеком подходил к купе ружьев, прислоненных к стене какого-то домика, брал одно ружье, выстрелил и уходил своею дорогою, - это называлось учением” [Ковалевский, 1853, с. 142].
      24. Кроме обучения солдат, россияне вместе с иезуитами привлекались для изготовления гранат, которые “зело хвалил” сам император [Мясников, 1980, с. 205].
      25. Несмотря на окончание военной кампании в Приамурье, в течение которой в Пекин регулярно доставлялись российские пленные, присылка наших соотечественников в китайскую столицу с границы не прекращалась и в более поздний период. По данным китайских источников, лишь за период с 1690 по 1717 г. документами было зафиксировано 70 случаев незаконного перехода российско-китайской границы, из которых 24 случая имели отношение к переходу россиян из России в Китай [Сунь Чжэ, Ван Цзян, 2006, с. 99]. По некоторым российским документам, лишь в период с 1758 по 1771 г. в Пекин был доставлен 61 российский перебежчик и пленный из России. При этом в большинстве случаев россияне преднамеренно переходили границу в поисках лучшей жизни и при наличии согласия и расторопности цинских властей на границе и в столице порой были готовы обеспечить приход еще большего количества своих соотечественников. Так, пойманные в 1779 г. беглецы Нерчинского завода Петр Смолин с товарищами Семеном и Сидором говорили о готовности “утти к вашему величеству с женами и семьями. И всех людей наряжатся человек 50 или 100 или более” [Адоратский, 1887(2), с. 273].
      26. Это намеревались делать по той причине, что “природные албазинцы не токмо христианскую веру, но и российский язык давно забыли” [Адоратский, 1887(2), с. 328].
      27. Больших успехов в организации преподавания русского языка и богословия для местных жителей российские власти в Пекине добились несколько позже. В октябре 1859 г. усилиями членов Российской духовной миссии в китайской столице открылось православное училище для девочек. Открытие этого учебного заведения, по мнению организаторов, должно было послужить “самым лучшим и надежным средством как для сближения с китайцами, так и для распространения православной веры между язычниками” [АВПРИ, ф. 143 - Китайский стол, оп. 491, (1861 г.), д. 153, л. 45]. Ученицы посещали училище ежедневно и находились там в течение дня; им преподавали “священную историю, Ветхий и Новый завет, катехизис и китайскую грамматику - это классы дообеденные. После обеда их занимают рукоделием” [АВПРИ, ф. 143 - Китайский стол, оп. 491, (1862 г.), д. 153, л. 18]. Количество принимаемых учениц, видимо, не ограничивалось: так, например, в 1862 г. учебное заведение посещали 18 девочек, 13 из которых были приняты туда еще во время первого набора в 1859 г.; возраст обучающихся варьировался от 8 до 17 лет [АВПРИ, ф. 143 - Китайский стол, оп. 491, (1862 г.), д. 153, л. 21]. Ученицам выплачивалась стипендия, им предоставлялись помещения для проживания и питание, а с тем, чтобы заинтересовать их родителей, решивших отдать своих детей в иностранное учебное заведение, духовная миссия выплачивала им по “2 рубля серебра в месяц на стол” [АВПРИ, ф. 143 - Китайский стол, оп. 491, (1862 г.), д. 153, л. 18]. В ранние годы своего существования училище финансировалось за счет Российской духовной миссии, в августе 1861 г. по докладу графа Н.П. Игнатьева, посетившего Китай, от императора Александра II и императрицы Марии Александровны на поддержание учебного заведения лично было выделено 2 тыс. рублей серебром. На эти средства училище содержалось до октября 1864 г., после чего из российской казны на нужды учебного заведения было ассигновано еще 500 рублей. В дальнейшем училище финансировалось за счет Синода (сумма ассигнований составляла 2 тыс. рублей серебром в год) [АВПРИ, ф. 143 - Китайский стол, оп. 491, (1865 г.), д. 153, л. 43об.]. В отличие от училища для мальчиков-албазинцев, училище для девочек с самого начала демонстрировало немалые успехи: “До сих пор все мы, занимающиеся с девочками, - указывала супруга министра-резидента России в Пекине А.А. Баллюзек, - не можем не похвалить их за охоту к учению, прилежание, внимательность и хорошее поведение” [АВПРИ, ф. 143 - Китайский стол, оп. 491, (1862 г.), д. 153, л. 18об.]. Весьма продуманная политика по популяризации православной школы в Пекине и простое доброе отношение к воспитанницам способствовали повышению интереса к учебному заведению со стороны местных жителей, которые “смотревшие сначала с недоумением и недоверием на это нововведение начинают теперь сознавать пользу его и охотою просят о помещении дочерей их в училище” [АВПРИ, ф. 143 - Китайский стол, оп. 491, (1862 г.), д. 153, л. 19].
      28. По мнению китайских исследователей, влияние маньчжуро-китайской культуры на албазинскую общину проявлялось в следующем. Во-первых, в ношении причесок в соответствии с требованиями маньчжурской традиции, когда волосы на голове с четырех сторон выстригались, и оставлялись лишь волосы на макушке, со временем выраставшие в косу (именно с такой прической был о. Максим, когда отправился в поход против монголов). Во-вторых, в ношении китайской одежды и обуви. В-третьих, в изменении фамилий в соответствии с китайской традицией: считалось, что обладатели фамилии Романов изменили ее на типичную китайскую фамилию Ло, Хабаров - на Хэ, Яковлев - на Тао, Дубинин - на Ду, Холостов - на Цзя [Лю Сяомин, 2007, с. 370-371; Чжан Сюэфэн, 2007(2), с. 57].
      29. В 70-х гг. XVШ в. в “русской роте” числились 50 потомков албазинцев, из которых “пятнадцать были обучены членами миссии славянской грамоте и в церкви во время службы пели и читали” [Адоратский, 1887(2), с. 217]. В 30-е гг. ХГХ в. православных “всех же обоего пола и всякого возраста в списке состоит 94 человека”, из которых ротных было всего 28 человек - 4 “портупей-прапорщика и 24 человека рядовых” [Каменский, 1906, с. 2]. К 1860-м гг. “нашего христианского закона в Китаях мужского полу и женского и с детьми их человек с 30” было [Дополнение к актам..., 1867, с. 293]. По миссионерским справкам от 1886 г., в Пекине находились 459 крещенных, из которых 149 были потомками албазинцев, а 310 - обращенными в православие китайцами [Лю Сяомин, 2007, с. 374]. Серьезные испытания выпали на албазинскую общину во время действий ихэтуаней в 1900-х гг., в результате чего в Пекине восставшими были убиты более 200 православных из числа албазинцев и крещеных китайцев [Serebrennikov, 1932, p. 11]. В 1950-1960-х гг. в Пекине, Тяньцзине, Харбине, Хайларе и других городах в общей сложности насчитывалось более сотни потомков албазинцев [Лю Сяомин, 2007, с. 377].
      30. Например, Николай Ло (или Николай Романов), который, “как говорят, был порядочным и честным полицейским” [Serebrennikov, 1932, p. 12].
      31. Например, потомок албазинцев Чуань Папи [Serebrennikov, 1932, p. 12].
      32. Как указывают россияне, тогда находящиеся в Пекине, в 1920-х гг. в типографии при миссии работали крещеные потомки россиян: архидьякон Василий Дэ (сын Александра Ай), дьякон Федор Дэ, Владимир Дэ (сын Кузьмы Линь), Никита Дэ, Савва Дэ, Игнатий Шуан, Федор Цзюй. Потомок албазинцев Иван Цзюнь заведовал библиотекой миссии [Serebrennikov, 1932, p. 12].
      СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
      Адоратский (Николай). История Пекинской Духовной миссии в первый период ее деятельности (1685­1745). Вып. I. Казань: Типография императорского университета, 1887(1).
      Адоратский (Николай). История Пекинской Духовной миссии во второй период ее деятельности (1745-1808). Вып. II. Казань: Типография императорского университета, 1887(2).
      Алексеев А.И., Мелихов Г.В. Открытие и первоначальное освоение русскими людьми Приамурья и Приморья // Вопросы истории. 1984. № 3.
      Артемьев А.Р. О формировании русской православной диаспоры в Китае // ostrog.ucoz..ru/publ/1-1-0-55, 2008.
      Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ). Ф. 161 - Санкт-Петербургский Главный Архив, оп. 4 (1842), д. 1; ф. 143 - Китайский стол, оп. 491 (1861, 1982, 1865), д. 153.
      Бартнев Ю. Герои Албазина и даурской земли // Русский архив. Кн. I. М., 1899. № 2.
      Беспрозванных Е.Л. Приамурье в системе русско-китайских отношений. М.: Наука, 1983.
      Вагин В.Н. Исторические сведения о деятельности графа М.М. Сперанского в Сибири с 1819 по 1822 г. Т. II. СПб., 1872.
      Внешняя политика государства Цин в XVII в. М.: Наука, 1977.
      Гутин И.Ю. История формирования и социокультурного развития русской диаспоры в КНР (1962-2009 гг.). Дисс. ... канд. ист. наук. М., 2011.
      Дополнение к актам историческим. Т. Х. СПб.: Типография Эдуарда Праца, 1867.
      Каменский (Петр). Записка архимандрита Петра об албазинцах, 9 января 1831 года в Пекине. Пекин, 1906.
      Карпов (Гурий). Русская и греко-российская церковь в Китае в XVII-XIX вв. // Русская старина. СПб., 1884. № 9.
      Ковалевский Е.П. Путешествие в Китай Е. Ковалевского. Т. I. СПб.: Типография Королева и К*, 1853. Лапин П.А. Запись беседы с настоятелем Храма святых первоверховных апостолов Петра и Павла в Гонконге, сотрудником отдела внешних церковных связей Московской патриархии, протоиереем Дионисием (Поздняевым), 20 сентября 2012 г. (Из личного архива автора.) Пекин, 2012.
      Материалы для истории Российской духовной миссии в Пекине (составитель Н.И. Веселовский). СПб.: Типография Главного управления уделов, 1905.
      Международные отношения на Дальнем Востоке (с конца XVI в. до 1917 г.). Кн. I. М.: Мысль, 1973. Мелихов Г.В. Экспансия цинского Китая в Приамурье и Центральной Азии в XVII-XVIII века // Вопросы истории. 1974. № 7.
      Можаровский А.К. К истории нашей духовной миссии в Китае // Русский архив. СПб., 1866. № 7.
      Мясников В.С. Империя Цин и Русское государство в XVII веке. М.: Наука, 1980.
      Петров В.П. Албазинцы в Китае. Вашингтон: Виктор Камкин, 1956.
      Петров В.П. Российская духовная миссия в Китае. Вашингтон: Виктор Камкин, 1968.
      Поздняев (Дионисий). Албазинцы // Православная энциклопедия. Т. I. М.: Церковно-научный центр РПЦ “Православная энциклопедия”, 2000.
      Русско-китайские отношения в ХУП веке. Материалы и документы. Т. I (1608-1683). М.: Наука, 1969.
      Русско-китайские отношения в XVII веке. Материалы и документы. Т. II (1686-1691). М.: Наука, 1972.
      Русь и Асы в Китае, на Балканском полуострове, в Румынии и в Угорщине в XIII-XIV вв. (Записки Преосвященного Палладия, доктора Бретшнейдера, архимандрита Руварца и редактора) // Живая старина. Вып. 1. СПб., 1894.
      Симбирцева Т.М. Дневник генерала Син Ню 1658 г. Первое письменное свидетельство о встрече русских и корейцев // Проблемы истории, филологии, культуры. 2003. № 13 (2).
      Скачков П.Е. Очерки истории русского китаеведения. М.: Наука, 1977.
      Сладковский М.И. История торгово-экономических отношений народов России с Китаем (до 1917 г.). М.: Наука, 1974.
      Тертицкий К.М. Примечания к переводу работы Юй Чжэнсе “Элосы цзолин као ” (Разыскания о “русской роте”) (в рукописи). М., 2004.
      Ульяницкий Л. Албазин и “албазинцы” // Записки приамурского отдела Императорского общества востоковедения. Вып. 1. 1912.
      Щебеньков В.Г. Русско-китайские отношения в XVII в. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1960.
      Шумахер П.В. Наши сношения с Китаем (1567 по 1805) // Русский архив. Кн. II. 1879.
      1689 нянь дэ чжун-э нибучу тяоюэ (Китайско-российский Нерчинский договор 1689 года). Пекин: На­родное издательство, 1977.
      Ба ци тунчжи чуцзи (Первоначальное издание всеобщего описания “восьми знамен”). [Б. м.], 1736-1795.
      Лю Сяомин. Гуаньюй циндай бэйцзин дэ элосыжэнь - ба ци маньчжоу элосы цзолин лиши сюньцзун (О россиянах в цинском Пекине - исторические изыскания о “восьмизнаменной” маньчжурской “русской роте”) // Цинши луньцун. Вып. 2007 г.
      Сунь Чжэ, Ван Цзян. Дуй 1689-1727 нянь чжун-э вайцзяо гуаньси дэ каоча (Исследования китайско-российских дипломатических отношений в 1689-1727 гг.) // Чжунго бяньцзян шиди яньцзю. 2006. № 3.
      Тун Дун. Ша э юй дунбэй (Царская Россия и Северо-Восток [Китая]). Чанчунь: Цзилиньское издательство литературы и истории, 1985.
      У Ян. Циндай “элосы цзолин” каолюэ (Разыскания о “русской роте” в период династии Цин) // Лиши яньцзю. 1987. № 5.
      Хэ Юй. Шилунь циндай чжунъян цзицюань тичжи дэ цзегоу тэдянь (К вопросу о структурных особенностях системы централизованной власти в период династии Цин) // Цинши яньцзю тунсюнь. 1987. № 4.
      Циндай чжун-э гуаньси данъань шиляо сюаньбянь (Сборник архивных материалов по китайско-российским отношениям во время династии Цин). Первое издание. Т. I. Пекин: Книжное управление КНР, 1981.
      Циньдин ба ци тунчжи (“Высочайше утвержденное” всеобщее описание “восьми знамен”). Чанчунь: Цзилиньское издательство литературы и истории, 2002.
      Цин ши гао (Черновые записи истории Цин). Т. XXXIV. Пекин: Книжное управление КНР, 1977.
      Цин шилу. Шэнцзу жэнь хуанди шилу Хроники династии Цин. Xроники правления императора Шэн-цзу). Т. V. Пекин: Книжное управление КНР, 1985.
      Цин шилу чжун дэ хэйлунцзян шаошу миньцзу шиляо хуэйбянь (Сборник исторических материалов из Xроник правления династии Цин о национальных меньшинствах, [проживавших на территории] Xэйлунцзян). Научн. ред. Фан Янь. Xарбин: Xэйлунцянский провинциальный институт национальностей, 1992.
      Чжан Сюэфэн. Цинчао чуци элосы цзолин дэ циюань (Предпосылки [появления] “русской роты” в раннецинский период) // Сиболия яньцзю. 2007(1). № 3.
      Чжан Сюэфэн. Цинчао чуци элосы цзолин жунжу чжунхуа вэньхуа цзиньчэн као (Исследования процесса интеграции “русской роты” в китайскую культуру в раннецинский период) // Сиболия яньцзю. 2007(2). № 4.
      Чжан Юйцюань. Элосы гуань шимо цзи (Полное описание Школы русского языка) // Вэньсянь чжуанькань. 1944. № 1.
      Чжи Юньтин. Ба ци чжиду юй маньцзу вэньхуа (“Восьмизнаменная” система и маньчжурская культура). Шэньян: Ляонинское национальное издательство, 2002.
      Чжун-э гуаньси ши цзыляо сюаньцзи (Сборник материалов по истории китайско-российских отношений). Нинся: Издательство исторического факультета Нинсяского университета, 1980.
      Юй Чжэнсе. Гуйсы лэйгао (Различные записи, [собранные] в год гуйсы). Т. II. Шэньян: Ляонинское образовательное издательство, 2001.
      Ян Юйлинь. Аэрбацзинь жэнь юй цзаоци чжун-э гуаньси (“Албазинцы” и китайско-российские отношения в ранний период) // Лун цзян шиюань. 1984. № 1.
      Cheng Tien-fong. A History of Sino-Russian Relations. Washington: Public Affairs Press, 1957.
      Clubb O.E. China and Russia: The “Great Game”. N.Y.-L.: Columbia University Press, 1971.
      Gardener W. China and Russia: The Beginnings of Contact // History Today. Vol. XXVII. 1977. № 1.
      Hummel A. Eminent Chinese of the Ch’ing Period (1644-1912). Vol. I. Washington: US Government Printing, 1943.
      Mancall M. Russia and China: Their Diplomatic Relations to 1728. Cambridge (Mass.): Harvard University Press, 1971.
      Pang T.A. The “Russian Company” in the Manchu Banner Organization // Central Asiatic Journal. 1999. № 43. Pt 1.
      Ravenstein E.G. The Russian on the Amur, Its Discovery, Conquest and Colonization. L., 1861; (на кит. яз., пер. Чэнь Сяфэй, Чэнь Цзэсянь). Пекин: Изд-во “Шанъу”, 1974.
      Riajansky A.A. The First Russian Settlers in Peking // The China Journal. Vol. XXVI. 1937. № 2. Serebrennikov J.J. The Albazinians // The China Journal. Vol. XVII. 1932. № 1.
      Widmer E. The Russian Ecclesiastical Mission in Peking during the Eighteenth Century. L.: Harvard University Press, 1976.
    • Пастухов А. М. К вопросу о применении колесницы «комчха» во время боевых действий против киданей по данным корейской хроники XV в. "Тонгук пёнгам"
      Автор: hoplit
      Пастухов А.М. К вопросу о применении колесницы «комчха» во время боевых действий против киданей по данным корейской хроники XV в. «Тонгук пёнгам».
    • Пастухов А. М. К вопросу о применении колесницы «комчха» во время боевых действий против киданей по данным корейской хроники XV в. "Тонгук пёнгам"
      Автор: hoplit
      Пастухов А. М. К вопросу о применении колесницы «комчха» во время боевых действий против киданей по данным корейской хроники XV в. "Тонгук пёнгам"
      Просмотреть файл Пастухов А.М. К вопросу о применении колесницы «комчха» во время боевых действий против киданей по данным корейской хроники XV в. «Тонгук пёнгам».
      Автор hoplit Добавлен 22.02.2016 Категория Алексей Пастухов
    • Пастухов А. М. Способы стрельбы из лука с коня из "Цинси чжуюн"
      Автор: hoplit
      Пастухов А. М. Способы стрельбы из лука с коня из "Цинси чжуюн"
      Просмотреть файл Пастухов А.М. Способы стрельбы из лука с коня из "Цинси чжуюн" (собрание комментариев к «Семикнижию военного канона»).
       
      «Семикнижие военного канона» (кит. «Уцзин цишу») – собрание из 7 китайских военных трактатов, признанных классическими в период Сун. Включает в себя такие произведения, как «Тайгун лю тао» (6 секретных учений Тайгуна), «Сыма фа» (Методы Сыма), «Хуан Ши люэ» (Конспект учения Хуан Ши), «Тан Тайцзун Ли Вэй-гун вэньдуй» (Вопросы танского Тайцзуна и ответы Ли Вэй-гуна), «Сунь-цзы», «У-цзы», «Вэй Ляо-цзы».
      Автор hoplit Добавлен 21.02.2016 Категория Алексей Пастухов