Пастухов А. М. Конница династии Цин XVII-XVIII века

   (0 отзывов)

Чжан Гэда

Данная статья продолжает собой серию статей, посвященных коннице стран Центральной Азии и Дальнего Востока. В первой статье рассказывалось о комплексе вооружения и способе ведения боя корейских кавалеристов эпохи Чосон1. В этой статье мы коснемся вооружения и тактики конницы эпохи Цин2, выделив при этом различные национальные контингенты в составе полиэтничной имперской армии и описав особенности их боевой практики.

Для упрощения задачи рассмотрение вопроса будет происходить в соответствии со следующим планом:

1. Социальный и национальный состав имперской конницы

2. Вооружение кавалериста (с подробным указанием составляющих комплекса вооружения)

3. Организация подразделений и тактика ведения боевых действий

4. Национальные формирования в составе имперских войск (солоны, маньчжуры, монголы, китайцы3 – особенности социально-бытовых условий и моральные качества

5. Заключение (с соответствующими выводами)

Представляется, что, уделив столь подробное внимание основной ударной силе армии Цинского Китая – ее коннице, мы получим более ясное представление как о вооруженных силах Китая периода Цин, так и о политической роли, которую играла империя Цин в Азиатско-Тихоокеанском регионе.

Для удобства чтения необходимо предварительно пояснить некоторые принципы транскрипции с маньчжурского, монгольского, китайского, корейского и тибетского языков имен собственных, терминов и географических названий: географические названия и имена личные даются с максимальным приближением к их оригинальному звучанию, при этом китайские имена даются преимущественно в транскрипции Палладия Кафарова, при необходимости в сносках даются общеупотребительные варианты написания этих имен и названий. Терминология дается, по возможности, в русских эквивалентах, однако, при необходимости, дается иноязычное звучание термина с подробным подстрочным примечанием. В случае, если имеется вариант записи монгольского или тибетского слова в международной транскрипционной системе на основе латиницы, то ей отдается предпочтение перед записью слова в современной графике на основе кириллицы. В словах корейского происхождения сочетание -йёозначает заднеязычный , сочетание -нъ – гортанный звук, аналогичны английскому – ing, начальное р- передается как *н- перед гласными -а, -о, -ы, и не читается перед гласными –и, -ё, -йё, -ю, -я. В ряде случаев (там, где оригинальное чтение недоступно) используется транскрипция Н.Я. Бичурина.

1. Социальный и национальный состав имперской конницы

С момента своего выхода на политическую арену, маньчжурское государство зарекомендовало себя как могучую военную силу, с которой пришлось считаться всем государственным и племенным образованиям не только Дальнего Востока, но и Центральной и даже Средней Азии4.

Основу вооруженных сил маньчжурской династии Цин составляла конница5, в которой служили представители разных национальностей, организационно входившие в структуру т.н. «Восьми знамен»6. По традиции, установление «знаменного» деления армии приписывается основателю маньчжурского государства Нурхаци7, однако в процессе развития маньчжурского государства знаменная система претерпела некоторые изменения.

По приказу Нурхаци сначала в знамена зачислялись лично свободные маньчжуры, входившие в состав племенного союза Маньчжоу. В дальнейшем в знамена зачислялись как выходцы из тунгусских племен8, входивших в другие племенные союзы, так и монголы восточных аймаков, рано признавших свою зависимость от маньчжурского владыки9. По мере своего продвижения на земли, контролируемые правительством династии Мин и расположенные за пределами Великой Китайской стены, в знамена стали включаться добровольно присоединившиеся к маньчжурам китайцы.

После разгрома Чахарского ханства10 (1634), покорения Кореи11 (1636) и занятия Бэйцзина12 (1644) маньчжуры получили в свое распоряжение огромные людские ресурсы, во много раз превосходящие численность собственно маньчжур. В связи с этим были произведены некоторые мероприятия, которые, по мнению маньчжурского правительства, позволяли закрепить власть маньчжур над Китаем навечно.

Во-первых, маньчжуры поголовно были переведены в военное сословие. Никто из маньчжур не имел права выйти из своего сословия и заняться каким-либо иным видом деятельности, кроме как службой и хлебопашеством. С целью облегчить несение воинской службы маньчжурам была дарована привилегия, освобождающая их от уплаты каких-либо налогов. Более того, маньчжуры, оставшиеся проживать на территории собственно Манчжурии, получали огромные выплаты от центрального правительства13, призванные обеспечить их боеготовность и сохранить «базу для отступления» на случай всекитайского восстания против маньчжурского владычества14.

Члены других тунгусских племенных союзов15 – солоны, дауры и шивэ также не платили налогов. Однако по приказу центрального правительства в Бэйцзине, их в 1750-х гг. выселили в массовом порядке из северо-западной Маньчжурии и расселили на территории только что завоеванного Синьцзяна16, где тунгусские воины должны были нести пограничную службу и выставлять в имперские войска легкую конницу во время многочисленных походов. Центральное правительство стремилось поддержать этих военнопоселенцев как нации, связанные родством с правящим домом, однако положение их было не столь привилегированным, как у собственно маньчжур: солоны, дауры и шивэ не платили налогов, но получали государственное жалование рисом лишь в том случае, если не занимались собственным хозяйством. Естественно, что по мере увеличения тунгусского населения в Синьцзяне государственного жалования стало не хватать, и тунгусские военнопоселенцы были вынуждены заняться скотоводством и земледелием.

В коннице империи Цин служили также монголы. Ранее прочих аймаков власть династии Цин признали над собой харачины17. После включения в состав империи Чахарского ханства в состав монгольских конных формирований вошли также чахарские воины. Эти племена стали наиболее привилегированной частью монгольских формирований на службе у династии Цин. Дальнейшее увеличение количества монгольских воинов на маньчжурской службе происходило на протяжении более 150 лет. За это период в состав монгольских войск на цинской службе влились халхаские нойонысо своими аймаками, часть ойратов18, не признавших над собой власть рода Чорос19 и добровольно присоединившихся к Цинам, остатки населения Джунгарии, пережвшие кошмарные последствия войны 1755-1759 гг.20, монголы области Цайдам21 и т.н. «новые торгоуты», откочевавшие из Волжской орды в 1771 г.22. Ни один из монгольских аймаков не платил налогов центральному правительству. Все зафиксированные в законах налоги должны были употребляться на внутриаймачные нужды23, а для сохранения видимости выплат монгольскими владельцами дани в казну сюзерена были назначены «подарки» от наиболее влиятельных ханов и нойонов, подносившиеся в определенные сроки и в определенном количестве, и имевшие скорее, ритуальное, а не практическое значение24. Как и маньчжуры, все монголы также принадлежали к военному сословию за исключением представителей буддийской церкви и церковных крепостных-шабинаров25.

С присоединением к Китаю Тибета в 1720 г.26 ряды имперской конницы пополнились т.н. «тангутскими солдатами»27, наиболее недисциплинированной и малообученной конницей, имевшей наибольшее значение лишь в качестве местных войск, что избавляло центральное правительство от необходимости поддерживать дорогостоящее обеспечение цинских гарнизонов в горной стране. Все иррегулярные тибетские войска исполняли воинскую повинность в местах проживания, а регулярные части численностью в 3000 человек содержались за счет местных налогов, собираемых представителями администрации Далай-ламы и Панчен-ламы28. В Лхасе и Шигацзе располагались 1500 солдат центрального правительства, на содержание которых ежегодно расходовалось до 200000 лансеребра29. Подобные выкладки дают ясное представление, почему цинское правительство не вводило налогов в пользу центра на национальных окраинах своей империи.

К тому же, приведенные факты свидетельствуют о том, что центральное правительство стремилось максимально использовать т.н. «природных» всадников, для которых общение с конем являлось частью повседневной жизни, а не обязательным минимумом в программе воинского обучения30. Подобная практика обеспечивала высокие боевые качества цинской конницы на протяжении всего XVII – XVIII веков.

Однако подобная «консервация» населения стратегически важных регионов в военном сословии, запрет на развитие местной промышленности, разработку недр, занятие торговлей привели к ослаблению контроля центральной администрации за соблюдением таких, казалось бы, детально разработанных законов, направленных на сохранение боеспособности национальных военных формирований, как «Цааджин бичиг» и «Халха Джирум», и проникновению китайского торгово-ростовщического капитала на территорию Манчжурии и Монголии. Результаты «ползучей» колонизации были катастрофическими – вольное население Манчжурии и Монголии, не выплачивающее налогов центральному правительству, оказалось в кабале у частных китайских ростовщиков31. Уже в конце XVIII – начале XIX веков собственно китайская бюрократия, оттеснившая от реальной власти военно-служилую знать маньчжуро-монгольского происхождения, распоряжалась на прежде заповедных землях Манчжурии и Монголии.

Так, номадологами подсчитано, что для обеспечения прожиточного минимума кочевая семья должна была иметь не менее 2-3 лошадей, 5 коров и 20 овец. Безбедный уровень жизни семьи обеспечивало обладание 7 лошадями, 7 коровами, 2 верблюдами и 45 овцами32. Однако в результате действий китайских ростовщиков уже в XVIII веке пришлось установить эквиваленты штрафов, взимавшихся по традиции скотом, в домашних вещах и предметах вооружения вследствие недостатка скота у аратов. А к началу ХХ в. население Халха-Монголии было ввергнуто в глубочайший кризис, когда в среднем на кочевую семью приходилось не более 2 голов крупного рогатого скота или лошадей и не более 12 овец, которые, к тому же, были заложены все тем же ростовщикам33. Естественно, в подобных условиях говорить о сохранении прежней боеспособности монгольских воинских формирований уже не приходится.

Не в лучшем положении оказались даже представители правящей нации – маньчжуры. Даже «гиоро гашан»34 представляли из себя довольно жалкое зрелище. Пак Чивон, проехавший по маньчжурским землям на пути в Жэхэ в 1780 г., оставил характерное описание «маньчжурских латников»:

«По дороге мы встретили 5-6 маньчжур верхом на маленьких осликах. Одеты они были в лохмотья и выглядели убого. Это латники из Фэнхуанчэна, жители приграничных районов у реки Айхэ»35.

В.В. Радлов, путешествовавший в 1860-е гг. по западным областям Китая, свидетельствовал о солонах и даурах:

«… армия мирного времени состоит в основном из нанятых заместителей, а гарнизон пикетов – из слабосильных и стариков, непригодных к полевым работам, или из распущенного оборванного сброда, чей облик вызывает у прохожего жалость и отвращение. Из-за плохого финансового положения правительство давно уже перестало выплачивать солдатам пограничных постов положенное им жалование в размере 3 рублей в месяц, а потому каждый старается либо отправить на эту службу члена семьи, неспособного к труду, либо кого-нибудь нанять по дешевке вместо себя. В последнем случае он нанимает в качестве замены какого-нибудь бездельника, который считает своим долгом немедленно пропить полученные деньги и затем на протяжении всей своей пограничной службы только что не умирает с голоду. Я сам имел возможность наблюдать на заставах таких шибе и солонов; эти жалкие фигуры, доведенные до ужасного состояния дурным питанием и курением опиума, напоминают скорее толпу нищих, нежели пограничную стражу»36.

Однако подобные признаки кризиса стали проявляться только в конце периода Цяньлун37 – начале периода Цзяцин38. А до той поры солоны, например, заявляли русским дипломатам:

«А жалованья каждому человеку идет из казны по лане в месяц. А которые из нас пашню пашут, то таковые провианта не получают, а которые не пашут, то таковым дается провианту по мешку в месяц. Да притом мы занимаемся звериною ловлею, и каких на том промысле зверей добудем, то тех мясо и едим, а кожурины продаем… в тамошних местах нечего покупать и никто ничего не продает, и так у нас сие жалованье никуда не расходится: почему мы и остаемся довольны»39.

Монгольские нойоны, обласканные маньчжурским правительством40, также были довольны и не предвидели, что постепенное проникновение китайских торговцев на территорию Внешней Монголии скоро низведет их с положения главной военной силы государства до самого нищего и забитого народа империи.

Последним по значению национальным контингентом в цинской кавалерии были китайские формирования, состоявшие как из «знаменных» китайцев, так и из китайцев т.н. «Зеленого знамени»41. Боевые качества этой кавалерии были намного хуже, нежели у монголо-маньчжурских кавалерийских формирований, однако численное превосходство китайцев в вооруженных силах империи Цин привело к тому, что большая часть кавалерии в первой половине XIX в. уже выставлялась китайцами. Безусловно, навыки верховой езды и конного боя у китайских частей, вербовавшихся из оседлого земледельческого населения, были намного слабее, нежели у монголо-маньчжурских формирований, однако регулярная учеба под руководством маньчжурских офицеров, а также кризис кочевого хозяйства во второй половине XIX в. при вел к резкому увеличению роли китайского контингента в кавалерийских частях цинской армии.

2. Вооружение кавалериста.

По своему вооружению цинская конница делилась на тяжелую, среднюю и легкую. Однако общие тенденции развития военного дела в империи Цин постепенно привели к тому, что воины всех без исключения кавалерийских подразделений получили защитное вооружение различной степени тяжести и в бою отличались лишь способом действий42.

Прекрасное описание вооружения цинских конников оставил Н.Я. Бичурин. Согласно его данным, оружие делилось на основное, имевшее повсеместное распространение и подлежавшее обязательному ношению, и дополнительное, выбираемое воинами по своему вкусу и склонностям:

«Вооружение войск состоит:

1. Из лат и шлема.

Латы бывают шелковые и китайчатые, стеганые на вате и усаженные медными пуговичными шляпками; или составлены из чешуйчатого сцепления железных пластинок. Шлем делается кожаный или из железных листов. Латы и шлем надевают только во время парадных смотров.

2. Из лука и стрел.

Лучный остов делается из ильма и обстроганного бамбука, длиною в 3,7 фута; внутри выклеивается воловьим рогом, на лицевой стороне жилами, а сверху берестою. Степени упругости в луке называются силами, зависят от количества жил с клеем. На лук от одной до трех сил употребляется 8 лан жил и 5 лан клея; на лук от 16 до 18 сил употребляется 50 лан жил и 14 лан клея. Стрелы делаются из березового или ивового дерева длиною в 3 фута.

3. Из ружей43 и пушек.

Солдатское ружье отливается из железа; в длину с ложем содержит 6 1/10 фута: заряжается тремя золотниками пороха и пулею весом в 6 футов44. Ружейное ложе в маньчжурских и монгольских дивизиях желтое, в китайских дивизиях черно,а у войск Зеленого Знамени красное. Рассошки у ружей железные, вышиной в фут. Порох на полке зажигают фитилем…45

4. Из сабель и проч.

Сабля, вообще употребляемая военными, имеет лезвие в 2 2/10 фута длиною, 1 5/10 дюйма в ширину; ручка длиною в 4 1/10 дюйма. Есть тесаки, косари, бердыши46, топоры и железные палки47, но сии орудия не имеют общего употребления.

Из копьев.

Копье имеет железко длиною в 1 фут, а древко в 10 футов48. Пика, называемая долгим копьем, состоит из железка в 9 дюймов и древка в 9 футов49».

Оружие было высоко унифицированным и выдавалось солдатам Зеленого Знамени за счет казны, а «знаменным» – либо выдавалось за счет казны, либо выплачивалась субсидия на приобретение полного комплекта, производившегося в соответствии с нормативами Строительной Палаты, ведавшей обеспечением войск вооружением50. В мирное время оружие войск Зеленого Знамени хранилось на складах и выдавалось только перед выступлением в поход.

Подобное вооружение имели все подразделения, входившие в состав конницы цинской армии. Некоторые национальные формирования имели свои особенности в вооружении, о чем будет сказано в соответствующем месте.

Для управления войсками в бою офицеры получали различные музыкальные инструменты и флаги. Н.Я. Бичурин описывает их следующим образом:

«Металлический бубен, иначе таз51 (цзинь), отливается из красной меди; наружность имеет ровную; содержит 1 ½ фута в поперечнике, два дюйма в глубину. Бьют в него колотушкою из водяного камыша (обшитою холстом). В каждом корпусе и дивизии находится известное число больших морских раковин (хай-ло), ничем не оправленных. Литавра (гу) состоит из деревянного остова, обтянутого кожею; в поперечнике содержит 18/10 фута, в глубину 7 5/10 дюйма. Подставка на четырех ножках в 3 ½ фута в вышину. Бьют в нее двумя палочками52».

Традиционно дробь барабанов означала продвижение вперед и атаку, а звуки гонга – остановку и отступление.

Знамена имелись следующего образца:

«Знамена корпусных, дивизионных, полковых и ротных начальников шьются из атласа. Цвет знамени соответствует названию корпуса. Знамена желтое, белое и синее имеют красное, а красное знамя с каймою имеет белую обкладку шириною в 8 дюймов; одноцветные знамена не имеют обкладки. Знаменные полотнища вообще цельные; вдоль по древку имеют пять, а в поперечнике 5 8/10 фута. По обкладке и краям знамен вышито пламя золотистого цвета. Древко бамбуковое, покрытое киноварью и обвитое тростником, имеет в длину 13 футов. На поле по полотнищу вышит дракон в золотых облаках. Ротные знамена без шитья по краям. На ротных знаменах китайских дивизий вместо дракона представлен летящий золотой тигр. Знамена начальников Зеленого Знамени имеют косое (клинообразное) полотнище зеленого цвета с изображением змея или медведя, летящего в золотых облаках; вдоль по древку – 8, а в поперечнике 5 8/1- фута. По краям вышито пламя золотистого цвета, а древко красное в 14 футов длиною53».

Офицеры различались цветом шариков (маньчж. джинсэ), укрепленных на верхушке головного убора. Званию генерала соответствовал красный шарик, полковника – синий прозрачный шарик, капитана – белый прозрачный шарик, и лейтенанта – медный шарик54. Штабные офицеры имели особую роскошную форму темно-желтого цвета с очень длинными рукавами и высоким шишаком с черным султаном. Прообразом этой формы послужили латы покроя «халат», носимые первыми маньчжурскими военачальниками. Цветовая гамма одежды также играла некоторое значение, однако чрезвычайно сложная структура сочетаний цвета в зависимости от занимаемой должности, чина, степени знатности и т.д. может сильно увести нас в сторону от рассматриваемого вопроса и поэтому здесь опускается. Стоит только сказать, что по цвету форменной одежды нельзя было сказать, что «это чжангин-амбань второго чалэ Синего с Каймой Знамени».

3. Организация подразделений и тактика ведения боевых действий

3.1 Согласно «Цин Тайцзу Нуэрхачи шилу» первоначально маньчжурские войска состояли из ниру по 300 человек, объединенных по пять в чалэ. Один чалэ состоял из 1500 воинов. Чалэ по пять объединялись в гуса55, состоящий из 7500 воинов. Из двух гуса составлялось знамя, включавшее в себя 15000 воинов. Первоначально было 4 знамени – Желтое, Красное, Синее и Белое56. Т.о. в период правления Нурхаци вооруженные силы маньчжур состояли всего из 60000 знаменных воинов, каждый из которых должен был выступить в поход на боевом коне57.

В дальнейшем род Айсинь Гиоро разрастался, и для принцев крови потребовались дополнительные воинские формирования. Тогда каждое знамя было разделено на 2 – «истинное» и «с каймою». Новые знамена дублировали цвет старого, но имели кайму-обкладку. Наиболее почетными знаменамисчитались оба Желтых и Белое.

По мере включения в состав империи территорий, заселенных инородцами, появлялись дополнительные «знамена» - монгольские и китайские. Т.о. к концу XVIII в. каждый корпус-«знамя» состоял из маньчжурского, монгольского и китайского дивизий-«знамен». Монгольское «знамя58», в отличие от маньчжурского и китайского, состояло всего из двух полков-«дзаланов», состоявших из 6 рот-«сомонов» по 150 человек в каждом59. В маньчжурском и китайском знаменах было по 5 полков, делившихся на ниру по 150 человек60. Следовательно, в монгольских хошунах-«знаменах» было по 1800 воинов, а в маньчжурских и китайских – по 4500 воинов. Полный состав корпуса к началу XIX в. состоял, т.о., из 10800 воинов против 15000 в конце XVI в.

Следовательно, за прошедшее с момента провозглашения Нурхаци ханом династии Поздняя Цзинь размер ниру уменьшился вдвое, а структура знамени усложнилась61. Нельзя не отметить определенную унификацию структуры знамен, состоявших из одинаковых подразделений-ниру62. Однако столь строгая структуризация «знамени» выдерживалась далеко не всегда – Н.Я. Бичурин отмечал, что «число рот в полках не одинаково»63.

Солоны и шивэ были также организованы по образцу «знаменных» частей – их формирования насчитывали к середине XIX в. 14 сумулов (видимо, искажение монг. сомон)64. Тибетские же подразделения имели совершенно иную структуру. Регулярных тибетских войск насчитывалось к началу XIX в. не более 3000 человек, разделенных на 6 полков. Структура тибетского регулярного соединения основывалась на древнекитайской пятеричной системе и в качестве низшего подразделения, возглавляемого офицером, имело взвод в 25 солдат. Взвод возглавлялся офицером, носившем тибетское офицерское звание «дибунь». Из 5 взводов составлялась рота под командованием «гябуня»65, из 2 рот – батальон с «жибунем» во главе. 2 батальона составляли полк из 500 человек, возглавляемый «дайбунем». В отличие от знаменных войск, где на 1000 солдат приходилось в среднем 10 орудий66, насыщенность артиллерией этих подразделений была крайне мала. Только в Лхасе имелось 13 пушек разных калибров, да в Шигацзе – 2 пушки67.

3.2 Способы действий цинской конницы зависели от того, какой национальности были конные формирования68. Так, маньчжурские, монгольские и китайские «знаменные» отряды сражались в правильных боевых порядках и имели унифицированное защитное и наступательное вооружение. В случае, если необходимость вынуждала эти формирования принять бой в пешем строю, они могли успешно справиться и с этой задачей. Например, когда в 1659 г. повстанческий военачальник Ли Динго завлек в засаду отряд цинской конницы, то вовремя узнавшие о засаде командиры успели предпринять необходимые меры:

«Конникам приказано было спешиться. Засаду стали обстреливать из пушек. Погибла одна треть войск, находящихся в засаде. Другие вступили в ожесточенный бой, где погибла еще одна треть»69.

Монгольские хошуны, мобилизуемые в военное время, вели бой как в правильном построении, так и в рассыпном строю70.

Солоны и шивэ представляли собой вид легкой конницы, приспособленной действовать в пешем строю на пересеченной местности, а тибетские части использовались главным образом для поддержания порядка внутри страны и несения охранной службы.

Согласно данным русской дипломатической миссии в Пекине, при расспросах солонов обнаружилось, что

«Манжуры, Мунгалы и Китайцы все наблюдают стройность и порядок, а что касается до нас Солонов, то мы не наблюдаем стройности и бегаем около неприятельской армии, побивая неприятельскую силу… всегда Китайцов наперед выставляют, а по их Мунгал, а по Мунгалх Манжур, а мы Солоны, ежели где гладкия и ровныя места, то на конях всегда бегаем, а если где нельзя на конях ездить, то уже тогда должны оставить коней и биться пешком». При этом выяснилось, что «у нас есть обычай надевать панцири, и всем, которые на войну идут даются, иным железные, иным на бумаге хлопчатой, или на шелку толсто стеганые, но что касается до железных, то не всяк их надевает, потому что после сражения болят руки и грудь»71.

Оказалось, что маньчжурское правительство очень заботится о сохранении жизни маньчжурских воинов и даже предприняло некоторые шаги, чтобы разузнать, в чем причина успешных боевых действий русских войск:

«спрашивали нас, что во время сражения с неприятелем наши воины какое надевают коженое платье, что ружейная пуля не берет и правда ли это?… А чрез несколько дней узнали мы, что Хан через кого-то известился о этой коже, а не знал с какого она зверя, и потому секретно посылал тех офицеров и велел им спросить нас о той коже…»72.

Видимо, действия конницы в плотных линейных построениях в условиях активного противодействия пехоты противника, вооруженной ручным огнестрельным оружием73, приводили к большим потерям в «знаменных» войсках, и командование искало способ защитить своих воинов от воздействия огня противника.

Согласно ст. 63 «Цааджин бичиг» всадники должны были

«идти в атаку, строго соблюдая установленный порядок и на том участке, который отведен для атаки».

При этом много внимания уделялось сохранению строя:

«если при наступлении боевым порядком кто-то выдвинется немного вперед или же немного отстанет, то это не принимать в расчет и не говорить, что кто-то вышел вперед, а кто-то отстал».

Данные «Халха Джирум» позволяют установить,что «немного вперед» означало не более, чем на полкорпуса коня, т.к. опережением считалось выдвижение вперед более, чем на корпус лошади74. Подобное требование сохранялось на протяжении XVII-XVIII вв. и даже в первой трети XIX в. Н.Я. Бичурин, переводя положения «Уложения Линфанъюань», касающиеся способа действия монгольских подразделений в бою, пишет:

«Когда же, выстроившись, пойдут вперед, то отнюдь не выпереживать, не отставать и не говорить, что я впереди, а прочие назади»75.

Монгольские и маньчжурские всадники были достаточно хорошо обучены чтобы уметь не только атаковать сомкнутым строем, но и применять ложный отход с последующим переходом в атаку:

«Когда конница сталкивалась с пехотой, то отступала на несколько чжаней76, стегая коней плетьми, а когда вражеский строй растягивался и разрушался, конница, пользуясь удобным случаем, врывалась в ряды неприятеля и убивала врагов. Пехотинцы сами давили друг друга. Конница тоже топтала их и, пользуясь таким методом, постоянно одерживала победы»77.

Цинская конница имела полный комплект вооружения, позволявший вести продолжительную рукопашную схватку и неоднократно доказывала свое превосходство над войсками противника в ближнем бою. Так, 15 мая 1644 г. во ходе боя у заставы Шаньхайгуань панцирная конница Доргоня одним своим появлением внесла смятение в ряды войска крестьянского вождя Ли Цзычэна, незадолго до этого провозгласившего себя императором: монах из свиты Ли Цзычэна, увидев маньчжур, закричал:

«Это не войско У Саньгуя, а маньчжурское войско! Надо быстрее бежать от них».

По словам хрониста, всадники атаковали «как ветер и как бурлящий прибой. Куда они не наносили удар, все в ужасе разбегались!»78. Через несколько дней Ли Цзычэн, имевший численное превосходство79 над объединенными войсками Доргоня и У Саньгуя, попытался взять реванш. Часть ночи 26 мая 1644 г. противоборствующие стороны затратили на построение войск, а в 11 часов дня начался бой, который продолжался более 10 часов. По словам очевидца,

«по сему легко можно представить себе, с каким жаром долженствовали сии две великие армии сражаться, наступать, прогонять, возобновлять паки сражение, и, одним словом, делать все те усилия и обороты, какие военная наука, необходимость и отчаяние могли вдохнуть в сих обстоятельствах»80.

Ночью войска Ли Цзычэна отступили. Путь на Бэйцзин маньчжурам был открыт.

В случае, если требовалось прорвать плотное построение противника, могла применяться атака клином. Например, в 1659 г. в боях с войсками Чжэн Чэнгуна маньчжурским кавалеристам пришлось столкнуться с плотными строями панцирной пехоты:

«… среди воинов (в войске Чжэн Чэнгуна – прим. А) было всего 30 тыс. одетых в латы и боеспособных, остальные обслуживали их… авангард Чжэн Чэнгуна был вооружен длинными пиками, а за ними шли воины с круглыми щитами. Второй отряд был вооружен японскими мушкетами. Первый отряд состоял из 50 человек. Впереди несли цветные знамена. На каждых двоих полагалось по одеялу. Один нес толстое одеяло, толщиной в 2 цуня, другой поддерживал одеяло и в обоих руках еще держал меч. Когда начинался обстрел из луков, то раскрывали одеяло и защищались им. Когда обстрел кончался, то одеяло сворачивали, брали мечи и начинали поражать ноги воинов и лошадей. Двое несли круглые щиты. Среди 50 воинов эти четверо получали двойное жалование. Были еще связанные щиты для защиты отражения стрел81.

Для противоборства с таким грозным противником маньчжуры перекинули на фронт собственно маньчжурские конные отряды:

«И оттуда был отправлен полководец Ло, находившийся под командованием Хун Чэнчоу. Во главе 1000 конников он поспешил на помощь Чжэньчзяну. Войска Ло были одеты в доспехи и он хвалился: «Этих пиратов так мало, что убивать почти некого»… Всего было 15 тыс. человек (цинских войск – прим. А) и половина из них состояла из конников. Войска Ло образовали первый отряд. Войска Гуаня были вторым отрядом. Войска четырех округов тянули жребий и в результате восьмым отрядом стали местные войска Чанчжоу, а за ними следовали две группы войск Уси и Цзянцзина»82.

В этом бою, сложившемся неудачно для маньчжур,

«цинские войска трижды отходили назад для нового отступления, но отряды Чжэна стояли непоколебимо, как утес. Издали казалось, что передвигаются клубы черного дыма. Цинские войска вновь пустили своих коней и снова ринулись в атаку. Воины Чжэна неслись, как на крыльях, внезапно нападали на строй коней и убивали всадников. Солдаты Чжэна были объединены в группы по 3 человека. Один солдат держал щит, прикрывая двух других, другой рубил коню ноги, а третий убивал всадника. Мечи их были так отточены, что одним взмахом можно было перерубить боевого коня, покрытого броней… Хотя войска Чжэна были храбры, но цинские войска отступили не сразу…»83.

Аналогичные сведения содержатся и в ст. 63 «Цааджин Бичиг», где говорится, что воины, стоявшие во главе клина и храбро бившиеся с неприятелем, получают награду. Н.Я. Бичурин, наблюдавший за маневрами цинских войск, сообщает:

«После трех ударов в таз беглый огонь прекращается. Вслед за сим конница при общем трублении в раковины и сильном гике пускается вперед клином и сим оканчиваются маневры»84.

В целом, тактика цинских войск, как по описаниям Н.Я. Бичурина, так и по данным шилу цинских императоров, была очень похожа на тактику, примененную ойратским Галдан Бошокту-ханом в битве при оз. Ологой, и состояла в следующем: основу построения войск составляли пехотные подразделения с ручным огнестрельным оружием, прикрытые по фронту копейщиками и меченосцами (возможно, использовались большие щиты – во всяком случае, подобные заграждения использовались штурмовыми отрядами маньчжур в ходе штурмов Албазина85), а конница располагалась во второй линии и наносила решающий удар по ослабленному ружейным огнем неприятелю.

Из вышесказанного видно, что цинская конница, имея в своем составе разнородные подразделения, умела сражаться правильным строем и вести бой как на дистанции, так и в рукопашной схватке, применяла при необходимости рассыпной строй и построение клином. Данные ст. 63 «Цааджин бичиг» дают также понять, что во время боя конные «знамена» строились в две линии, а к месту боя подходили в построениях колоннами. Построение колоннами использовалось и для преследования отступающего противника. В случае, если противник упорно сражался, цинская конница предпринимала чередование атак с ложным отступлением. Все эти факты говорят о хорошей боевой выучке цинской конницы и о грамотном ее применении на поле боя.

Организационно кавалерия входила в состав практически всех временно создаваемых полевых армий, однако существовали и постоянные кавалерийские формирования:

1). конный корпус (ма-бин) из 28872 рядовых при 2302 офицеров, откомандированных от всех знамен, маньчжурских, монгольских и китайских, с конной артиллерией

2). конная дивизия дворцового корпуса (монг. арьсан хошун) из 10000 рядовых при 120 офицерах, из которых реально несут воинскую службу лишь 5000 человек, откомандированных от трех дворцовых знамен

3). отборный корпус (жуй-цзя-цзюнь) из 3800 рядовых, откомандированных из маньчжурских и монгольских дивизий, при 200 офицерах, которые, помимо владения ружьем, пикой и саблей, а также тренировок по верховой езде и вольтижированию, обучаются специальным дисциплинам – штурм города, ведение боев на улицах и т.д.

Следует также отметить, что центральное правительство учитывало национальные особенности воинских контингентов, входивших в имперские войска и умело этим пользовалось: так, при походе против Джунгарского ханства в 1757-1759 гг. император Хунли приказал использовать только монгольские кавалерийские соединения, подкрепленные некоторым количеством собственно маньчжурских всадников, которые в большей степени должны были обеспечить лояльность монгольских нойонов цинскому командованию, нежели сыграть существенную роль в разгроме ойратских войск86.

В связи со всем вышесказанным заключительная часть этого обзора будет посвящена некоторым национальным особенностям вооружения и тактики цинской кавалерии.

4. Национальные формирования в составе имперских войск

Национальные формирования имперской армии были следующие:

маньчжуры

монголы

дауры (включая племена солон и шивэ)

тибетцы

китайцы («знаменные» и войск Зеленого Знамени)

Все эти формирования имели свои особенности как с точки социально-бытовых условий своего существования, так и боевой подготовки и морального состояния.

Например, маньчжуры все до единого обязаны были состоять в военном сословии и не заниматься ничем, кроме сельского хозяйства и военного дела87. Правительство стремилось сохранить военный потенциал маньчжур для укрепления своего господства над Китаем, для чего выселение маньчжур за пределы собственно Манчжурии не поощрялось. Для разграничения территорий Манчжурии и Монголии был установлен т.н. «Лю тяо бянь»88, сохранены внутренние таможни на рубеже Великой Китайской стены. Китайцы допускались в Манчжурию только по торговым делам и лишь на время, без права привезти с собой семью. Также, с целью сохранить боевой дух маньчжурского воинства, искусственно укреплялось древнее шаманство, пантеону божеств придавались упорядоченные формы89. Письменно фиксировались древние шаманские тексты с целью укрепить чувство национального превосходства маньчжур над китайцами. Из всех возможностей внешних сношений маньчжурам была оставлена возможность общения лишь с корейцами, с которыми 2 раза в год устраивались ярмарки в приграничных городах Хуйнин и Цинъюань. Образование было сознательно ограничено, т.к. центральное правительство поддерживало в народе традиционную точку зрения на то, что книжная мудрость ослабляет дух народа. Однако в то же самое время маньчжурские юноши должны были проходить обязательный курс обучения верховой езде с элементами джигитовки, стрельбы из лука в пешем и конном строю, искусству боя на мечах и копьях. Т.о. правительство получало темных и невежественных, но послушных и преданных трону солдат, из которых формировались наиболее лояльные правительству части. Большая часть этих воинов служила в конных частях и представляла собой конных латников (укшин). Однако подобное ограничение народа рамками средневековых представлений о народном благе привели в конечном итоге к тому, что «ползучая» колонизация Дунбэя китайцами90 привела к повальному обнищанию маньчжурских поселений и небывалому расцвету коррупции в среде высшего маньчжурского чиновничества. Не способствовала сохранению боеспособности маньчжурских войск и постоянная отправка некоторого количества солдат на службу в Бэйцзин и провинциальные гарнизоны – неискушенные в городской жизни воины быстро перенимали культуру городского порока, оставаясь одновременно далекими от передовых достижений китайской культуры, а по возвращению домой – передавали свои солдатские привычки своим односельчанам. Т.о. к началу XIX в. боеспособность маньчжурских войск начала уменьшаться, хотя по степени лояльности правящему режиму эти подразделения эти войска оставались основной надеждой центрального правительства.

Монгольские войска некоторое время считались основной ударной силой имперских войск – в боевом порядке они шли непосредственно за китайскими подразделениями Зеленого Знамени и выполняли двоякую роль: в случае неудачного развития боя они служили заградительным отрядом, а при наметившемся успехе развивали его и наносили решающий удар. Центральное правительство умело использовало природные качества монгольских войск, в частности, посылая халхаских и чахарских нойонов громить ойратские кочевья, быстро и эффективно ликвидировать народные выступления в Китае. Однако одновременно проводилась планомерная политика ослабления национального самосознания монголов: демагогически провозглашалось их родство с маньчжурами91, монгольских нойонов женили на маньчжурских принцессах, а маньчжурские сановники брали в жены монголок, всячески насаждался буддизм и преследовались национальные традиции, имеющие отношение к древнему монгольскому шаманизму92. Но самое главное, монголы были лишены какой-либо политической власти – каждый монгольский нойон мог распоряжаться только лишь в пределах своего владения, ни в коей мере не являясь обладателем какой-либо реальной власти по отношению соседних владетелей, пусть даже и имеющих более низкий ранг в иерархической лестнице Цинской империи. Т.о. каждый нойон мог распоряжаться силами не более чем одного хошуна, что практически исключало какую-либо возможность сопротивления карательным экспедициям правительственных войск в случае восстаний. Кроме того, в отношении монголов проводились те же самые меры по ограничению контактов с внешним миром, что и по отношению к собственно маньчжурам – русско-монгольская пограничная торговля через Кяхтинский Маймайчэн была полностью отдана на откуп китайцам, в ключевых пунктах Монголии расположились небольшие, но достаточно сильные правительственные гарнизоны из маньчжур и знаменных китайцев93, сообщение с Синьцзяном было отрезано полосой даурских пикетов, торговля с внутренними областями Китая велась исключительно китайскими купцами через особо указанные правительством торговые городки – Маймайчэны94, один из которых располагался прямо вблизи от резиденции главы монгольской ламаистской церкви Богдо-гэгэна – Их Хурэ95. Разрешались лишь некоторые религиозные контакты с Тибетом, однако сложность сообщения96 служила центральному правительству надежной гарантией того, что тангуты и монголы не смогут предпринять никаких враждебных действий по отношению к центральному правительству. Тем не менее, монголы жили и управлялись по своему собственному законодательству и формально пользовались правами широкой внутренней автономии97. Реально же их права постепенно, но непрерывно урезались, что привело к резкому снижению уровня жизни населения, появлению большого количества люмпен-пролетариев и падению боеспособности монгольских войск. В XIX в. монгольские части могли использоваться уже только в качестве полицейской силы98, а к началу ХХ в. монгольские части полностью потеряли свою боеспособность99. Однако на протяжении XVIII в. сохранявшие остатки прежнего благополучия монгольские части верно служили центральному правительству и исключительно силами монгольской конницы была сокрушена мощь Джунгарского ханства. Кроме того, показателен факт, что в 1705 г.

«Лхавсан100 снова собрал монгольское войско в 500 человек, во главе которого отправился в Тибет, где разогнал большую армию тринадцати округов Тибета, Конпо и других так, как ястреб разгоняет стаю жаворонков, в год дерева-курицы убил великого регента и снова правил как царь в течение 13-ти лет»101,

а также то, что в подавлении восстания «Белого Лотоса»102 перелом в военных действиях произошел лишь после того, как войска центрального правительства возглавил «знаменный» монгольский военачальник Элэдэнбао103. Войска монголов делились на хошуны, состоявшие из 2 дзаланов, которые, в свою очередь, делились на 6 сомонов по 150 человек в каждом. На службу каждый монгол должен был прийти с полным комплектом вооружения: саблей, пикой, панцирем и луком, на своем коне104. Широко использовалось также разнообразное «неуставное» оружие – гуйвуур (боевой цеп, кит. бянь ган), дам илд (кит. дадао), впоследствии – фитильные ружья. Если воин был неимущим, то его следовало снабдить оружием за счет сомона105. Т.о. становится наглядно видно, почему разорение монгольских аратов привело к деградации боеспособности монгольских частей106.

Дауры были переселены из Приамурья вглубь территории Китая в 1650-е гг., когда их расселили по линии Хайлар – Цицикар. Эти годы ознаменовались обострением русско-маньчжурских отношений и ранее враждебные маньчжурам даурские князья обратились к правительству Цин с просьбой содействовать им в защите от русской экспансии в Приамурье107. Даурские формирования принимали участие в т.н. Албазинских войнах, закончившихся в 1689 г. победой Китая и подписанием т.н. Нерчинского трактата. Однако переселять дауров обратно центральное правительство не стало, используя сам факт выселения в качестве дополнительного фактора, укрепляющего власть рода Айсинь Гиоро над даурскими племенами. После завершения в 1759 г. войн с ойратами значительная часть дауров была выселена в Синьцзян, где составила основную часть пограничных войск. Вот что писал В.В. Радлов об одном из постов солонов в долине реки Борохудзир:

«Здесь же находится китайский пограничный пикет, также носящий название Борохудзир. Его образуют дома, построенные из глины и камня. Нам позволили приблизиться к пикету лишь на пятьдесят шагов, после чего нас остановил китайский солдат, который выехал нам навстречу, вооруженный колчаном, стрелой и луком... Начальник пикета говорил по-китайски; несмотря на это, мне не нужен был здесь переводчик, так как десять-двенадцать изрядно оборванных солдат пикета, которые с любопытством обступили нас, были солонами и бегло говорили по-киргизски».

Современные дауры, находясь в постоянном окружении тюркских и монгольских народов, совершенно утратили свой язык и пользуются одним из диалектов монгольского языка. Некоторая часть тюркизировалась. Единственным идентификатором дауров как немонгольского народа остается его религия – шаманизм, полностью искорененный у монголов мерами центрального правительства. Даурские поселенцы занимались земледелием, скотоводством и, так же, как и монголы и маньчжуры, были достаточно сильно закабалены китайскими ростовщиками. О поселениях дауров в долине реки Или В.В. Радлов писал следующее:

«Чаще попадаются поля, на дорогах много рабочих с граблями и серпами, мужчин и женщин – все в больших плоских соломенных шляпах и в одежде, похожей на калмыцкую или китайскую: мужчины в коротких куртках или длинных кафтанах, женщины в простых длинных рубаха. Как сказал Тутай, все это солоны, у которых здесь, наверху, поля. Черные пятна на юге, которые на большом расстоянии похожи на темные тучи, - города солонов, в то время, как меньшие темные участки, виднеющиеся по всей равнине – это отдельные дворы и мызы, окруженные фруктовыми садами и специально посаженными деревьями. Чем дальше продвигались мы на юго-запад, тем больше становилось пашни и тем чаще встречались хижины, крытые соломой, скирды снопов и земледельцы».

Очень характерно, что проезжая через один из местных городков, В.В. Радлов отметил, что приставленный к его экспедиции конвоир-солон не поехал в город, сказав, что

«оставил нас лишь из страха перед своими … кредиторами; они без всякой жалости арестовали бы его, сказал он, хотя он и находился на службе».

Отметив это, В. В. Радлов справедливо замечает, что

«как мало страха испытывают китайские купцы перед солдатами».

Также он отмечает, что

«каждому солдату на войне, а также во время службы в пикете положено месячное жалование в пол-унции серебра (приблизительно четыре с половиной марки); однако правительство давно уже перестало выплачивать эти деньги».

По данным В. В. Радлова, в XVIII в. насчитывалось 6 сомонов из солонов и 8 сомонов из шивэ. В XIX в. их количество увеличилось и составило 8 сомонов солонов и 8 сомонов шивэ. Ориентировочно это составляло от 10 до 25 тысяч всадников в военное время, однако реально на действительной военной службе находилось не более 1000 человек под командованием даурских и маньчжурских офицеров. Внешний вид они имели следующий:

«Они среднего роста, но не очень крепкого телосложения… Мужчины одеты как китайские солдаты: длинная белая рубаха из хлопчатобумажной ткани, из такой же материи синие штаны ниже колена; короткий китайский жилет, который носят либо поверх длинного кафтана, либо поверх рубахи; китайские суконные туфли на войлочной подошве или сапоги до колена и китайская шапка с твердым бархатным околышем и шишкой… Подобно китайцам они бреют бороду, а усы оставляют… По характеру солоны и шибе заносчивы и хвастливы и к тому же очень вспыльчивы и несдержанны».

Основными занятиями их было – у солонов разведение зерновых культур, а у шивэ – хлопка и табака. Однако В.В. Радлов отмечал, что

«они владеют очень большими стадами, летний отгон которых к северным пограничным горам они поручают киргизам. Особенно много они разводят овец и лошадей»108.

К началу XX в. усилились противоречия между даурами и монголами с одной стороны, и казахами – с другой. Казахские племена оспаривали права монголов и дауров на пастбища, что приводило к кровавым стычкам между этими народами. Слабое вооружение даурских солдат и отсутствие современной военной подготовки поставили в этих конфликтах дауров на один уровень с казахами, военное дело которых можно описать следующим образом:

«Оружие было в основном огнестрельным… Кроме того они пользовались казак-киргизским оружием – копьем, палицей (сойил) и секирой (айбалта) – и, толпами бросаясь на врага, издавали крики ур! ур! и, кроме того, уран (боевой клич рода)…109».

Тибетцы несли воинскую службу как в регулярных, так и в иррегулярных войсках на собственной территории. Однако центральное правительство не вполне контролировало территорию Тибета и поэтому часть тибетских округов в отчетах путешественников именуется «разбойничьими». Путешествие по этим округам без вооруженного конвоя было опасным, а охрана из иррегулярных тибетских войск – малонадежной. В 1792 г. китайцы имели в Тибете войска численностью 64000 человек, из которых было 50000 пехоты и 14000 конницы110. Набор производился с каждых 10 и 5 человек. Однако уже в XIX в. количество иррегулярных войск было заметно сокращено, а в 1818 г. было предписано иметь всего 3000 регулярных войск, которые для целей караульной службы предписывалось дополнять по необходимости иррегулярными формированиями. Войска были раскиданы по большому количеству постов в Восточном (92 поста) и Западном (39 постов) Тибете, сконцентрированных в округах Лхасы (1000 человек), Шигацзе (1000 человек), Динчжи (500 человек) и Кянцзы-цзун (500 человек). Высшим тибетским офицерам-дайбуням вместо жалованья давали во владение земельные участки, остальным – от 36 до 14 лан серебром. Солдат оплачивали 2,5 мешками ячменя в год. Все это содержание отписывалось из доходов Далай-ламы и Панчен-ламы. Регулярные тибетские формирования имели форменную одежду – стрелки из ружей носили красный кафтан, лучники – белый, а копейщики – белый с красной обкладкой. На груди и спине кафтана нашивались иероглифы «тангутский солдат». По традиции, военные носили только усы, а бороду брили. В этих частях насчитывалось 1500 стрелков из ружей, 900 лучников и 600 тяжелых кавалеристов. Если рассмотреть структуру тибетского пятисотенного полка, то в каждом полку было 250 стрелков (10 взводов), 150 лучников (6 взводов) и 100 тяжелых кавалеристов (4 взвода), кони которых были прикрыты броней. На все войско имелось 15 пушек, из которых 13 находились в постах около Лхасы, а 2 – в Шигацзе. Вооружение солдат иррегулярных формирований состояло из копий, луков, фитильных ружей с сошками и мечей. Благодаря путешествиям семьи Рерихов и Г. Цыбикова мы имеем конкретные описания и даже изображения старинного тибетского оружия: мечей разных типов, панцирей и шлемов. Для полноты освещения материала в данном обзоре в качестве приложения уместно не только воспроизвести фотографии из работ Г. Цыбикова, но и дать описания тибетского оружия, сделанные Ю.Н. Рерихом, опустив его обобщения относительно родства тибетских и иранских видов холодного оружия. В комплексе вооружения тибетцев также отмечены особенности, нигде более не встречавшиеся в Цинской империи – конники имели пращу, которой особенно искусно владели, а также особую укороченную пику, удобную для действий в спешенном строю. Древко пики обматывалось железной проволокой для предохранения от рубящих ударов противника. Отмечены полные панцири для воинов и коней, а также круглые железные щиты. Еще в 1920-е годы английские резиденты в Лхасе сообщали о маневрах и парадах этой архаичной тибетской армии, а некоторые из них, например, Августин Уоддель, даже оставили фотографии тибетских пеших и конных воинов в полном латном облачении111. Дисциплиной и выучкой эти подразделения не отличались, но были известны своей дерзостью и мастерством в верховой езде и стрельбе из разных видов оружия. Предпочитали действовать наверняка, нападая большими отрядами на малые группы противника, не выдерживали упорного боя112. В структуре имперских вооруженных сил эти формирования (как регулярные, так и иррегулярные) никогда не играли существенной роли.

Последнюю и самую многочисленную часть имперских вооруженных сил составляли китайцы. Китайцы на военной службе числились «знаменные» (кит. «ци жэнь») и «Зеленого Знамени» (кит. «лу ци ин»). В более привилегированном положении находились «знаменные» китайцы – как и маньчжуры, они были потомственными военными и не платили налогов. Часть из них составляла потомственное офицерство. Однако, в отличие от маньчжурских и монгольских частей, китайские части должны были обязательно проходить испытания по военным упражнениям, заключавшимся в стрельбе из лука с коня и в пешем строю, а также поднятии тяжестей/действиях специальным тренировочным мечом. Также китайские «знамена» не получали жалованья рисом. Однако по сравнению с войсками «Зеленого знамени» эти китайские формирования находились в относительно привилегированном положении, т.к. получали несколько большее жалование серебром. Также «знаменные» получали ссуды на оружие, что позволяло им проводить некоторые махинации и использовать получаемые деньги не по назначению. В результате к моменту тайпинского восстания многие китайские «знаменные» подразделения оказались практически безоружными, что сыграло на руку повстанцам. Войска «Зеленого знамени» делились на полевые (чжань) и гарнизонные (шоу), причем полевые войска состояли исключительно из конницы. В зависимости от места расквартирования, войска «Зеленого знамени» имели самую различную структуру: хотя все солдаты обучались стрельбе из лука, но, например, в Чжэцзяни на каждые 1000 солдат приходилось 50 артиллеристов, 50 копейщиков, 400 стрелков, 300 лучников, 100 щитоносцев и 100 меченосцев; а в Фуцзяни – 200 конных лучников, 100 пеших лучников, 500 стрелков, 50 артиллеристов, 50 щитоносцев, 50 меченосцев и 50 копейщиков113. В начале XIX в. насчитывалось более 650000 войск «Зеленого Знамени», что примерно в 2 раза превосходило по численности «знаменные» войска и изменение пропорции в сторону увеличения количества китайских солдат «Зеленого знамени» продолжалось непрерывно на протяжении всего столетия. Т.о. становится понятным, почему к концу XIX в. армия Цинской империи практически потеряла боеспособность – подавляющее численное превосходство войск «Зеленого знамени», плохо вооруженных и плохо обученных, мало лояльных по отношению к правящему режиму сводили на нет неплохие, в общем, показатели отдельных элитных маньчжурских и монгольских частей.

5. Заключение.

Подытожив все вышеизложенные факты, следует сделать вывод, что армия империи Цин, несмотря на свою исключительно высокую боеспособность, проявленную в ходе войн XVII-XVIII вв.:

1. оставалась типичным феодальным войском дальневосточного типа

2. имела нечеткую организационную структуру

3. сохраняла национальные формирования со специфическими комплексами вооружения

4. не модернизировала систему военного обучения

5. служила, преимущественно, целям поддержания порядка внутри империи

6. традиционно недооценивалась и не получала надлежащего развития

Все это привело к тому, что основанная на устаревших принципах комплектования частей, не имеющая национальной производственной базы для обеспечения современной военной техникой и вооружением, находящаяся в презираемом положении, армия империи, и в том числе ее кавалерия, к концу XIX в. практически полностью потеряла былую боеспособность, что ярко проявилось в ходе т.н. «опиумных» войн 1840-1860 гг.114, восстания Тайпин 1850-1864 гг., дунганских восстаний 1860-1890-х гг., «корейского кризиса» 1870-х гг., японо-китайской войны 1894-1895 гг., восстания Ихэтуань115 1901 г. и, наконец, Синьхайской революции 1911 г., приведшей к свержению власти династии Цин и установлению Китайской республики.

Однако в тот момент, когда социальная основа цинских имперских войск соответствовала уровню развития социальных и производственных отношений внутри государства116, армия находилась на достаточном для поддержания статуса региональной супердержавы уровне боеготовности, а сохранение в ее составе национальных формирований из кочевых народов, традиционно отличающихся высоким уровнем освоения всех известных форм конного боя, делало имперскую кавалерию грозным противником. События т.н. Албазинских, а также 1, 2 и 3 маньчжуро-ойратских войн117 ярко показывают, что в эпоху своего расцвета цинская конница была основной ударной силой армии и находилась в состоянии самостоятельно решать сложные стратегические задачи.

Одним из основных потенциальных противников империи Цин традиционно считалась Россия. Императоры Поднебесной вынашивали планы покорить пограничные с Россией территории и, при удачном стечении обстоятельств, присоединить к Цин Приамурье и часть Сибири. Военное противостояние России и империи Цин перемежалось периодами дипломатических контактов и даже временного военного сотрудничества118. Однако маньчжурские генералы традиционно считали Россию потенциальным противником и даже в конце XIX в., перед лицом явного неравенства сил между Россией и Китаем, не до конца отказались от своих агрессивных планов.

Безусловно, при открытом столкновении с регулярными войсками Российской империи общий уровень подготовки цинской армии вряд ли позволил бы ей успешно сражаться в крупных общевойсковых боях с применением всех родов войск. Тем не менее, цинская кавалерия показала себя как наиболее организованная военная сила империи, высокоманевренная и имеющая неплохой уровень обучения и вооружения. В XVIII в. уровень подготовки и вооружения казачьих войск, составлявших основу военных сил России на Дальнем Востоке и в Сибири, не позволял успешно противостоять маньчжурским и монгольским конным формированиям119. Учитывая, что военное присутствие России за Уралом в те годы было чисто номинальным120, стоит признать, что в случае возникновения крупного военного конфликта с Цинской империей у России было бы крайне мало шансов удержать за собой владения в Забайкалье и Приамурье.

Одновременно низкая боеспособность отсталых феодальных армий Бадахшана121, Бухары122, Коканда123, Хивы и Казахских Жузов124 дает основания предполагать, что вторжение маньчжурских армий в этот регион после разгрома Джунгарского ханства было вполне вероятно125, и лишь взвешенная и продуманная восточная политика Российской империи, а также намечающийся кризис в Китае предотвратили расширение империи Цин до восточного побережья Каспийского моря и реки Урал во второй половине XVIII в.

Приложение 1. Годы правлений ханов Хоу Цзинь и императоров (хуанди) Цин.

Династия Айсинь Гиоро считала своим родоначальником хана Маньчжоуского союза тунгусских племен Нурхаци. В 1616 г. Нурхаци официально объявил себя продолжателем дела чжурчжэньской династии Цзинь и избрал название своей державы – Цзинь (Золото), к которому для различия с наименованием государства чжурчжэней стали прибавлять Хоу (Поздняя). В 1636 г. сын Нурхаци, хан Абахай, переименовал державу в Цин (Чистота). С 1644 г. центром империи Цин стал Бэйцзин. От этой обычно даты идет отсчет существования Цинской империи, правившей до 1911 г. Встречающееся иногда в литературе наименование Дай Цин означает Великая Чистота. По старой традиции каждая правившая династия прибавляла к собственному наименованию Дай (Великий), а к наименованию династии-предшественницы добавляла Чао (Двор). Т.о. предшественницей империи Дай Цин была китайская династия Мин чао. По традиции, императоров правящей династии называли детским именем в кругу семьи до вступления на престол, а после вступления на престол – по наименованию выбранного им девиза правления. Так, можно встретить упоминание императоров Канси (Сюанье) или Цяньлун (Хунли). Для целей делопроизводства девиз переводился на языки народов, населявших империю, поэтому, например, в монголоведческой литературе могут встречаться упоминания императора Энх Амугулан (Сюанье), Найралт Тов (Иньчжэнь) и т.д. После смерти каждый император получал посмертное имя, под которым его следовало упоминать потомкам. В данной таблице отражены все эти данные для удобства пользования синологической литературой.

[table]

Император/Посмертное имяДевиз правленияГоды правленияПримечанияНурхаци/Тай-цзуТяньмин1616-1626Хан Хоу Цзинь[/td]Абахай/Тай-цзунТяньцун Чундэ1626-1636

1636-1643

Хан Хоу Цзинь, богдо-хан маньчжур и монголов, император Дай ЦинФулинь/Ши-цзуШуньчжи1643-1661За Фулиня до 1650 г. правил принц-регент ДоргоньСюанье/Шэн-цзуКанси1661-1722Реально возглавил страну с 1679 г.Иньчжэнь/Ши-цзунЮнчжэн1722-1735Узурпатор, подделавший завещание СюаньеХунли/Гао-цзунЦяньлун1735-1795При Хунли страна пережила пик своего могуществаЮнъянь/Жэнь-цзунЦзяцин1795-1820ачало упадка империиМяньнин/Сюань-цзунДаогуан1820-1850На правление Мяньнина пришлось начало «открытия» Китая западными державамиИчжу/Вэнь-цзунСяньфэн1850-1861Ичжу боролся с восстанием Тайпин, англо-французской агрессиейЦзайчунь/Му-цзунЦисян Тунчжи1861, 1861-1874Установил границу с Россией в Центральной АзииЦзайтянь/Дэ-цзунГуансюй1875-1908Находился под неограниченным влиянием императрицы ЦысиПуиСюаньтун1908-1912После Синьхайской революции сохранил титул, погиб в 1960-х гг. в КНР[/table]

Приложение 2. Годы правления ханов Джунгарии.

Джунгарское ханство было образовано в 1636 г. Эрдэни Батуром хунтайджи, сыном хунтайджи Хара-Хулы из рода Чорос. Государство охватывало огромные территории в Центральной Азии, включая в себя не только земли Западной Монголии, но и Восточный Туркестан, значительную часть Южной Сибири, Казахстана и Киргизии. В период расцвета ханства, пришедшийся на периоды правления Цэвэн Рабдана и Галдан Цэрэна, государство ойратов распространяло свою власть более чем на 1200 городов, крепостей и местечек в странах Центральной и Средней Азии, в т.ч. и на такие известные центры ремесла и торговли, как Яркенд, Кашгар, Сайрам, Турфан, Хами, Ташкент. Государство ойратов вело самостоятельную политику в Центральной Азии и было единственной реальной силой, способной сдерживать агрессию маньчжурской династии Цин, что учитывалось не только местными феодальными владетелями, но и правительством России. Во избежание столкновений с цинским Китаем Россия занимала нейтральную позицию в годы всех трех маньчжуро-ойратских войн, однако не прерывала торгово-дипломатических связей с Джунгарией. Держава ойратов пала в результате вмешательства маньчжурских войск в ход междоусобной войны, начавшейся в ханстве с момента смерти Галдан Цэрэна. Во время третьей маньчжуро-ойратской войны имели место несколько прецедентов нарушения границ России цинскими войсками, преследующими разгромленные части джунгарской армии. Однако истощенные долгой войной с ойратами, маньчжуры не решились на военные действия против России. Т.о. ценой собственной гибели Джунгария сыграла огромную роль в установлении геополитического баланса сил в Центральной Азии и определила колониальную политику России, Китая и Англии в этом регионе на длительный период XVIII-XX вв.

[table]

ИмяБуддийский титулГоды правленияПримечанияБатур ХунтайджиЭрдэни1636-1654Родоначальник династии Чорос.Сэнгэ1654-1670Сын Батур Хунтайджи. Укрепил внешнеполитическое положение Джунгарии. Убит в результате заговора.Галдан ханБошокту1671-1697Брат Сэнгэ. Вел политику создания единого всемонгольского государства под эгидой далай-ламыЦэвэнРабдан1697-1729Племянник Галдан Бошокту-хана. Реально начал править в начале 1690-х гг., захватив коренные земли Джунгарии в результате мятежаГалданЦэрэн1729-1745Сын Цэвэн Рабдана. Осуществил ряд крупных захватов в Средней Азии.Аджахан1745-1749Первый сын Галдан Цэрэна. Считается, что он был психически неуравновешен и деспотичен.Лама-Доржи1749-1752Второй сын Галдан Цэрэна. Узурпировал власть в результате заговора против Аджахана. Дата его свержения неточна – конец 1752 г. или начало 1753 г.Дабачи1752-1755Внук Галдан ЦэрэнаАмурсана1755-1757Внук Галдан Цэрэна по боковой линии. Объявил себя ханом всех ойратов, но не был признан чоросами, как выходец из племени хойт. Одновременно, в 1756 г. ханом был объявлен чоросский Галдан Доржи, начавший борьбу с Амурсаной и павший в этой междоусобице.[/table]

Приложение 3. Годы правления «тибетской ветви» ханов хухэ-норских хошоутов.

В 1635 г. в ходе междоусобных войн между халхаскими нойонами халхаский Цогту-тайджи бежал на Хухэ-нор, где основал новое владение и стал вмешиваться в борьбу между тибетскими буддийскими сектами, сам будучи приверженцем учения красношапочников (сакьяпа). Тибетское княжество Уй, оплот учения желтошапочников (гэлугпа), призвало на помощь хошоутских и хойтских нойонов, которые, согласовав свои действия с Эрдэни Батур-хунтайджи в рамках воссоздания державы Чингисхана, предприняли поход в Хухэ-нор под лозунгом защиты учения желтошапочников. В результате было образовано хошоутское княжество, просуществовавшее до начала 2-1 маньчжуро-ойратской войны. В дальнейшем хухэ-норские хошоуты, поддерживавшиеся про-цинской ориентации, вступили в конфликт с джунгарами и были разгромлены. В 1717 г. войска джунгарского Цэвэн Рабдана стремительно прошли через Чарклык и обрушились на Тибет. В бою погиб последний хошоутский хан Лхавсан и княжество хошоутов утратило свою независимость. В 1720 г. маньчжуры, при содействии хошоутов, выбили джунгар из Тибета и поставили его в вассальную зависимость от империи Цин. Хошоутское княжество окончательно утратило свою самостоятельность и было включено в состав цинской империи.

[table]

ИмяБуддийский титулГоды правленияПримечанияТоробайху Гуши-ханНомун1639-1654В результате разгрома владений Цогто-тайджи и похода против княжеств Бэри и Цзан в помощь княжеству Уй утвердился в Хухэ-норе, Цайдаме и Тибете.

Даян-ханОчир1654-1668Начал правление совместно с братом Даши-батуром, однако в 1660 г. братья разделили ханство на Хухэ-нор (правитель Даши-батур) и Тибет (правитель Даян-хан).Пунцуг Далай-ханРатна1668-1701Согласно данным Сумба Кханбо, между смертью Даян-хана и воцарением Далай-хана Ратны прошло 3 года, однако хронология «Пагсам Джонсан» не всегда точна.Данджин Ванчжал1701-1703В «Пагсам Джонсан» утверждается, что он был отравлен.Лхавсан-ханПоследний хошоутский хан Тибета. Пытался реально изменить тибетскую традицию регентства, ограничивающую власть хошоутов. В 1703 г. воцарился в Тибете, казнив регента Санчжагьяцо. В 1717 г. был разгромлен и убит ойратами.[/table]

Приложение 4. Тибетское клинковое и древковое оружие.

«Выделим следующие типы существующих тибетских мечей.

1. Меч с длинной рукоятью, находился на вооружении тибетской пехоты до введения современного оружия в войсках лхасского правительства. Длина меча около одного метра.

Обычно этот род меча называется у тибетцев па-дам (dpa’-dam). Эти мечи носились пешими воинами либо на спине, либо впереди, заткнутыми за пояс. Клинок железный, конец скошен. Ножны обычно деревянные, редко обтягиваются кожей. Рукоять часто обтягивается кожей либо туго обвивается медной проволокой. Навершие, а также перекрестие часто украшаются серебряной насечкой, редко бирюзой или металлическим орнаментом. Перекрестие прямое, но часто овальное. Темляк прикрепляется либо к навершию, либо к рукояти. Мечи с длинной рукоятью встречаются сравнительно редко и почти совершенно вышли из употребления. Автору этих строк пришлось видеть несколько подобных мечей в крепости Чаг-лунг Кхар в области Намру.

2. Меч с длинной рукоятью, или «ти» (gri), находящийся на вооружении конницы или пехоты. Носится спереди заткнутым за пояс, причем длина меча соответствует длине вытянутой руки всадника. Обычная длина меча – около одного метра. Рукоять часто покрыта кожей либо делается из дерева. Навершие и перекрестие (прямое) часто украшаются бирюзой, камнями или металлическими пластинами и орнаментом. Клинок железный. Конец клинка скошен, как на китайских мечах. Среди типов орнаментов преобладают цветочные и геометрические. Ножны обтягиваются кожей. Верхние и нижние части ножен также украшаются бирюзой, камнями и металлическим орнаментом. Темляк прикрепляется либо к навершию, либо к рукояти.

3. Меч с короткой рукоятью, или «ре-ти» (ral-gri)126. Находится на вооружении конницы и пехоты. Носится он также спереди. Рукоять и ножны покрываются металлическим орнаментом и украшаются бирюзой и камнями. Широко распространенными мотивами являются цветочный орнамент, китайский дракон, группы фантастических животных. Ножны обтягиваются кожей. Клинок железный. Конец клинка заострен. Мечи типа 2 и 3 в некоторых районах Кама (Восточный Тибет) носят на левой стороне на ремне, прикрепленном к поясу.

4. Саблю (Çog-lang) в основном носят всадники высокого ранга. Обычно ее пристегивают к седлу под левой ногой всадника. Рукоять сабли и концы ножен часто украшаются металлическим орнаментом, бирюзой и камнями. Преобладает китайский орнамент. Острый конец клинка слегка загнут. Сабля заимствована из Китая и особенно часто встречается в Восточном Тибете.

Другим оружием тибетцев является копье. Тибетские кочевники употребляют два вида копий.

Тяжелое копье, узкое, сделано из железа. Длина от 7 до 10 футов.

Дротик, или короткое копье. Длина 5 футов. Древко крепко овито железным жгутом. Вдоль древка скользит железное кольцо, к которому прикрепляется ремень либо крепкая веревка. Перед броском всадник держит ротик в поднятой руке. При бросании копья не выпускают из руки ремень, заставляющий железное кольцо скользить по древку. Дистанция полета дротика равна длине ремня. Такое копье употребляется кочевниками в конном сражении и только при ближнем бое».

Цит. по Ю. Н. Рерих «Тибет и Центральная Азия», Самара, «Агни», 1999.

Сокращения:

1. «Великое Ся» - Кычанов Е. И. «Император Великого Ся», Новосибирск, «Наука», 1991

2. «Документы» - «Документы опровергают. Против фальсификации истории русско-китайских отношений», Москва, «Мысль», 1982

3. «ЖСД» - «Журнал секретных действий», Москва, «Восточная коллекция», зима 2003

4. «ИС» - В. В. Радлов «Из Сибири», Москва, «Наука», 1989

5. «Лики» - А. А. Бокщанин, О.Е. Непомнин «Лики Срединного Царства», Москва, «Восточная Литература», 2002

6. «СОКИ» – Н. Я. Бичурин «Статистическое описание Китайской империи», Москва, «Восточный Дом», 2002

7. «ХД» – «Халха Джирум», Москва, «Наука», 1965, перевод Ц. Ж. Жамцарано, комментарии С.Д.Дылыкова

8. «Хрестоматия» –«Хрестоматия по истории Китая в средние века», Москва, издательство МГУ, 1960

9. «ЦБ» – «Цааджин Бичиг. Монгольское уложение». Москва, «Восточная литература», 1998, перевод и комментарии С.Д. Дылыкова

10. «Чжурчжэни» - Воробьев М.В «Чжурчжэни и государство Цзинь», Москва, «Наука», 1975

Библиография:

1. А. В. Александров «Россия на Дальневосточных рубежах», Москва, «Наука», 1969

2. Асмолов К. В. «История холодного оружия», Москва, 1994

3. Бичурин Н. Я.«Статистическое описание Китайской империи», Москва, «Восточный Дом», 2002

4. «Боевые искусства и оружие древней Кореи», Ростов-на-Дону, «Феникс», 2002

5. Бокщанин А. А., Непомнин О.Е. «Лики Срединного Царства», Москва, «Восточная Литература», 2002

6. Владимирцов Б. Я. «Работы по истории и этнографии монгольских народов», Москва, «Восточная литература», 2002

7. Волков С. В. «Служилые слои на традиционном Дальнем Востоке», Москва, «Восточная литература», 1999

8. Воробьев М. В «Чжурчжэни и государство Цзинь», Москва, «Наука», 1975

9. «Документы опровергают. Против фальсификации истории русско-китайских отношений», Москва, «Мысль», 1982

10. Ермаченко И. С. «Политика маньчжурской династии Цин в Северной и Южной Монголии в XVIIв.», Москва, «Наука», 1974

11. «Журнал секретных действий», Москва, «Восточная коллекция», зима 2003

12. «История МНР»,Москва, 1983

13. «История стран Азии и Африки в средние века», Москва, издательство МГУ, 1968

14. «История цветов»,Ленинград, «Художественная литература», 1991

15. Колесник В. И. «Последнее великое кочевье», Москва, «Восточная литература», 2003

16. Кузнецов В. С. «Нурхаци», Новосибирск, «Наука», 1985

17. Кузнецов В. С. «От стен Новой Столицы до Великой Стены», Новосибирск, «Наука», 1986

18. Кычанов Е. И. «Император Великого Ся», Новосибирск, «Наука», 1991

19. Кычанов Е. И. «Сказание о Галдан Бошокту-хане», Элиста, «Калмыцкое книжное издательство»,1999

20. Лубсан Данзан «Алтан Тобчи», Москва, «Наука», 1973, перевод и комментарии Н.П. Шастиной

21. Малый атлас мира, Москва, ГУ ГК СМ СССР, 1987

22. «Материалы по истории русско-монгольских отношений 1654-1685»Москва, «Восточная литература», 1996

23. «Материалы по истории русско-монгольских отношений 1685-1691»Москва, «Восточная литература», 2000

24. «Миниатюры рукописи «Бабур-намэ», Москва, ГИИИ, 1960

25. Мясников В. С. «Империя Цин и русское государство в XVII в.», Москва, «Наука», 1980

26. «Народы и религии мира», БЭС, Москва, 1998, под редакцией В.А. Тишкова

27. Норбо Ш. «Зая-пандита», Элиста, «Калмыцкое книжное издательство», 1999

28. Ням-Осорын Цултэм «Искусство Монголии» Москва, «Изобразительное искусство», 1986

29. Петров В. И. «Мятежное сердце Азии. Синьцзян: краткая история народных движений и воспоминания», Москва, «Крафт +», 2003

30. «Посланник Петра I на Востоке. Посольство Флорио Беневени в Персию и Бухару в 1718-1725 годах», Москва, «Наука», 1986

31. «Против маоистских фальсификаций истории Киргизии», Фрунзе, «Кыргызстан», 1981, под общей редакцией К.К. Каракеева

32. Радлов В. В. «Из Сибири», Москва, «Наука», 1989

33. Разин Е. А. «История военного искусства», т.3, С-Пб, «Омега-Полигон», 1994

34. Рерих Н. К. «Алтай-Гималаи», Москва, 1974

35. Рерих Ю. Н. «Тибет и Центральная Азия», Самара, «Агни», 1999

36. Советский Энциклопедический Словарь, Москва, «Советская энциклопедия», 1987, под редакцией А.М. Прохорова

37. «Страна Хань», Ленинград, ГИДЛ, 1959

38. Сумба Кханбо «Пагсам Джонсан. История и хронология Тибета», Новосибирск, «Наука», 1991, перевод и комментарии Р.Е. Пубаева

39. «Тарихи Бадахшан»,Москва, «Восточная литература», 1997, перевод А.Н. Болдырева, комментарии С.Е.Григорьева

40. Тараторин В. В. «Конница на войне», Минск, «Харвест», 1999

41. Терентьев-Катанский А. П. «Материальная культура Си Ся», Москва, «Восточная литература», 1993

42. «Халха Джирум», Москва, «Наука», 1965, перевод Ц.Ж. Жамцарано, комментарии С.Д. Дылыкова

43. Ходжаев А. «Цинская империя, Джунгария и Восточный Туркестан», Москва, «Наука», 1979

44. «Хрестоматия по истории Китая в средние века», Москва, издательство МГУ, 1960

45. «Цааджин Бичиг.Монгольское уложение». Москва, «Восточная литература», 1998, перевод и комментарии С.Д. Дылыкова

46. Цендина А. Д. «И страна зовется Тибетом», Москва, «Восточная литература», 2002

47. Шах-Махмуд Чурас «Хроника», Москва, «Наука», 1976, перевод и комментарии О.Ф. Акимушкина

48. Шпаковский В. О. «Рыцари Востока», Москва, «Поматур», 2002

49. Юзефович Л. А.«Самодержец пустыни», Москва, «Эллис Лак», 1993

50. «Языкознание», БЭС, Москва, 1998, под редакцией В.Н. Ярцевой

51. Яковлева П. Т.«Первый русско-китайский договор 1689 года», Издательство АН СССР, 1958

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Период Чосон продолжался в Корее с 1392 по 1910 гг.

2. Период Цин в Китае традиционно считается начавшимся в 1644 г. с момента занятия Бэйцзина (стандартное русское написание Пекин – прим. А)войсками принца-регента Доргоня и продолжался до 1911 г., когда в результате т.н. «Синьхайской революции» власть династии Айсинь Гиоро была свергнута. Однако начало деятельности основателя династии Айсинь Гиоро Нурхаци относится к концу XVI в.

3. Среди национальных воинских контингентов на службе империи Цин выделяется своей многочисленностью т.н. «мусульманский» контингент, в который входили уйгуры, дунгане и представители прочих некитайских народов Синьцзяна. Однако они использовались, главным образом, в гарнизонных частях и относились тем самым к пехоте. Некоторое количество иррегулярной конницы могли выставить кочевые тюрки Синьцзяна (казахи и киргизы), но широкое применение этих конных формирований в эпоху Цин не практиковалось.

4. За годы владычества династии Цин маньчжурами были покорены как земли собственно Китая, так и Даурия, Чахар, Халха, Тибет, Джунгария, Кашгария,поставлены в вассальную зависимость Вьетнам и Корея. В конце XVII в. цинское правительство вело небезуспешную борьбу с Россией за обладание бассейном Амура. По мнению некоторых ученых, после победы, одержанной Цинами в 1759 г. над Джунгарией существовала реальная угроза перехода цинских войск в глобальное наступление с целью завоевания мусульманских государств Средней Азии и Казахстана, однако опасность столкновения с Россией удержала маньчжур на рубеже Синьцзяна.

5. Несмотря на безусловное количественное преобладание в цинской армии пехоты, ее боеспособность была всегда на несколько порядков ниже, нежели у конных подразделений. Даже «знаменная» пехота не могла сравниться в выучке с конными формированиями. Например, Н.Я. Бичурин писал: «Конный корпус,составляющий коренное войско…». См. Н.Я. Бичурин «Статистическое Описание Китайской Империи», Москва, «Восточный дом», 2002, с. 206.

6. Восемь Знамен (маньчж. джакун гуса, кит. ба ци) – традиционное название восьми корпусов, на которые делились основные вооруженные силы империи Цин. Желтое, Желтое с Каймой, Белое знамена считались высшими или дворцовыми, а Белое с Каймой, Красное, Красное с Каймой, Синее и Синее с Каймой – низшими. Для получения преобладающих прав на престол перед остальными принцами цинский император старался еще при своей жизни обеспечить наследнику единоличное командование (и, соответственно, преданность войск) как можно большим количеством знамен и дать под командование некоторое количество ниру из Желтого знамени. Подобная практика была окончательно изжита только в годы правления императора Иньчжэня (1722-1735).

7. Нурхаци (1559-1626) – хан Хоу Цзинь (Позднее Цзинь). Правил в 1616-1626 гг. К 1616 г. объединил вокруг племенного союза Маньчжоу основную часть тунгусских племен и, в 1616 г. объявив себя ханом и наследником традиций чжурчжэньского государства Цзинь, заложил основы создания империи Цин.

8. Зачисление новых воинов в знамена происходило во время грабительских войн Цинов против приамурских и приморских тунгусоязычных народностей как из числа добровольно присоединившихся, так и захваченных в плен.

9. В начале XVII в. монгольские племена, помимо территории собственно Внутренней Монголии и МНР, также расселялись в районе современного Пекина и большей части современного района КНР Дунбэй.

10. Чахар – историческая область в Южной Монголии. В начале XVII в. чахарский Лэгдэн-хан пытался провозгласить себя всемонгольским ханом с титулом «Чингис»,но в борьбе с маньчжурской экспансией потерпел поражение и умер от оспы, скрываясь в степи от преследователей. С гибелью Лэгдэн-хана идея национального государства восточных монголов понесла невосполнимую утрату.

11. В 1636 г. новый император маньчжур, Абахай, организовал второе вторжение на территорию Кореи – т.н. Пёнча Хоран. В ходе кратковременной военной кампании маньчжуры разгромили корейские войска, заняли Сеул и осадили вана в крепости Намхансонъ. Корейское правительство пошло на соглашение с маньчжурами и признало Корею вассалом маньчжурского государства.

12. Занятие маньчжурами 6 июня 1644 г. столицы империи Мин г. Бэйцзин произошло в результате секретных переговоров между китайским генералом У Саньгуем и маньчжурским принцем-регентом Доргонем. 19 октября 1644 г. Доргонь привез в Бэйцзин малолетнего императора Фулиня. С этого момента считается, что династия Цин обосновалась на территории собственно Китая.

13. См. «СОКИ», с. 142: «Из Пекина ежегодно отправляют в Маньчжурию до полутора миллионов лан серебра на содержание присутственных мест и войск».

14. См. «ЖСД», Москва, «Восточная коллекция», 2002, с. 75: «… и в Маньчжурию каждый год Государь из Пекина на жалование отпускает серебра семь тысяч девять сот телег, котораго серебра малая часть выходит на жалование тамошних людей, а остальное на сохранение для предков кладут в анбары, то оным серебром многие уже анбары наполнены, и что прежними Государями накопленные анбары стоят преисполненные, то и поныне их не трогают. А Государи наши для того там серебро хранят, что если паче чаяния взбунтуются Китайцы, или другой какой народ возстанет и преодолев Манжуров прогонят отовсюду, то Манжурам будет чем жить».

15. Помимо племенного союза Маньчжоу, возглавленного Нурхаци, существовали также племенные союза Ехэ и Хулунь, поглощенные маньчжурами в результате экспансионистской политики, проводимой Нурхаци.

16. Синьцзян (кит. букв. Новая Граница) – наименование земель, вошедших в 1750-х годах в состав империи Цин в результате разгрома Джунгарии и Кашгарии. В настоящее время на территории Синьцзяна находится т.н. Синьцзян-Уйгурский Автономный Округ КНР.

17. См. Лубсан Данзан «Алтан Тобчи», Москва, «Наука», 1973, с. 296: «Сначала не было согласия между народом чахаров и харачинами. После того, в то время, когда в державе (монголов – прим. А.) было спокойно, харачинские Ласкиб, Буйан Цокту Бургату и другие отправили к маньчжурскому августейшему Тайцзуну (император Абахай носил священный монгольский титул богдо-хан – прим. А) человека по имени Олджидай со словами: «Маньчжуры и харачины, мы – два народа – будем жить в едином согласии и объединим державу и правление».

18. В уложении «Цааджин бичиг» неоднократно говорится о приеме и размещении перебежчиков из Джунгарии. Знаменитый вождь ойратов Амурсана также был одно время политическим эмигрантом и скрывался от джунгарского Давачи-хана в Китае.

19. Чорос – один из ойратских родов, захвативший власть в племенном объединении «дőрбэн ойратов». Представитель этого рода Батур Хунтайджи объявил в 1635 г. о создании Джунгарского ханства, просуществовавшего до 1759 г.

20. По разным сведениям, из 1 миллиона ойратов уцелело от 100 до 200 тысяч человек.

21. Часть ойратов, по согласованию с правительством Батура Хунтайджи, переселилась в район Цайдама и Хухэ-нора, где провозгласило независимое ханство под руководством Гуши-хана, просуществовавшее до начала 2-й маньчжуро-ойратской войны 1715-1738 гг.

22. Гибель Джунгарского ханства и усиливающееся влияние царского правительства Романовых на внутренние дела Волжской орды спровоцировали калмыцкого Убаши-хана и его ближайшее окружение на авантюрную откочевку через владения враждебных ойратам Казахских Жузов на территорию Джунгарии с целью воссоздания калмыцкой независимости на землях бывшего Джунгарского ханства.

23. Напр. см. ст. 13 Уложения Пятого Вачирай Тушету-хана от 1709 г., вошедшего в состав «Халха Джирум»: «Ежегодно каждый сомон должен приобретать по десяти панцирей. Если годичного количества панцирей не хватит, то взять с дзанги столько коней. Сколько не хватило панцирей. Если кто приобретет панцирь сверх положенного, то пусть нойон наградит его конем старше четырех лет. Имеются в виду панцири – обыкновенный мягкий и пластинчатый. Нойоны и тайджи, имеющие средства, должны в течение трех лет приобрести панцири. Если не приобретут, то взять с них в качестве штрафа ба коня старше четырех лет, передать его в управление дзасаку, который, поменяв коня на панцирь, наградит тем панцирем доброго молодца (сайн эрэ), не имеющего средств на приобретение панциря. А человека, подвергнутого штрафу ба, заставить приобрести панцирь». «Халха Джирум», Москва, «Наука», 1965, с. 82, перевод Ц. Ж. Жамцарано.

24. Напр. см. ст. 141 «Цааджин бичиг»: «По традиции, к Новому году десять хорчинских хошунов доставляют в столицу в качестве дани двенадцать девятков, всего сто восемь овец, и сто восемь кувшинов молочного напитка, из чего четыре девятка подносят императору, четыре девятка – вдовствующей императрице и четыре девятка – императрице. Шесть ордосских хошунов и три уратских хошуна – эти девять хошунов доставляют в качестве дани девять девятков, всего восемьдесят одну овцу, и восемьдесят один кувшин молочного напитка, из чего три девятка подносят императору, три девятка – вдовствующей императрице и три девятка – императрице. Кроме того, другие двадцать шесть хошунов, объединившись еще с двумя хошунами, доставляют дани три девятка, всего двадцать семь овец, и двадцать семь кувшинов молочного напитка, из чего один девяток подносят императору, один девяток – вдовствующей императрице и один девяток – императрице. Все это следует сдавать в Палату внешних сношений». См. «Цааджин Бичиг», Москва, «Восточная литература», 1998, с. 101, перевод С.Д. Дылыкова.

25. См. «СОКИ», с. 261.

26. В 1720 г. маньчжурские и восточномонгольские подразделения выбили из Лхасы ойратские войска Цэвэн Рабдана и Тибет формально покорился власти Цин после недолгого пребывания в составе Джунгарского ханства (1717-1720 гг.).

27. По мнению ряда исследователей, тибетцы являются наиболее близкими антропологически и этнически древним тангутам (минягам), населявшим эти земли в период возвышения державы Чингисхана. Китайцы в XVIII-XIX вв. также считали, что тангуты и тибетцы близки друг другу и поэтому на кафтанах тибетских солдат, по приказу центрального правительства, писали «тангутский солдат».

28. См. «СОКИ», с. 381.

29. Там же, с. 328.

30. Подробнее о различии «природной» и «искусственной» кавалерии см. В.В. Тараторин «Конница на войне», Минск, «Харвест», 1999.

31. Например, практиковалось оставление ростовщиком купленного скота на сохранение у прежнего владельца под расписку. Долг мог быть незамедлительно востребован в любое время с наросшими процентами, невзирая на реальное состояние стада (бескормица, джуд, падеж скота не принимались во внимание).

32. См. В.И. Колесник «Последнее великое кочевье», Москва, «Восточная литература», 2003, с. 151.

33. См. «История МНР», Москва, 1983.

34. Гиоро гашан (маньчж.) – во времена династии Цин так назывались поселения, в которых проживали родственники правящего дома Айсинь Гиоро по какой-либо линии.

35. См. «История цветов», Ленинград, «Художественная литература», 1991, с.465.

36. См. В.В. Радлов «Из Сибири», Москва, «Наука», 1989, с. 529.

37. Период Цяньлун (букв. «Непоколебимое и славное») правления императора Хунли (годы жизни 1711-1799) длился с 1735 по 1795 гг.

38. Период Цзяцин (букв. «Прекрасное и радостное») правления императора Юнъянь (годы жизни 1760-1820) длился с 1795 по 1820 гг.

39. См. «ЖСД», с. 76.

40. Там же, с. 70: «… Императоры Манжурские за выгодность поставляют, чтоб Мунгальских Ханов и Князей многими снабдевать подарками. Еще они подразсудили, чтоб Мунгальских Ханов сделать своему Двору родственниками, ибо Ханы Манжурские отдают дочерей своих за Мунгальских ханов и Ванов с великим приданым для того,чтобы не учинили в скорости измены».

41. Несмотря на то, что еще в ходе посольства Тулишэня в Волжскую орду торгоутского Аюки-хана (1719-1720) китайцами демонстративно было заявлено о том, что основную массу войск составляют собственно «Зеленые знамена», их реальная роль до мусульманских восстаний 1860-1870 гг. и войны с тайпинами была не столь велика, как могло казаться вследствие безусловного численного преобладания этого воинского контингента над всеми прочими.

42. См. «ЖСД», с. 76, «ХД», с. 86.

43. Согласно А. Ходжаеву, ссылающемуся на «Кашгарию» А.Н. Куропаткина, такое ружье называлось «тайфуэр» и имело калибр 20,32 мм. при длине до 2 м.

44. Несколько непонятно, что представляет собой упомянутая Н.Я. Бичуриным мера веса «фут». Возможно, в издании имеет место опечатка и следует читать «фынь» - мера веса, равная 1/10 ляна, т. 3,7 грамма.

45. Здесь по понятным причинам опущена часть сообщения Н.Я. Бичурина, касающаяся артиллерийского вооружения армии династии Цин.

46. Как правило, бердышом в старых текстах именуют древковое оружие типа «онвольдо» и «дадао».

47. Возможно, здесь имеется в виду короткая железная дубинка, носившая монгольское название «тőмőр манцуурга» или же длинный гибкий граненый прут с эфесом, называвшийся по-китайски «те бянь».

48. Монгольские конники использовали более длинную пику – до 6 м. См. «ХД», с. 85.

49. См. «СОКИ», с. 211.

50. Там же, с. 212.

51. За этим музыкальным инструментом в советской синологии утвердилось наименование «гонг».

52. См. «СОКИ», с. 212.

53. Там же.

54. См. «ИС», с. 519.

55. Собственно, гуса по-маньчжурски означает знамя, но В.С. Кузнецов со ссылкой на шилу Нурхаци указывает, что «знамя» сначала составляло 2 гуса. Поскольку оригинал «Цин Тайцзун Нуэрхачи шилу» в настоящее время оказался недоступен, сохраняем терминологию приводимую В.С. Кузнецовым.

56. См. В.С. Кузнецов «Нурхаци», Новосибирск, «Наука», 1985, с. 86.

57. Согласно традиции, каждый воин мог иметь слугу или оруженосца. Подобная структура конных частей отмечена еще для чжурчжэньских частей династии Цзинь. См. М.В. Воробьев «Чжурчжэни и династия Цзинь», Москва, «Наука», 1975, с. 192-193. Для эпохи Цин данный факт подтверждается сообщением «Цин Тайцзун шилу»: «22 латника и 24 человека из челяди были врагами убиты». См. «Документы опровергают», Москва, «Мысль», 1982, с. 30.

58. Монг. хошун.

59. См. «ЦБ», ст. 99, с. 84.

60. См. «СОКИ», с. 205.

61. Вполне вероятно, что в составе ниру стали учитывать только собственно латников, а их оруженосцев не рассматривали в качестве находящихся на действительной военной службе. Так, согласно процитированным выше записям «Да Цин Тайцзун шилу», насчитывались четкие пары «воин + оруженосец»: «22 латника и 24 человека из челяди были убиты». См. «Документы», с. 30. Там же, с. 29: «Эти 150 латников с их оруженосцами, челядью и рабами…». Подобная связка «воин + оруженосец» прослеживалась у разных народов Центральной Азии (напр. тангуты) и Дальнего Востока (напр. чжурчжэни). См. «Чжурчжэни», с. 192, «Великое Ся», с.66.

62. Манчж. «ниру» = монг. «сомон» или «хондого». «Хондого» означает исключительно воинскую часть в 150 человек, а «сомон» может также иметь значение административной единицы.

63. См. «СОКИ», с. 205.

64. См. «ИС», с. 528. Иногда «сумул» переводят как «стрела», что доказывает калькирование с монгольского – по-монгольски «сум(ан)» означает и «стрелу», и «эскадрон».

65. Возможно чтение «цзябунь».

66. См. «СОКИ», с. 212.

67. Там же, с. 381.

68. Самые лучшие подразделения формировались только из маньчжур и монголов и носили соответственно названия «габсих’ун чооха/гавшгай цэрэг».

69. См. «Хрестоматия по истории Китая в средние века», Москва, МГУ, 1960, с. 154.

70. См. «ЦБ», ст. 63, с. 69.

71. См. «ЖСД», с. 76.

72. См. «ЖСД», с. 70-71.

73. В частности, таким противником со времен 1-й маньчжуро-ойратской войны могли быть ойратские и кашгарские войска, имевшие большое количество стрелков из фитильных ружей.

74. См. «ХД», с. 78.

75. См. «СОКИ», с. с. 377.

76. Чжан – мера длины, около 3 м.

77. См. «Хрестоматия», с. 171.

78. См. А.А. Бокщанин, О.Е. Непомнин «Лики Срединной империи», Москва, «Восточная литература», 2002, с. 187.

79. Помимо численного превосходства, Ли Цзычэн обладал многочисленной кавалерией, имевшей хорошее вооружение и применявшей тактику, сходную с тактикой маньчжурской кавалерии. См. «Хрестоматия», с. 141.

80. Е.А. Разин, «История военного искусства», т. 3, «Омега-Полигон», С-Пб, 1994, с. 600. Цит. по Брюне «История о завоевании Китая маньчжурскими татарами», Москва, 1788, стр. 234.

81. См. «Хрестоматия», с. 171.

82. Там же, с. 170.

83. См. «Хрестоматия», с. 172.

84. См. «СОКИ», с. 212.

85. См. В.С. Мясников «Империя Цин и Русское государство в XVII веке», Москва, «Наука», 1980, с. 179-180: «Кроме того, император приказал при штурме русской крепости использовать особую ударную группу, составленную из пленных китайцев, служивших под началом Чжэн Чэнгуна на Тайване, а затем, после их сдачи в 1683 г. переведенных в провинции Шаньдун, Шаньси, Фуцзянь и Хунань. Из них набрали 400 человек, обладающих опытом преодоления водных преград, владеющих холодным оружием и специальными щитами. Сюань Е лично осмотрел это снаряжение перед отправкой в армию и даже отдал распоряжение об усилении щитов дополнительными слоями ваты». Также см. «Хрестоматия», с. 171.

86. См. «Лики», с. 329.

87. Сохранилось любопытное описание двух приграничных крепостей на Амуре, с гарнизонами, состоящими из маньчжур и «знаменных» китайцев: «Верстах в 50 от Зеи вниз по Амуру – на правом его берегу – лежит Сахалянь-ула-хотонь, главный в сей стране город, имеющий около 4-х верст протяжения по берегу. С верхнего конца его отдельно построен каменный двор для пороха, а пониже лежит крепость, обведенная двойными надолбами. Внутри сей крепости находятся казенные дома для главноначальствующего и других военных чиновников, а за крепостью учебное поле с высокой земляной насыпью. От крепости вниз по берегу живут солдаты и обыватели. На нижнем конце города лежит каменная крепостца, содержащая около ста сажен в поперечнике. Стены имеют около двух сажен вышины, толщина их и внутренность крепости неизвестны. На стенах по местам видны небольшие чугунные пушки без лафетов, покрытые каменными сводами. Перед городом есть остров, имеющий около версты длины. На сем острове видны развалины земляного вала, составлявшего некогда крепость. За островом проток, а настоящее русло реки лежит между городом и островом. В одной версте выше Сахалянь-ула-хотонь на правом берегу Амура есть пристань с 17 военными судами, из коих в каждом могут помещаться до 150 человек. На сих судах ежегодно отправляются войска вверх по Амуру для обозрения пограничных мест… Верстах в 6-ти вниз от Сахалянь-ула-хотонь есть городок Айгунь, лежащий на левом берегу Амура. Сей городок четвероугольный, в поперечнике содержит около полуверсты, вместо стены обведен двойным палисадом, а в промежутке разведены сады. В сем городе расположены разные казенные строения и дома для военных чиновников, а солдаты и обыватели живут за городом вниз по берегу. Войска, стоящие в вышеупомянутых крепостях, вооружены луками и стрелами. Сабель мало, а ружей вовсе нет у них. Жители по городам и селениям состоят из маньчжуров и китайцев, но одежду носят одинакового покроя». См. «СОКИ», с. 364-365.

88. Лю тяо бянь (кит. букв. граница [из] ивовых веток) – внутригосударственный рубеж, проведенный в эпоху правления Канси между Манчжурией, Россией и Монголией, и состоявший из плетня из ивовых прутьев, невысокого вала (около 1 м.) и глубокого (до 3 м.) рва.

89. Например, сохранилась книга «Нишань самани битхэ» (маньчж. «Предание о нишаньской шаманке»). Книга была переведена М.П. Волковой и издана в 1961 г. в Москве, в издательстве «Наука».

90. Не способствовала сохранению боевого духа маньчжур в первозданном состоянии и практика первых цинских императоров высылать уголовных и политических преступников со всей страны на поселение в приамурские районы. Только в 1694 г. повелением Канси эта практика была прекращена. См. «ЦБ», ст. 152, с. 106. Оставшиеся на севере потомки этих ссыльных послужили основой для формирования постоянного ханьского населения в этих районах.

91. Строго говоря, данный факт не имеет точного научного подтверждения. Основной для объявления подобного родства в настоящее время является гипотетическая принадлежность маньчжурского языка к алтайской группе, а в эпоху Цин – родство письменности, культуры и некоторых форм ведения хозяйства.

92. См. «ХД», с. 34, с. 63, и т.д.

93. Так, в Монголии Китаю принадлежала область Чэндэфу с императорской резиденцией Жэхэ, пастбища в Восточной Монголии в окрестностях Калгана и на территории Чахара, Хухэ-хото с областью, Илийский округ (бывший центр Джунгарского ханства) с прилегающими областями Тарбагатая и Хур Хара-усу, Улясутайский округ и Кобдо с прилегающей территорией. Во всех указанных землях имелось значительное оседлое население из китайцев, и только в Улясутае и Кобдо внутренние войска состояли из собственно монголов под руководством маньчжурских офицеров, а не из знаменных китайцев.

94. Маймайчэн (кит. букв. «купи-продай городок») – общее название торговых городков в Китае. Обычно именовались по близлежащему городу: Кяхтинский Маймайчэн,Ургинский Маймайчэн и т.д.

95. Их Хурэ (монг. букв. «Великое святилище») – совр. Улан Батор. Известен с 1649 г.

96. Для совершения паломничества в Тибет не только требовалось разрешение центрального правительства «варить чай» (так иносказательно называлось паломничество монголов ко двору Далай-ламы) – лицам духовного звания приходилось временно слагать с себя сан, т.к. путешествие до Лхасы проходило в настолько тяжелых условиях, что без охоты, запрещенной для буддийских иерархов, по дорогое можно было погибнуть от голода.

97. Окончательная отмена действия постановлений «ХД» произошла в МНР только в 1925 г.

98. См. «ИС», с. 514: «В случае мятежа калмыки (имеются в виду монголы и ойраты, проживающие в долине Или – прим. А) не изменят правительству, но и не пожертвуют ничем существенным ради его защиты». Это высказывание подтвердилось в ходе подавления дунганских волнений конца XIX в., после чего боеспособность монгольских войск была окончательно утрачена. По свидетельству П.К. Козлова, цайдамские монголы, ранее превращавшие ежегодный смотр вооруженных сил своих аймаков в красочный праздник, стали равнодушны к военной подготовке, считая, что «как ни готовься – все случится внезапно и никогда не будешь готов к этому».

99. Так, например, по сообщению Г. Цыбикова, тангуты настолько беззастенчиво грабили монголов, что те с большим трудом могли дать им отпор. В ходе Синьхайской революции войска Внешней Монголии показали некоторые остатки былой боеспособности, но и та быстро превратилась в простое стремление грабить. Так, наиболее боеспособные монгольские части – формирования харачинов князя Фушенги не только показали себя как малонадежные в боевом смысле части, но и прославились тем, что грабили не только противника, но и все территории, где квартировали или проходили походом. В результате разоблачения бароном Р.Ф. Унгерном фон Штернбергом 3 сентября 1919 г. заговора Фушенги и его ликвидации, остатки харачинских частей были расформированы. Т.н. «красномонгольские» войска Сухэ-Батора и Чойбалсана отличались крайне низкой боеспособностью и в первом же бою 3 июня 1921 г. в Кяхтинском Маймачэне с унгерновским монгольским дивизионом Баяр-гуна потеряли не менее трети состава перебежчиками. Положение спас калмыцкий эскадрон и русская пулеметная команда, находившиеся в распоряжении «красномонгольских» частей. Их действия, в свою очередь, привели к безудержному дезертирству чахаров Баяр-гуна. В марте 1921 г. в сражении при Цаган Цэгэн с прорывающимися остатками китайского гарнизона генерала Чу Лицзяна монгольские части в составе унгерновских ополченцев удивили очевидцев тем, что «не поддались, по обыкновению, панике, а четко, словно на учениях, разряжали винтовки в приближающихся китайцев».

100. Лхавсан-хан – с 1697 г. хан Хухэ-норских хошоутов, внук Гуши-хана.

101. См. Сумба Кханбо «Пагсам джонсан. История и хронология Тибета», Новосибирск, «Наука», 1991, перевод Р.Е. Пубаева, с. 49.

102. Восстание секты Белого Лотоса (кит. Байляньцзяо) – 1796-1804 гг.

103. Скорее всего, настоящим титулом (в Цин монгольские владетели назывались по своему титулу) этого военачальника было Эрдэни-нойон (кит. фонет. передача Элэдэн + «бао», т.е. драгоценность – букв. перевод монг. «эрдэни»).

104. См. положение 1718 г. «ХД», с. 85: «… если не хватает лука, то взыскать с него (военнообязанного – прим. А) коня-трехлетку; если пики – то взять телку-двухлетку… Если не хватит 20 штук наконечников стрел, или 10 стрел, или 5 стрел, то взять барана-трехлетку. Если не хватит сабли или пороху на 30 выстрелов и 30 штук пуль да фитиля 3 сажени, то взять штраф ба, установленный за недостачу стрел… Каждый ратник должен сделать себе к белому месяцу года мыши (1720) мягкий панцирь…».

105. См. Положение Пятого Вачирай Тушету-хана от 1709 г., «ХД», с. 82: «Ежегодно каждый сомон должен приобретать по 10 панцирей… который (дзасак – прим. А) наградит тем панцирем доброго молодца, не имеющего средств на приобретение панциря».

106. Пожалуй, последние случаи успешного применения монгольской конницы относятся к сражениям войны с тайпинами, когда в 1853 г. переброска крупного контингента конницы из Внутренней Монголии способствовала провалу Северного похода тайпинов. Уже в 1864-1870 гг. монголы, выступившие против уйгуров, дунган и киргизов Синьцзяна в поддержку центрального правительства, неоднократно терпели серьезные поражения от повстанцев. А после упразднения системы 8 Знамен, произошедшей вскоре после восстания Ихэтуань (1901 г.) и начавшейся с 1908 г. широкой колонизации ханьским населением земель Внутренней Монголии, монгольские военные формирования полностью утратили былую боеспособность.

107. Видимо, причины переселения дауров с Амура вглубь Манчжурии несколько глубже и сложнее, однако работы по данному вопросу как советских, так и китайских историков отличаются предвзятостью и могут приниматься с оговорками. В данном случае за основу берется версия, что даурские владетели придерживались исключительно политической выгоды и не видели для себя какого-то особенного резона оставаться в подданстве той стороны, которая в настоящий момент была сильнее и могла навязывать свою волю без предоставления привилегий правящей верхушке.

108. См. «ИС», с. 530.

109. Там же, с. 354.

110. См. «СОКИ» с. 381.

111. См. А.П. Терентьев-Катанский «Материальная культура Си Ся», Москва, «Восточная литература», 1993, с. 102, 106.

112. К концу XIX – началу ХХ в. их тактику, по словам Ю.Н. Рериха, можно охарактеризовать так: «Такое применение холодного оружия дало тибетцам сокрушительную конницу, стремящуюся сокрушить противника в ближнем бою. Современный бой кочевников состоит из фланговых атак. Летучие отряды лучников неизвестны тибетцам». См. Ю.Н. Рерих «Тибет и Центральная Азия», Самара, «Агни», 1999, с. 49. Однако прочие наблюдения, в т.ч. Г.Н.Потанина и П.К. Козлова, говорят о том, что особенной стойкостью тибетская конница не отличалась и только в редких случаях, когда в процессе длительной перестрелки с безопасного расстояния убивали 1-2 человек из состава нападающих тибетцев, бой мог перейти в рукопашную, в которую шли при сильном желании отомстить за погибших.

113. См. «СОКИ», с. 214.

114. «Опиумными» войнами называют англо-китайскую войну 1840-1842 гг., и англо-франко-китайскую войну 1856-1860 гг., которые привели к «открытию» Китая для проникновения западноевропейского капитала.

115. Т.н. «Боксерское восстание», подавленное армиями семи западных держав и Японии.

116. Следует считать этот период с 1627 г. (вторжение в Корею «Чунмё Хоран») по 1771 г. (мирное вхождение в состав империи т.н. «новых торгоутов» Убаши-хана).

117. Т.н. Албазинские войны велись за русскую крепость Албазин, основанную Е.П. Хабаровым на левом берегу Амура с 1684 по 1689 г., и привели упразднению крепости и подписанию т.н. Нерчинского договора, закреплявшего за империей Цин большую часть Албазинского воеводства. 1-я маньчжуро-ойратская война длилась с 1690 по 1697 г. и закончилась разгромом войск Галдан Бошокту-хана. 2-я маньчжуро-ойратская война 1715-1738 гг. привела к формальному присоединению Тибета к империи Цин. 3-я маньчжуро-ойратская война 1755-1759 гг. привела к уничтожению Джунгарского ханства и практически поголовному истреблению его населения маньчжуро-монгольскими формированиями.

118. Например, временная оккупация русскими войсками Илийского края (1871-1881) с целью облегчить центральному правительству Цин подавление восстания уйгуров и дунган.

119. Например, в 1771 г. калмыки (торгоуты) смогли за 5 дней января месяца взять 4 русские пограничные крепости и 6 форпостов, нейтрализовать яицких казаков и, оторвавшись от преследований, уйти на территорию Казахстана. В течение последующих нескольких месяцев, разбив казахов при Ширин-Шилик и прорвавшись из окружения у р. Мойынты, калмыки вошли в соприкосновение с даурскими пикетами и попросились в подданство Китая. Император Хунли принял калмыков в подданство Китая и под названием «новые торгоуты» расселил в Синьцзяне и Западной Монголии. Следует отметить, что боевая выучка маньчжуро-монгольских частей была ничуть не ниже, чем выучка включенных в 1771 г. в состав цинской армии «новых торгоутских» сомонов.

120. В середине XVIII в., перед лицом надвигающейся опасности маньчжурского вторжения, в Сибирь, в крепости новопостроенных оборонительных линий, были командированы 5 регулярных пехотных полков, а также образованы т.н. Сибирские линейные батальоны, что несколько улучшило стратегическое положение России в Центральной Азии, но так и не выровняло гигантской диспропорции в силах двух империй.

121. После разгрома Джунгарского ханства часть ойратов приняла ислам и была включена в состав армии правителя Бадахшана Мир Султан-шаха, став там одним из элитных подразделений. См. «Тарихи Бадахшан», Москва, «Восточная литература», 1997, перевод А.Н. Болдырева, комментарии С.Е. Григорьева, с. 48: «Затем пригнали 3000 семей калмаков и кашгарцев и поселили их в городе Файзабад. С этого времени мощь и роскошь власти и величия эмира достигли мыслимого предела. 3000 кровожадных всадников с луками и колчанами из молодых беженцев – калмаков, полностью снаряженных копьями и оружием, стояли в готовности у победоносного стремени эмира». Также до сих пор в Фергане проживает метисированное племя «сарт-калмак», составленное из тюркизированных калмыков, бежавших к киргизам в ходе последней маньчжуро-ойратской войны.

122. После кризиса конца XVIII – начала XIX вв. армия Бухары представляла собой жалкое зрелище. В.В. Радлов, принимавший участие в определении границ между Россией и Бухарой, писал: «Все ханство поделено на бекства, которыми управляют назначенные эмиром беки (следует перечисление 9 бекств). Беки являются командующими приданных им воинских частей, которые стоят гарнизонами в главном городе бекства… Количество солдат, находящихся в распоряжении бека, различно и зависит от величины бекства. Однако это всего лишь несколько сотен всадников, получающих по 20 тенги (4 рубля) жалованья в месяц. Офицеры, состоящие при беке: юзбаши (под командой которого 100 человек), мирахор, пенджабаши (под командой которых 50 человек) и онбаши (10 солдат). Однако с возникновением угрозы войны бек должен … увеличить свое постоянное войско по крайней мере втрое и присоединиться с ним к верховному властителю – эмиру… армию эмира … составлябт войска бекств и лейб-гвардия самого эмира. Я уверен, что эта армия обычно не превышает 8000 человек, следовательно, в военное время может быть доведена до 20000. Для того, чтобы сделать армию более внушительной … сгоняют насильно как можно больше мирного населения, так что численность армии увеличивается примерно до 40000. Само собой разумеется, что эта в основном безоружная толпа увеличивает армию лишь по видимости, а по существу приносит ей только вред. Потому-то мы и наблюдаем, как при каждой стычке с русскими большая часть войска обращается в бегство при первом же пушечном выстреле. При захвате городов значительную часть людей, их обороняющих, составляют жители, и именно они воюют лучше, чем сражающиеся за них солдаты. Во главе армии стоит аскер баши, который находится в Бухаре… Значительную часть войск эмира составляют наемники-афганцы… Большую часть армии составляет кавалерия (войска бекства и вновь завербованные вспомогательные отряды), которая очень по-разному вооружена и бросается на врага без всякого порядка. Пехота гораздо малочисленнее. Это главным образом лейб-гвардия эмира. Пехотинцы вооружены лучше, и говорят, что иные уже имеют что-то вроде форменного обмундирования… Артиллерия до сих пор была лишь крепостная… По-видимому, у эмира свыше 40-50 пушек. Эта артиллерия очень неумело стреляет и не наносит врагу почти никакого урона. Сами пушки очень плохие, стволы их плохо отлиты, а ядра шероховатые». См. «ИС», с. 572-573. Естественно, в таком состоянии войско эмира находилось в результате глубокого кризиса, поразившего бухарское общество – в XVII в. численность армии насчитывала порядка 70000 человек с тяжелой конницей из эмир-заде (аналог «детей боярских» – прим. А). Однако для эффективного противостояния маньчжурам этого было недостаточно.

123. 9000 кибиток ойратов ушли в пределы Коканда. Мулла Мухаммад Сангин ничего не сообщает об их дальнейшей судьбе помимо того, что «9000 буне, то есть домов, ушли от них в сторону областей Коканд». Однако известно, что они также влились в состав кокандских вооруженных сил. См. «Тарихи Бадахшан», Москва, «Восточная литература», 1997, перевод А.Н. Болдырева, комментарии С.Е. Григорьева, с. 46. Также см. В.И. Петров «Мятежное сердце Азии. Синьцзян: краткая история народных движений и воспоминания», Москва, «Крафт +», 2003, с. 140.

124. Китаю подчинились, по меньшей мере, казахи и киргизы племен кирей, бугу, суан, алджан, чоно багыш, сары багыш и кипчак, составлявшие не менее 80000 кибиток (примерно 500000 человек). См. «ИС», с. 107. Там же, с. 514-515. Также «Против маоистских фальсификаций истории Киргизии», Фрунзе, «Кыргызстан», 1981.

125. См. «Против маоистских фальсификаций истории Киргизии», Фрунзе, «Кыргызстан», 1981, с. 53: «Здесь они встретили серьезное сопротивление со стороны узбекского населения, поддержанного киргизами. Произошло довольно крупное сражение, закончившееся поражением цинских войск. По словам кокандских купцов, «узбяки, собравшись обще с кыргызами или называемыми бурутами из того китайского войска побили тысяч до семи». Однако столь масштабные операции против Коканда и киргизов маловероятны – прочие данные говорят о незначительных разведывательных рейдах маньчжурских войск. См. там же, с. 47:«В 1757 г. отряды армии цинского генерала Чжао Хуя, разыскивая ойратских предводителей Баку Чагана и Хазык Шары (Казак Сары), перешли перевал Санташ и вторглись в кочевья саяков на Иссык-Куле. В перестрелке были убиты трое джигитов и один ранен. Чжао Хуй начал переговоры с саякским Турчи-бием». Там же, с. 49: «В 1758 г., когда цинские войска осаждали Яркенд, у сары-багышей в Атбаши и Нарыне побывал с отрядом китайский офицер Бучжаньтай». Кроме того, описание традиционной тактики узбекских войск в XVIII в. говорит о ее направленности на столкновения локального масштаба, о незначительности сил узбекских феодалов, даже поддержанных киргизами и туркменами. Флорио Беневени, посланный в 1718 г. Петром I в Бухару, писал: «В Бухарах имеется озбеков 32 статей разноименованных. И войска у них наберется около 90 тысяч, и то – конницы, а пехоты не имеют, да при том трухменцов тысяч с 20 наберется. И воюют на ту стать, как калмыки. Сражения генерального при баталиях не чинят, токмо когда два корпуса сойдутся вместе по малому числу, яко из них на поединок со обоих сторон высылаются. При акции одна партия десяток других людей потеряет, а буде сто (и то велика баталия называется у них), то более не противятся, но спасаются уходом. Буде случаются добрые лошади, то силы озбецкие состоят в сабле, в стрелах и в копии, ибо из ружья фитильного стрелять не могут на лошадях, но токмо стреляют с земли с наклонкою, чего ради у каждого ружья фитильного имеются при вершине сошки рогатые». См. «Посланник Петра I на Востоке», Москва, «Наука», 1986, с. 125. Гораздо более высокоорганизованные и хорошо оснащенные маньчжурские войска с успехом могли противостоять подобному феодальному ополчению, к тому же собственно цинские документы не фиксируют подобных столкновений, хотя в них зачастую описываются факты расследования гибели даже небольших частей войска. См. «Документы», с. 29: «Когда же три селения взбунтовались, то двое чжангиней и 37 воинов – все были убиты. Вина вторая». Там же, с. 30: «[Когда] войска Бомбогора атаковали обоз [отряда] Знамени Синее простое, он (командующий отряда – прим. А) просидел сложа руки и не выступил на помощь, что привело к тому, что 22 латника и 24 человека из челяди были врагами убиты. Вина четвертая».

126. Типологически этот меч является китайским прямым мечом цзянь.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Трудности перевода
      Призывая имя Господне ... воздел копье, Драколен же, пораженный в шею, свесился с коня ... Suspend (корень латинский) - подвесить.
    • Трудности перевода
      Латинский текст. Насколько понимаю из строя текста, тут одно подлежащее - "Гунтрмн", и пять сказуемых. que - это "и". Гунтрамн cernerit/узрел, invocato/воззвал,  elevato/поднял, artat/ударил, suspensum/вздернул.  "Драколен" тут только дополнение. То есть не "Драколен сделал нечто", а "с Драколеном сделали нечто". И насколько понимаю, suspensum в латыни это именно "вздернуть" [вверх], а не "свесить" [вниз]. Лучше, конечно, спросить у специалистов, но из словарей, в которых посмотрел, выходит так.  
    • Трудности перевода
      Григорий не очевидец - это факт. Факт, о котором он мог слышать - о ранении в бок и горло. А вот как это было - он мог только воображать.
    • Трудности перевода
      Dracolenum artat in faucibus, suspensumque de equo sursumunus de amicis suis eum lancia latere verberatum finivit. Свесился именно Драколен. И явно он не сидел на коне без седла. Поэтому можно перевести буквально, а можно - чтобы было понятно. Приподнять с седла - даже из латинского текста не явствует. Там копье поднимает Гунтрам, призывая имя Господа и силу блаженного Мартина.
    • Трудности перевода
      Что-то на ее фото ничего "вислого" не видно. "Suspensum" это в том числе и "to lift up". В данном случае это глагол, если правильно понял, то Гурнтрамн Драколена  "artat suspensumque". "Ударил и вздернул", нет? Вообще тут нужен специалист по латыни, но седла в тексте нет вообще. Опять же, если не путаю, не "Драколен свесился", а Гунтрамн его "suspensum". Насколько понимаю, это слово в латыни скорее "вздернуть", чем "свесить".  Были, только если в тесте "пятки", то, ИМХО, и переводить нужно "пятки"...   А насчет "возможностей" - тут бессмысленно гадать. Григорий не очевидец. Может быть эпическое преувеличение. Если у Драколента были стремена - то он мог сам на них привстать, когда в горло копье воткнут и вверх потянут - и не так запляшешь. Или еще чего. Это если "suspensum" тут и правда указывает на "вздернули вверх", а не "свесили куда-то на бок"...
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Дмитриев В. А. "Ночное" сражение под Сингарой (340-е гг. н. э.)
      Автор: Saygo
      Дмитриев В. А. «Ночное» сражение под Сингарой (340-е гг. н. э.) / Академическое востоковедение в России и странах ближнего зарубежья (2007-2015): Археология, история, культура / Под ред. В. П. Никонорова и В. А. Алёкшина. — СПб.: Контраст, 2015. — С. 228-259.
      «Ночное», как оно часто именуется в источниках1, сражение под Сингарой, произошедшее в 340-х гг.2 между римской и персидской армиями, является одним из самых заметных, но при этом и наиболее загадочных событий за всю четырехвековую историю римско-персидских войн III—VII вв.
      О том, что современники придавали Сингарской битве важное значение, говорит тот факт, что, по крайней мере, в одиннадцати позднеантичных и византийских литературных памятниках (прежде всего в речах Либания и Юлиана Отступника, а также сочинениях Феста, Евтропия, Аммиана Марцеллина, Иеронима, Павла Орозия, Сократа Схоластика, Якова Эдесского, Иоанна Зонары и в «Константинопольских консуляриях») этому событию прямо или косвенно уделяется отдельное внимание, причем некоторые из авторов (Либаний и Юлиан) дают весьма пространные и детализованные описания произошедшего в районе Сингары сражения. В результате, на первый взгляд, кажется, что историческая реконструкция битвы под Сингарой не может вызвать каких-либо серьезных затруднений3.
      Однако при более близком знакомстве с источниками, содержащими сведения о «ночном» сражении, исследователь тут же сталкивается с парадоксальной ситуацией: несмотря на кажущееся обилие источникового материала, наличие, на первый взгляд, весьма подробных описаний Сингарской битвы, безусловную осведомленность позднеантичных авторов об этом сражении — при всем этом невозможно дать однозначный ответ практически ни на один из вопросов, интересующих историка при изучении того или иного военного события (силы и планы сторон, дата и место сражения, его ход, результаты и т. п.).
      В связи с этим неслучаен интерес, проявлявшийся к «ночной» битве в историографии (прежде всего зарубежной): событий 340-х гг. под Сингарой в силу их важности и, одновременно, неясности касались, так или иначе, многие исследователи. Однако работ, специально посвященных Сингарскому сражению, существует не так уж много : на сегодняшний день исследованиями, имеющими непосредственное отношение к битве при Сингаре, являются лишь небольшая статья Дж. Бьюри [Bury 1896], а также относительно недавние публикации В. Портмана [Portmann 1989] и К. Мосиг-Вальбург [Mosig-Walburg 1999; 2000]. Что же касается отечественной исторической науки, то в ней «ночное» сражение, увы, вообще оказалось практически вне поля внимания как антиковедов, так и военных историков.
      I.  ИСТОЧНИКИ
      Как было отмечено выше, мы располагаем одиннадцатью историческими сочинениями, содержащими сообщения, которые относятся (или могут относиться) к Сингарскому сражению. Рассмотрим их более подробно.
      1.     Либаний
      Наиболее обстоятельные и информативные сведения о «ночном» сражении под Сингарой сосредоточены в одной из речей знаменитого антиохийского ритора IV в. Либания (314-393) [о нем см.: Sievers 1868; Foerster, Münscher 1925; PLRE I: 505-507 (Libanius 1); Baldwin 1991b] (Liban. Or. LIX); вопрос о времени ее написания до сих пор остается дискуссионным4. Речь выдержана в панегирическом жанре и посвящена восхвалению двух братьев-императоров — Констанция II (337-361) и Константа (337-350).
      Данные о сражении под Сингарой сконцентрированы, главным образом, в § 99-120, где Либаний на примере Сингарского «ночного» боя прославляет полководческие таланты Констанция и убеждает слушателей в его превосходстве над своим оппонентом — персидским царем Шапуром II (309-379). Автор весьма детально описывает весь ход событий, связанных с Сингарской битвой, начиная от военных приготовлений персов перед началом вторжения в римские владения до их возвращения на свою территорию.
      В целом пассаж Либания, посвященный Сингарской битве, может быть разделен на четыре части:
      1)    вступление (§ 99);
      2)    описание подготовки персов к вторжению и разработки Констанцием плана ответных действий (§ 100-102);
      3)     характеристика хода сражения (§ 103-114);
      4)    анализ произошедших под Сингарой событий и обоснование мысли о том, что в конечном счете победа все же досталась римлянам (§ 115-120).
      Для полноты картины отметим, что кроме указанного панегирика Либаний вскользь упоминает о «ночном» сражении и в написанной им, вероятно, в 365 г. [Foerster 1904: 222-224] траурной речи (Liban. Or. XVIII, 208) по поводу гибели императора Юлиана Отступника во время его персидского похода (363 г.).
      2.   Император Юлиан
      Еще одно весьма детальное описание Сингарской битвы содержится в речи, написанной будущим императором Юлианом Отступником [см. о нем: Borries 1918; PLRE I: 477-478 (FI. Claudius Iulianus 29); Gregory, Cutler 1991] в 355 (или 356) г. и посвященной императору Констанцию II (lui. Or. I). В отличие от Либания, Юлиан более лаконичен, и сообщаемые им сведения о событиях под Сингарой не так подробны. Так, например, он опускает сведения о подготовке сторон к боевым действиям, не так тщательно, как Либаний, описывает общий ход и отдельные этапы битвы, обращая большее внимание на возвеличивание полководческого гения Констанция II как главного действующего лица на поле боя. Тем не менее энкомий Юлиана, наряду с упомянутым панегириком Либания, является важнейшим источником, содержащим информацию по интересующему нас вопросу.
      Как и в случае с предшествующим автором, обозначим логические звенья той части речи Юлиана, где повествуется о Сингарском сражении (lui. Or. I, 22D-25B):
      1)    вступление (22D-23B);
      2)     описание хода сражения (23В-24С);
      3)    оценка итогов битвы и роли императора (Констанция II) в победе римской армии над врагом (24D-25B).
      В целом можно сказать, что на фоне остальных источников (см. ниже) произведения Либания и Юлиана заметно выделяются обилием содержащейся в них фактической информации, относящейся к Сингарскому сражению, и именно благодаря им мы можем хотя бы в общих чертах воссоздать ход рассматриваемых событий.
      В то же время панегирики Либания и Юлиана — в полном соответствии с жанровыми особенностями — исполнены риторизмов и отступлений, содержат многочисленные метафоры, гиперболы, реминисценции и т. и. ; их целью являлось прославление тех, кому они посвящены, а не объективное и беспристрастное описание событий. В этом заключается основная специфика обеих речей как исторических источников, требующая крайне осторожного и, безусловно, критического к ним отношения.
      3.   Фест
      Данные о Сингарской битве, сообщаемые историком IV в. Фестом (?—380) [о нем см.: Borries 1918; PLREI: 334-335 (Festus 3); Gregory, Cutler 1991] в его «Бревиарии деяний римского народа», уже в силу жанровой принадлежности этого сочинения не могут по своей полноте и степени детализации сравниться со сведения­ми Либания и Юлиана. Действительно, Фест ограничивается лишь кратким рассказом о сражении между римской и персидской армиями в районе Сингары (Fest. XXVII, 1-3).
      Однако ценность сообщаемой Фестом информации, выражаясь математическим языком, обратно пропорциональна ее объему: в отличие от авторов панегириков, историк дает гораздо более объективную оценку произошедшим под Сингарой событиям, приводя при этом ряд невыигрышных для римлян фактов, о которых Либаний и Юлиан по понятным причинам умалчивают (например, Фест сообщает о том, что римские воины, ворвавшись во вражеский лагерь уже после наступления темноты, неосмотрительно выдали свое местонахождение огнями факелов, которые стали прекрасными ориентирами для персидских лучников, буквально похоронивших римлян под градом стрел) (Fest. XXVII, 3). Кроме того, Фест весьма критически оценивает полководческие способности императора Констанция II, описываемые Либанием и Юлианом исключительно в превосходной степени; он прямо говорит о том, что Констанций воевал с персами гораздо менее удачно, нежели его предшественники (Constantius in Persas vario, ac difficili magis, quam prospero, pugnavit eventu... Grave sub eo principe Respublica vulnus accepit: Fest. XXVII, 1-2).
      4.   Евтропий
      В «Бревиарии римской истории» писателя IV в. Евтропия [о нем см. : Дуров 2000: 524-525; PLREI: 317 (Eutropius 2); Baldwin 1991а], как и в сочинении предшествующего автора, содержится крайне незначительный объем информации о Сингарской битве (Eutrop. X, 10,1). Однако, в отличие от Феста, Евтропий не сообщает никаких новых по сравнению с Либанием и Юлианом сведений об этом сражении.
      В то же время нельзя не отметить важность оценки Евтропием — младшим современником Констанция II и человеком, осведомленным о современных ему военных событиях в силу служебного положения (в разные годы Евтропий занимал должности проконсула Азии, префекта претория в Иллирике и консула) — характера произошедшего под Сингарой столкновения римских и персидских войск. В частности, историк, подобно Фесту, констатирует неспособность императора Констанция наладить эффективную оборону восточных римских владений от персидских вторжений (a Persis enim multa et gravia perpessus saepe captis oppidis, obsessis urbibus, caesis exercitibus, nullum que ei contra Saporem prosperum proelium fuit...) и в качестве единственного (и к тому же весьма спорного) успеха императора приводит Сингарское сражение, в котором явная победа была им упущена из-за недисциплинированности своих же солдат (Eutrop. X, 10,1).
      5.   Аммиан Марцеллин
      О сражении под Сингарой сообщается также в «Деяниях» — монументальном историческом труде жившего в IV в. римского автора греческого происхождения, уроженца Антиохии Сирийской Аммиана Марцеллина (ок. 330 — ок. 400) [о нем и его сочинении см: Gimazane 1889; Seeck 1894; Thompson 1947; PLRE I: 547-548 (Ammianus Marcellinus 15); Chaumont 1986]. До нашего времени дошло лишь 18 последних книг (XIV-XXXI) его произведения, охватывающих период с 353 по 378 гг. Следовательно, учитывая добросовестность и объективность Аммиана как писателя-историка [Соболевский 1962: 432-433; Удальцова 1968: 39], можно с уверенностью утверждать, что в одной из утраченных книг его «Деяний» содержался обстоятельный и правдивый рассказ о битве под Сингарой.
      В сохранившихся же книгах «Деяний» прямое упоминание о ночном Сингарском сражении встречается лишь однажды, когда историк вкладывает в уста одного из своих персонажей фразу о том, что даже «после непрерывного ряда войн и особенно событий при Хилейе и Сингаре, где в ожесточенной ночной битве наши (римские. — В. Д.) войска потерпели жесточайшее поражение, персы не завладели еще Эдессой, не захватили мостов на Евфрате, словно какой-нибудь фециал разнял враждующие стороны» (post bellorum adsiduos casus et maxime apud Hileiam et Singaram, ubi acerrima illa nocturna concertatione pugnatum est, nostrorum copiis ingenti strage confossis quasi dirimente quodam medio fetiali Persas nondum Edessam nec pontes Euphratis tetigisse victores: Amm. Marc. XVIII, 5, 7). Как нетрудно заметить, Аммиан еще более категоричен в оценке итогов Сингарской битвы, нежели Фест и Евтропий, и прямо говорит о том, что под Сингарой римлянам было нанесено серьезное поражение.
      6.   Иероним
      Один из наиболее известных религиозных христианских деятелей и писателей эпохи патристики, знаменитый, прежде всего своим переводом Библии на латинский язык, Иероним (ок. 347 — 420) [см. о нем: Kelly 1975; Baldwin 1991b] является также автором исторического сочинения, написанного (и в хронологическом, и в жанровом отношениях) в качестве продолжения «Церковной истории» Евсевия Кесарийского. В нем историк попутно касается и событий 340-х гг. под Сингарой, упоминая о «ночном сражении с персами под Сингарой, в котором мы (римляне. —В. Д.) потеряли несомненную победу из-за упрямства солдат» (Bellum Persicum nocturnum apud Singaram, in quo haud dubiam victoriam militum stoliditate perdidimus) (Hier. Chron. s. a. 348); Иероним так же отмечает, что «из девяти самых тяжелых сражений с персами, произошедших при Констанции, это было самое тяжелое» (Ibid.).
      Таким образом, с одной стороны, Иероним оценивает события под Сингарой как завершившиеся не в пользу римлян, но, с другой, отмечает, что в течение какого-то времени римская армия была очень близка к победе и фактически держала ее в руках. Иероним высказывается не так категорично, как Аммиан, но, как мы видим, и он не склонен решительно отдавать пальму первенства римской стороне, отмечая, что победа была все же ею упущена.
      7.   Павел Орозий
      Современник и сподвижник Иеронима Павел Орозий (ок. 375 — после 418) [см. о нем: Дуров 2000: 586-587; Fabbrini 1979; Rohrbacher 2002] в своей «Истории против язычников» сообщает о том, что при императоре Констанции5 между римской и персидской армиями произошло девять крупных сражений, причем в последнем из них, произошедшем ночью, император не только упустил почти одержанную победу, но и сам был побежден (Oros. VII, 29, 6). Хотя автор не называет место, где случилась эта битва, однако точное совпадение количества столкновений римлян и персов, имевших место при Констанции II, приводимого Орозием, с одной стороны, и Фестом — с другой, а также сходная характеристика обоими историками результатов этих сражений (и Фест, и Орозий говорят об отсутствии у Констанция сколько-нибудь значительных военных успехов) — все это позволяет уверенно рассматривать описанное в «Истории против язычников» «ночное» сражение как битву под Сингарой6.
      8.   Сократ Схоластик
      Сократ Схоластик (ок. 380 — после 439) [о нем см.: Лебедев 1903: 123-174; Ehester 1927; Baldwin 199Id], автор «Церковной истории», не более многословен, чем его современники Иероним и Орозий. Подобно этим писателям, Сократ, не отступая от основной линии своего повествования, попутно отмечает, что в возобновившихся после смерти императора Константина Великого римско-персидских войнах «Констанций не имел ни в чем успеха, ибо в ночном сражении, которое происходило в пределах римской и персидской империи, персы, пусть и на короткое время, одержали верх» (Socr. Schol. II, 25, 5).
      Как мы видим из приведенного отрывка, историк не приводит никаких деталей относительно упоминаемого им приграничного сражения; более того, Сократ не называет даже место, где оно произошло, и лишь путем сопоставления сведений Сократа Схоластика с имеющимися в нашем распоряжении источниками можно сделать вывод, что речь здесь идет именно о Сингарской битве — единственной, которую источники называют «ночной».
      9.   «Константинопольские консулярии»
      Составленные в Константинополе консульские фасты, или, как их назвал Т. Моммзен, «Константинопольские консулярии» (Consularia Constantinopolitana) — погодные списки консулов с указанием в ряде случаев событий, произошедших в период их консульства, длительное время приписывавшиеся испанскому епископу V в. Идацию (ок. 400 — ок. 469) [см. о нем: Seeck 1916; PLRE II: 574-575 (Hydatius)] и потому до середины XIX в. называвшиеся «Фасты Идация» [Козлов 2003], содержат запись, согласно которой в консульство Флавия Филиппа и Флавия Салии произошло «ночное сражение с персами» (Cons. Const. P. 236). Как и в предыдущем случае, мы не находим здесь каких-либо деталей самого сражения, но синхронное с сообщением о Сингарской битве эпонимическое упоминание имен консулов позволяет более тщательно рассмотреть вопрос о хронологии интересующих нас событий.
      10.   Яков Эдесский
      Еще одно краткое сообщение о битве под Сингарой содержится в сохранившихся фрагментах «Хронологических канонов» сирийского христианского писателя и богослова Якова Эдесского (ок. 640 — 708) [о нем см.: Drijvers 1987]. Говоря о строительстве императором Констанцием II в 660 г. греческой (т. е. селевкидской) эры (= 348 г. н. э.) цитадели в Амиде, Яков попутно замечает, что в том же году произошла ночная битва между римлянами и персами (Jac. Edes. Chron. can. P.311). Никаких подробностей о ходе сражения Яков Эдесский не приводит, однако его сведения могут оказаться полезными при рассмотрении вопроса о датировке Сингарской битвы.
      11.   Иоанн Зонара
      Пожалуй, самое неопределенное указание на то, что под Сингарой в правление Констанция II состоялось значительное сражение между римской и персидской армиями, содержится во «Всемирной истории» византийского историка XII в. Иоанна Зонары (? —после 1159) [о нем см.: Dindorfius 1868; Kazhdan 1991]. Автор пишет, что «император Констанций часто воевал с персами, имел от этого ущерб и часто терял всех своих людей. Однако пало и много персов, и даже был ранен сам Шапур» (Zon. XIII, 5).
      На первый взгляд, сообщение Зонары не имеет прямого отношения к Сингарской битве, однако, как и в ситуации с известиями Сократа Схоластика, более точно интерпретировать сведения источника позволяет привлечение информации других авторов, в данном случае — Либания и Юлиана. Оба они говорят о том, что в ходе боя под Сингарой римляне захватили в плен и казнили наследника персидского престола, сына Шапура II (Liban. Or. LIX, 117; lui. Or. I, 24D). Судя по всему, эти (а также, вероятно, аналогичные им, но не дошедшие до нас) сведения стали основой предания, согласно которому под Сингарой произошла не гибель сасанидского царевича, а был ранен сам царь. Таким образом, Зонара при описании событий восьмивековой давности допускает ошибку, которая, однако, является вполне объяснимой.
      * * *
      Как мы видим, данные источников подчас сильно отличаются друг от друга по степени детализации и интерпретации тем или иным автором событий, произошедших в районе Сингары. Попытаемся систематизировать рассмотренные выше тексты, положив в основу принцип информативности источников.
      К первой группе, включающей тексты с наиболее обстоятельными и подробными сведениями, следует отнести два сочинения: это речи Либания и Юлиана. Оба они написаны на греческом языке и относятся к категории панегириков. В полном соответствии с законами жанра произведения Либания и Юлиана исполнены риторизмов и отступлений, содержат многочисленные метафоры, гиперболы, реминисценции и другие художественные приемы. Этим и обусловлена специфика речей двух упомянутых авторов как исторических источников, поскольку целью и антиохийского ритора, и будущего императора являлось отнюдь не объективное освещение описываемых событий, а прославление главных героев своих сочинений (в первую очередь императора Констанция II). Данный момент крайне важен для определения степени достоверности данных Либания и Юлиана.
      Вторую группу источников составляют произведения позднеримских и ранневизантийских писателей-историков IV — начала V в. Феста, Евтропия, Аммиана Марцеллина, Иеронима, Орозия Павла и Сократа Схоластика. Несмотря на некоторые (иногда существенные) различия между перечисленными авторами (Фест, Евтропий, Аммиан — типичные представители позднеантичной историографии, в то время как Иероним, Орозий и Сократ являлись церковными историками), их объединяет то, что все они, хотя и сообщают гораздо менее подробную информацию о сражении под Сингарой, все же приводят некоторые принципиально новые по сравнению с Либанием и Юлианом сведения (особенно это касается трактовки результатов Сингарской битвы).
      В третью группу входят такие источники, как «Хронологические каноны» Якова Эдесского, «Константинопольская консулярия» и «Всемирная история» Зонары. Содержащиеся в них сведения о Сингарском сражении крайне скудны и фактически ограничиваются простой констатацией данного события.
      II. МЕСТО И ВРЕМЯ СИНГАРСКОГО СРАЖЕНИЯ
      1. Место битвы7
      Согласно нашим главным источникам — Либанию и Юлиану — перед сражением, произошедшим под Сингарой (Liban. Or. XVIII, 208; lui. Or. I, 23A), персы переправились через крупную реку, являвшуюся границей между римскими и персидскими владениями (Liban. Or. LIX, 102, 103, 114; lui. Or. I, 24D); вслед за этим они возвели укрепленный лагерь (Liban. Or. LIX, 102; lui. Or. I, 24C) и заняли прилегающие горные вершины и равнины (Liban. Or. LIX, 104).
      Из сообщаемых авторами панегириков данных следует, что между лагерем персов, вокруг которого затем и произошли основные события, и форсированной ими рекой каких-либо преград (естественных или искусственных) не было. По крайней мере Юлиан, описывая в дальнейшем возвращение Шапура II в свои владения, не говорит о каких-либо препятствиях; напротив, из его слов следует, что персидский царь свободно покинул пределы римлян (lui. Or. I, 24D).
      О том, что «ночное» сражение происходило именно в окрестностях Сингары, сообщают также Фест (Fest. XXVII, 3), Евтропий (Eutrop. X, 10, 1), Аммиан Марцеллин (Amm. Marc. XVIII, 5, 7) и Иероним (Hier. Chron. s. а. 348).
      Сингара античных авторов (кроме указанных выше, этот населенный пункт упоминают также Птолемей (Ptol. V, 18, 9) и Дион Кассий (Cass. Dio. LXVIII, 22) отождествляется с современным Синджаром [Vaux 1857] — городом на севере Ирака, центром одноименной провинции, находящимся примерно в 85 км к западу от Тигра и имеющим координаты 36° 17'31" с. ш., 41°49'48" в. д. Синджар расположен в восточной части южного подножия скалистого горного хребта Джебел Синджар, имеющего протяженность с востока на запад ок. 60 км и высоту ок. 1460 м.
      Кроме того, два автора — Фест и Аммиан Марцеллин — называют в связи с событиями под Сингарой еще один населенный пункт под названием Хилейя (Hileiа) (Fest. XXVII, 3; Аmm. Marc. XVIII, 5, 7), отождествляемый с Элейей (Έληΐα) Птолемея (Ptol. V, 18,12), располагавшейся западнее Сингары [Vaux 1854]. Остальные источники (сочинения Сократа Схоластика, Якова Эдесского, Зонары, «Константинопольские консулярии») не оставили никаких данных, которые могли бы пролить свет на вопрос о месте, где происходило Сингарское сражение.
      Исходя из приведенных данных и используя современный картографический материал, попытаемся определить место «ночной» битвы.
      Прежде всего очевидно, что река, о переправе персов через которую сообщают наши источники, — это Тигр. Вероятнее всего, переправа происходила в месте, расположенном ближе всего к Сингаре; помимо сугубо практических соображений (отсюда открывался кратчайший путь и к крепости, и во внутренние районы римской Месопотамии), это косвенно подтверждается тем, что и в наше время именно здесь проходит дорога, ведущая от излучины Тигра к современному Синджару, и именно по ней должны были следовать как персидские, так и вышедшие им навстречу римские войска. Кроме того, если внимательно посмотреть на карту, то станет очевидным, что другого пути от Тигра к Сингаре просто не могло быть, поскольку со всех остальных сторон на восточном направлении город прикрыт гористыми местностями, непригодными для передвижения значительных сил (тем более включающих кавалерию).
      Следующий — и, пожалуй, наиболее принципиальный вопрос — заключается в том, западнее или восточнее Сингары располагалось римское войско. На первый взгляд, если исходить из сведений источников, можно предположить, что армия Констанция II заняла позиции к западу от города, поскольку, напомним, два автора — Фест и Аммиан Марцеллин — отмечают, что в районе битвы находилось также поселение под названием Хилейя, а оно было расположено западнее Сингары. Однако это предположение не выдерживает критики. Во-первых, в наиболее подробных источниках (речах Либания и Юлиана) нет даже намека на то, что персы хотя бы на короткое время оказались под стенами Сингары, что было бы неизбежно, находись римское войско западнее крепости (в этом случае персы должны были бы пройти мимо города); напротив, из данных панегириков следует, что сасанидское войско разбило лагерь вскоре после переправы через Тигр, не углубляясь в римские владения. Во-вторых, совершенно очевидно, что Шапур II не мог пройти мимо города и разбить лагерь между римской армией на западном направлении и Сингарой — на восточном, исходя из элементарных военных соображений: это означало бы для него оставить в ближайшем тылу мощную крепость и добровольно отрезать себе путь к отступлению в случае неудачи8. В-третьих, сами римляне должны были находиться где-то восточнее Сингары, чтобы преградить персам путь к крепости, захвата которой как одной из теоретически возможных целей Шапура II9 им следовало опасаться. В-четвертых, как убедительно показала К. Мосиг-Вальбург, расположение римского войска именно восточнее, а не западнее Сингары, было обусловлено и тем фактом, что Констанций II, основываясь опять же на простейших стратегических расчетах, неизбежно должен был встретить персов еще на дальних подступах к городу, чтобы перекрыть им путь для возможного вторжения во внутренние районы римской Месопотамии, который открывался сразу после перехода через Тигр [Mosig-Walburg 1999: 374]. Кроме того, и сам Аммиан Марцеллин, говоря о военных столкновениях римлян и персов под Сингарой и Элейей, употребляет слово helium во множественном числе: «...Post bellorum adsiduos casus et maxime apud. Hileiam et Singaram...» (Amm. Marc. XVIII, 5, 7), тем самым явно давая понять, что сражение под Сингарой и сражение под Хилейей — это два разных события, о чем ниже мы еще скажем отдельно.
      Таким образом, «ночное» сражение должно быть локализовано в местности, находившейся восточнее Сингары. Этот, как было отмечено выше, принципиальный момент позволяет с высокой степенью точности указать и конкретное место, где произошла Сингарская битва.
      Для этого следует определить, на каком расстоянии от Тигра персы разбили свой лагерь накануне битвы, поскольку примерная протяженность пути от лагеря Констанция II до расположения персов, благодаря сообщениям Юлиана и Либания, нам известна — она составляла 100 (lui. Or. 1,24В) или 150 (Liban. Or. LIX, 107) стадий, т. e. приблизительно от 18 до 27 км. Для определения местонахождения персидского лагеря наиболее полезной является информация Либания (Liban. Or. LIX, 104). Согласно антиохийскому ритору, перед лагерем персы расположили тяжеловооруженные части (вне всякого сомнения — конницу); следовательно, по крайней мере, к западу от расположения персов (в направлении Сингары) находилась равнина, пригодная для действий кавалерии. Одновременно Либаний указывает, что занятая персами местность была окружена горными склонами и вершинами, на которых располагались персидские стрелки. Изучение рельефа территории, находящейся между Сингарой и Тигром, показывает, что мест, соответствующих описанию Либания, здесь имеется только три:
      1)    непосредственно к западу от Тигра, где гористая местность, лежащая вдоль правого берега реки, переходит в равнину;
      2)    примерно в 22 км к западу от Тигра, в районе нынешнего города Телль-Афар, где путь на Сингару пролегает между двумя грядами холмов;
      3)    у южного подножия г. Джебел Синджар, но не менее чем в 18 км к востоку от Сингары (это — минимальное расстояние между лагерями римлян и персов, упомянутое в наших источниках).
      Из трех перечисленных выше вариантов наиболее вероятным представляется первый, поскольку он удовлетворяет сразу нескольким условиям:
      —    во-первых, тип ландшафта в этой местности соответствует описанию района расположения персидского лагеря у Либания;
      —    во-вторых, в таком случае римское войско под командованием Констанция II неизбежно должно было находиться в упомянутом горном проходе (шириной ок. 1 км) северо-восточнее современного Телль-Афара, поскольку расстояние между предполагаемым лагерем персов и указанным местом составляет ок. 20-25 км, что хорошо согласуется с данными Либания и Юлиана. Кроме того, расположение здесь позиции римлян является полностью оправданным и с чисто военной точки зрения, поскольку фланги римской армии надежно защищались скалистыми грядами (высотой более 500 м) протяженностью в обоих направлениях более чем на 20 км; ни одна другая местность между Сингарой и Тигром не является более удобной для организации обороны против боевых частей, опирающихся на действия конницы, каковые и составляли главную ударную силу сасанидской армии;
      —    в-третьих, из описания Либания следует, что персы после завершения сражения без каких-либо промедлений приступили к переправе на свой, восточный берег Тигра (Liban. Or. LIX, 114); в случае, если бы Шапур расположил свой лагерь на значительном расстоянии от Тигра, неизбежным было бы преследование персов римлянами либо, по крайней мере, продолжительное персидское отступление, однако в источниках об этом ни чего не говорится.
      Таким образом, комплекс прямых и косвенных данных указывает на то, что «ночное» сражение между армиями Констанция II и Шапура II произошло на равнине, простирающейся на 20-25 км к западу от Тигра в направлении Сингары10.
      2.   Дата битвы
      Вопрос о датировке сражения под Сингарой имеет свою давнюю историю11. Многие исследователи XVII — начала XX в., чьи труды по римской истории впоследствии стали классическими (Л.-С. Тиллемон [Tillemont 1704: 672], Э. Гиббон [Gibbon 1880: 355], О. Зеек [Seeck 1900; 1920] и др.), единодушно относили Сингарскую битву к 348 г., в связи с чем эта датировка долгое время являлась общепринятой и фигурировала в наиболее авторитетных антиковедческих изданиях (например, в немецкой «Pauly’s Real-Encyclopäedie der classischen Altertumswissenschaft» или «Поздней Римской империи» А. X. М. Джонса [Jones 1964: 112]), а также широко известных трудах по истории Ирана (например, в «Истории Персии» И. Сайкса [Sykes 1921: 413]) вплоть до второй половины XX в.
      В то же время многие из ранних историков (такие, как Д. Петавий, К. Целлярий, Ж. Годефруа, Ж. Гардуэн и др.) придерживались иного взгляда и считали датой «ночной битвы» 345 г. [см.: Bury 1896], однако их точка зрения не приобрела широкой популярности и впоследствии рассматривалась в лучшем случае как одна из возможных гипотез.

      Третий подход к решению вопроса о датировке сражения под Сингарой был предложен Дж. Бьюри, согласно которому битва произошла в 344 г. [Bury 1896] Как показало дальнейшее развитие историографии, концепция Бьюри оказалась наиболее плодотворной и нашла отражение уже в фундаментальной «Кембриджской средневековой истории» [СМН 1911: 58], вышедшей в свет спустя всего 15 лет после опубликования британским исследователем своей статьи. В последующий период и вплоть до настоящего времени сражение под Сингарой датируется почти исключительно 344 г. [см., напр.: Portmann 1989; Schippmann 1990: 33; Mosig- Walburg 1999: 371; 2000: 112; Burgess 1999: 270-271; и др.]
      В отечественной историографии наблюдается не меньший разброс в датировках Сингарской битвы. Так, например, Н. Г. Адонц [Адонц 1922: 254] и А. Г. Сукиасян [Сукиасян 1963: 69] относили сражение под Сингарой к 345 г. В. Г. Луконин в одной из своих работ указывает, что «согласно Аммиану Марцеллину (Amin. Marc. XVIII, 5, 7), в 345 или 348 г. римские войска потерпели жесточайшее поражение от персов при Гилейе и Сингаре» [Луконин 1969: 41]12. Автор данных строк ранее также полагал, что «ночное» Сингарское сражение датировать точно невозможно, и оно могло произойти как в 344, так и в 348 г. [Дмитриев 2008: 173-174].
      На чем же основаны приведенные выше варианты датировки «ночной» битвы под Сингарой и, следовательно, что же стало основой дискуссии по этому вопросу?
      Отнесение битвы к 348 г. базируется, главным образом, на сведениях трех источников: «Хроники» Иеронима, «Константинопольских консулярий» и «Хронологических канонов» Якова Эдесского.
      Иероним упоминает о «ночной битве с персами под Сингарой» при описании событий двенадцатого года правления императора Констанция II (Hier. Chron. s. а. 348). Известно, что Констанций (как и два его брата — Константин и Констант) стал правителем после смерти Константина Великого 9 мая 337 г. [см.: Gregory 1991]. Следовательно, двенадцатый год пребывания у власти Констанция II — это период с мая 348 по май 349 гг. При этом известно, что Сингарская битва произошла летом. Таким образом, единственно возможной датой этого события, если следовать данным Иеронима, является 348 г.
      Что касается «Константинопольских консулярий», то в них упоминается о Сингарской битве как произошедшей в год консульства Филиппа и Салии (Philippo et Salia. His conss. helium Persicum fuit nocturnum) (Cons. Const. P. 236), т. е. также в 348 г.
      Наконец, у Якова Эдесского, как уже говорилось выше, под 660 г. селевкидской эры (=348 г. н. э.) сообщается о том, что «римляне сразились с персами в бою, произошедшем ночью» (Jac. Edes. Chron. сап. P. 311).
      Характерно, что дата 348 г. содержится исключительно в хрониках (т. е. текстах, отличающихся крайней лаконичностью и потому оставляющих мало возможностей для их верификации) или вытекает из них. Также следует отметить, что авторы всех трех хроник жили либо несколько, либо значительно позже рассматриваемого события; следовательно, они не являлись его участниками или хотя бы современниками, и могли опираться только на предыдущую письменную традицию или соответствующие устные предания. Кроме того, принимая во внимание диахронность появления трех рассмотренных выше источников, явно убывающую со временем (от наиболее раннего источника — «Хроники» Иеронима — к наиболее позднему — «Хронологическим канонам» Якова Эдесского) степень детализации описания Сингарской битвы и имеющиеся почти буквальные совпадения между текстами этих сочинений (особенно «Хроники» Иеронима и «Константинопольских консулярий»), мы уверенно можем констатировать факт заимствования сведений об интересующем нас событии одним писателем у другого [см.: Bury 1896: 303; Mosig-Walburg 1999: 333].
      Два других варианта датировки «ночной» битвы (344 и 345 г.) имеют один общий источник — это Юлиан Отступник. Главным и единственным надежным основанием для определения даты Сингарского сражения, исходя из сведений Юлиана, является его указание на то, что восстание Магненция произошло спустя шесть лет после «ночной» битвы (lui. Or. I, 26В). Между тем известно, что Магн Магненций объявил себя Августом 18 января 350 г. [PLREI: 532 (FI. Magnus Magnentius)] Таким образом, из сообщения Юлиана, действительно, теоретически могут вытекать две даты Сингарской битвы: лето 344 г. (если он не включал год сражения в число прошедших между «ночной» битвой и восстанием Магненция шести лет) и (что крайне маловероятно с точки зрения здравого смысла) лето 345 г. (в случае, если год сражения Юлиан считал первым из указанных шести лет) [см. также: Bury 1896: 303]. Иными словами, данные Юлиана весьма четко указывают на 344 г. как дату Сингарского сражения.
      Какой же из двух приведенных датировок «ночного» сражения под Сингарой (344 и 348 гг.) следует отдать предпочтение?
      Очевидно, что для ответа на этот вопрос следует определить и сопоставить степень достоверности имеющихся в нашем распоряжении источников. Как было отмечено выше, таковыми, являются, с одной стороны, историческое сочинение Иеронима, «Хронологические каноны» Якова Эдесского и «Константинопольские консулярий», с другой — панегирик Юлиана. Учитывая характер первой группы источников, их немногословность, явную зависимость друг от друга и удаленность во времени от рассматриваемых событий, надежность сообщаемых в них сведений следует поставить под сомнение. Что же касается Юлиана — современника Сингарской битвы, близкого родственника императора Констанция II и, потому, вне всякого сомнения, прекрасно осведомленного о «ночном» сражении римлян с персами — то его информации (по крайней мере, в части хронологии описываемых событий), напротив, мы можем полностью доверять. Как в связи с этим справедливо отметил Дж. Бьюри, подозревать Юлиана в том, что он на целых четыре года ошибся при датировке столь известного события, «так же абсурдно, как предположить, что принц королевского дома Пруссии, пишущий в 1875 г., может говорить о битве при Седане (1870 г. — В. Д.) как произошедшей через 10 лет после битвы под Садовой (1866 г. —В. Д.)» [Bury 1896: 302]13.
      Таким образом, Сингарское «ночное» сражение, описанное Юлианом и Либанием, следует датировать июлем — августом14 344 г.15
      III. ХОД БИТВЫ
      Попытаемся реконструировать ход «ночного» сражения, разбив его на ряд последовательных этапов. Отметим, что основными источниками информации по данному вопросу являются упомянутые речи Юлиана и — особенно — Либания; кроме того, отдельные эпизоды битвы кратко освещены в бревиариях Феста и Евтропия.
      1. Подготовка сторон к сражению. Силы и планы сторон
      Сведения о подготовительных мероприятиях персов и римлян, соотношении их сил и военных планах содержатся, к сожалению, только в панегирике Либания, в связи с чем требуют осторожного отношения. Из слов антиохийского автора следует, что летом 344 г. Шапур II готовил крупномасштабное вторжение на территорию Римской империи и не планировал ограничиться локальными операциями в приграничной полосе (Liban. Or. LIX, 100-101). Однако М. ДоджониС. Лью [Dodgeon, Lieu 1994: 329] полагают, что целью Шапура II был, «скорее всего, захват Сингары, нежели полномасштабное вторжение в стиле кампаний Шапура I»; К. Мосиг-Вальбург, со своей стороны, обосновывает мысль о том, что осада римских городов, включая Сингару, вообще не входила в планы персов, которые в ходе вторжения 344 г. стремились лишь к тому, чтобы «нанести армии Констанция II как можно больший урон и ослабить обороноспособность римских войск» [Mosig-Walburg 1999: 375-376]. Исходя из характера событий, последовавших за переходом персов через римскую границу (см. ниже), представляется, что точка зрения немецкой исследовательницы в большей степени соответствует действительности и потому является более предпочтительной.
      В войско, согласно Либанию, были привлечены, помимо обычных воинских подразделений, юноши и даже женщины, которые должны были выполнять функции обозных (Liban. Or. LIX, 100,114)16. Кроме того, армия Шапура II была усилена контингентами, сформированными из народов, проживавших на границах Персидской державы (Liban. Or. LIX, 100), что было в целом традиционно для сасанидской системы комплектования войска [см.: Дмитриев 2008: 27-44]. Однако, в полном соответствии с законами панегирического жанра, масштабы военных приготовлений персов Либанием явно преувеличены: так, он отмечает, что персы, согнав всех жителей страны под знамена шаханшаха, «оставили безлюдными все свои города», «шум от лошадей, людей и доспехов не давал возможности хоть немного уснуть даже тем, кто находился очень далеко», а «облако пыли, поднятое персидским войском, заполнило собою все небо» (Liban. Or. LIX, 101).
      Тем не менее, несмотря на всю эпичность процитированного пассажа, очевидно, что для успешного рейда в римские владения персы все же нуждались в многочисленной армии, а потому слова Либания являются художественным вымыслом лишь отчасти. Косвенные данные, позволяющие составить хотя бы примерное представление о численности персидской группировки, можно получить из сравнения данных Либания со сведениями Аммиана Марцеллина о вторжении персов в римскую Месопотамию в 359 г. Либаний указывает, что войско Шапура II переправилось через Тигр по трем мостам в течение одних суток (Liban. Or. LIX, 103); Аммиан, описывая события 359 г., в ходе которых персы после продолжительной (длившейся 73 дня) и ожесточенной осады овладели Амидой, потеряв при этом 30 тысяч человек (Аmm. Marc. XIX, 9, 9)17, отмечает, что армия Шапура переходила через р. Анзабу (совр. Большой Заб)18 по одному наводному мосту в течение трех дней (Ашш. Маге. XVIII, 7, 1-2). Таким образом, несложные, пусть даже и весьма приблизительные, подсчеты показывают, что войско персов в начале кампании 344 г. по своей численности примерно соответствовало персидской армии вторжения в 359 г., т. е. включало в себя — если даже допустить, что в 359 г. под Амидой Шапур II потерял не менее половины своего войска, — как минимум 60 тыс. воинов.
      Состав армии Шапура II позволяют определить указания Либания на то, что среди персов были лучники, конные лучники-гиппотоксоты, пращники, тяжелая пехота, тяжелая кавалерия (катафракты) (Liban. Or. LIX, 103) и копьеметатели (Ibid. 104).
      Узнав из донесений разведчиков о приближении персидской армии, Констанций II, как ни странно, не предпринял превентивных мер по отражению агрессии. Напротив, как пишет Либаний, император приказал римским приграничным частям «отступать со всей возможной скоростью, не беспокоить их (персов. —В. Д.) во время переправы через реку, не препятствовать их высадке, не мешать сооружению укреплений, и даже разрешить им копать рвы,... возводить частокол, чтобы укрыться за ним, запасаться водой...» (Liban. Or. LIX, 102). Антиохийский ритор объясняет это полководческим гением и хитростью Констанция, полагавшего, якобы, что если бы персы подверглись нападению в самом начале вторжения, то «они могли бы использовать это как удобный повод для бегства» (Liban. Or. LIX, 102), и, следовательно, римлянами была бы упущена крупная победа.
      Интересная в этой связи информация содержится в энкомии Юлиана. Он сообщает, что римляне уклонялись от прямого столкновения с персами потому, что не хотели «быть ответственными за открытие боевых действий после заключенного мира» (lui. Or. I, 23С). Юлиан, конечно же, лукавит. Ни о каком мирном договоре, подписанном между Римом и Ираном в предшествующие Сингарскому сражению годы, ни в римских, ни в персидских источниках не сообщается; боевые действия, возобновившись в 337 г., за год до истечения 40-летнего Нисибисского мира 298 г., длились почти непрерывно на протяжении всех последующих лет вплоть до очередного мирного договора 363 г.
      Гораздо более правдоподобным объяснением пассивности императора следует считать его традиционную нерешительность в конфликтах с внешним противником, ярко охарактеризованную Аммианом Марцеллином — намного более объективным автором, нежели Либаний или Юлиан. Сообщая о военных акциях Констанция II, Аммиан отмечает, что перед лицом вражеского нападения император, как правило, вел себя неуверенно и оттягивал начало активных ответных действий, «щадя своих солдат для междоусобной войны» (Аmm. Marc. XXI, 13, 2) и рассчитывая, что противник по тем или иным причинам откажется от агрессивных планов; в результате, как пишет автор «Деяний», «насколько во внешних войнах этот государь терпел урон и потери, настолько он возносился удачами в междоусобицах» (Аmm. Marc. XXI, 16, 15). Именно этим, а не далеко идущими стратегическими планами, следует объяснять бездействие Констанция II на начальном этапе персидского вторжения в 344 г.
      Переправившись через Тигр, персы в тот же день возвели полевое укрепление. Либаний пишет об этом с иронией, явно намекая на трусость персов и их желание поскорее укрыться за лагерными стенами: «Когда же возникла необходимость укрепить свои позиции, они (персы. —В. Д.) выстроили вокруг себя стену быстрее, чем греки под Троей» (Liban. Or. LIX, 103; ер.: Ноm. II. VII, 436-463). Однако саркастическое замечание Либания на самом деле следует расценивать как комплимент персидским военным инженерам, сумевшим сразу после форсирования серьезной водной преграды и в кратчайший срок организовать строительство укрепленного лагеря на вражеской территории.
      2. Расположение войск перед битвой. Начало сражения
      На следующий день, пользуясь бездействием римлян, персы смогли спокойно занять позицию на поле будущей битвы: согласно Либанию, они «расположили своих лучников и копьеметателей на вершинах гор и стенах (лагеря. — В. Д.); вперед, перед стеной лагеря, они выдвинули свои тяжеловооруженные отряды;
      остальные взялись за оружие и двинулись против врага, чтобы вызвать его на бой» (Liban. Or. LIX, 104).
      Таким образом, в боевых порядках персов можно выделить три боевых линии (по мере удаления от фронта):
      1)    легковооруженные конные лучники;
      2)     кавалерия катафрактов;
      3)     лучники, копьеметатели и пращники (на возвышенных местах).
      Исходя из этого, становится понятным тактический замысел Шапура II: легкой кавалерии нужно было атаковать римлян, вызвать их контратаку и затем притворным отступлением заманить неприятеля в зону поражения своих лучников, пращников и копьеметателей. Тяжеловооруженные всадники, традиционно являвшиеся главной ударной силой сасанидской армии [Никоноров 2005: 153-154; Дмитриев 2008: 11; Farrokh 2005: 30-31; Penrose 2005: 257], должны были, вероятно, нанести удар по ослабленному преследованием и подвергшемуся обстрелу противнику.
      Расположение римской армии наши источники столь детально не описывают, однако ясно, что войско Констанция II также приняло боевой порядок и приготовилось к битве — Юлиан говорит о правильном построении воинов, занявших позиции для предстоящего сражения (lui. Or. I, 23В).
      Момент начала сражения Либаний и Юлиан трактуют совершенно по-разному. Либаний, как было отмечено выше, указывает на то, что первыми в бой вступили персидские легковооруженные всадники (Liban. Or. LIX, 104). Юлиан же ни слова не говорит о том, что первая атака была предпринята персами: согласно ему, после затянувшегося пассивного противостояния «предводитель варварской армии (Шапур II. — В. Д.), высоко поднятый на щитах, узрел многочисленность наших войск, выстроенных в боевой порядок»; затем, будто бы пораженный увиденным, он тут же отдает своей армии приказ об отступлении с целью уйти за Тигр прежде, чем римляне пойдут в атаку и настигнут его войско (lui. Or. 1,23D). Иначе говоря, в изложении Юлиана битва начинается сразу с отхода персов и последовавшего за этим преследования римлянами отступающего противника.
      Еще два автора, сочинения которых содержат некоторые сведения о начальной фазе Сингарского сражения, — это Фест и Евтропий. Первый сообщает, что мучимые жаждой римские воины, невзирая на уговоры императора и наступление вечера, яростно ринулись в атаку на персидский лагерь (Fest. XXVII, 3). Согласно Евтропию, солдаты Констанция «нагло и безрассудно требовали дать сражение уже на закате дня» (Eutrop. X, 10, 1). Нетрудно заметить, что авторы бревиариев, по сути, излагают третью версию начала битвы: по их мнению, она была инициирована римлянами, атаковавшими персов незадолго до наступления темноты.
      Мы снова оказываемся в ситуации, когда наши источники сообщают противоречивую информацию, и сталкиваемся с необходимостью определения степени достоверности каждого из текстов. Представляется, что в данном случае наименьшего доверия заслуживает Юлиан. Во-первых, это связано с тем, что образ Шапура II, якобы пришедшего в панический ужас при виде римских легионов19, в панегирике будущего императора явно гиперболизирован. Из других, гораздо более объективных, источников (прежде всего «Деяний» Аммиана Марцеллина) мы знаем этого царя как необычайно храброго воина, не боявшегося подвергать себя опасности и подчас принимавшего личное участие в ожесточенных схватках (Amm. Marc. XIX, 7, 8). Во-вторых, вступая на римскую территорию, Шапур, безусловно, был прекрасно осведомлен о примерной (а возможно — и точной) численности войск противника, поскольку деятельность персидской военной разведки практически всегда отличалась высокой эффективностью [Дмитриев 2008; 2011]. На этом фоне указание Юлиана на то, что царь, внезапно пораженный большим количеством воинов противника, тут же обратился в бегство, выглядит несколько наивным и, безусловно, продиктовано жанровой спецификой его произведения. Исходя из сказанного, версия начала «ночного» сражения, излагаемая Юлианом, выглядит малоубедительной.
      В связи с этим более пристального внимания заслуживают данные Либания. Действительно, его сообщение о том, что персы первыми атаковали римлян, с одной стороны, согласуется с общим наступательным характером персидской военной стратегии [Дмитриев 2008: 156-157], а с другой — соответствует сасанидской тактике ведения боя на открытой местности, в рамках которой легкой коннице отводилась роль изматывания противника и оковывания его действий [Дмитриев 2008: 17,102, 117-118]. Кроме того, такое начало сражения четко вписывается в предполагаемый план Шапура II, который, как было отмечено выше, заключался в стремлении путем демонстративной атаки и последующего преднамеренного отступления «вытянуть» римлян из их расположения и подставить под обстрел лучников и копьеметателей, а также под удар персидских катафрактов. Наконец, именно такое начало битвы (маневрирование легкой конницы в виду римских войск, обстрел противника с дальней дистанции и т. п.), по всей видимости, и спровоцировало измотанных, страдающих от жажды солдат Констанция II на опрометчивые действия, описанные Фестом и Евтропием. Косвенным подтверждением нашего предположения является и тот факт, что в целом повествование Либания о ходе «ночного» сражения является намного более пространным и детализованным, нежели рассказ Юлиана, что, безусловно, делает известия антиохийского ритора (в том числе и о начальном этапе битвы) заслуживающими большего доверия.
      Таким образом, непосредственными инициаторами сражения под Сингарой следует считать персов, чья легкая кавалерия предприняла атаку на римские боевые порядки и, следовательно, начала битву.
      3.   Атака персов и контратака римлян
      Как указывает Либаний, преследование римлянами отступающих персов началась еще до полудня (Liban. Or. LIX, 107). Следовательно, предшествовавшая этому атака персидской легкой конницы началась утром, поскольку ей требовалось порядка трех — четырех часов (при средней скорости передвижения тренированной лошади шагом 6 км/ч, рысью — 13 км/ч) [Эзе 1983: 88] для того, чтобы оказаться вблизи римских частей, а они, напомним, располагались на расстоянии 100-150 стадий (18-27 км) от персидского лагеря. Учитывая, что восход солнца в районе Сингары в июле — августе происходит примерно между пятью и шестью часами утра20, то персидская атака должна была начаться не ранее пяти и не позже девяти часов утра, поскольку при более позднем выдвижении персов начало римского контрнаступления пришлось бы уже на вторую половину дня, что противоречило бы данным Либания. Каких либо подробностей о ходе персидской атаки антиохийский ритор не сообщает, однако очевидно, что свою главную тактическую задачу наступавшие подразделения персов успешно выполнили: как только при их приближении в войске Констанция II началось движение, они тут же стали отходить, и римляне, увидев отступающего противника, начали его преследовать. Либаний так описывает этот эпизод битвы: «Когда они (персы. — В. Д.) увидели, что римское войско пришло в действие, то тут же прекратили свое наступление, обратились в бегство и повели их (римлян. — В. Д.) в зону досягаемости метательного оружия с тем, что;бы они могли быть обстреляны с высоты...» (Liban. Or. LIX, 104).
      В результате после длительного (и по расстоянию, и по времени) преследования персов римское войско оказалось на подступах к персидскому лагерю. Предположительно, это должно было произойти между 15 и 17 часами21, что не только вытекает из наших расчетов, но и согласуется с сообщением Либания: «Преследование продолжалось большую часть дня... Они (римляне. — В. Д.) начали преследование до полудня, а занимать боевую позицию перед укреплением стали только вечером» (Liban. Or. LIX, 105, 107).
      По версии Юлиана, события развивались несколько иначе. Согласно его тексту, увидев, что персы начали отступать (напомним — без каких-либо попыток атаковать противника), «римские солдаты, взбешенные тем, что варвары могут избежать наказания за свое дерзкое поведение, стали требовать вести их в атаку, раздражаясь.. . приказом оставаться на месте, и в полном вооружении побежали вслед за врагом со всей возможной силой и скоростью... И так они пробежали около 100 стадий, и остановились только тогда, когда догнали парфян22... К этому времени уже наступил вечер» (lui. Or. I, 24А-24С). Исходя из того, что сведения Либания являются все же более обстоятельными и надежными, нежели данные Юлиана, мы можем констатировать, что последний по каким-то причинам (скорее всего, с целью выставить персов и их предводителя в невыгодном свете) опускает целый эпизод сражения (атаку персов) и начинает описание боя с наступления римлян и отхода персидских войск. В то же время, сообщение Юлиана о неподчинении солдат приказу императора, сыгравшее роковую роль для римлян, как будет показано ниже, имеет под собой основания и, кроме того, согласуется с данными остальных источников — Либания, Феста и Евтропия.
      4.   Приостановка римской контратаки на подступах к персидскому лагерю
      Либаний весьма подробно описывает положение, в котором оказались римские войска на момент приближения к лагерю персов, а также связанные с этим размышления Констанция: «Принимая во внимание ситуацию в целом, тяжесть их (римлян. — В. Д.) вооружения, преодоленное ими в ходе преследования расстояние, палящий зной Солнца, то, что они были измучены жаждой, приближение ночи и наличие лучников на вершинах холмов, он (Констанций II. — В. Д.) посчитал, что правильнее будет оставить персов в покое и положиться на судьбу» (Liban. Or. LIX, 107).
      Слова Либания находятся в разительном контрасте с его же, звучавшими чуть выше, рассуждениями о полководческом таланте Констанция II, далеко идущих тактических замыслах императора и его стремлении к полному уничтожению вторгшихся на римскую территорию персидских войск (Liban. Or. LIX, 102). Более того, эти строки тесно перекликаются с уже приводившимся выше непредвзятым мнением Аммиана Марцеллина о граничившей с трусостью осторожности Констанция. Все это еще раз показывает, что инициатива находилась в руках персов, и сражение развивалось по плану, разработанному персидским командованием; римляне же целиком и полностью действовали в русле тактики, навязанной им противником.
      После того как оба войска заняли позиции перед персидским лагерем, в битве наступила некоторая пауза. Ни та, ни другая сторона не переходила к активным действиям, но именно теперь, когда лицом к лицу встретились основные силы противоборствующих армий, наступила решающая фаза боя. Его исход зависел от того, что предпримет в ближайшие время каждая из сторон. При этом все возрастающее влияние на ситуацию начал оказывать временной фактор: во второй половине лета Солнце в районе Сингары садится за горизонт приблизительно между 18 час. 40 мин. и 19 час. 30 мин., а потому времени на подготовку к решительным действиям у противников было не так уж много (не более одного — полутора часов).
      Отсутствие в данной ситуации активных действий со стороны римлян легко объясняется все той же нерешительностью Констанция II как полководца. Что же касается персов, то следует отметить, что в сасанидской военной теории было принято по возможности оттягивать начало сражения на вторую половину или конец дня, поскольку в случае неудачи у войска был шанс избежать полного разгрома, скрывшись от противника под покровом темноты [см.: Дмитриев 2008: 98-100]. Таким образом, в сложившейся обстановке персы успешно использовали предоставленную римлянами возможность следовать собственным правилам ведения войны.
      5.   Захват римлянами лагеря персов
      Обстоятельства, приведшие к возобновлению сражения, и последовавшие за этим события по причине своей неординарности вызвали повышенный интерес у писателей, и потому сообщения о них присутствуют в большинстве источников, описывающих битву под Сингарой; кроме того, данный эпизод «ночной» битвы является, пожалуй, единственным, по поводу которого расхождений между источниками практически нет.
      Из сведений Либания (Liban. Or. LIX, 108), Юлиана (lui. Or. 1,24A), Феста (Fest. XXVII, 3), Евтропия (Eutrop. X, 10, 1), Иеронима (Hieran. Chron. s. a 348) и Павла Орозия (Oros. VII, 29, 6) следует, что римские солдаты, изнывающие от жары и измученные жаждой, измотанные продолжительным преследованием персов и раздраженные наступившим затем бездействием, фактически подняли бунт, требуя от Констанция II немедленно вести их в атаку на врага, а затем, так и не дождавшись соответствующего приказа, невзирая на уговоры и предупреждения императора, самовольно ринулись в бой.
      За всю историю римско-персидских войн III—VII вв. подобного (бунтов во время сражения, да еще прямо на поле боя) не случалось никогда — ни до, ни после Сингарской битвы. С одной стороны, это указывает на то, что «ночная» битва действительно была одним из самых необычных и выделяющихся на общем фоне событий в истории римско-персидского противостояния в ближневосточном регионе; в значительной мере именно этим объясняется внимание, уделявшееся Сингарскому сражению в позднеантичной и раннесредневековой историографии. В то же время такое поведение солдат императорской армии в период правления Констанция II является вполне логичным и хорошо вписывается в общую тенденцию развития военной системы Поздней Римской империи, состоявшую, помимо прочего, и в падении уровня воинской дисциплины в римских вооруженных силах. Ярким проявлением указанных процессов служат частые военные мятежи, систематически вспыхивавшие в римских боевых частях как на востоке, так и на западе Империи [Федорова 2001а; 20016]. Более того, именно самовольные действия римских воинов (в частности, отрядов сагиттариев и скутариев) спровоцировали начало печально известной Адрианопольской битвы 378 г. (Аmm. Marc. XXXI, 12, 16), в результате которой римская регулярная армия фактически перестала существовать, превратившись в конгломерат варварских наемных дружин23. Наконец, столь явное невыполнение римскими воинами приказа главнокомандующего и, более того, навязывание солдатами своей воли императору стали возможны во многом благодаря бездарному военному руководству самого Констанция II, что вело к снижению его авторитета как военачальника, а в критической ситуации могло стать одним из факторов дестабилизации обстановки в войсках, что и произошло в ходе Сингарской битвы.
      Из наших источников следует, что после того, как римское войско, проигнорировав приказ императора, ринулось в бой, у стен лагеря произошла короткая стычка между римской пехотой и персидскими катафрактами, в ходе которой, если верить словам Либания, римляне нашли способ эффективной борьбы с вражескими всадниками: «Пеший солдат отходил в сторону от мчащегося на него всадника и этим делал его атаку бесполезной, в то время как сам поражал наездника, когда тот проезжал мимо, своей палицей в висок и повергал его на землю, а затем легко расправлялся с ним» (Liban. Or. LIX, 110). В результате римские воины приблизились вплотную к лагерю и каким-то образом пробили брешь в стене (как пишет Либаний, «окружающая лагерь стена была разрушена от верха до самого основания»: Liban. Or. LIX, ПО).
      Юлиан, в отличие от Либания, не приводит деталей относительно столкновения под стенами лагеря и его штурма римлянами; он лишь замечает, что римские воины, преследуя отступающих персов, «остановились только тогда, когда догнали парфян, в поисках убежища укрывшихся внутри укрепления, которое они недавно построили... Наши люди быстро захватили лагерь...» (Iul. Or. I, 24С).
      В приведенных описаниях поражает прежде всего быстрота и легкость, с которой воинам Констанция удалось преодолеть сопротивление персов и ворваться в их лагерь: на все это, с учетом времени, ушедшего на препирательства между солдатами и императором, римлянам, судя по всему, потребовалось не более полутора часов. Привлекает к себе внимание и фраза Либания о том, что «не было никого, кто бы остановил их» (Liban. Or. LIX, ПО). Кроме того, чуть ниже антиохийский автор прямо говорит о том, что «вместо того, чтобы сопротивляться атакующим и сражаться в рукопашной схватке, они (персы. — В. Д.) пустились в бегство... Они даже не стали защищать стены и бросили свое укрепление» (Liban. Or. LIX, 117).
      Это (особенно в сочетании с последующими событиями, которые будут рассмотрены ниже) дает веские основания полагать, что персы преднамеренно оставили свой лагерь римлянам, организовав, по сути, лишь видимость его защиты — точно так же, как до этого они устроили демонстративную атаку, а затем — притворное отступление. Просчитанная до мелочей хитрость Шапура удалась: римские воины, обессиленные преследованием врага под палящими лучами солнца, оторвавшиеся от своего обоза и испытывающие невыносимую жажду, неизбежно должны были стремиться к захвату персидского лагеря любой ценой — это была единственная возможность добыть драгоценную воду. Таким образом, возвращаясь к началу столкновения у стен персидского лагеря, отметим, что приказ Констанция не вступать в бой был, по сути, неосуществим поскольку фактически обрекал римлян на невыносимые муки жажды; персидский царь, безусловно, понимал это и делал ставку на безвыходность положения римской армии в случае успешного выполнения первой части своего замысла — выманивания римлян к своему лагерю, которая, как мы видели, была полностью реализована.
      Захватив укрепление персов, римляне перебили всех застигнутых там врагов (lui. Or. I, 24С); видимо, это был небольшой арьергард, которым Шапур II решил пожертвовать для достижения своей главной цели. Более того, в пылу боя воины Констанция, по всей видимости, не пощадили даже местных жителей (напомним при этом, что все описываемые события происходили на римской территории): Либаний отмечает, что римские солдаты «грабили палатки и выносили продукты тех, кто трудился по соседству, и они убили всех, кого поймали; в живых остались только те, кто смог спастись бегством» (Liban. Or. LIX, 112).
      По словам Юлиана, после захвата лагеря римляне «проявляли великую храбрость в течение длительного времени, но затем стали обессиливать от жажды, и когда они случайно нашли емкости с водой, то испортили славную победу и дали противнику возможность спасти себя от поражения» (lui. Or. I, 24С). По сути Юлиан прямо говорит о том, что, оказавшись в персидском лагере и добыв желанную воду, римляне потеряли способность сохранять какое-либо подобие дисциплины и порядка, что серьезно изменило характер битвы. Примерно ту же мысль, но в несколько завуалированной форме, высказывает и Либаний: «Когда поражение (персов. — В. Д.) стало уже очевидным, им (римлянам. — В. Д.) требовался только еще более блистательный день, если бы это было возможно, для завершения своих подвигов...» (Liban. Or. LIX, 112).
      Таким образом, Либаний, как и Юлиан, констатирует, что успеха римлянам добиться не удалось, но он объясняет это не тем, что после захвата персидского лагеря действия римлян превратились в необузданный грабеж, а наступлением ночи, которая не позволила им «применить свое оружие в привычной для них манере» (Liban. Or. LIX, 112).
      К вопросу о том, каким образом персам, используя наступившую темноту, удалось «отомстить за свое поражение» и помешать римлянам «закрепить свой успех», мы еще вернемся. Однако наши главные источники — Либаний и Юлиан — содержат упоминание еще об одном событии, произошедшем в ходе захвата римскими солдатами персидского лагеря, которое заслуживает отдельного рассмотрения. Оба автора говорят о том, что в стане противника римляне обнаружили сына персидского царя (Liban. Or. LIX, 117; lui. Or. 1,24D). Расхождения между данными Либания и Юлиана незначительны: по версии антиохийского автора, сасанидский принц был взят в плен и после издевательств казнен; Юлиан же ничего не сообщает о пытках и казни, но, отчасти дополняя Либания, пишет о том, что вместе с царевичем в плен попала и вся его свита. При этом в качестве источника информации о пленении сына Шапура II Либаний называет свидетельства персидских перебежчиков (Liban. Or. LIX, 119). Учитывая, что речь Юлиана была написана позже панегирика Либания, а также то, что обоих авторов связывали тесные дружеские отношения, можно с уверенностью предположить, что сообщение о захвате сасанидского наследника престола в сочинении Юлиана носит несамостоятельный характер и является своего рода реминисценцией аналогичного сюжета из речи Либания. Следует также отметить, что наши авторы, к сожалению, не называют имени плененного персидского принца.
      Единственным текстом, где содержится более или менее определенное указание на то, как звали Сасанида, попавшего под Сингарой в руки римлян, является Феста, указывающий, что в ходе одного из сражений римлян с персами в правление Констанция погиб некий Нарсе (Narasarensi24 autem, ubi Narseus occiditur: Fest. XXVII, 3), который, в свете сообщений Либания и Юлиана, предположительно может быть идентифицирован как упомянутый ими сын Шапура II25.
      По некоторым косвенным признакам можно предположить, что глухой и сильно искаженный отголосок известий о том, что в ходе войн между Констанцием II и Шапуром II пострадал кто-то из представителей персидской правящей династии, имеется у Зонары (Zon. XIII, 5), о чем уже говорилось выше. Он пишет, что это был сам Шапур, однако данная информация не подтверждается другими источниками, и потому может рассматриваться в лучшем случае как несущественное дополнение к сообщениям наших основных источников.
      Еще более запутанным вопрос о возможной гибели под Сингарой сасанидского царевича делает упоминание Феофана Исповедника о том, что сын Шапура II по имени Нарсе погиб во время битвы с римлянами, произошедшей, судя по его словам, в районе Амиды еще при жизни Константина Великого (Theophan. А.М. 5815) (=322/323 г.). Во-первых, Феофан допускает явный анахронизм, поскольку войны Рима с Ираном, временно прекратившиеся в 298 г., возобновились только после смерти Константина в 337 г., а потому какой-либо битвы с персами (в том числе — при Амиде) в период правления этого императора быть просто не могло; во-вторых, не согласуется с данными Либания, Юлиана и Феста локализация Феофаном сражения, в ходе которого, якобы, погиб сын Шапура, в районе Амиды; ну и, наконец, в-третьих, весьма проблематичным является наличие у Шапура II в 322/ 323 г. сына, способного участвовать в боевых действиях, ибо самому Шапуру, родившемуся в 309 г., в это время едва исполнилось 14 лет26.
      Отсутствие имени взятого римлянами в плен представителя династии Сасанидов в речах Либания и Юлиана, и, напротив, его наличие в сочинении Феста — весьма примитивном и кратком изложении римской истории, где всему IV в. уделено лишь несколько страниц, — заставляет с осторожностью относиться к сведениям всех трех авторов. Не может не вызывать сомнения и опора Либания на сообщения персидских перебежчиков. Хотя сам ритор пишет, что «им нельзя не доверять», ибо, как ему кажется, «не станут же они услаждать (римлян. — В. Д.) выдумками об опасностях» (Liban. Or. LIX, 119), тем не менее, данные, полученные таким путем, часто являлись дезинформацией, целенаправленно распространяемой персами для введения противника в заблуждение [Дмитриев 2008: 150]. Кроме того, обращает на себя внимание и тот факт, что ни в одном другом источнике («Хронографию» Феофана мы в данном случае исключаем по причине как ее вторичности по отношению к текстам, синхронным с Сингарской битвой, так и крайне неясной и явно ошибочной трактовки сюжета, связанного с гибелью царевича Нарсе) ни слова (!) не говорится о таком значительном событии, каким должно было явиться пленение и смерть сына самого Шапура II [cp.: Mosig-Walburg 2000: 152]. Безусловно, римская официальная пропаганда не преминула бы использовать столь удачный повод для возвеличивания императора и всего Римского государства, что, вне всякого сомнения, должно было бы отразиться в многочисленных литературных памятниках той и последующих эпох — ведь именно такой резонанс вызвало пленение римлянами в ходе битвы при Сатале (297 г.) семьи шаханшаха Нарсе (293-302) и захват его казны, о чем упоминают Аврелий Виктор (Aur. Viet. De Caes. XXXIX, 35), Фест (Fest. XXV, 3), Евтропий (Eutrop. IX, 25, 1), Иероним (Hier. Chron. s. a. 302), Павел Орозий (Oros. VII, 25, 11), ФавстБузанд (III, 21) [Ееворгян 1953: 45-47], Иордан (lord. Get. ПО), Петр Патрикий (Petr. Patr. Fr. 13), Иоанн Малала (Malal. Chron. XII, 39), Феофан (Theophan. А. М. 5793) и Зонара (Zon. XII, 31). Однако, как уже было отмечено, за исключением двух панегириков и одного бревиария — сочинений, жанровая принадлежность которых отнюдь не вызывает доверия к содержащейся в них информации, — во всей массе источников по римской истории IV столетия нет даже намека на якобы произошедшее в ходе Сингарской битвы пленение сасанидского царевича.
      Все это не позволяет дать абсолютно однозначный ответ на вопрос о том, соответствует ли действительности сообщаемая Либанием и Юлианом информация о пленении и казни римлянами персидского наследника престола. Неслучайно поэтому, что к сведениям о гибели под Сингарой сына Шапура II специалисты относятся очень по-разному27. Тем не менее, в силу практически полного отсутствия в источниках (за исключением только двух писателей — Либания и Юлиана) каких-либо сообщений о взятии в плен и убийстве римлянами сасанидского принца, данный сюжет следует считать если не фантазией авторов панегириков, включенной ими в свои произведения с целью превознести императора Констанция и, таким образом, добиться расположения с его стороны28, то, как было отмечено выше, результатом введения римлян в заблуждение персидскими перебежчиками.
      6.   Завершающая фаза сражения
      О том, что произошло дальше, сообщают Либаний и Фест. По словам первого, когда сражение вступило в последнюю (собственно «ночную») фазу, римляне были обстреляны с холмов и забросаны копьями, в результате чего «потеряли доблестных мужей» (Liban. Or. LIX, 112). Еще более детально этот эпизод сражения описывает Фест: «После бегства царя, придя в себя после битвы и с помощью факелов отыскав желанную воду, они (римляне. — В. Д.) были погребены под тучей стрел, ибо сами безрассудно указали огнями, горящими в ночи, точное направление пускаемым по себе стрелам» (Fest. XXVII, 3).
      Приведенные сообщения Либания и Феста окончательно проясняют ситуацию и позволяют весьма детально восстановить события, последовавшие за захватом римлянами персидского лагеря. Очевидно, что на этом этапе сражения Шапуру вновь удалось перехитрить Констанция: вступив почти без боя в оставленный персами лагерь, римляне посчитали битву завершенной и приступили к поиску того, ради чего они ринулись на штурм вражеских укреплений — питьевой воды и добычи. Найдя емкости с водой, а также брошенное в лагере имущество, римские солдаты учинили ни кем не контролируемый грабеж. Поскольку к этому времени уже опустилась ночь, они были вынуждены зажечь факелы, которые стали прекрасным ориентиром для персидских стрелков и копьеметателей, засевших на окружающих лагерь вершинах холмов. В результате оказавшиеся в лагере римские воины подверглись массированному обстрелу с разных направлений. Мы не имеем точных данных о потерях, понесенных римлянами во время этих событий, однако слова Юлиана о том, что битва стоила римскому войску «потери всего трех или четырех человек» (lui. Or. I, 24D), в свете данных Либания и Феста не выдерживают никакой критики, особенно если учесть непревзойденное мастерство персидских стрелков из лука [Никоноров 2005: 157; Дмитриев 2008: 18, 102-108].
      Подвергшиеся обстрелу римляне сумели все же организовать какие-то ответные действия, о чем сообщает Либаний: «Лишенные из-за ночной темноты возможности ориентироваться, наступавшие на легковооруженных, сила которых заключалась в ведении боя на расстоянии, утомленные действиями против свежих войск, гоплиты... все же вытеснили противника с его позиций» (Liban. Or. LIX, 112). Сам по себе факт контратакующих мероприятий римлян, предпринятых в ответ на обстрел со стороны противника, выглядит вполне правдоподобно, однако малоубедительной является констатация Либанием успешности ответных действий римских воинов. Напомним, что речь идет о тяжелой пехоте, в полной темноте атакующей гораздо более подвижные, к тому же расположенные на возвышенностях легковооруженные персидские отряды. Более реалистичным представляется несколько иной вариант развития событий: причинив дезорганизованному противнику максимально возможный (и, судя по всему, весьма ощутимый) урон, персидские лучники и копьеметатели оставили свои позиции и под покровом ночи покинули поле боя.
      Отметим в связи с этим, что сведения Либания в какой-то мере могут пролить свет на происхождение приведенного выше указания Юлиана на крайнюю незначительность причиненного римлянам урона. Действительно, римская тяжелая пехота, двинувшаяся в направлении персидских лучников уже после того, как подверглась обстрелу на территории захваченного вражеского лагеря, судя по всему, почти не понесла потерь в ходе своей контратаки, поскольку активного противодействия римлянам персы уже не оказывали. Юлиан же, по всей видимости, допустил неточность, отнеся свое замечание о потере римской стороной «всего трех или четырех человек» к чуть более раннему этапу битвы — обстрелу персами находящихся в их лагере римлян.
      Данные события — попытка римлян предпринять контратаку и отход персов с последующим возвращением на свою территорию — фактически завершают Сингарское «ночное» сражение. Однако существует еще одна проблема, которой я вскользь коснулся по ходу изложения и по поводу которой источники сообщают крайне противоречивую информацию. Речь идет о том, ради чего, собственно, и затеваются все битвы — о победе.
      IV. ИТОГИ БИТВЫ: ЧЬЯ ПОБЕДА?
      Ответ на вопрос о том, на чьей стороне оказалась победа в результате того или иного сражения (в том числе — и рассмотренного выше), далеко не всегда являет­ся очевидным в силу, по крайней мере, трех обстоятельств, последнее из которых особенно актуально при изучении военной истории эпохи древности:
      1)    нечеткость критериев самого понятия «военная победа»;
      2)    зачастую имеющая место объективная неочевидность результатов сражения (типичный пример — Бородинская битва [Юлин 2008: 120]);
      3)    недостаточная информативность и необъективность источников, содержащих информацию о битве и ее результатах.
      Кроме того, оценка результатов любого вооруженного конфликта (будь то кратковременная стычка или же полномасштабная война) будет зависеть и от того, какие цели ставились его участниками, а также каковы были последствия этого столкновения для противоборствующих сторон в обозримой перспективе.
      Первоочередное значение для определения победителя, безусловно, имеют критерии, в соответствии с которыми мы можем более или менее однозначно сказать, что в данном случае победа досталась той или иной стороне. При этом очевидно, что критерии достижения либо недостижения победы будут различаться в зависимости от того, какой характер (или уровень) имеют анализируемые военные события — тактический, оперативный или же стратегический. Исходя из того, что «ночная» битва под Сингарой была единичным боевым столкновением, непосредственно не связанным с другими военными акциями, она имела тактическое значение; в связи с этим к ней применимы критерии победы в отдельном бою, сформулированные признанным классиком военной теории К. Клаузевицем, который по этому поводу писал: «Если мы еще раз бросим взгляд на совокупное понятие победы, то найдем в нем три элемента:
      1)    большие потери физических сил противника29;
      2)     такие же — моральных30;
      3)    открытое признание в этом, выраженное в отказе побежденного от своего намерения» [Клаузевиц 1934: 164].
      Однако очевидно, что для оценки материального и морального ущерба, понесенного сторонами в Сингарской битве, мы располагаем явно недостаточным материалом, к тому же представляющим взгляд лишь одной — римской — стороны31. В связи с этим, согласно тому же Клаузевицу, главным признаком, который в такой ситуации позволяет сколько-нибудь определенно говорить о том, достигнута победа в бою или нет, является наличие третьего элемента победы, о котором, в свою очередь, можно судить по общественно-политическому резонансу, вызванному результатами той или иной битвы. Как отмечает Клаузевиц, эта черта — «единственная, которая производит впечатление на общественное мнение вне армии (курсив мой. — В. Д.), воздействует на народы и правительства обеих воюющих сторон и на все другие причастные страны» [Клаузевиц 1934: 164]. От себя, отчасти перефразируя, отчасти развивая мысль Клаузевица, добавлю, что достаточно четким критерием «победоносности» какого-либо сражения следует считать не только общественное мнение, но и восприятие его итогов в исторической памяти того или иного народа.
      Иными словами, в данном случае для определения победителя в «ночной» битве 344 г. необходимо рассмотреть оценку итогов этого события, по возможности, в шантажированных (каковыми, конечно же, не являются панегирики Либания и Юлиана32) источниках. При этом, безусловно, приоритет необходимо отдать тем из них, которые были написаны уже после смерти Констанция II, поскольку лишь в этом случае можно говорить о непредвзятости того или иного автора в трактовке произошедших в правление данного императора событий. Из всех текстов, содержащих сведения о Сингарской битве, к таковым можно отнести сочинения Феста, Евтропия, Аммиана Марцеллина, Иеронима, Павла Орозия, Сократа Схоластика, Якова Эдесского, Иоанна Зонары и «Константинопольские консулярии», причем Яков Эдесский, «Константинопольские консулярии» и Зонара вообще ничего не сообщают об итогах «ночной» битвы, ограничиваясь, как было отмечено выше, простой констатацией события. В произведениях остальных шести авторов об итогах «ночной» битвы говорится в следующих строках33:
      1. Фест: «Однако, в битвах при Сисаре, Сингаре и еще раз при Сингаре, в которой участвовал сам Констанций, и при Сикгаре, а также при Констанции и когда была захвачена Амида, государство терпело жестокий ущерб при этом императоре... В ночной же битве при Элейе неподалеку от Сингары исход всех (персидских. — В. Д.) вторжений мог быть уравновешен, если бы император, обращаясь к своим обезумевшим от жестокости воинам, смог отговорить их от вступления в битву в неподходящее время, тем более что и характер местности, и наступившая ночь были против (римлян. — В. Д.)» (Fest. XXVII, 2-3).
      2. Евтропий: «Все битвы (Констанция II. — В. Д.) против Шапура кончались неудачно, кроме, пожалуй, одной, у Сингары, где он упустил явную победу из-за недисциплинированности своих солдат, ибо они нагло и безрассудно требовали дать сражение уже на закате дня» (Eutrop. X, 10, 1).
      3. Аммиан Марцеллин: «После непрерывного ряда войн и особенно событий при Элейе и Сингаре, где в ожесточенной ночной битве наши (римские. — В. Д.) войска потерпели жесточайшее поражение, персы не завладели еще Эдессой, не захватили мостов на Евфрате» (Ашш. Marc. XVIII, 5, 7).
      4. Иероним: «Ночное сражение против персов под Сингарой, в котором мы потеряли и без того сомнительную победу из-за упрямства наших войск» (Hieran. Chron. s. а. 348).
      5.  Павел Орозий: «Констанций без особого успеха провел девять сражений против персов и Шапура... В конце концов, когда он, принужденный возмущенными и разнузданными требованиями солдат, начал битву ночью, упустил почти обретенную победу, да мало того, был побежден» (Oros. VII, 29, 6).
      6.  Сократ Схоластик: «Констанций не имел ни в чем успеха, ибо в ночном сражении, которое происходило в пределах римской и персидской империи, персы, пусть и на короткое время, одержали верх» (Socr. Schol. II, 25, 5).
      Как мы видим, из шести авторов четыре — Фест (хотя и в несколько завуалированной форме), Аммиан, Орозий и Сократ — считают победителями персов, двое (Евтропий и Иероним) результат сражения для римской стороны уклончиво трактуют как «упущенную победу». Как мы видим, однозначно о победе римлян не говорится ни в одном (!) из рассмотренных источников. Таким образом, «общественное мнение вне армии», являющееся, по Клаузевицу, наиболее показательным критерием результата той или иной конкретной битвы, в данном случае было явно не на стороне римлян. При этом следует учесть, что мы располагаем текстами только римско-византийского происхождения, т. е. источниками заведомо антиперсидской направленности. Нетрудно представить, насколько же еще более очевидной выглядела бы победа Шапура, если бы в нашем распоряжении имелись сообщения о битве под Сингарой, представляющие точку зрения самих персов.
      V. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
      Итак, материал из проанализированных выше источников позволяет утверждать, что «ночное» сражение под Сингарой, достаточно подробно описанное в панегириках Либания и Юлиана, а также (более сжато или фрагментарно, зачастую — на уровне краткого упоминания) в сочинениях Феста, Евтропия, Аммиана Марцеллина, Иеронима, Павла Орозия, Сократа Схоластика, Якова Эдесского, Иоанна Зонары и в «Константинопольской консулярии», произошло летом (в июле или августе) 344 г. на равнине, расположенной непосредственно к западу от Тигра в направлении Сингары. Дата «ночной» битвы, содержащаяся в хрониках Иеронима и Якова Эдесского, а также в «Константинопольской консулярии» (348 г.), должна быть отнесена к другому сражению, также произошедшему под Сингарой, но четырьмя годами позднее.
      В ходе Сингарской битвы 344 г., растянувшейся (вместе с подготовительной фазой) на два дня, можно выделить ряд этапов:
      Первый день:
      —      переход персидской армии через Тигр;
      —      сооружение на западном (римском) берегу Тигра укрепленного лагеря.
      Второй день:
      —    расстановка войск на поле боя; атака сасанидской легкой кавалерии и ее притворное отступление к своему лагерю с целью изматывания противника и его заманивания в зону досягаемости персидских лучников и дротикометателей;
      —    временное прекращение боя на подступах к персидскому лагерю из-за приостановки римской контратаки, что, в свою очередь, было связано с опасением Констанция II оказаться в подготовленной персами засаде;
      —    бунт в римском войске и предпринятое вопреки приказу императора нападение римлян на персидский лагерь, начавшееся с наступлением темноты; оставление персами своего лагеря и его захват римским войском;
      —    обстрел расположившимися на соседних высотах сасанидскими лучниками и копьеметателями заполнивших персидский лагерь римских воинов; возвращение армии Шапура II на свою территорию.
      На всех этапах битвы инициатива находилась в руках персов, император Констанций же действовал в русле персидской стратегии, что позволило Шапуру II достичь поставленной цели, заключавшейся, вероятнее всего, не в захвате Сингары или разорении римских владений, а в причинении противнику как можно более серьезных военных потерь. При этом сообщаемая некоторыми латинскими и греческими авторами информация о пленении и убийстве римлянами сасанидского царевича, скорее всего, не соответствует действительности и является результатом либо заблуждения, либо сознательного искажения фактов.
      По вопросу о том, кто же победил в «ночном» сражении 344 г., источники содержат противоречивые (зачастую — полярно противоположные) сведения. Однако, как показывает более тщательное изучение источникового материала в сочетании с анализом результатов битвы под Сингарой с военно-теоретической точки зрения, победа оказалась на стороне персов.
      Литература
      1.  Источники
      Amm. Marc. — Ammianus Marcellinus. Römische Geschichte / Lateinisch und Deutsch und mit einem Kommentar versehen von W. Seyfarth. Bd. 1-4. Berlin, 1968-1971; Аммиан Mapцеллин. История /Пер. с лат. Ю. А. Кулаковского и А. И. Сонни. Вып. 1-3. Киев, 1906-1908.
      Aur. Vict. De Caes. — Sexti Aurelii Victoris De Caesaribus historia // Sexti Aurelii Victoris Historia Romana / Ex editione Th. Chr. Harlesii. Londini, 1829.
      Cass. Dio. — Dionis Cassii Cocceiani Historia romana / Cum annotationibus L. Dindorfii. Vol. 1-5. Lipsiae, 1863-1865.
      Cons. Const. — Consularia Constantinopolitana ad a. CCCXCV cum additamento Hydatii ad a. CCCCLXVIII: accedunt concularia chronici paschalis / Ed. Th. Mommsen// MGH (AA). Vol. IX. 1892. P. 196-248.
      Eutrop. —Eutropii Breviarium historiae romanae / Ed. F. Ruehl. Lipsiae, 1887; Евтропий. Краткая история от основания города / Пер. с лат. А. И. Донченко // Римские историки IV века. М., 1997. С. 5-76.
      Fest. — Festi Breviarium rerum gestarum populi romani / Ed. G. Freytag. Leipzig, 1886.
      Hier. Chron. —Die Chronik des Hieronymus / Ed. R. W. O. Helm. Berlin, 1956; Иероним Стридонский. Изложение хроники Евсевия Памфила // Творения блаженного Иеронима Стридонского. Ч. 5. Киев, 1880. С. 345М08.
      Horn. II. — Homer. The Iliad / With an English translation by A. T. Murray. London, 1828; F омер.
      Илиада / Пер. с древнегреч. Н. Енедича. СПб., 2001. lord. Get. —Iordanis De origine actibusque Getarum (Getica) /Rec. Th. Mommsen //MGH (AA). Vol. V/l. 1882. P. 53-138; Иордан. О происхождении и деяниях гетов. Getica / Пер. с лат. Е. Ч. Скржинской. М., 1960.
      Iul. Or. I — Julianus. Oration I. Panegyric in honour of the Emperor Constantius // The works of the Emperor Julian. Vol. 1 / Ed. by T. E. Page,M. A. and W. H. D. Rouse. Cambridge, 1913. P. 4-127.
      Jac. Edes. Chron. can. — The Chronological canons of James of Edessa // ZDMG. T. 53. 1899. S. 261-327.
      Liban. Or. LIX —Libanius. Oratio LIX //Libanii opera. Vol. IV / Rec. K. Foerster. Lipsiae, 1908. S. 201-296; Либаний. Хвалебное слово царям, в честь Констанция и Константа / Пер. с древнегреч. С. Шестакова//Речи Либания. T. I. Казань. С. 394-444.
      Liban. Or. XVIII — Libanius. Oratio XVIII // Libanii opera. Vol. II / Rec. R. Foerster. Lipsiae, 1904. S. 222-371; Либаний. Надгробная речь Юлиану / Пер. с древнегреч. С. Шестакова // Речи Либания. T. I. Казань. С. 308-394.
      Malal. Chron. — Ioannis Malalae Chronographia / Rec. I. Thum. Berolini, Novi Eboraci, 2000; The Chronicle of John Malalas / Transi, by E. Jeffreys, M. Jeffreys and R. Scott. Melbourne, 1986.
      Oros. — Pauli Orosii Historiarum adversus paganos libri VII / Rec. C. Zangemeister. Lipsiae, 1889; Павел Орозий. История против язычников / Пер. с лат. В. М. Тюленева. СПб., 2004.
      Petr. Patr. Fr. —Petri Patricii Fragmenta//FHG. Vol. 4. 1851. P. 181-191; Отрывки из истории патрикия и магистра Петра // Византийские историки Дексипп, Эвнапий, Олимпиодор, Малх, Петр Патриций, Менандр, Кандид, Ноннос и Феофан Византиец / Пер. с древне­греч. С. Дестуниса. СПб., 1860. С. 293-310.
      Proc. Bell. —Procopii De bellis libri I-VIII //Procopii Caesariensis Opera omnia. Vol. I—II / Rec. J. Нашу. Lipsiae, 1905.
      Ptol. — Claudii Ptolemaei Geographica. Vol. 1-3 / Ed. C. F. A. Nobbe. Lipsiae, 1843-1845. Socr. Schol. — Socratis Scholastici Ecclesiastica Historia with the Latin translation of Valesius / Ed. R. Hussey. T. I—III. Oxonii, 1853 ; Сократ Схоластик. Церковная история / Пер. с древнегреч. Санкт-Петербургской духовной академии. М., 1996.
      Theophan. — Theophanis Chronographia / Rec. C. de Boor. Lipsiae, 1883; Феофан. Летопись Византийца Феофана от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта / Пер. с древнегреч. В. И. Оболенского и Ф. А. Терновского. М., 1891.
      Zon. — Ioannis Zonarae Epitome Historiarum / Ed. L. Dindorfius. Vol. I-V. Lipsiae, 1868-1874.
      2. Исследования
      Адонц 1922: Адонц Н. Г. Фауст Византийский как историк // ХВ. Т. 6/3. С. 235-272.
      Геворгян 1953: История Армении Фавстоса Бузанда / Пер. с древнеарм. М. А. Геворгяна. Ереван (Памятники древнеармянской литературы. I).
      Дельбрюк 1994 : Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. 1. СПб.
      Дмитриев 2008: Дмитриев В. А. «Всадники в сверкающей броне». Военное дело сасанидского Ирана и история римско-персидских войн. СПб. (Militaria Antiqua. XII).
      Дмитриев 2010: Дмитриев В. А. К вопросу о месте «ночного» сражения под Сингарой // ВВУ. № 3. С. 87-90.
      Дмитриев 2011: Дмитриев В. А. Римская разведка в войнах с сасанидским Ираном (по данным Аммиана Марцеллина) // Иран и античный мир: политическое, культурное и экономическое взаимодействие двух цивилизаций. ТД международной научной конференции (Казань, 14-16 сентября 2011 г.). Казань. С. 105-106.
      Дмитриев 2012. Дмитриев В. А. «Ночное сражение» под Сингарой: к вопросу о хронологии военно-политических событий середины IV в. н. э. в Верхней Месопотамии // ПИФК. №3. С. 77-86.
      Дуров 2000. Дуров В. С. История римской литературы. СПб.
      Иностранцев 1909: Иностранцев К. А. Сасанидские этюды. СПб.
      Клаузевиц 1934: Клаузевиц К. О войне. М.
      Козлов 2003 : Козлов А. С. Еще раз об источниках восточно- и западно-римских консулярий // АДСВ. Вып. 38. С. 40-63.
      Колесников 1970: Колесников А. И. Иран в начале VII в. (источники, внутренняя и внешняя политика, вопросы административного деления). Л. (ПС. Вып. 22/85).
      Корсунский 1965: Корсунский А. Р. Вестготы и Римская империя в конце IV-начале V вв. // ВМЕУ. Серия IX. История. № 3. С. 87-95.
      Лебедев 1903: Лебедев А. П. Церковная историография в главных ее представителях с IV в. до XX в. СПб.
      Луконин 1969: Луконин В. Г. Завоевания Сасанидов на Востоке и проблема кушанской абсолютной хронологии // ВДИ. № 2. С. 20-44.
      Нефедкин 2010: НефедкинА. К. Древнеперсидская женщина на войне // SP. № 3. С. 137-144.
      Никоноров 2005: Никоноров В. П. К вопросу о парфянском наследии в сасанидском Иране: военное дело // Центральная Азия от Ахеменидов до Тимуридов: археология, история, этнология, культура. Материалы международной научной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения А. М. Беленицкого (Санкт-Петербург, 2-5 ноября 2004 года). СПб. С. 141-179.
      Соболевский 1962: Соболевский С. И. Историческая литература III-V вв. // История римской литературы. Т. 2. М. С. 420-437.
      Сукиасян 1963: СукиасянА. Г. Общественно-политический строй и право Армении в эпоху раннего феодализма (III—IX вв. н. э.). Ереван.
      Удальцова 1968: Удальцова 3. В. Мировоззрение Аммиана Марцеллина // ВВ. Т. 28. С. 38-58.
      Федорова 2001а: Федорова Е. Л. Бунты черни в «Деяниях» Аммиана Марцеллина// Личность — идея — текст в культуре средневековья и Возрождения. Иваново. С. 7-23.
      Федорова 2001 б : Федорова Е. Л. Личность и толпа как участники политических конфликтов у Аммиана Марцеллина // Социально-политические конфликты в древних обществах. Иваново. С. 87-99.
      Эзе 1983: Эзе Э. (ред.). Конный спорт. М.
      Юлин 2008: Юлин Б. В. Бородинская битва. М.
      Bagnall 1987 : Bagnall R. S. Consuls of the Later Roman Empire. Atlanta.
      Baldwin 1978: Baldwin B. Festus the Historian//Historia. Bd. 27. S. 197-217.
      Baldwin 1991a: Baldwin В. Eutropius//ODB. Vol. 2. P. 758.
      Baldwin 1991b: Baldwin В. Jerome //ODB. Vol. 2. P. 1033.
      Baldwin 1991c: Baldwin В. Libanios // ODB. Vol. 2. P. 1222.
      Baldwin 199 Id: Baldwin B. Sokrates //ODB. Vol. 3. P. 1923.
      Bams 1980: Barns T. D. Imperial chronology. A. D. 337-350 //Phoenix. Vol. 34. P. 160-166.
      Borries 1918: Borries E. Iulianus (Apostata) //RE. Bd. X/l. Sp. 26-91.
      Burgess 1999: Burgess R. W. Studies in Eusebian and post-Eusebian chronology. Stuttgart.
      Bury 1896: Bury J B. The date of the battle of Singara // BZ. Bd. 5. H. 2. S. 302-305.
      Chaumont 1986: Chaumont M L. Ammianus Marcellinus //Elr. Vol. 1. P. 977-979.
      CMH 1911 : The Cambridge Medieval History. Vol. 1. The Christian Roman Empire and the Foundation of the Teutonic kingdoms. Cambridge.
      Crump 1975: Crump G. A. Ammianus Marcellinus as a Military Historian. Wiesbaden (Historia: Einzelschriften. Ht. 27).
      Dindorfius 1868: Praefatio // Ioannis Zonarae Epitome Historiarum / Ed. L. Dindorfius. Vol. I. Lipsiae. P. IV-XXXIV.
      Dodgeon, Lieu 1994: The Roman Eastern Frontier and the Persian Wars (AD 226 — 363) A documentary history / Comp, and ed. by M. H. Dodgeon and S. N. C. Lieu. London; New York.
      Drijvers 1987: Drijvers H. J. W. Jakob von Edessa// Theologische Realenzyklopädie. Bd. 16. Berlin. S. 468-470.
      Ehester 1927: Eltester W. Sokrates Scholasticus//RE. Bd. ЗАЛ. Sp. 893-901.
      Fabbrini 1979: Fabbrini A Paolo Orosio — uno storico. Roma.
      Farrokh 2005: Farrokh K. Sassanian Elite Cavalry. Oxford; New York (Osprey Military Elite Series. 110).
      Foerster 1904: Libanii opera. Vol. 2 /Rec. R. Foerster. Lipsiae.
      Foerster 1908: Libanii opera. Vol. 4 / Rec. R. Foerster. Lipsiae.
      Foerster, Münscher 1925: Foerster R., Münscher K. Libanios //RE. Bd. XII/2. Sp. 2487-2488.
      Gibbon 1880: Gibbon E. The history of the decline and fall of the Roman Empire. Vol. 2. New York.
      Gimazane 1889: Gimazane J. Ammien Marcellin: sa vie et son œvre. Toulouse.
      Gregory 1991: Gregory T. E. Constantius II // ODB. Vol. 1. P. 524.
      Gregory, Cutler 1991: Gregory T. E., Cutler A. Julian// ODB. Vol. 2. P. 1079.
      Jones 1964: Jones A. H. Mi The Later Roman Empire 284-602: A Social, Economic and Administrative Survey. Vol. I. Oxford.
      Justi 1895: Justi A Iranisches Namenbuch. Marburg.
      Kazhdan 1991: Kazhdan A. Zonaras, John//ODB. Vol. 3. P. 2229.
      Kelly 1975: Kelly J. N. D. Jerome: his life, writings and controversies. London.
      Lane Fox 1997: Lane Fox R. J. The Itinerary of Alexander: Constantius to Julian// CQ. NS. Vol. 47/1. P. 239-252.
      Mosig-Walburg 1999: Mosig-Walburg K. Zur Schlacht bei Singara// Historia. Bd. XLVIII/3. S. 330-384.
      Mosig-Walburg 2000 : Mosig-Walburg K. Zu Spekulationen über den sasanidischen «Thronfolger Narsê» und seine Rolle in den sasanidisch-römischen Auseinandersetzungen im zweiten Viertel des 4. Jahrhunderts n. Chr. // IA. Vol. 35. P. 111-157.
      Papatheophanes 1986: Papatheophanes Mi The alleged death of Shapur IPs heir at the battle of Singara. A western reconsideration // AML Bd. 19. S. 249-262.
      Peeters 1931: Peeters P. L’Intervention politique de Constance II dans la Grande Arménie en 338 // Académie royale de Belgique. Bulletins de la Classe des lettres et des sciences morales et politiques. Bruxelles. Sér. 5. T. 17. P. 10M7.
      Penrose 2005: Penrose J. (ed.). Rome and Her Enemies. Oxford.
      Piganiol 1972: Piganiol A. L’Empire Chrétien (325-395). Paris.
      Portmann 1989: Portmann W. Die 59. Rede des Libanios und das Datum der Schlacht von Singa­ra//BZ. Bd. 82. S. 1-18.
      Rémondon 1964: Rémondon R. La Crise de L’Empire Romain de Marc-Aurèle à Anastase. Paris.
      Rohrbacher 2002: Rohrbacher D. The historians of Late Antiquity. London.
      Schippmann 1990: Schippmann K. Grtindzuge der Geschichte des Sasanidischen Reiches. Darmstadt.
      Seeck 1894: Seeck O. Ammianus (4) //RE. Bd. 1/2. Sp. 1845-1852.
      Seeck 1900: Seeck O. Constantius (4) //RE. Bd. IV/1. Sp. 1044-1094.
      Seeck 1914: Seeck O. Hydatius (2) //RE. 1914. Bd. IX/1. Sp. 40-43.
      Seeck 1920: Seeck O. Sapor (2) //RE. Bd. IA/2. Sp. 2334-2354.
      Seeck 1922: Seeck O. Geschichte des Untergangs der antiken Welt. Bd. 4. Stuttgart.
      Sievers 1868: Sievers R. Das Leben des Libanius. Berlin.
      Stein 1959: Stein E. Histoire du Bas-Empire I: De l’État Romain à l’État Byzantin (284-476). Paris.
      Sykes 1921: Sykes P. A history of Persia. Vol. 1. London.
      Thompson 1947: Thompson E. A. The historical work of Ammianus Marcellinus. Cambridge. Tillemont 1704: Tillemont L.-S.. Histoire des empereurs et des autres princes qui ont régné pendant les six premiers siècles de l’Eglise. Vol. 4. Paris.
      Vaux 1854: Vaux W. S W. Eleia // DGRG. Vol. I. P. 811.
      Vaux 1857: Vaux W. S W. Smgara//DGRG. Vol. IL P. 1006.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Свое название эта битва получила из-за времени суток, когда она завершилась.
      2. Все даты в данной статье — н. э.
      3. В этой связи авторы «Кембриджской средневековой истории» применительно к Сингарской битве отмечают даже, что она была «единственным сражением (первой половины IV в. —В. Д.) о котором мы располагаем сколько-нибудь детальной информацией» [СМН 1911: 57].
      4. Вопрос о времени создания Либанием своей речи важен с точки зрения датировки описываемой в ней Сингарской битвы. Существуют две обоснованные даты написания LIX речи Либания: конец 344 — начало 345 гг. и 2) конец 348 — начало 349 гг. Аргументация в пользу более ранней даты содержится в работе В. Портмана [Portmann 1989]; более позднюю дату обосновывают, в основном, исследователи XIX— начала XX в.: Р. Сивере [Sievers 1868: 52 (Anm. 8), 56], Р. Форстер [Foerster 1908: 201], О. Зеек [Seeck 1922: 93] и др.; о вариантах датировки LIX речи Либания см. также: Lane Fox 1997: 246]. Я склоняюсь к точке зрения В. Портмана как наиболее обоснованной.
      5. В рукописях император ошибочно назван Константом [Mosig-Walburg 1999: 351].
      6. Следует также отметить, что приведенные буквальные совпадения носят явно не случайный характер и вызваны, скорее всего, частичной зависимостью исторического произведения Орозия от «Бревиария» Феста.
      7. Эта часть настоящей работы представляет собой переработанный и уточненный вариант материала, опубликованного мною ранее [Дмитриев 2010].
      8. О том, насколько осторожно вели себя персы при выборе времени и места битвы, красноречиво сообщает известный среднеперсидский военный трактат «Аин-Намэ» [Иностранцев 1909: 46—49)]. См. также: Дмитриев 2008: 95-122.
      9. Борьба за обладание крепостями составляла основное содержание боевых действий римской и персидской армий в ходе римско-персидских войн ([Колесников 1970: 49; Дмитриев 2008: 123; Crump 1975: 89, 97, 101].
      10. К похожему выводу (правда, основываясь на несколько иных аргументах) приходит и К. Мосиг-Вальбург [Mosig-Walburg 1999: 361-374; 2000: 114].
      11. Подробнее о вариантах датировки Сингарской битвы см.: Tillemont 1704: 672; Bury 1896: 302-305; Stein 1959: 138; Portmann 1989: 2; Mosig-Walburg 1999: 330-384.
      12. Проблема, однако, как раз и заключается в том, что Аммиан ни слова не говорит о каких-либо хронологических ориентирах, указывающих на дату описанной Либанием, Юлианом и рядом других авторов «ночной» битвы; если бы это было так, то задача по датировке Сингарского сражения решалась бы, вероятно, значительно проще и точнее.
      13. Другие аргументы в пользу 344 г. см. также в работах: Mosig-Walburg 1999: 331-334; Portmann 1989: 10. На этом фоне вывод Т. Барнса о том, что Юлиан ошибся, говоря о «ночной» битве под Сингарой как произошедшей за шесть лет до восстания Магненция [Barns 1980: 163], представляется неубедительным.
      14. Юлиан начинает свой рассказ о Сингарской битве со слов: «Лето было все еще в самом разгаре» (Θέρος μέν γάρ ήν άκμάζον ετι) (lui. Or. I, 23B).
      15. Однако это вовсе не означает, что сведения трех упомянутых выше хроник о «ночной» битве при Сингаре, датируемой в них 348 г., абсолютно не соответствуют действительности. Представляется, что и Иероним, и автор «Хроники Идация», и Яков Эдесский, как это ни парадоксально, сообщают достоверную (прежде всего с хронологической точки зрения) информацию, косвенно подтверждаемую другими источниками. У нас есть все основания полагать, что в их произведениях говорится еще об одном (т. е. не о том, что описано Либанием и Юлианом) «ночном» сражении, произошедшем также под Сингарой, но не в 344, а в 348 г. Мысль о том, что окрестности Сингары дважды становились полем битвы между римлянами и персами в 340-х гг., и что именно этим обусловлены существующие в источниках расхождения в датировке и описании, казалось бы, одного и того же события, неоднократно высказывалась в историографии [см.: Barns 1980: 13; Portmann 1989: 14; Dodgeon, Lieu 1994: 386; Mosig-Walburg 1999: 377; и др.]. Однако специального изучения Сингарская битва 348 г., как и вопрос о хронологии военно-политических событий в Северной Месопотамии в 40-е гг. IV в., не получила. Всему комплексу указанных проблем посвящена моя недавняя статья [Дмитриев 2012].
      16. Подробнее о роли женщин в военном деле Древнего Ирана см.: Нефедкин 2010.
      17. Из слов Аммиана (Amm. Marc. XVIII. 9, 3—4) следует, что численность гарнизона Амиды во время осады 359 г. составляла не менее семи тысяч воинов (без учета гражданского населения, часть которого явно принимала участие в защите города от персов) [Дмитриев 2008: 134-135]. Таким образом, соотношение потерь обороняющихся и нападающих, по Аммиану, составило, приблизительно, 1:3, что абсолютно вписывается в нормы потерь живой силы в войнах доиндустриальной эпохи и указывает на в целом достоверный характер сведений Аммиана Марцеллина о современных ему военно-политических событиях.
      18. Вероятно, Аммиан Марцеллин ошибся, называя реку, через которую переправилась армия Шапура II в 359 г., Анзабой. Скорее всего, речь здесь должна идти о Тигре, поскольку Аммиан сообщает, что переправа через реку происходила вскоре после того, как персидская армия (продвигавшаяся, несомненно, в северном направлении), миновала Ниневию (окрестности совр. Мосула); таким образом, Большой Заб к этому времени находился уже далеко позади войска персов, и форсировать они должны были именно Тигр.
      19. К. Мосиг-Вальбург метко характеризует этот пассаж из панегирика Юлиана как «сцену в театральном стиле» [Mosig-Walburg 1999: 345].
      20. Здесь и далее время восхода и захода солнца в районе Сингары рассчитано с помощью программы «Sun or Moon Rise», размещенной на сайте Морской обсерватории США (USNO) [URL: usno.navy.mil/USNO/astronomical-applications/data-services/rs-one-year-world (дата обращения: 08.10.2010)].
      21. 5-7 часов утра— начало персидской атаки; 10-12 часов— начало римской контратаки; 15-17 часов — появление персов и римлян под стенами персидского лагеря.
      22. В позднеантичной литературе персы часто именуются парфянами либо мидянами (см., например: (Amm. Marc. XXV, 4, 13; XXIX, 1, 4; Eutrop. IX, 8, 2, 19, 1; Proc. Bell. I, 1, 17; и др.).
      23. Кардинальное значение изменений в римской военной и политической организации, произошедших вследствие Адрианопольской катастрофы, не раз отмечалась в историографии [см. например: Дельбрюк 1994: 232-233; Корсунский 1965: 95; Rémondon 1964: 191; Piganiol 1972: 363-364].
      24. Битва под Нарасарой неизвестна по другим источникам, как неизвестен и населенный пункт с таким названием. В связи с этим вопрос о том, где же она произошла, остается дискуссионным. В. Портман полагает, что название этого сражения у Феста связано не с каким-либо географическим объектом, а с тем, что в нем, по мысли автора «Бревиария», погиб Нарсе; в результате искаженного отражения Фестом этой информации имя Нарсе в измененном виде перекочевало в название битвы [Portmann 1989: 16). П. Питерс в топониме «Нарасара» видел искаженное наименование горной речки к западу от Сингары, известной под названием Нахр-Гиран [Peeters 1931: 44], однако, как было показано выше, описанная Либанием, Юлианом и другими авторами «ночная» Сингарская битва происходила не западнее, а восточнее Сингары. Видимо, с целью «примирения» противоречивых данных, содержащихся в источниках, М. Папафеофанес выдвинул версию, согласно которой битва при Нарасаре, в которой, по Фесту, погиб Нарсе, была первой фазой рассматриваемого нами «ночного» сражения [Papatheophanes 1986: 253], однако в свете работ К. Мосиг-Вальбург это предположение выглядит необоснованным [Mosig-Walburg 1999: 368; 2000: 142].
      25. Упоминание Феста о том, что в одной из битв римлян с персами погиб Нарсе (причем автор не указывает прямо, что это был сын Шапура II), в сочетании с данными Либания и Юлиана является единственным и, как кажется, весьма зыбким основанием для того, чтобы предполагать наличие у Шапура Великого сына с таким именем, как это делает, например, Ф. Юсти [Justi 1895: 222].
      26. Существуют также более поздние датировки упоминаемой в «Хронографии» кампании, в ходе которой, по словам Феофана, была взята Амида и погиб царевич Нарсе, — 335 г. [Portmann 1989: 16) и 336 г. [Dodgeon, Lieu 1994: 135]. Однако, как справедливо отмечает В. Портман, и в этом случае трудно предположить, что у Шапура II уже имелся наследник, способный командовать армией [Portmann 1989: 16].
      27. О существующих в историографии точках зрения см.: Mosig-Walburg 1999: 376-377; 2000.
      28. Это вполне вероятно, поскольку оба панегириста — и Либаний, и Юлиан — являлись скрытыми идейными и политическими противниками Констанция II, и лесть в его адрес могла снять с них возможные подозрения в нелояльности императору. К. Мосиг-Вальбург, констатируя невозможность однозначного ответа на вопрос о гибели под Сингарой сын Шапура II, также же склоняется к мысли о том, что известия о пленении и убийстве римлянами Нарсе, содержащиеся в сочинениях Либания, Юлиана и Феста, являются фальсификацией [Mosig-Walburg 2000: 149-152]. Нельзя также исключать, что выдуманный сюжет с «пленением» и «гибелью» персидского царевича был включен Либанием и Юлианом в свои панегирики, в том числе, и в качестве своеобразной реминисценции, навеянной событиями конца III в., а именно — упомянутым выше пленением Галерием в 297 г. семьи персидского царя, носившего имя Нарсе. Таким образом, возможно, наши панегиристы хотели намекнуть, что Констанций II своей доблестью не уступает самому Галерию — соправителю императора Диоклетиана и прославленному победителю персов.
      29. Имеются в виду потери живой силы и материальных ресурсов.
      30. Под моральными потерями Клаузевиц понимает «утрату порядка, мужества, доверия, сплоченности и внутренней связи» [Клаузевиц 1934: 160].
      31. Подобная ситуация характерна и для многих других (если не всех) сражений, причем не только эпохи древности. В связи с этим К. Клаузевиц отмечал, что «донесения обеих сторон о размере потерь убитыми и ранеными никогда не бывают точны, редко — правдивы, а в большинстве случаев переполнены умышленными извращениями... Для суждения о потерях моральных сил нет какого-либо удовлетворительного мерила» [Клаузевиц 1934: 164].
      32. Однако даже Либаний и Юлиан, несмотря на все применяемые ими хитроумные риторические ходы и уловки, призванные доказать поражение персов в битве под Сингарой, фактически соглашаются с тем, что римляне, как минимум, не смогли одержать окончательную победу. Это видно из слов Либания о том, что воинам Констанция «требовался только еще более блистательный день, если бы это было возможно (курсив мой. — В. Д.), для завершения своих подвигов» (Liban. Or. LIX, 112), и фразы Юлиана, согласно которой римляне «дали противнику возможность спасти себя от поражения» (lui. Or. I, 24С). Кроме того, сама по себе необходимость обоснования факта победы римлян говорит, как минимум, о нерешительности исхода битвы как для самих авторов панегириков, так и для их адресатов.
      33. В приведенных цитатах курсивом выделены слова, наиболее ярко показывающие оценку итогов битвы тем или иным автором.
    • Майоров А. В. Тайна гибели Михаила Черниговского
      Автор: Saygo
      Майоров А. В. Тайна гибели Михаила Черниговского // Вопросы истории. - 2015. - № 9. - 95-118.
      20 сентября 1246 г. по приказу Батыя в Орде были убиты черниговский князь Михаил Всеволодович и его боярин Фёдор. Это событие, произведшее, безусловно, сильное впечатление на современников, отразилось как в русских, так и в иностранных источниках. Папский посол Джованни дель Плано Карпини, побывавший в ставке Батыя весной 1247 г., летописец Даниила Галицкого, летописи Северо-Восточной Руси и житийное Сказание об убиении Михаила единогласно свидетельствуют, что Михаил был казнен за демонстративный отказ выполнить языческие обряды, обязательные перед личным посещением хана: в частности, отказался поклониться идолу Чингисхана1. Историками уже давно замечено, что отказ от исполнения религиозных обрядов мог быть лишь поводом для убийства Михаила, а подлинные его причины носили иной характер2. Дело в том, что неисполнение требований посольского церемониала, хотя бы и связанных с религиозными обрядами монголов, не могло повлечь за собой смертной казни. Монгольские правители отличались веротерпимостью и не требовали от своих подданных перемены религии.
      Убийство Михаила, как совершенно нетипичный, с точки зрения монгольских обычаев, случай, отметил уже Плано Карпини: «И так как они (монголы. — А.М.) не соблюдают никакого закона о богопочитании, то никого еще, насколько мы знаем, не заставили отказаться от своей веры или закона, за исключением Михаила, о котором сказано выше»3.
      Весьма вероятно, что требование поклониться идолу Чингисхана предъявлялось и другим русским князьям, посещавшим ставку Батыя, в частности, Ярославу Всеволодовичу и Даниилу Романовичу. Об этом может свидетельствовать сообщение летописца Даниила Галицкого о встрече его князя в Орде с неким «человеком Ярослава» по имени Сонгур: «пришедшоу же Ярославлю человеку Сънъгоуроуви, рекшоу емоу: “ Брат твои Ярославъ кланялъся коустоу и тобе кланятися”»4. Можно согласиться с доводами А.А. Горского, что под «поклонением кусту» летописец подразумевает поклонение монгольским идолам, среди которых главным был идол Чингисхана, располагавшийся рядом с каким-то священным деревом5.
      Вероятно, через этот ритуал прошел и Даниил Романович; во всяком случае, описание выпавших ему испытаний летописец заключает словами: «и поклонися по обычаю ихъ, и вниде во вежю его (Батыя. - A.M.)». Впрочем, не исключено, что Даниилу каким-то образом удалось избежать исполнения наиболее унизительных обрядов («избавленъ бысть Богомъ и злого их бешения и кудешьства»)6. Последнее может означать, что требования монголов не всегда носили обязательный характер.

      При таких обстоятельствах неисполнение Михаилом Всеволодовичем условий придворного церемониала могло быть лишь внешним поводом к расправе с ним. Этот факт не ускользнул от внимательного взгляда Плано Карпини, отметившего, что монголы для «некоторых» подчиненных им правителей «находят случай, чтобы их убить, как было сделано с Михаилом и с другими», «выискивают случаи против знатных лиц, чтобы убить их»7. Современные исследователи также говорят об изначально предвзятом отношении Батыя к Михаилу, обусловленном, прежде всего, политическими причинами8.
      «Пролитие крови в Орде, — пишет А.Г. Юрченко, - событие из ряда вон выходящее (обычно монголы прибегали к отравлению). Не подлежащий сомнению факт — обезглавливание князя — указывает на то, что Михаил игнорировал какое-то весьма существенное монгольское предписание, но оно лежит вне сферы придворных церемоний»9. На этом основании историк отказывается доверять «агиографической легенде», представленной в русских источниках и в рассказе Карпини, записанном, по всей видимости, со слов русского информатора. «Скорее всего, - пишет Юрченко, - русская версия трагической истории князя Михаила является от начала до конца вымышленной; в противном случае она имела бы повторы»10.
      В качестве подлинной причины расправы Батыя с черниговским князем историками выдвигалось убийство по приказу последнего монгольских послов в Киеве осенью 1239 г.11 или опасные для татар контакты Михаила с Западом - венгерским королем и римским папой12 — или же, наконец, интриги против черниговского князя его главных соперников в борьбе за Киев - Даниила Романовича и Ярослава Всеволодовича. К числу возможных противников Михаила, повлиявших на его трагическую судьбу, иногда относят даже других черниговских князей, недовольных его слишком большими властными амбициями13.
      Однако любое из этих предположений на поверку оказывается либо недостаточно подкрепленным источниками, либо не может считаться достаточным основанием для вынесения смертного приговора в Орде.
      Как устанавливает Горский, известие об убийстве Михаилом татарских послов в Киеве появилось только в московском великокняжеском летописании 70-х гг. XV в., куда оно попало из сравнительно поздней редакции Жития Михаила Черниговского14. Следовательно, это известие нельзя считать аутентичным, а сообщаемые в нем сведения — достоверными.
      Родственные связи черниговского князя с венгерским королем Белой IV, на чьей дочери женился сын Михаила Ростислав, а также возможные контакты с Апостольским престолом через побывавшего в Лионе в 1245 г. архиепископа Петра, возможно, и не вызывали одобрения у монголов, но сами по себе эти связи не могли стать основанием для вынесения смертного приговора. Во всяком случае, связи с Западом, в частности, с венгерским королем и римским папой, поддерживали и другие русские правители, благополучно посещавшие ставку Батыя, прежде всего, Даниил Галицкий.
      Интриги, которые нередко пускали в ход друг против друга русские князья, добиваясь расположения хана и стремясь устранить политических конкурентов, разумеется, могли спровоцировать враждебный настрой ханского двора в отношении Михаила, посетившего Батыя после своих главных соперников в, борьбе за Киев. Однако ко времени визита в Орду Михаил уже не мог претендовать ни на Киев, ни на Галич, а лишь искал подтверждения своих прав на Чернигов. Но самое главное — для вынесения смертного приговора требовались более веские основания, чем личная неприязнь к Михаилу его соперников среди русских князей. И эти основания должны были лежать в совершенно иной сфере: прежде всего, Михаил должен был иметь вину перед монгольским ханом, а не перед другими русскими князьями.
      В канун монгольского нашествия на Южную Русь наиболее сильные ее князья Даниил Романович Галицкий и Михаил Всеволодович Черниговский, долгие годы боровшиеся друг с другом за власть над Киевом и Галичем, бежали из родной земли и через некоторое время оказались в Мазовии. Первым приют у мазовецкого князя Конрада, своего дяди по матери, получил Михаил. Перед самым нападением татар на Польшу к сыну Конрада Мазовецкого Болеславу прибыли Даниил и Василько Романовичи и также получили убежище. Более того, по словам Летописца Даниила Галицкого, «вдастъ емоу (Даниилу. — А.М.) князь Болеславъ град Вышгородъ»15 (ныне город Вышогруд (Wyszogryd) в Плоцком повяте Мазовецкого воеводства).
      Теплый прием, оказанный мазовецкими князьями Романовичам, очевидно, вызвал недовольство со стороны Михаила Всеволодовича, который покинул Мазовию и вместе со своей семьей и казной отправился в «землю Воротьславьскоу»16.
      Наше внимание привлекает одна подробность летописного рассказа. Достигнув Вроцлавской земли, Михаил «приде ко местоу Немецкомоу именемъ Середа». Здесь неожиданно на него напали местные жители из числа немцев, отняли имущество и перебили людей, в том числе убили неназванную по имени внучку князя: «оузревши же Немци, яко товара много есть, избиша емоу люди, и товара много отяша, и оуноукоу его оубиша»17.
      Упомянутый летописцем город Середа нередко отождествляют с польским городом Серадзем на реке Варте, притоке Одера (ныне повятовый центр в Лодзинском воеводстве). К такому мнению пришел еще Н.М. Карамзин18, его придерживаются и некоторые современные авторы19.
      Отождествление названий Середа и Серадз основано лишь на фонетическом сходстве и не учитывает указания летописи о том, что Михаил направлялся «в землю Вроцлавскую». Следовательно, город «именем Середа» должен был находиться где-то под Вроцлавом. Кроме того, Середа названа в летописи как «место немецкое», что, по-видимому, указывает на жившее здесь немецкое население.
      Таким немецким городом неподалеку от Вроцлава может быть только существующий доныне польский город Сьрода-Сленска в Нижнесилезском воеводстве (польск. Środa Śląska), имеющий также немецкое название Ноймаркт-в-Силезии (нем. Neumarkt in Schlesien). Этот город был одним из центров немецкой колонизации, усилившейся после женитьбы в 1187 г. силезского князя Генриха I Бородатого на Гедвиге Андехс-Меранской20. Приглашенные Генрихом немецкие колонисты поселились в Сьроде в первой четверти XIII в., получив значительные привилегии; уже в 1230-х гг. в городе было распространено магдебургское право, точнее одна из его разновидностей - ноймарктское право21.

      Генрих I Бородатый

      Ядвига Силезская

      Свадьба Генриха Бородатого и Ядвиги Силезской

      Генрих II Благочестивый

      Болеслав Рогатка
      Долгое время исследователи связывали рассмотренное нами известие Галицко-Волынской летописи с содержащимся в так называемой Краледворской рукописи (чеш. Rukopis krälovödvorsky; нем. Königinhofer Handschrift) поэтическим сказанием об убиении немцами татарской царевны Кублаевны, которое стало причиной нападения татар на Чехию. Юная красавица, дочь хана Кублая, отправилась в путешествие на Запад в сопровождении десяти юношей и двух девушек. На ее сокровища и драгоценный наряд польстились немцы, устроившие засаду на дороге, по которой ехала Кублаевна, напали на нее, убили и ограбили. Узнав об этом, хан Кублай собрал несметные рати и пошел войной на Запад22.
      В.Т. Пашуто, ссылаясь на исследование А.В. Флоровского, отметил, что нападение немцев на Михаила Всеволодовича, «между прочим, послужило поводом к созданию в Чехии повести об убиении татарской царевны»23. Это же замечание находим в работах Мартина Димника, автора единственной на сегодня научной биографии князя Михаила Всеволодовича24.
      Действительно, реальный исторический факт — описанное в летописи убийство немцами русской княжны — мог послужить толчком к созданию легенды, которая с течением времени утратила историческую основу: русская княжна в ней превратилась в татарскую царевну. Такой вывод, еще в 1842 г. сделанный Франтишеком Палацким25 прочно закрепился в последующей литературе26.
      В результате бурных дискуссий второй половины XIX — начала XX в. большинство исследователей пришло к выводу, что Краледворская рукопись, как и близкая к ней Зеленогорекая, является подделкой, изготовленной Вацлавом Ганкой и Йозефом Линдой ок. 1817 г. и выданной за отрывки более обширных манускриптов XIII века27. Но даже самые решительные скептики признавали, что сказание о Кублаевне и ряд других эпизодов созданы на основе древних исторических преданий, отразившихся в силезском фольклоре и памятниках средневековой письменности28.
      Одним из них была песня об убийстве в Сьроде татарской княжны, впервые опубликованная в 1801 г. в еженедельнике «Вроцлавский рассказчик» (Der Breslaulische Erzähler) филологом и фольклористом Георгом Густавом Фюллеборном (Fülleborn) (1769-1803). Собственно говоря, песня повествует о победе над татарами жителей Сьроды, сумевших завлечь захватчиков в западню. Сюжет об убийстве княжны завершает песню. Широкую известность это произведение приобрело после его публикации в 3-м выпуске знаменитого сборника старинных немецких песен «Волшебный рог мальчика» (Des Knaben Wunderhom. Alte deutsche Lieder), изданном в 1808 г. в Гейдельберге Ахимом фон Арнимом й Клеменсом Брентано29.
      В 1818 г. в издаваемом Йозефом фон Хормайром «Архиве географии, истории, государствоведения и военной науки» (Archiv für Geographie, Hystorie, Staats- und Kriegskunde) была опубликована еще одна легенда с подобным сюжетом. Хозяин замка Дивин близ Микулова (ныне — город Подивин в районе Бржецлав, Южноморавского края Чехии) принял у себя двух дочерей хана Кублая, путешествовавших по западным странам, и не смог удержаться от соблазна присвоить их небывалые сокровища. Убив обеих девушек, он сбросил их тела в пропасть. Однако девы воскресли и грозно поднялись из бездны, взывая о мести, застыв в виде двух огромных скал, упирающихся прямо в замок. По этим приметам хан Кублай легко нашел убийцу и жестоко отомстил всей Моравии30.
      И все же, разоблачение Краледворской рукописи как фальсификата ослабило интерес к европейским параллелям известия Галицко-Волынской летописи. Большинство новейших исследователей вообще не касаются этого популярного некогда сюжета, и многие результаты прежних изысканий ныне прочно забыты. Так, по мнению Н.Ф. Котляра, «приключение в Силезии» беглого черниговского князя, «когда жители какого-то города разграбили обоз Михаила и убили его внучку, не отражено ни в других русских, ни в известных нам иноземных источниках»31. В новейшем чешском издании Галицко-Волынской летописи известие об убийстве немцами внучки Михаила вообще оставлено без комментария32.
      Между тем, как мы уже отметили, вопрос о европейских параллелях интересующего нас летописного сообщения не исчерпывается сведениями из Краледворской рукописи и, следовательно, не может быть поставлен в зависимость от отношения к этому памятнику.
      Во второй половине XIII в. вскоре после канонизации Ядвиги Силезской (Гедвига Авдехс-Меранская, жена и мать силезских князей Генриха I Бородатого и Генриха II Благочестивого) было составлено ее жизнеописание, известное как Житие или Легенда о Святой Ядвиге (лат. Vita Sanctae Hedwigis или Legenda de vita beate Hedwigis quondam ducisse Slesie, нем. Das Leben der Hedwig von Schlesien) Существуют две латиноязычные редакции памятника — краткая minora) и пространная (Legenda majora), дошедшие до нас во множестве списков XIV—XVIII веков. В большинстве списков обе редакции следуют друг за другом, к ним добавлены общее введение; генеалогический трактат и таблица, а также канонизационная булла папы Климента IV от 26 марта 1267 года33.
      Существует также представленная несколькими списками иллюстрированная версия легенды. Ее древнейший список датирован 1353 годом. Рукопись изготовлена на пергамене по заказу легницкого и бжеского князя Людвига I Справедливого (ок. 1321—1398) мастером Николаем Прузиа из предместья Дубина (Nicolai pruzie foris civitatem Lubyn) для церкви Св. Ядвиги в Бжеско. В XVII—XIX вв. рукопись хранилась в городе Остров-над-Огржи (чеш. Ostrov, нем. Schlackenwerth), отсюда — принятое в литературе ее название — Островский или Шлакенвертский кодекс. После второй мировой войны манускрипт был вывезен в Северную Америку, в настоящее время он хранится в Исследовательском институте Гетти (Лос-Анджелес, США) (Getty Research Institute. Ms. Ludwig XI 7)34.
      Для наших дальнейших наблюдений важно отметить, что только девять миниатюр Островского кодекса 1353 г. находят прямое соответствие с текстом легенды, читающимся в этой рукописи. Остальные пятьдесят две миниатюры выполнены на отдельных листах и тексту легенды не соответствуют.
      Из несоответствующих тексту легенды миниатюр Островского кодекса три относятся к теме монгольского нашествия на Силезию. Две миниатюры представляют битву при Легнице и смерть Генриха Благочестивого в бою, третья изображает вражеское войско под стенами Легницкого замка с отсеченной головой князя Генриха, насаженной на монгольское копье35.
      Во второй четверти XV в. для Костела Святого Духа во Вроцлаве неизвестным мастером был изготовлен триптих со сценами из Жития Святой Ядвиги. Среди изображенных на нем сюжетов были три упомянутые сцены сражения под Легницей и осады города татарами, повторяющие (с незначительными изменениями) миниатюры Островского кодекса. Во время второй мировой войны центральная часть триптиха была утрачена, а уцелевшие его части ныне хранятся в Национальном музее в Варшаве36.
      В 1424 и 1451 гг. были сделаны два перевода Жития Святой Ядвиги на немецкий язык, сохранившиеся в списках того же времени. Особого внимания заслуживает перевод 1451 г., выполненный по латинской рукописи, переписанной в 1380 г. по повелению легницкого князя Руперта I (1347—1409) для одного из знатных жителей Вроцлава. Перевод 1451 г. сохранился в виде иллюстрированной рукописи (Хорниговский кодекс, по имени заказчика Аштона Хорнига - Biblioteka Uniwersytecka we Wrociawiu, rkp. sygn.: IV F 192), очень близкой по содержанию текста и миниатюрам к Островскому списку, однако миниатюры Хорниговского кодекса выполнены более искусно и тщательно37.
      Еще один немецкий перевод Жития Святой Ядвиги (близкий к переводу 1451 г., но не тождественный ему) был положен в основу первого печатного издания памятника, увидевшего свет во Вроцлаве в 1504 г. в типографии Конрада Баумгартена, незадолго перед тем переехавшего из Оломоуца. В этом издании читаются семь дополнительных сюжетов, отсутствующих во всех ныне известных списках легенды. Все дополнительные сюжеты тематически связаны с нашествием татар38.
      В оригинальных дополнениях печатного издания легенды раскрываются причины татарского вторжения в Польшу и описывается маршрут движения захватчиков через Силезию. Наряду с описаниями, основанными на народных преданиях, здесь содержится немало реальных деталей, находящих прямые или косвенные подтверждения в других источниках. Прежде всего, это касается описаний битвы под Легницей, смерти Генриха Благочестивого и последующей осады татарами Легницы, изложенных в издании 1504 г. на основе источников, более древних, чем основной текст немецкой версии легенды39.
      В первом печатном издании текст легенды сопровождают шестьдесят семь снабженных подписями гравюр, выполненных в технике ксилографии, иллюстрирующих, в том числе, оригинальные известия о татарах. Эти миниатюры в деталях отличаются от рисунков известных ныне лицевых списков легенды, хотя, несомненно, происходят из одного с ними источника, по-видимому, оригинальные известия немецкого издания читались в каком-то более раннем латиноязычном памятнике, генетически связанном с Легендой о Святой Ядвиге, поскольку некоторые из этих известий находят параллели в миниатюрах на вставных листах Островского кодекса 1353 г., в котором отсутствуют соответствующие изображениям тексты. Исследователями давно сделан вывод, что миниатюры, выполненные на отдельных листах Островского кодекса, древнее его текста или, во всяком случае, списаны с более древних оригиналов40.
      О существовании первоначальной латинской версии оригинальных известий о татарах, воспроизведенных в немецком издании 1504 г., может свидетельствовать недавнее открытие нового средневекового источника — Истории князя Генриха (лат. Historia ducis Hernici). Латинский текст этого произведения, писанный почерком конца XV в. (так называемый позднеготический курсив), обнаружен Станиславом Солицким на трех чистых страницах латинского издания Нюрнбергской хроники Хартмана Шеделя (fol. 259v-260v), хранящегося ныне в Библиотеке Вроцлавского университета (Biblioteka Uniwersytecka we Wrociawiu, inkunabui sygn.: XV F 142)41.
      Изданная Антоном Кобергером в Нюрнберге в 1493 г. Всемирная хроника Шеделя (лат. Liber Chronicarum, нем. Die Schedelsche Weltchronik) пользовалась исключительной популярностью, поскольку содержала ок. 1800 гравюр и карт, выполненных в технике ксилографии и раскрашенных (в некоторых сохранившихся экземплярах) от руки. В один год были изданы латинский текст книги, написанный Хартманом Шеделем и ее немецкий перевод, выполненный Георгом Альтом42.
      Сравнительно-текстологический анализ, проведенный Ст. Солицким, показывает, что История князя Генриха могла быть одним из источников оригинальных дополнений о татарах в немецком издании Жития Святой Ядвиги43.
      Для нас важно отметить, что, в новонайденной Истории князя Генриха читается тот же рассказ об убийстве жителями Ноймаркта татарской императрицы, ставшем причиной разорения Силезии татарами. По-видимому, этот рассказ можно считать первой известной ныне письменной фиксацией латиноязычного оригинала Повести об убиении татарской царевны. Немецкоязычная версия повести в составе печатного издания Жития Святой Ядвиги Силезской, представляет собой несколько более расширенную редакцию этого же памятника.
      Один из рассказов, дополняющих восьмую главу Жития Святой Ядвиги, в немецком издании 1504 г. озаглавлен «Как бюргеры и община города Ноймаркта убили татарскую императрицу вместе с ее господами, рыцарями и кнехтами, и не более как две девушки из ее служанок оттуда ушли живыми» (Alhy dy burger und dy gemeyne der stat zu dem Newmargk erschlagen dy Tatteriscbe keyszerinn mytsampt yren herren ritter unnd knechten und nicht mer dan czwo meyde vonn yren dynerinn dar vonn lebende quamenn).
      В отличие от варианта Краледворской рукописи в немецкой версии Жития Святой Ядвиги жители Ноймаркта убивают не дочь, а супругу татарского правителя, называемого «императором» (keyszer): «Они поддались этому злому и необдуманному совету и убили господ, рыцарей и кнехтов вместе с императрицей и ее девушками и служанками, и никого не оставили в живых, кроме двух из ее девушек, которые прятались в темном подвале и в ямах и таким образом с большой осторожностью и трудностями вернулись домой в свою страну. И когда они таким образом вернулись домой, они рассказали своему господину императору с большим плачем и жалобами о печальной смерти его супруги, как и где это произошло, и сказали: “О всемогущий император, мы с твоей супругой императрицей и ее князьями и господами следовали через некоторые города и страны христиан, которые оказывали нам большие почести и тому подобное, за исключением одного города по имени Ноймаркт, который расположен в Силезии. Там наша императрица вместе с ее князьями и господами была злейшим образом избита и убита бюргерами этого города, а мы двое оттуда бежали в великом страхе и нужде”. Как только этот император услышал о такой печальной участи своей супруги, и о своих господах и рыцарях, он чрезвычайно ужаснулся и, движимый гневом, сказал, что его голове не будет покоя до тех пор, пока это убийство, совершенное в отношении его супруги, не отплачено христианам большим кровопролитием и опустошением их страны. После и обратился к богатым людям, которые должны были ему помочь посчитаться с христианами за смерть своих господ и супруги императора. В некоторое время собралось до пятисот тысяч человек»44.
      Из дальнейшего повествования выясняется, что татарского императора, чью супругу убили жители Ноймаркта, звали Батус (Bathus), и это убийство спровоцировало нападение татар на Венгрию, Русь и Польшу: «Тогда этот татарский император, называемый Батус, собрал злых людей и разделил свое войско на две части, и с одним войском прибыл он лично в Венгрию. И это было во времена короля Беле, по Рождеству Христову в 1241 году, во время папы римского Гоннория Третьего и императора Римской империи Фридриха. И пролилась большая кровь в Венгрии, что невозможно описать, и были убиты великие господа, епископы и прелаты, и герцог Колманус, брат короля. После этого он послал другое войско через Русь и Польшу. Предводителем был один король по имени Пета, который со своим войском также причинил горе, разбои и пожары в этих странах, такие немыслимые, что невозможно описать. Жалобы об этом часто доходили до благородного герцога Польши и Силезии Генриха Второго Бородатого, сына святой женщины Блаженной Гедвиги. Он хотел об этом расспросить и услышал о великих зверствах татар, которые они совершили в отношении девушек, женщин и церквей...»45.
      Начало истории путешествия татарской императрицы в христианские страны и посещения ею Силезии изложено в предыдущем рассказе немецкой редакции Жития Святой Ядвиги по изданию 1504 г., озаглавленном «Что последовало за тем, как татарская императрица приготовилась с ее господами, графами и рыцарством [к путешествию], после того, как ей и ее господам император разрешил осмотреть земли и города христиан и познакомиться с их правителями и рыцарством» (Alhy volget hernach, wie dy Tatteriśche keyszerin sich zubereytthe mith vili yrer herren, grafFenn und ritterschafften, nach dem und yr der keyszer yr herre erlaw’bet het czu beschawenn dy lande unnd stette der cristenheyt unnd auch yre herlichkeyt und ritterschafft).
      Здесь мы читаем: «И когда император увидел, что его жена намеревается осмотреть землю христиан, то он позаботился о том, чтобы ее сопровождало сильное и достойное общество его князей, графов и рыцарства, снабженное золотом, серебром и драгоценными камнями в большом количестве и несказанной красоты, а также сопроводительными письмами, чтобы можно было безопасно въезжать и выезжать, избегать каких-либо препятствий, как и подобает императрице великого государства. Итак, она с теми господами, которым император вручил такие дары, с большой радостью обозревала земли христиан, где ее и ее рыцарство принимали с честью и чтили большими дарами от князей, господ, земель и городов, как и подобает при приеме такой могущественной императрицы. И наконец, она прибыла на границу Силезии, к месту, называемому Зобтенберг или Фюрстенберг, об этих горах старые хроники говорят, что это родина древних благородных князей Силезии и Польши, и два мощных замка были здесь заложены в то время, а именно Фюрстенберг и Леубес, которые сейчас преобразованы в упорядоченный монастырь Святого Бенедикта Ордена цистерцианцев, а в то время самым известным городом в Силезии был Ноймаркт, построенный князьями вышеназванных замков; к этому то городу Ноймаркту и прибыла вышеупомянутая императрица с ее господами и рыцарством, его»46.
      Немецкие оронимы Зобтенберг (Czottenberg) и Фюрстенберг (Furstenbergk) соответствуют польскому Слеза Ślęźa - гора, высшая точка польской части Судетского Предгорья, расположенная в 30 км к юго-западу от Вроцлава, на северном склоне которой находится город Собутка (польск, Sobótka, нем. Zobten am Beige). Слеза играла важную роль в истории Силезии, здесь находилось древнее языческое святилище, а впоследствии несколько замков, монастырей и храмов, с которыми связано множество древних легенд и преданий. Сведения о происхождении польского княжеского рода Пястов не из Гнезно, а из какого-то древнего замка на горе Слезе, по-видимому, были принесены монахами-аррозианцами, переселившимися отсюда во Вроцлав ок. 1170 г. и основавшими в силезской столице монастырь Блаженной Девы Марии на Арене47.
      Ойконим Леубес (Lewbes) соответствует польскому Любяж (Lubiąż). Монастырь у деревни Любяж (ныне в Волувском повяте Нижнесилезского воеводства) был основан ок. 1150 г. бенедиктинцами, но спустя несколько лет перешел к цистерцианцам, став со временем крупнейшим духовным и интеллектуальным центром, известным далеко за пределами Польши (польск. Opactwo Cysterskie w Lubiążu; нем. Das Kloster Leubus; лат. Cuba или Abbatia Lubensis). Выходцы из него основали несколько других цистерцианских монастырей, играли видную роль в церковной и культурной жизни Центральной Европы48.
      Далее находим объяснение причин, подтолкнувших жителей Ноймаркта к убийству татарской императрицы: «И как только граждане увидели и заметили такие большие и несказанные сокровища, которые императрица имела при себе, то они собрались вместе, держа совет, и сказали друг другу, что было бы нелепо отпустить эту женщину чужой веры с таким большим богатством, с серебром, золотом и драгоценными камнями; поэтому мы должны напасть на нее с ее господами и слугами, убить их, а ее сокровища разделить между нами и нашими гражданами»49.
      Во всех основных деталях рассказ об убийстве татарской императрицы немецкого издания Жития Ядвиги Силезской совпадает с рассказом, читающимся в новонайденной латиноязычной Истории князя Генриха. В этом произведении описывается, главным образом, история завоевания татарами Силезии и гибели Генриха Благочестивого в битве на Легницком Поле, для обозначения которого использовано позднейшее немецкое название Вольштад/Вальштат (нем. Wahlstat; польск. Legnickie Pole). Очевидно, автор имел дело с каким-то более ранним источником, сведения которого он сопровождает своими краткими комментариями и предположениями. Начинается рассказ с описания события, ставшего причиной вражеского нашествия, — убийства татарской императрицы жителями Ноймаркта.
      «Начинается история [сражения] князя Генриха, сына святой Ядвиги, с императором турок или татар в местечке Вольштад. В землях язычников жил некий татарский император, который содержал при себе законную супругу, согласно с обычаями тех земель и языческими обрядами. Эта императрица [однажды] услышала рассказ неких знатных людей о нравах, местоположении и состоянии здешних (христианских. — А.М.) земель и о достойных похвалы установлениях христианских королей, князей, баронов, рыцарей и граждан; эти люди в ту пору неоднократно посещали отдаленные края ради обретения воинских навыков и упражнения в военной науке для защиты христианской веры. От их частых рассказов эта императрица распалилась усердием и любовью — не знаю, под воздействием какого духа. Она без устали донимала слух своего императора благочестивыми и настойчивыми просьбами и, хотя неоднократно оставалась в смущении, не будучи выслушанной, не отказывалась от своей просьбы и совершенно не желала успокоиться до тех пор, пока ее не выслушали»50.
      Наконец, уговоры достигли цели: «Император, тронутый и побежденный ее вкрадчивыми и непрерывными мольбами, даровал ей свое согласие и снабдил императрицу немалой, как и подобало ее высокому достоинству, свитой из баронов и рыцарей, богатым запасом золота, серебра и прочих ценностей, а также, как мне кажется, письмом с требованием обеспечить ей безопасный и надежный путь для следования через земли христиан и беспрепятственного возвращения в собственную языческую обитель. Получив от императора эти и другие царские отличия, она с радостью и ликованием начала путешествие в земли христиан и, куда бы ни приходила, всюду встречала величайший почет и дары»51.
      Далее следует рассказ о событиях в Ноймаркте: «Наконец она прибыла в Ноймаркт. Его жители, обратив внимание на столь великое богатство, окружавшее ее, стали совещаться и сказали друг другу: “Нельзя выпускать из наших земель такую язычницу, а потому давайте убьем ее вместе со свитой и разделим между собой добычу”, и, бросившись на нее и повергнув ее вместе со свитой, не пощадили никого, кроме двух девушек, которые спрятались в кладовых и тайниках, а затем при помощи переводчиков смогли добраться до своей земли»52.
      Убийство императрицы жителями Ноймаркта стало непосредственной причиной нашествия Татар на Польшу и Венгрию: «Император, оставив мытье головы, стал беспокойно и настойчиво допрашивать их (спасшихся девушек. — А.М.) о судьбе госпожи. Они ответили: “О непобедимейший император! Мы говорим и возвещаем Вам дурную весть. Ибо мы исходили всю землю христиан, и наша госпожа вместе со всей свитой была принята весьма любезно, да так, что и описать нельзя, и одарена драгоценностями, золотом и серебром — за исключением одного города, который называется Ноймаркт; там наша госпожа вместе со своими воинами была жестоко убита”. Император, услышав столь дурные вести, был возмущен и, распалившись гневом, объявил великий трехлетний поход, говоря: “Не упокоится голова моя, я с радостью взыщу с христиан плату за их жестокость и коварство”»53.
      Далее автор Истории князя Генриха переходит к описанию трагических событий татарского нашествия: «В год 1241 от Воплощения Господа, во времена папы Гонория и императора Фридриха II. Тот же татарский император, захватив и жестоко подчинив себе восточные земли, разделил войско на две части, вторгся в соседнюю Венгрию и Польшу и вступил с ними (христианами. — А.М.) в полевое сражение, в котором были убиты князь Коломан, брат короля Венгрии и [князя] Польши, вместе с прусским магистром и многими другими принцами и знатными людьми, а затем сами язычники, захватив часть Лужицы, были истреблены христианами близ города Лобенау. Тем временем прибыл сам император со своими соратниками и захватил часть Силезии»54.
      Ойконим Лобенау (Lobenaw), очевидно, соответствует нижнелужицкому Любнев — ныне город Люббенау или Шпреевальд (нем. Lubbenau/Spreewald; н.-луж. Lubnjow/Biota, в.-луж. Lubnjow) в земле Бранденбург в Германии. Упоминание о победе христиан над язычниками-татарами под Люббенау отсутствует в немецком издании Жития Святой Ядвиги и не подтверждается никакими другими источниками. Возможно, как полагает Ст. Солицкий, Lobenaw является искажением силезского Lubiąż; не исключено также, что на рассказ о татарском нашествии 1241 г. здесь могли наложиться события более позднего времени55.
      Как видим, в рассказах Ипатьевской летописи, немецкой версии Жития Святой Ядвиги и латиноязычной Истории князя Генриха совпадают время (канун вторжения монголо-татар в Силезию) и место (город Середа/Ноймаркт) описываемых событий, названы одни и те же виновники случившегося (немцы), указан один и тот же мотив совершенного ими убийства (грабеж), а в качестве жертвы во всех случаях выступает знатная и богатая женщина, родственница сильного правителя, сопровождаемая сравнительно небольшой свитой.
      Можно согласиться с Бенедиктом Зентарой и Станиславом Солицким, что русский и европейские источники, несомненно, отражают одно и то же событие. И этим реальным историческим событием могло быть только ограбление немецкими жителями Ноймаркта обоза русского князя Михаила Всеволодовича и убийство его внучки56.
      Судя по всему, убийство русской княжны было не единственным случаем такого рода. Немецкие жители Сьроды-Сленской вели себя весьма независимо даже в отношении польских князей. Под 1227 г. цистерцианский хронист Альбрик из аббатства Трех Источников в Шампани сообщает о гибели гнезненского князя Владислава, зарезанного ночью некой немецкой девушкой, которую тот будто бы пытался изнасиловать: «А сей Владислав, который был князем гнезненским после своего дяди, великого Владислава, умертвив упомянутого Лешека и пленив князя Генриха Вроцлавского, человека правоверного, в конце концов гибнет по Божьему указанию от собственной разнузданности следующим образом: ночью он возлег вместе с одной немецкой девушкой, а она, не терпя насилия над собой, храбро уколола его в живот кинжалом, который тайно держала при себе, и он умер»57.
      Запутанный характер этого сообщения долгое время не позволял правильно идентифицировать личность зарезанного немецкой девушкой князя. Освальд Бальцер считал, что здесь речь идет о великопольском князе Владиславе Одониче59. Казимир Ясиньский и новейшие авторы приходят к выводу, что французский хронист сообщает подробности гибели другого великопольского князя — Владислава Тонконогого, о смерти которого в Сьроде 3 ноября 1231 г. сообщают польские источники; Владислав был убит во время остановки на ночлег по пути во Вроцлав к своему союзнику, силезскому князю Генриху I Бородатому59.
      Столь агрессивное поведение немецких жителей Сьроды было обусловлено особенностями колонизационной политики, проводимой силезскими князьями в первой половине XIII века. «Переселенцы набирались из людей особого типа, — пишет Б. Зентара, — смелых, способных к решительным действиям, находчивых, легко приспосабливающихся к новым условиям. Среди них не было недостатка в разного рода искателях удачи, любыми средствами стремившихся к наживе, и, вероятно, также отъявленных преступников, бежавших из прежних мест от возмездия или приговора суда»60.
      И хотя убийство немцами русской княжны было не единственным происшествием такого рода в Сьроде/Ноймаркте, оно, несомненно, воспринималось как исторически значимое событие, и память о нем жители города хранили на протяжении многих столетий. Член городского совета Легницы и автор истории города Георг Тебесиус (Thebesius) (1636—1688), критически относившийся к легенде об убийстве жителями Ноймаркта татарской императрицы, изложенной в немецком издании Жития Святой Ядвиги 1504 г., тем не менее, видел приписываемую этой императрице рубашку, хранившуюся в приходской церкви в Сьроде Сленской, и вспоминал, что «много лет назад»(вероятно, еще до тридцатилетней войны) в подвале городской ратуши Сьроды показывали также ее платье и плащ61.
      Рубашка татарской княжны/императрицы существовала еще в середине XVIII века. В своей Хронике (1748 г.) ее как местную достопримечательность упоминает член, городского совета Сьроды некий Ассманн,(Assmann). Даже в XIX в. местные жители точно знали, в каком доме была убита злосчастная императрица: старый и новый адрес этого дома в Ноймаркте приводится в одном из немецких описаний Силезии, изданном в 1834 году62.
      Оба рассматриваемых нами источника - немецкая версия Жития Святой Ядвиги (в издании 1504 г.) и латиноязычная История князя Генриха - содержат еще один весьма примечательный эпизод, связанный с сопротивлением монголам жителей Ноймаркта.
      После рассказа о победе монголов над польскими войсками в битве на Легницком Поле и гибели князя Генриха Благочестивого в немецкой версии Жития Святой Ядвиги помещен раздел, озаглавленный «Как татары взяли голову благородного герцога Генриха, насадили ее на копье и представили перед замком Лигениц» (Alhu dy Tatternn namen das howpth des edelen hernn herczoge Heynrichs und steckten das an eyn spyesz und furtten das vor das haus Lygenitz).
      He испугавшись угроз, жители города заявили о своей решимости до конца сопротивляться захватчикам. Далее читаем: «И когда татары услышали такой твердый ответ и заметили их упорное мужество, они отошли от замка и бросили голову благородного князя в озеро у деревни Кошвитц и направились к Ноймаркту. Тогда его граждане, предвидя нашествие безбожных, быстро собрались на совет, решая, что предпринять, и, договорившись всей общиной, обратились к своим женам и дочерям, чтобы те пришли к ним, и сказали им “Дорогие жены и дочери, вы уже слышали, как дикие татары наносят несравнимый ни с чем ущерб, все рушат, жгут и убивают, также и женщин, и девушек бесчестят, и другие несказанные зверства вытворяют. Теперь же их сила так велика, что мы не решаемся им противостоять. Поэтому мы придумали одну хитрость, и, да поможет Бог в нашей борьбе, вы должны последовать нашему совету. Для того мы пригласили вас, чтобы вы восприняли сердцем это большое горе и ужасные надругательства, которые они ежедневно чинят, и, если вы последуете нашему совету и нашей просьбе, то вместе со всеми нами и нашими малыми детьми избежите этого страшного горя и бедствия. Вот наша просьба и совет, что вы должны исполнить. Мы хотим спрятаться в подвале с нашим оружием, и как только враги придут, вы выйдете им навстречу в своих лучших украшениях и лучших платьях, и примите их с доброй волей и с большой радостью, и скажете им, что мы все в ужасе бежали прочь. Ухаживайте за ними самым лучшим образом, угощайте блюдами с пряностями, предлагайте напитки и все, что вы сочтете нужным; и когда настанет вечер, и вы увидите, что они достаточно опьянели, постарайтесь завладеть их оружием. И когда они улягутся спать, дайте нам знак, ударив в колокол на ратуше, чтобы мы поднялись, напали на них и перебили”»63.
      Женщины Ноймаркта согласились с доводами своих мужчин и все исполнили по задуманному плану: «Этому совету и просьбе их жены и дочери обещали последовать и сделать все как можно лучше. И по этому совету все и произошло, как они своим женщинам приказали. Основательно угостив их (татар; — А.М.) кушаньями и напитками, они спрятали их оружие и луки, и, когда пришло время, ударили в колокол на ратуше. Тогда вышли их мужья и братья и перебили несчетное количество татар, так что небольшой ручей крови тек от церкви до ворот. И бюргеры радовались победе над безбожными»64.
      Примерно такую же картину находим в Истории князя Генриха. Встретив решительное сопротивление жителей Легницы, захватчики повернули к Ноймаркту: «Татары, услышав столь твердый ответ, отступили от замка, выбросили голову князя Генриха в озеро близ деревни Койшвитц и, двинувшись в сторону Ноймаркта, привели войско в боевой порядок. Услышав об этом, жители Ноймаркта созвали собрание и, устроив всеобщий совет, повелели женам и дочерям: “Мы укроемся в тайниках кладовых и в удаленных частях домов, а вы выйдите язычникам навстречу; поздравляя их с победой, оказывая им благонравное обхождение и готовя им чаши и блюда, хорошо приправленные дорогими пряностями. После этого, увидев, что они опьянели и крепко заснули, отнимите у них оружие и защитные латы и в знак того, что поручение выполнено, позвоните в колокол городской ратуши. Мы, услышав это, радостно выйдем из своих нор и убьем всех язычников поодиночке”»65.
      Дальнейшее повествование несколько отличается от версии Жития Святой Ядвиги, в нем появляется новый эпизод татар, пытавшихся укрыться в городской церкви: «Женщины, выполнив все это, дали знак в соответствии с поручением, и мужчины, выйдя из укрытий, прошли по всем домам, в которых обрели пристанище турки и татары; некоторые из них смогли пробраться к церкви и укрыться [в ней], но все они были сожжены вместе с церковью, так как христиане ее подожгли»66.
      Далее составитель Истории князя Генриха дает свой комментарий к описываемым событиям, как бы проверяя достоверность сообщаемых сведений: «Говорят, что там было столько человечьей крови, что она текла из города через его ворота, — это вполне возможно в силу того, что люди во время войны обычно несли свои припасы в церковь, чтобы их не лишиться; думаю, что подобное случилось и в Ноймаркте, так что жиры из мяса, масла и крови от огненного жара слились друг с другом и так вместе потекли из города, — а ворота его расположены ниже по склону, чем церковь. Другая толпа язычников, которые из-за многочисленности своего войска не могли разместиться в городе, расположилась поблизости, в деревне Костенблут и в других окрестных деревнях»67.
      Как видно, автор этого сообщения передал сведения более раннего источника, найдя их вполне правдоподобными и соответствующими реальной топографии Ноймаркта. Упоминание в рассказе наряду с татарами турок позволяет думать, что память о героической борьбе с монгольскими завоевателями стала вновь актуальной в связи с турецкой экспансией в Европе, усилившейся во второй половине XV века.
      Сообщение Истории князя Генриха о сожжении татар в городской церкви Ноймаркта находит, как будто, некоторое археологическое подтверждение. Проведенные в свое время специальные исследования сохранившихся древних фундаментов и стен приходской церкви Св. Андрея в Сьроде Сленской (первая половина XIII в., с позднейшими перестройками) выявили следы пожара середины XIII в., который мог быть причиной частичного разрушения храма, главным образом, межнефовых колонн68.
      Читающиеся в оригинальных дополнениях немецкой версии Жития Святой Ядвиги и в латиноязычной Истории князя Генриха известия о завоевании Силезии татарами, по-видимому, происходят из одного общего источника. Если учитывать, что ключевые эпизоды этой истории — битва на Легницком Поле, гибель князя Генриха, осада Легницкого замка — запечатлены на миниатюрах кодекса 1353 г., можно думать, что уже в первой половине XIV в. существовало какое-то произведение, ставшее для них литературной основой.
      Как полагает Б. Зентара, таким произведением могла быть История завоевания татарами Силезии, начало формирования которой, первоначально в виде устной легенды, было положено во второй половине XIII века69. Некоторые исследователи полагают, что основа легенды могла быть создана в бенедиктинском пробстве на Легницком Поле, учрежденном еще в XIII в. (точная дата не известна) в память о битве с татарами (главный алтарь бенедиктинского костела находился на месте, где было найдено тело князя Генриха)70. Однако само это пробство просуществовало недолго (до первой половины XV в.) и, будучи подчинено бенедиктинскому аббатству в Опатовице-над-Лабой (чеш. Opatovice nad Labem, ныне - в Пардубицком крае Чехии), ничем не проявило себя в культурной жизни Силезии. По мнению Ст. Солицкого, к созданию легенды могли быть причастны опатовицкие бенедиктинцы, жившие в самой Сьроде Сленской со времен Генриха Бородатого71. Не исключено также, что местом, где создавались и хранились предания о борьбе с татарами князя Генриха Благочестивого, был учрежденный его вдовой Анной 8 мая 1242 г. приход и монастырь в Кжешуве (польск. Krzeszów, нем. Grüssau, ныне — в Каменногурском повяте Нижнесилезского воеводства)72.
      Эпизод убийства татарской императрицы жителями Ноймаркта, объясняющий причины вражеского нашествия, едва ли мог существовать отдельно от остальных эпизодов или быть соединенным с ними механически. Скорее всего, он принадлежит к числу основных повествовательных частей Истории завоевания татарами Силезии, давших начало всему произведению.
      По поводу другого рассмотренного нами эпизода - расправы жителей Ноймаркта с татарами — современные исследователи высказывают серьезные сомнения. «Значительно позже и искусственно к легенде присоединен рассказ о хитрости сьродлян и уничтожении ими татарского отряда, — пишет Б. Зентара. — Это дополнение изменяет моральную сущность легенды: преступление остается безнаказанным, месть оскорбленного татарского “императора” постигает многие христианские страны и их невинных жителей, в то время как преступные жители Сьроды торжествуют над монголами»73. Можно, однако, возразить, что рассказ о расправе с татарами как непосредственное продолжение истории убийства татарской императрицы, весьма вероятно, был создан в самом Ноймаркте. В таком случае целью автора было не осуждение вероломных и алчных ноймарктских немцев, а прославление подвигов храбрых жителей этого города, побеждавших татар, в то время как польские князья и жители Силезии были полностью разбиты захватчиками.
      Ст. Солицкий видит в рассказе о расправе жителей Ноймаркта с татарами отражение весьма загадочного события, произошедшего в Ноймаркте через несколько лет после монгольского нашествия: во время междоусобной войны вроцлавского князя Генриха III Белого (1247— 1266) с его братом, легницким князем Болеславом II Рогаткой (Лысым 1247-1278) в огне погибло несколько сотен жителей города, собравшихся в церкви и на кладбище, расположенном возле нее74.
      В Польско-Силезской хронике (конец XIII в.) сообщается: «Когда эта буря (нашествие татар. — A.M.) улеглась, и Силезская земля должна была передохнуть, старший сын (Генриха Благочестивого - A.M.) Болеслав Лысый, поднявшись против своих младших братьев, в трех походах осаждал Вроцлав, который, хотя немецкое право распространялось на него с совсем недавнего времени, и [поэтому] силы его были ничтожны, мужественно защищался, сжавшись в своей тесноте. Видя это, Болеслав, собрав множество пришлых немецких разбойников, несколько раз жестоко опустошил землю не только грабежами, но и поджогами, и во время этого бедствия в церкви и на кладбище Ноймаркта погибли от пожара почти пятьсот человек, а во зло этой земле было сооружено множество разбойничьих и воинских замков»75.
      В приведенном известии речь идет о событиях 1248 или 1249 гг., когда жители Ноймаркта/Сьроды сами стали жертвой напавших на них немецких разбойников, нанятых князем Болеславом Рогаткой76.
      Кроме того, о гибели жителей Ноймаркта по вине князя Болеслава рассказывается в Житии Святой Ядвиги — как в латинской, так и в немецкой версиях. В восьмой главе пространной редакции, повествующей о пророчествах святой, есть раздел, озаглавленный «Каким образом она предсказала злодеяния князя Болеслава» (Quomodo predixit maleficia ducis Bolezlai). Здесь мы читаем: «Впрочем, она (Ядвига Силезская - А.М.) предвозвещала не только телесную смерть, но и опасности, угрожавшие душам и имуществу. Ибо как-то раз она в присутствии госпожи Анны (вдовы Генриха Благочестивого. — A.M.), своей невестки, горестно заговорила о своем внуке князе Болеславе, сыне упомянутой госпожи, тогда отсутствовавшем: “Увы, увы тебе, Болеслав! Как много бед ты еще принесешь своей земле!”. Во всяком случае, это исполнилось, как утверждают некоторые, когда тот же князь Болеслав уступил ключ страны, то есть замок Лебус (Любяж. — AM.) и относящуюся к нему землю, и когда через множество устроенных им в свое время сражений он стал для огромного количества людей причиной не только потери имущества, но и смерти. Посему, словно в виде зачина к его правлению, когда он получил власть над Силезской землей, народ застонал из-за немедленно начавшихся несчастий, ибо из-за его войска в церкви и на кладбище Ноймаркта погибли от пожара около восьмисот человек обоих полов, и многие другие бедствия были учинены в Польше в разное время через его тираническое правление»77.
      Безусловно, упоминание о пожаре в городской церкви, унесшем жизни нескольких сотен жителей, сближает приведенные известия с рассказом о расправе с татарами жителей Ноймаркта. Вместе с тем, трудно допустить, чтобы в источниках, происходящих из одной земли и созданных примерно в одно время, одно и то же событие получило столь различное отражение: в одних источниках - как расправа немецких жителей Ноймаркта с татарами, а в других — как расправа пришлых немецких наемников с самими жителями Ноймаркта. Более вероятно, на наш взгляд, предположение, что рассказ о расправе с татарами генетически связан с рассказом об убийстве в Ноймаркте татарской императрицы. Оба они, вероятно, были созданы жившими в Ноймаркте бенедиктинцами, став повествовательными частями Истории завоевания татарами Силезии, созданной силезскими бенедиктинцами не позднее первой половины XIV века.
      Как нам представляется, главной причиной, по которой немецкие жители Ноймаркта приняли русскую княжну за жену самого татарского императора, явилось последовавшее сразу за убийством опустошительное вторжение в Силезию монголо-татарских войск, жестокое поражение и гибель князя Генриха Благочестивого. Эти события могли быть поставлены в причинно-следственную связь относительно друг друга самими жителями Ноймаркта или, возможно, теми, кто знал о совершенном в этом городе злодеянии и поставил постигшие Силезию и всю Польшу неисчислимые бедствия в вину коварным и алчным ноймарктским немцам.
      Эти наблюдения, в свою очередь, позволяют сделать следующий вывод: прибытие Михаила Черниговского в Силезию произошло в самый канун татарского нашествия. Войска татар шли почти по пятам Михаила. Предупрежденные о скором появлении захватчиков жители Ноймаркта приняли отряд русского князя за татарский авангард и напали на него.
      Как и европейские источники (латиноязычная История князя Генриха и немецкая версия Жития Святой Ядвиги), Галицко-Волынская летопись свидетельствует, что нападение немцев на Михаила произошло перед самой битвой татар с Генрихом Благочестивым под Легницей. Свой рассказ о злоключениях черниговского князя в Силезии летописец заканчивает словами о «великой печали» Михаила, когда он, не достигнув цели, должен был возвращаться назад, узнав о разгроме татарами войска Генриха 9 апреля 1241 г.: «Михаилоу, иже не дошедшю, и собравшюся, и бысть в печали величе, оуже бо бяхоуть Татари пришли на бои ко Иньдриховичю (Генриховичу. — A.M.)»78.
      Это сообщение, как нам кажется, не оставляет сомнений насчет конечной цели Михаила в Силезии: он спешил на соединение с войсками Генриха II Благочестивого (Генриховича, то есть сына Генриха I Бородатого, как его именует русская летопись), уже собравшимися на Добром Поле под Легницей для битвы с татарами. Сюда под знамена силезского и великопольского князя сходились отряды из разных польских земель, а также многие иностранцы — прежде всего, немецкие и моравские рыцари (тамплиеры, иоанниты и тевтонцы). Их общая численность могла достигать 8 тыс. воинов. По некоторым данным, на соединение с Генрихом шел чешский король Вацлав I, опоздавший к битве всего на один день79.
      О намерении Михаила соединиться с войском Генриха со всей определенностью свидетельствует появление русского князя именно в Сьроде-Сленской. Этот город расположен в 30 км к западу от Вроцлава, примерно на полпути между Вроцлавом и Легницей. Соединявшая эти города дорога шла как раз через Сьроду. Путь по ней обычно занимал два дня, и в Сьроде путники останавливались на ночлег80.
      Едва ли возможно найти другое объяснение появлению Михаила со своим отрядом в 30 км от Легницы (то есть на расстоянии одного дня пути) в самый канун судьбоносного сражения поляков с татарами. И только нелепая случайность — неожиданное нападение немцев в Ноймаркте — помешала русскому князю осуществить свой замысел. Его вынужденное возвращение назад в Мазовию после поражения и гибели силезского князя («Михаилъ же воротися назадъ опять Кондратови») со всей определенностью показывает, что никаких других целей, кроме соединения с войсками Генриха, у Михаила тогда не было.
      Попытка, хотя и неудавшаяся, соединиться с войсками Генриха Благочестивого, не осталась для Михаила Черниговского без последствий, трагически отразившись на его дальнейшей судьбе. Мы имеем в виду жестокую расправу над русским князем в Орде в сентябре 1246 года. Связь между указанными событиями тем более вероятна, если верны сведения о том, что в Сьроде/Ноймаркте попал в ловушку и был истреблен какой-то татарский отряд, и это произошло как раз в то время, когда здесь побывал со своими людьми Михаил.
      По-видимому, не случайно Михаил Всеволодович сколько мог откладывал свою поездку в Орду, отправившись туда последним из старших русских князей. Может быть, черниговский князь надеялся, что его попытка выступить против монголов на стороне польского князя останется неизвестной Батыю, ведь Михаил направлялся в Силезию инкогнито и, как мы видели, не был опознан жителями Ноймаркта. Зато о Намерениях Михаила был осведомлен его главный соперник в борьбе за Киев и Галич — Даниил Романович, поскольку о злоключениях Михаила в Силезии сообщает именно летописец Даниила. Галицкий князь побывал в Орде раньше черниговского, получил личную аудиенцию у Батыя и, разумеется, имел возможность уведомить его о провинностях своего конкурента.
      Мы далеки от мысли о том, что, отправляясь в Орду, Михаил Всеволодович имел намерение совершить религиозное самопожертвование. Как и в случае с другими русскими князьями его целью, несомненно, было засвидетельствовать вассальную покорность хану и тем самым добиться подтверждения своих прав на Чернигов. Думать так позволяет следующий факт, отмеченный в ранних редакциях житийного Сказания о Михаиле Черниговском. Князь прибыл в Орду вместе со своим юным внуком Борисом81, который, по всей видимости, должен был остаться здесь в качестве заложника, гарантировав, таким образом, лояльность своего деда. Точно так же великий князь Ярослав Всеволодович оставил в Орде одного из своих сыновей, который, по сообщению Карпини, пытался убедить Михаила подчиниться требованиям татар и исполнить предписанный ему ритуал82.
      Вместе с тем, не вызывает сомнения, что Михаил действительно демонстративно отказался совершить какой-то из важных обрядов монгольского придворного церемониала. Судя по описанию Плано Карпини, князь прошел очищение огнем, но не пожелал поклониться идолу Чингисхана, ссылаясь на свои христианские убеждения83. Трудно допустить, что эта история была полностью выдумана с целью прославления религиозного подвига святого мученика за веру. Иначе придется признать, что благочестивый миф о Михаиле сложился тотчас после его гибели, и уже весной 1247 г. в готовом виде был представлен Карпини, который не усомнился в его правдоподобности.
      По всей видимости, перемена в настроении Михаила произошла уже в Орде, после того, как состоялись его встречи с монгольскими придворными, а также жившими при ставке Батыя русскими людьми, не только разъяснившими князю суть предстоящих церемоний и ритуалов, но и, вероятно, сообщившими о имеющихся против него обвинениях.
      Когда тайна черниговского князя была раскрыта, он, по-видимому, не смог или не пожелал представить доказательства своей невиновности. Более того, князь не хотел доказывать и свою лояльность хану, отказавшись совершить предписываемый ему обряд, тем самым, провоцируя новый конфликт. Покупок Михаила не только демонстрировал фактическое неприятие монгольского владычества, но и сообщал ему характер религиозного противостояния, чего стремились избежать в отношениях со своими новыми подданными монгольские правители.
      Согласно русским источникам, измученному побоями Михаилу по повелению Батыя «отреза главу» некий Доман, родом путивлец84. Эту же сцену передает и Плано Карпини, особо оговаривая, что Михаилу «отрезали голову ножом», а затем и у сопровождавшего князя боярина Фёдора «голова была также отнята ножом»85.
      Нельзя не заметить, что такую же смерть принял и несостоявшийся союзник Михаила по борьбе с монголами — силезский князь Генрих Благочестивый. В Пятом продолжении Анналов монастыря Св. Пантелеймона в Кельне (Кельнская королевскоя хроника) (середина XIII в.) сообщается, «Герцог Генрих Фратисловский (Вроцлавский. — А.М.) мужественно оказал им (татарам. — А.М.) сопротивление вместе с другим герцогом (его двоюродным братом Болеславом, сыном маркграфа Дипольда III Моравского. — А.М.), но был побежден. При этом сами герцоги и многие храбрые рыцари лишились жизни, а голову герцога враги отрезали и увезли с собой»86. Подробности казни силезского князя сообщил один из спутников Карпини — Бенедикт Поляк: «Тогда, схватив князя Генриха, тартары раздели его полностью и заставили преклонить колена перед мертвым [татарским] князем, который был убит в Сандомире. Затем голову Генриха, словно овечью, послали через Моравию в Венгрию к Батыю и затем бросили ее среди других голов убитых»87. По другой версии, насадив голову Генриха на копье, монголы подступили к стенам Легницкого замка (сам город был сожжен его жителями, укрывшимися в замке) и потребовали открыть ворота. Эта сцена, как мы уже видели, описана в немецкой версии Жития Святой Ядвиги Силезской и изображена на одной из миниатюр Островского кодекса 1353 года.
      Очевидно, обезглавливание было обязательным элементом казни иностранных правителей, открыто и с оружием в руках выступивших против монголов. Такую смерть, носившую, вероятно, ритуальный характер, принял владимирский великий князь Юрий Всеволодович, разбитый монголами на реке Сити. Из сообщения Лаврентьевской летописи известно, что на месте битвы было найдено и затем погребено обезглавленное тело Юрия, а голову его нашли и положили в гроб позднее88. По свидетельству ан-Насави (первая половина XIII в.) сыновья хорезмшаха Джелал ад-Дина, оказавшие, как и их отец, упорное сопротивление захватчикам, взяты в плен и обезглавлены: «Татары вернулись с головами их обоих, насаженными на копья. Назло благородным и на досаду тем, кто это видел, они носили их по стране, и жители, увидев эти две головы, были в смятении»89.
      Итак, собранные нами сведения дают основания для переоценки деятельности Михаила Черниговского по отношению к татарам.
      Со времен Карамзина в литературе утвердилось мнение, что Михаил Всеволодович «долго от татар из земли в землю», пока не был ограблен немцами в далекой Силезии90. Этой же точки зрения придерживается и большинство новейших авторов: беглый черниговский князь, почувствовав уязвимость своего положения в Мазовии в виду приближения татар, бросился бежать далее на Запад91.
      Дальше всех в разоблачении малодушия Михаила Всеволодовича пошел, как кажется, П.П. Толочко: «Панический страх Михаила перед монголо-татарами не поддается разумному объяснению, - пишет историк, — ... остается фактом, что в столь трагическое для Руси время он меньше всего думал о ее судьбе. Единственное, что ему было дорого, это собственная жизнь»92.
      По-видимому, в формировании такого мнения свою роль сыграли нелицеприятные характеристики летописца в адрес черниговского князя, который «бежа по сыноу своемоу передъ Татары во Оугры», затем «за страхь Татарскы не сме ити Кыеву»93. Но ведь это были слова летописца Даниила Галицкого, давнего соперника Михаила.
      Между тем, еще Пашуто высказал более правильное, на наш взгляд, предположение: «Михаил Всеволодович поехал “в землю Воротьславскую”, вероятно, в надежде найти союзников по борьбе с татаро-монголами»94. Такое объяснение более соответствует историческим реалиям весны 1241 г., а также свидетельствам русских и иностранных источников о поведении князя в Орде осенью 1246 года.
      Даже если Михаил действительно испытывал панический страх перед татарами, то спасения от них он искал в рядах воинства Генриха Благочестивого. Иначе нам не объяснить, почему, спасаясь от врагов, Михаил оказался в эпицентре боевых действий. Отправляясь в Силезию, он подвергал себя неминуемому риску, оставляя относительно безопасную Мазовию, князья которой не поддержали Генриха и, видимо, поэтому их владения остались нетронутыми татарами.
      Тем более, не соответствует образу малодушного и безвольного князя, панически боявшегося татар, героическое поведение Михаила Черниговского в Орде, которое уже современниками было однозначно оценено как выдающийся подвиг.
      Как бы то ни было, в минуту решающих испытаний Михаил Всеволодович со своими людьми оказался на стороне главных противников татар в Польше и вместе с ними готов был дать отпор захватчикам, а затем, находясь в ставке Батыя, вновь открыто бросил вызов врагам.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      Работа выполнена при финансовой поддержке СПбГУ, проект 5.38.265.2015

      1. ЮРЧЕНКО А.Г. Князь Михаил Черниговский и Бату-хан (К вопросу о времени создания агиографической легенды). В кн.: Опыты по источниковедению; Древнерусская книжность. СПб. 1997, с. 123—125; ЕГО ЖЕ. Золотая статуя Чингисхана (русские и латинские известия). В кн.: Тюркологический сборник. 2001: Золотая Орда и ее наследие. М. 2002, с. 253; ГОРСКИЙ А.А. Гибель Михаила Черниговского в контексте первых контактов русских князей с Ордой. - Средневековая Русь. М. 2006, вып. 6, с. 138—154.
      2. НАСОНОВ А.Н. Монголы и Русь. М.-Л. 1940, с. 26—27.
      3. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. История Монгалов. В кн.: Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. М. 1957, с. 29.
      4. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. М. 1998, стб. 807.
      5. ГОРСКИЙ А. А.& Ук. соч., с. 141.
      6. ПСРЛ, т. 2, стб. 807.
      7. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. Ук. соч., с. 55-56.
      8. DIMNIK М. The Dynasty of Chernigov, 1146-1246. Cambridge. 2003, p. 372; ГОРСКИЙ A.A. Ук. соч., с. 144.
      9. ЮРЧЕНКО А.Г. Золотая Орда: между Ясой и Кораном (начало конфликта). СПб: 2012, с. 268-269.
      10. Там же, с. 266.
      11. Там же, с. 269.
      12. ГУМИЛЁВ Л.Н. Древняя Русь и Великая Степь. М. 1989, с. 527-528.
      13. ГОРСКИЙ А. А. Ук. соч., с. 148-153.
      14. Там же, с. 144—148.; см. также: ГОРСКИЙ А. А. Пахомий Серб и великокняжеское летописание второй половины 70-х гг. XV в. — Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2003, № 4, с. 87—93.
      15. ПСРЛ, т. 2, стб. 788.
      16. Там же, стб. 784.
      17. Там же.
      18. КАРАМЗИН Н.М. История Государства Российского. T. IV, СПб. 1818, с. 21.
      19. КАРПОВ А.Ю. Батый. М. 2011, с. 188; ПЕРХАВКО В.Б., ПЧЕЛОВ Е.В., СУХАРЕВ Ю.В. Князья и княгини Русской земли IX—XVI вв. М. 2002, с. 228.
      20. SMOLKA S. Henryk Brodaty: Ustęp z dziejów epoki piastowskiej. Lwów. 1872, s. 12, 22, 85, 90; ZIENTARA B. Henryk Brodaty i jego czasy. Warszawa. 2007, s. 223—238.
      21. Regesten zur schlesischen Geschichte. Breslau. 1866. Abt I (Codex diplomaticus Silediae, t. VII. vol. I),s. 80-81, Nr. 128; s. 119-120, Nr. 265; s. 127, Nr. 285; s. 144—145, Nr..329; s. 151-152, Nr. 343; s. 172, Nr. 425.
      22. VOJTECH V., FLAJbHANS V. Rukopisy královédvorský a Zelenohorský. Dokumentami fotografie. Praha. 1930, s. 13 (24—35); MARES F. Pravda o Rukopisech zelenohorském a královédvorském. Praha. 1931, s. XLVIII—XLIX. Русский перевод см.: Рукописи, которых не было: Подделки в области славянского фольклора. М. 2002, с. 159, 217.
      23. ПАШУТО В.Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М. 1950, с. 221; ФЛОРОВСКИЙ A.B. Чехи и восточные славяне. Т. 1. Прага. 1935, с. 208.
      24. DIMNIK М. Mikhail, Рrinсе of Chernigov and, Grand Prince of Kiev, 1224—1246. Toronto. 1981, p. 113.
      25. PALACKY FR. Der Mungolen-Einfail iro Jahre 1241. In: Abhandlungender Königlichen Böhmischen Gesselschaft der Wissenschaften. 1842. Bd. V/2, S. 402—405.
      26. JIREĆEK J., JIREĆEK H. Die Echtheftdes Königinhofer Handschrift. Prag. 1862, S. 158— 160; ERBEN K.J. Příspěvky k dějepisu českému, sebrané ze starých letopisů ruských, od nejstarší doby až do vymření. Přemyslovců // Časppis Českého Musea. 1870. Roč. 44. S. 84–85; НЕКРАСОВ Н.П. Краледворская рукопись в двух транскрипциях. СПб. 1872, с. 343; GRÜN HAGEN С. Geschichte Schlesiens; Gotha. 1884, Bd. I, S. 67; CTEПОВИЧ А.И. Очерк истории чешской литературы. Киев. 1886, с. 12; STRAKOSCH-GRASSMANN G. Der Einfal der Mongolen in Mitteleuropa in den Jahren 1241 und 1242. Innsbruck. 1893, S. 65, Anm. 5; Jireček H. Báseň “Jaroslav” Rukopisu králodvorského. Studie historicko-literární. Praha; Brno. 1905, s. 14-15: NOVOTNY V. České dějiny. Praha. 1930, dil. 1, s. 721, Nr. 1.
      27. KOCI J. Spory o rukopisy v ceske spolecnosti // Rukopisy královédvorsky a zelenohorsky: Dnešní stav pozn ní / Ed. M. Otruba. Praha, 1969. T. I (Sborník Národního muzea v Praze. Řada C: Literární historie. Sv. 13). S. 25–48; ЛАПТЕВА Л.П. Краледворская и Зеленогорская рукописи и их оценка в России XIX и начала XX вв. Т. 21. Budapest. 1975, с. 67-94; IVANOV М. Tajemství rukopisu Královédvorského a Zelenohorskeho. Brno, 2000.
      28. GOLL J. Historický rozbor básní Rukopisu Královédvorského Oldřicha, Beneše Heřmanova a Jaroslava . Praha. 1886, s. 75; BOGUSŁAWSKI E. “Jaroslav”, poemat staroczeski, z Królodvorskiego rękopisu z punktu widzenia historycznego // Przegląd Historyczny. T. 3. 1906, s. 319; LETOSNIK J. Dějepisný rozbor rukopisu Královédvorského. Brno. 1910, s. 25.
      29. KÜHNAU R. Mittelschlesische Sagen geschichtlicher Art. Breslau. 1929 (Schlesisches Volkstum, Bd. 3), S. 473—474.
      30. ZIENTARA В. Cesarzowa tatarska na Śląsku — geneza i funkcjonowanie legendy. In: Kultura elitarna a kultura masowa w Polsce późnego średniowiecza. Wrocław. 1978, S. 178-179.
      31. КОТЛЯР Н.Ф. Комментарий. В кн.: Галицко-Волынская летопись: Текст. Комментарий. Исследование. СПб. 2005, с. 253.
      32. KOMENDOVA J. Haličsko-volyňský letopis. Praha. 2010, s. 72, 152—153.
      33. Vita Sanctae Hedwigis. In: Monumenta Poloniae Historica. T. IV. Lwow. 1884 (переизд. — Warszawa. 1961), p. 509—510; из новейших изданий и исследований памятника см.: Legenda świętej Jadwigi:; z oryginału łacińskiego przeł. A Jochelson przy współudziale M. Gogolewskiej. Wrocław. 1993; Księga Jadwiżańska: Międzynarodowe Sympozjum Naukowe Święta Jadwiga w Dziejach r Kulturze Śląska, Wrocław — Trzebnica, 21-23 września 1993 roku. Wrocław. 1995; LESCHHORN J. Das Leben der Hedwig von Schlesien. München. 2009.
      34. WOLFSKRON A. von. Die Bilder der Hedwigslegende: Nach einer Handschrift vom Jahre 1353 in der Bibliothek der P.P. Piaristen zu Schlackenwerth. Wien. 1846; STRONCZYŃSKI K. Legenda obrazowa o świętej Jadwidze księżnie szlęskiej według rękopisu z rokn 1353 przedstawione i z późniejszymi tejże treści obrazami porównana. Kraków. 1880; Der Hedwigs-Codex von 1353: Sammlung Ludwig. Berlin. 1972, Bd. 1— 2; EUW A von, PLOTZEK J.M. Die Handschriften der Sammlung Ludwig. Köln. 1982, Bd. 2, S. 74-81.
      35. GOTTSCHALK J. Die älteste Bilderhandschrift mit den Quellen zum Leben der hl. Hedwig im Aufträge des Herzogs Ludwig I. von Liegnitz und Brieg, im Jahre 1353 vollendet. Aachener Kunstblätter. 1967, Bd. 34, S. 61-161; KARŁOWSKA-KAMZOWA A. Fundacje artystyczne Ludwika I brzeskiego. Opole-Wrocław. 1970, S. 14-18.
      36. KARŁOWSKA-KAMZOWA A. Zagadnienie aktualizacji w ślęskich wyobrażeniach bitwy legnickiej 1353—1504. T. 17. Studia Źródłoznawcze. 1972, s. 101—105.
      37. LUCHS Н. Über die Bilder der Hedwigslegende im Schlackenwerther Codex von 1353, dem Breslauer Codex von 1451, auf der Hedwigstafel in der Breslauer Bemhardikirche und in dem Breslauer Drucke von 1504. Breslau. 1861.
      38. Die grosse Legende der heiligen Frau Sankt-Hedwig geborene Fürstin von Meranien und Herzogin in Polen und Schlesien. Faksimile nach Originalängabe von Konrad Baumgarten, Breslau 1504. Wiesbaden. 1963, Bd. I—II.
      39. KLAPPER J. Die Tatarensage der Schlesier. — Mitteilungen der schlesischen Gesellschaft für Volkskunde. 1931, Bd. 31/32, S. 178—181.
      40. LUCHS H. Op. cit.; STRONCZYŃSKI K. Op. cit,
      41. Sobótka. Śląski Kwartalnik Historyczny. T. 47. 1992, Nr. 3-4, S. 449—455.
      42. WILSON A. The Making of the Nuremberg Chronicle. Amsterdam, 1976.
      43. SOLIĆKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku. Irt: Bitwa Legnicka: historia i tradycja. Wroclaw-Warszawa. 1994 (Słaskie sympozja historyczne. T. 2), S. 125—150.
      44. Vita Sanctae Hedwigis, p. 562; KLAPPER J. Op. cit, S. 185.
      45. Ibid., p. 562-563; KLAPPER J. Op. cit., S. 185.
      46. Ibid., p. 561; KLAPPER J. Op. cit, S. 184.
      47. CETWIŃSKI M. Chronica abbatum Beatae Marie Virginis in Arena o początkach klasztoru. In: CETWINSKI M. Metamorfozy śląskie. Częstochowa: 2002, s. 93-94.
      48. JAŻDŻEWSKI K.K. Lubiąż — losy i kultura umysłowa śląskiego opactwa cystersów (1163-1642). Wrocław. 1993; KÖNIGHAUS W. P. Die Zistetóeńserabtei Leubus in Schlesien von ihrer Gründung bis zum Ende des 15. Jahrhunderts. Wiesbaden. 2004 (Quellen und Studien des Deutschen Historischen Instituts Warschau. Bd 15).
      49. Vita Sanctae Hedwigis, p. 561; KLAPPER J. Op. cit., S. 184.
      50. SOLICKI ST. «Historia ducis Hernici»..., p. 452.
      51. Ibidem.
      52. Ibidem.
      53. Ibidem.
      54. Ibidem.
      55. SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, S. 132-133,143-144.
      56. ZIENTARA B. Op. cit., S. 177; SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, S. 132-135.
      57. Monumenta Germaniae Historica. Scriptorum. T. 23. Leipzig. 1925, p. 921.
      58. BALZER O. Genealogia Piastów. Kraków. 2005, S. 386, 961.
      59. JASIŃSKI K. Uzupełnienia do genealogii Piastów. In: Studia Źródłoznawcze, 1960, t. 5, s. 97—100. См. также: ZIENTARA B. Henryk Brodaty i jego czasy, s. 324; PELCZAR SŁ. Władysław Odonic. Książę Wielkopolski. Wygnaniec i protector Kościoła (ok. 1193-1239). Kraków. 2013, s. 257-258.
      60. ZIENTARA B. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 177.
      61. KÜHNAU R. Mittelschlesische Sagen geschichtlicher Art, S. 472.
      62. Ibid., S. 472; ZIENTARA В. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 176.
      63. Vita Sanctae Hedwigis, p. 566—567.
      64. Ibid., p. 567.
      65. SOLICKI ST. «Historia ducis Henrici»..., S. 454.
      66. Ibidem.
      67. Ibidem.
      68. KOZACZEWSKI T. Z badań nad zabytkami architektury w Środzie Śląskiej. — Zeszyty Naukowe Politechniki Wrocławskiej. Architektura. Wrocław. 1963, t. 5, Nr. 67, s. 55.
      69. ZIENTARA B. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 177.
      70. KLAPPER J. Op. cit., S. 174; ZIENTARA B. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., S. 177.
      71. SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, s. 138—140.
      72. ROSE A. Kloster Grüssau: OSB 1242-1289, S ORD CIST 1292-1810, OSB seit 1919. Stuttgart. 1974; Krzeszów uświęcony laską. Wrocław. 1997.
      73. ZIENTARA В. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 177—178.
      74. SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, s. 134.
      75. Chronica Polonorum. In: Monumenta Poloniae Historica. T. III. Lwów. 1878, s. 652.
      76. JURECZKO A. Henryk III Biały. Książę Wrocławski (1247-1266). Kraków 2007, s. 48-49.
      77. Vita Sanctae Hedwigis, p. 570—571.
      78. ПСРЛ, т. 2, стб. 784.
      79. KORTA W. Najazd Mongołów na Polskę i jego legnicki epilog. Katowice, 1983. s. 112-138.
      80. KOZACZEWSKI T. Środa Śląska. Wrocław, 1965. s. 6.
      81. СЕРЕБРЯНСКИЙ Н.И. Древнерусские княжеские жития (Обзор редакций и тексты). М. 1915, тексты, с. 57, 61.
      82. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. Ук. соч., с. 29.
      83. Там же.
      84. ПСРЛ, т. 2, стб. 795; СЕРЕБРЯНСКИЙ Н.И. Ук. соч., тексты, с. 58, 62.
      85. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. Ук. соч., с. 29.
      86. Annales sancti Pantaleonis Coloniensis. In: Monumenta Germaniae Historica. Scriptorum. T. 22. Hannoverae. 1872, p. 535.
      87. Цит. по: Христианский мир и «Великая Монгольская империя». Материалы францисканской миссии 1245 года. СПб. 2002, с. 112.
      88. ПСРЛ, т. 1, М. 1997, стб. 467.
      89. ШИХАБ АД-ДИН МУХАММАД АН-НАСАВИ. Жизнеописание султана Джалал ад-Дина Манкбурны. Баку. 1973, с. 107.
      90. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., т. IV, с. 21.
      91. DIMNIK М. Mikhail, prince of Chernigov..., p. 113; EJUSD. The Dynasty of Chernigov..., p. 358; ADAMEK FR. Tatar˘i na Moravĕ. Praha, 1999, s. 12; ХРУСТАЛЁВ Д.Г. Русь: от нашествия до «ига» (30—40-е годы XIII в.). СПб. 2008, с. 175.
      92. ТОЛОЧКО П.П. Дворцовые интриги на Руси. СПб. 2003, с. 219.
      93. ПСРЛ, т.: 2, стб. 782.
      94. ПАШУТО В.Т. Ук. соч., с. 221.
    • "Примитивная война".
      Автор: hoplit
      Небольшая подборка литературы по "примитивному" военному делу.
       
      - Multidisciplinary Approaches to the Study of Stone Age Weaponry. Edited by Eric Delson, Eric J. Sargis.
      - Л. Б. Вишняцкий. Вооруженное насилие в палеолите.
      - J. Christensen. Warfare in the European Neolithic.
      - DETLEF GRONENBORN. CLIMATE CHANGE AND SOCIO-POLITICAL CRISES: SOME CASES FROM NEOLITHIC CENTRAL EUROPE.
      - William A. Parkinson and Paul R. Duffy. Fortifications and Enclosures in European Prehistory: A Cross-Cultural Perspective.
      - Clare, L., Rohling, E.J., Weninger, B. and Hilpert, J. Warfare in Late Neolithic\Early Chalcolithic Pisidia, southwestern Turkey. Climate induced social unrest in the late 7th millennium calBC.
      - ПЕРШИЦ А. И., СЕМЕНОВ Ю. И., ШНИРЕЛЬМАН В. А. Война и мир в ранней истории человечества.
      - Алексеев А.Н., Жирков Э.К., Степанов А.Д., Шараборин А.К., Алексеева Л.Л. Погребение ымыяхтахского воина в местности Кёрдюген.
      -  José María Gómez, Miguel Verdú, Adela González-Megías & Marcos Méndez. The phylogenetic roots of human lethal violence //  Nature 538, 233–237
       
       
      - Иванчик А.И. Воины-псы. Мужские союзы и скифские вторжения в Переднюю Азию.
      - Α.Κ. Нефёдкин. ТАКТИКА СЛАВЯН В VI в. (ПО СВИДЕТЕЛЬСТВАМ РАННЕВИЗАНТИЙСКИХ АВТОРОВ).
      - Цыбикдоржиев Д.В. Мужской союз, дружина и гвардия у монголов: преемственность и
      конфликты.
      - Вдовченков E.B. Происхождение дружины и мужские союзы: сравнительно-исторический анализ и проблемы политогенеза в древних обществах.
       
       
      - Зуев А.С. О БОЕВОЙ ТАКТИКЕ И ВОЕННОМ МЕНТАЛИТЕТЕ КОРЯКОВ, ЧУКЧЕЙ И ЭСКИМОСОВ.
      - Зуев А.С. Диалог культур на поле боя (о военном менталитете народов северо-востока Сибири в XVII–XVIII вв.).
      - О. А. Митько. ЛЮДИ И ОРУЖИЕ (воинская культура русских первопроходцев и коренного населения Сибири в эпоху позднего средневековья).
      - К. Г. Карачаров, Д. И. Ражев. ОБЫЧАЙ СКАЛЬПИРОВАНИЯ НА СЕВЕРЕ ЗАПАДНОЙ СИБИРИ В СРЕДНИЕ ВЕКА.
      - Нефёдкин А. К. Военное дело чукчей (середина XVII—начало XX в.).
      - Зуев А.С. Русско-аборигенные отношения на крайнем Северо-Востоке Сибири во второй половине  XVII – первой четверти  XVIII  вв.
      - Антропова В.В. Вопросы военной организации и военного дела у народов крайнего Северо-Востока Сибири.
      - Головнев А.В. Говорящие культуры. Традиции самодийцев и угров.
      - Laufer В. Chinese Clay Figures. Pt. I. Prolegomena on the History of Defensive Armor // Field Museum of Natural History Publication 177. Anthropological Series. Vol. 13. Chicago. 1914. № 2. P. 73-315.
      - Защитное вооружение тунгусов в XVII – XVIII вв. [Tungus' armour] // Воинские традиции в археологическом контексте: от позднего латена до позднего средневековья / Составитель И. Г. Бурцев. Тула: Государственный военно-исторический и природный музей-заповедник «Куликово поле», 2014. С. 221-225.
       
      - N. W. Simmonds. Archery in South East Asia &the Pacific.
      - Inez de Beauclair. Fightings and Weapons of the Yami of Botel Tobago.
      - Adria Holmes Katz. Corselets of Fiber: Robert Louis Stevenson's Gilbertese Armor.
      - Laura Lee Junker. WARRIOR BURIALS AND THE NATURE OF WARFARE IN PREHISPANIC PHILIPPINE CHIEFDOMS.
      - Andrew  P.  Vayda. WAR  IN ECOLOGICAL PERSPECTIVE PERSISTENCE,  CHANGE,  AND  ADAPTIVE PROCESSES IN  THREE  OCEANIAN  SOCIETIES.
      - D. U. Urlich. THE INTRODUCTION AND DIFFUSION OF FIREARMS IN NEW ZEALAND 1800-1840.
      - Alphonse Riesenfeld. Rattan Cuirasses and Gourd Penis-Cases in New Guinea.
      - W. Lloyd Warner. Murngin Warfare.
      - E. W. Gudger. Helmets from Skins of the Porcupine-Fish.
      - K. R. HOWE. Firearms and Indigenous Warfare: a Case Study.
      - Paul  D'Arcy. FIREARMS  ON  MALAITA  - 1870-1900. 
      - William Churchill. Club Types of Nuclear Polynesia.
      - Henry Reynolds. Forgotten war. 
      - Henry Reynolds. THE OTHER SIDE OF THE FRONTIER. Aboriginal Resistance to the European Invasion of Australia.
      -  Ronald M. Berndt. Warfare in the New Guinea Highlands.
      - Pamela J. Stewart and Andrew Strathern. Feasting on My Enemy: Images of Violence and Change in the New Guinea Highlands.
      - Thomas M. Kiefer. Modes of Social Action in Armed Combat: Affect, Tradition and Reason in Tausug Private Warfare // Man New Series, Vol. 5, No. 4 (Dec., 1970), pp. 586-596
      - Thomas M. Kiefer. Reciprocity and Revenge in the Philippines: Some Preliminary Remarks about the Tausug of Jolo // Philippine Sociological Review. Vol. 16, No. 3/4 (JULY-OCTOBER, 1968), pp. 124-131
      - Thomas M. Kiefer. Parrang Sabbil: Ritual suicide among the Tausug of Jolo // Bijdragen tot de Taal-, Land- en Volkenkunde. Deel 129, 1ste Afl., ANTHROPOLOGICA XV (1973), pp. 108-123
      - Thomas M. Kiefer. Institutionalized Friendship and Warfare among the Tausug of Jolo // Ethnology. Vol. 7, No. 3 (Jul., 1968), pp. 225-244
      - Thomas M. Kiefer. Power, Politics and Guns in Jolo: The Influence of Modern Weapons on Tao-Sug Legal and Economic Institutions // Philippine Sociological Review. Vol. 15, No. 1/2, Proceedings of the Fifth Visayas-Mindanao Convention: Philippine Sociological Society May 1-2, 1967 (JANUARY-APRIL, 1967), pp. 21-29
      - Armando L. Tan. Shame, Reciprocity and Revenge: Some Reflections on the Ideological Basis of Tausug Conflict // Philippine Quarterly of Culture and Society. Vol. 9, No. 4 (December 1981), pp. 294-300.
      - Karl G. Heider, Robert Gardner. Gardens of War: Life and Death in the New Guinea Stone Age. 1968.
       
       
      - Keith F. Otterbein. Higi Armed Combat.
      - Keith F. Otterbein. THE EVOLUTION OF ZULU WARFARE.
       
      - Elizabeth Arkush and Charles Stanish. Interpreting Conflict in the Ancient Andes: Implications for the Archaeology of Warfare.
      - Elizabeth Arkush. War, Chronology, and Causality in the Titicaca Basin.
      - R.B. Ferguson. Blood of the Leviathan: Western Contact and Warfare in Amazonia.
      - J. Lizot. Population, Resources and Warfare Among the Yanomami.
      - Bruce Albert. On Yanomami Warfare: Rejoinder.
      - R. Brian Ferguson. Game Wars? Ecology and Conflict in Amazonia. 
      - R. Brian Ferguson. Ecological Consequences of Amazonian Warfare.
      - Marvin Harris. Animal Capture and Yanomamo Warfare: Retrospect and New Evidence.
       
       
      - Lydia T. Black. Warriors of Kodiak: Military Traditions of Kodiak Islanders.
      - Herbert D. G. Maschner and Katherine L. Reedy-Maschner. Raid, Retreat, Defend (Repeat): The Archaeology and Ethnohistory of Warfare on the North Pacific Rim.
      - Bruce Graham Trigger. Trade and Tribal Warfare on the St. Lawrence in the Sixteenth Century.
      - T. M. Hamilton. The Eskimo Bow and the Asiatic Composite.
      - Owen K. Mason. The Contest between the Ipiutak, Old Bering Sea, and Birnirk Polities and
      the Origin of Whaling during the First Millennium A.D. along Bering Strait.
      - Caroline Funk. The Bow and Arrow War Days on the Yukon-Kuskokwim Delta of Alaska.
      - HERBERT MASCHNER AND OWEN K. MASON. The Bow and Arrow in Northern North America. 
      - NATHAN S. LOWREY. AN ETHNOARCHAEOLOGICAL INQUIRY INTO THE FUNCTIONAL RELATIONSHIP BETWEEN PROJECTILE POINT AND ARMOR TECHNOLOGIES OF THE NORTHWEST COAST.
      - F. A. Golder. Primitive Warfare among the Natives of Western Alaska. 
      - Donald Mitchell. Predatory Warfare, Social Status, and the North Pacific Slave Trade. 
      - H. Kory Cooper and Gabriel J. Bowen. Metal Armor from St. Lawrence Island. 
      - Katherine L. Reedy-Maschner and Herbert D. G. Maschner. Marauding Middlemen: Western Expansion and Violent Conflict in the Subarctic.
      - Madonna L. Moss and Jon M. Erlandson. Forts, Refuge Rocks, and Defensive Sites: The Antiquity of Warfare along the North Pacific Coast of North America.
      - Owen K. Mason. Flight from the Bering Strait: Did Siberian Punuk/Thule Military Cadres Conquer Northwest Alaska?
      - Joan B. Townsend. Firearms against Native Arms: A Study in Comparative Efficiencies with an Alaskan Example. 
      - Jerry Melbye and Scott I. Fairgrieve. A Massacre and Possible Cannibalism in the Canadian Arctic: New Evidence from the Saunaktuk Site (NgTn-1).
       
       
      - ФРЭНК СЕКОЙ. ВОЕННЫЕ НАВЫКИ ИНДЕЙЦЕВ ВЕЛИКИХ РАВНИН.
      - Hoig, Stan. Tribal Wars of the Southern Plains.
      - D. E. Worcester. Spanish Horses among the Plains Tribes.
      - DANIEL J. GELO AND LAWRENCE T. JONES III. Photographic Evidence for Southern
      Plains Armor.
      - Heinz W. Pyszczyk. Historic Period Metal Projectile Points and Arrows, Alberta, Canada: A Theory for Aboriginal Arrow Design on the Great Plains.
      - Waldo R. Wedel. CHAIN MAIL IN PLAINS ARCHEOLOGY.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored Horses in Northwestern Plains Rock Art.
      - James D. Keyser, Mavis Greer and John Greer. Arminto Petroglyphs: Rock Art Damage Assessment and Management Considerations in Central Wyoming.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored
 Horses 
in 
the 
Musselshell
 Rock 
Art
 of Central
 Montana.
      - Thomas Frank Schilz and Donald E. Worcester. The Spread of Firearms among the Indian Tribes on the Northern Frontier of New Spain.
      - Стукалин Ю. Военное дело индейцев Дикого Запада. Энциклопедия.
      - James D. Keyser and Michael A. Klassen. Plains Indian rock art.
       
      - D. Bruce Dickson. The Yanomamo of the Mississippi Valley? Some Reflections on Larson (1972), Gibson (1974), and Mississippian Period Warfare in the Southeastern United States.
      - Steve A. Tomka. THE ADOPTION OF THE BOW AND ARROW: A MODEL BASED ON EXPERIMENTAL
      PERFORMANCE CHARACTERISTICS.
      - Wayne  William  Van  Horne. The  Warclub: Weapon  and  symbol  in  Southeastern  Indian  Societies.
      - W.  KARL  HUTCHINGS s  LORENZ  W.  BRUCHER. Spearthrower performance: ethnographic
      and  experimental research.
      - DOUGLAS J. KENNETT, PATRICIA M. LAMBERT, JOHN R. JOHNSON, AND BRENDAN J. CULLETON. Sociopolitical Effects of Bow and Arrow Technology in Prehistoric Coastal California.
      - The Ethics of Anthropology and Amerindian Research Reporting on Environmental Degradation
      and Warfare. Editors Richard J. Chacon, Rubén G. Mendoza.
      - Walter Hough. Primitive American Armor. 
      - George R. Milner. Nineteenth-Century Arrow Wounds and Perceptions of Prehistoric Warfare.
      - Patricia M. Lambert. The Archaeology of War: A North American Perspective.
      - David E. Jonesэ Native North American Armor, Shields, and Fortifications.
      - Laubin, Reginald. Laubin, Gladys. American Indian Archery.
      - Karl T. Steinen. AMBUSHES, RAIDS, AND PALISADES: MISSISSIPPIAN WARFARE IN THE INTERIOR SOUTHEAST.
      - Jon L. Gibson. Aboriginal Warfare in the Protohistoric Southeast: An Alternative Perspective. 
      - Barbara A. Purdy. Weapons, Strategies, and Tactics of the Europeans and the Indians in Sixteenth- and Seventeenth-Century Florida.
      - Charles Hudson. A Spanish-Coosa Alliance in Sixteenth-Century North Georgia.
      - Keith F. Otterbein. Why the Iroquois Won: An Analysis of Iroquois Military Tactics.
      - George R. Milner. Warfare in Prehistoric and Early Historic Eastern North America.
      - Daniel K. Richter. War and Culture: The Iroquois Experience. 
      - Jeffrey P. Blick. The Iroquois practice of genocidal warfare (1534‐1787).
      - Michael S. Nassaney and Kendra Pyle. The Adoption of the Bow and Arrow in Eastern North America: A View from Central Arkansas.
      - J. Ned Woodall. MISSISSIPPIAN EXPANSION ON THE EASTERN FRONTIER: ONE STRATEGY IN THE NORTH CAROLINA PIEDMONT.
      - Roger Carpenter. Making War More Lethal: Iroquois vs. Huron in the Great Lakes Region, 1609 to 1650.
      - Craig S. Keener. An Ethnohistorical Analysis of Iroquois Assault Tactics Used against Fortified Settlements of the Northeast in the Seventeenth Century.
      - Leroy V. Eid. A Kind of : Running Fight: Indian Battlefield Tactics in the Late Eighteenth Century.
      - Keith F. Otterbein. Huron vs. Iroquois: A Case Study in Inter-Tribal Warfare.
      - William J. Hunt, Jr. Ethnicity and Firearms in the Upper Missouri Bison-Robe Trade: An Examination of Weapon Preference and Utilization at Fort Union Trading Post N.H.S., North Dakota.
      - Patrick M. Malone. Changing Military Technology Among the Indians of Southern New England, 1600-1677.
      - David H. Dye. War Paths, Peace Paths An Archaeology of Cooperation and Conflict in Native Eastern North America.
      - Wayne Van Horne. Warfare in Mississippian Chiefdoms.
      - Wayne E. Lee. The Military Revolution of Native North America: Firearms, Forts, and Polities // Empires and indigenes: intercultural alliance, imperial expansion, and warfare in the early modern world. Edited by Wayne E. Lee. 2011
      - Steven LeBlanc. Prehistoric Warfare in the American Southwest. 1999.
       
       
      - A. Gat. War in Human Civilization.
      - Keith F. Otterbein. Killing of Captured Enemies: A Cross‐cultural Study.
      - Azar Gat. The Causes and Origins of "Primitive Warfare": Reply to Ferguson.
      - Azar Gat. The Pattern of Fighting in Simple, Small-Scale, Prestate Societies.
      - Lawrence H. Keeley. War Before Civilization: the Myth of the Peaceful Savage.
      - Keith F. Otterbein. Warfare and Its Relationship to the Origins of Agriculture.
      - Jonathan Haas. Warfare and the Evolution of Culture.
      - М. Дэйви. Эволюция войн.
      - War in the Tribal Zone Expanding States and Indigenous Warfare Edited by R. Brian Ferguson and Neil L. Whitehead.
      - I. J. N. Thorpe. Anthropology, Archaeology, and the Origin of Warfare.
      - Антропология насилия. Новосибирск. 2010.
      - Jean Guilaine and Jean Zammit. The origins of war : violence in prehistory. 2005. Французское издание было в 2001 году - le Sentier de la Guerre: Visages de la violence préhistorique.

    • Kwan-Wai So. Japanese Piracy in Ming China During the 16th Century.
      Автор: hoplit
      Kwan-wai So. Japanese piracy in Ming China during the 16th century. Michigan State University Press, 1975. 251 p. ISBN: 0870131796. 
    • Kwan-Wai So. Japanese Piracy in Ming China During the 16th Century.
      Автор: hoplit
      Просмотреть файл Kwan-Wai So. Japanese Piracy in Ming China During the 16th Century.
      Kwan-wai So. Japanese piracy in Ming China during the 16th century. Michigan State University Press, 1975. 251 p. ISBN: 0870131796. 
      Автор hoplit Добавлен 12.01.2018 Категория Китай