Sign in to follow this  
Followers 0

Пастухов А. М. Конница династии Цин XVII-XVIII века

   (0 reviews)

Чжан Гэда

Данная статья продолжает собой серию статей, посвященных коннице стран Центральной Азии и Дальнего Востока. В первой статье рассказывалось о комплексе вооружения и способе ведения боя корейских кавалеристов эпохи Чосон1. В этой статье мы коснемся вооружения и тактики конницы эпохи Цин2, выделив при этом различные национальные контингенты в составе полиэтничной имперской армии и описав особенности их боевой практики.

Для упрощения задачи рассмотрение вопроса будет происходить в соответствии со следующим планом:

1. Социальный и национальный состав имперской конницы

2. Вооружение кавалериста (с подробным указанием составляющих комплекса вооружения)

3. Организация подразделений и тактика ведения боевых действий

4. Национальные формирования в составе имперских войск (солоны, маньчжуры, монголы, китайцы3 – особенности социально-бытовых условий и моральные качества

5. Заключение (с соответствующими выводами)

Представляется, что, уделив столь подробное внимание основной ударной силе армии Цинского Китая – ее коннице, мы получим более ясное представление как о вооруженных силах Китая периода Цин, так и о политической роли, которую играла империя Цин в Азиатско-Тихоокеанском регионе.

Для удобства чтения необходимо предварительно пояснить некоторые принципы транскрипции с маньчжурского, монгольского, китайского, корейского и тибетского языков имен собственных, терминов и географических названий: географические названия и имена личные даются с максимальным приближением к их оригинальному звучанию, при этом китайские имена даются преимущественно в транскрипции Палладия Кафарова, при необходимости в сносках даются общеупотребительные варианты написания этих имен и названий. Терминология дается, по возможности, в русских эквивалентах, однако, при необходимости, дается иноязычное звучание термина с подробным подстрочным примечанием. В случае, если имеется вариант записи монгольского или тибетского слова в международной транскрипционной системе на основе латиницы, то ей отдается предпочтение перед записью слова в современной графике на основе кириллицы. В словах корейского происхождения сочетание -йёозначает заднеязычный , сочетание -нъ – гортанный звук, аналогичны английскому – ing, начальное р- передается как *н- перед гласными -а, -о, -ы, и не читается перед гласными –и, -ё, -йё, -ю, -я. В ряде случаев (там, где оригинальное чтение недоступно) используется транскрипция Н.Я. Бичурина.

1. Социальный и национальный состав имперской конницы

С момента своего выхода на политическую арену, маньчжурское государство зарекомендовало себя как могучую военную силу, с которой пришлось считаться всем государственным и племенным образованиям не только Дальнего Востока, но и Центральной и даже Средней Азии4.

Основу вооруженных сил маньчжурской династии Цин составляла конница5, в которой служили представители разных национальностей, организационно входившие в структуру т.н. «Восьми знамен»6. По традиции, установление «знаменного» деления армии приписывается основателю маньчжурского государства Нурхаци7, однако в процессе развития маньчжурского государства знаменная система претерпела некоторые изменения.

По приказу Нурхаци сначала в знамена зачислялись лично свободные маньчжуры, входившие в состав племенного союза Маньчжоу. В дальнейшем в знамена зачислялись как выходцы из тунгусских племен8, входивших в другие племенные союзы, так и монголы восточных аймаков, рано признавших свою зависимость от маньчжурского владыки9. По мере своего продвижения на земли, контролируемые правительством династии Мин и расположенные за пределами Великой Китайской стены, в знамена стали включаться добровольно присоединившиеся к маньчжурам китайцы.

После разгрома Чахарского ханства10 (1634), покорения Кореи11 (1636) и занятия Бэйцзина12 (1644) маньчжуры получили в свое распоряжение огромные людские ресурсы, во много раз превосходящие численность собственно маньчжур. В связи с этим были произведены некоторые мероприятия, которые, по мнению маньчжурского правительства, позволяли закрепить власть маньчжур над Китаем навечно.

Во-первых, маньчжуры поголовно были переведены в военное сословие. Никто из маньчжур не имел права выйти из своего сословия и заняться каким-либо иным видом деятельности, кроме как службой и хлебопашеством. С целью облегчить несение воинской службы маньчжурам была дарована привилегия, освобождающая их от уплаты каких-либо налогов. Более того, маньчжуры, оставшиеся проживать на территории собственно Манчжурии, получали огромные выплаты от центрального правительства13, призванные обеспечить их боеготовность и сохранить «базу для отступления» на случай всекитайского восстания против маньчжурского владычества14.

Члены других тунгусских племенных союзов15 – солоны, дауры и шивэ также не платили налогов. Однако по приказу центрального правительства в Бэйцзине, их в 1750-х гг. выселили в массовом порядке из северо-западной Маньчжурии и расселили на территории только что завоеванного Синьцзяна16, где тунгусские воины должны были нести пограничную службу и выставлять в имперские войска легкую конницу во время многочисленных походов. Центральное правительство стремилось поддержать этих военнопоселенцев как нации, связанные родством с правящим домом, однако положение их было не столь привилегированным, как у собственно маньчжур: солоны, дауры и шивэ не платили налогов, но получали государственное жалование рисом лишь в том случае, если не занимались собственным хозяйством. Естественно, что по мере увеличения тунгусского населения в Синьцзяне государственного жалования стало не хватать, и тунгусские военнопоселенцы были вынуждены заняться скотоводством и земледелием.

В коннице империи Цин служили также монголы. Ранее прочих аймаков власть династии Цин признали над собой харачины17. После включения в состав империи Чахарского ханства в состав монгольских конных формирований вошли также чахарские воины. Эти племена стали наиболее привилегированной частью монгольских формирований на службе у династии Цин. Дальнейшее увеличение количества монгольских воинов на маньчжурской службе происходило на протяжении более 150 лет. За это период в состав монгольских войск на цинской службе влились халхаские нойонысо своими аймаками, часть ойратов18, не признавших над собой власть рода Чорос19 и добровольно присоединившихся к Цинам, остатки населения Джунгарии, пережвшие кошмарные последствия войны 1755-1759 гг.20, монголы области Цайдам21 и т.н. «новые торгоуты», откочевавшие из Волжской орды в 1771 г.22. Ни один из монгольских аймаков не платил налогов центральному правительству. Все зафиксированные в законах налоги должны были употребляться на внутриаймачные нужды23, а для сохранения видимости выплат монгольскими владельцами дани в казну сюзерена были назначены «подарки» от наиболее влиятельных ханов и нойонов, подносившиеся в определенные сроки и в определенном количестве, и имевшие скорее, ритуальное, а не практическое значение24. Как и маньчжуры, все монголы также принадлежали к военному сословию за исключением представителей буддийской церкви и церковных крепостных-шабинаров25.

С присоединением к Китаю Тибета в 1720 г.26 ряды имперской конницы пополнились т.н. «тангутскими солдатами»27, наиболее недисциплинированной и малообученной конницей, имевшей наибольшее значение лишь в качестве местных войск, что избавляло центральное правительство от необходимости поддерживать дорогостоящее обеспечение цинских гарнизонов в горной стране. Все иррегулярные тибетские войска исполняли воинскую повинность в местах проживания, а регулярные части численностью в 3000 человек содержались за счет местных налогов, собираемых представителями администрации Далай-ламы и Панчен-ламы28. В Лхасе и Шигацзе располагались 1500 солдат центрального правительства, на содержание которых ежегодно расходовалось до 200000 лансеребра29. Подобные выкладки дают ясное представление, почему цинское правительство не вводило налогов в пользу центра на национальных окраинах своей империи.

К тому же, приведенные факты свидетельствуют о том, что центральное правительство стремилось максимально использовать т.н. «природных» всадников, для которых общение с конем являлось частью повседневной жизни, а не обязательным минимумом в программе воинского обучения30. Подобная практика обеспечивала высокие боевые качества цинской конницы на протяжении всего XVII – XVIII веков.

Однако подобная «консервация» населения стратегически важных регионов в военном сословии, запрет на развитие местной промышленности, разработку недр, занятие торговлей привели к ослаблению контроля центральной администрации за соблюдением таких, казалось бы, детально разработанных законов, направленных на сохранение боеспособности национальных военных формирований, как «Цааджин бичиг» и «Халха Джирум», и проникновению китайского торгово-ростовщического капитала на территорию Манчжурии и Монголии. Результаты «ползучей» колонизации были катастрофическими – вольное население Манчжурии и Монголии, не выплачивающее налогов центральному правительству, оказалось в кабале у частных китайских ростовщиков31. Уже в конце XVIII – начале XIX веков собственно китайская бюрократия, оттеснившая от реальной власти военно-служилую знать маньчжуро-монгольского происхождения, распоряжалась на прежде заповедных землях Манчжурии и Монголии.

Так, номадологами подсчитано, что для обеспечения прожиточного минимума кочевая семья должна была иметь не менее 2-3 лошадей, 5 коров и 20 овец. Безбедный уровень жизни семьи обеспечивало обладание 7 лошадями, 7 коровами, 2 верблюдами и 45 овцами32. Однако в результате действий китайских ростовщиков уже в XVIII веке пришлось установить эквиваленты штрафов, взимавшихся по традиции скотом, в домашних вещах и предметах вооружения вследствие недостатка скота у аратов. А к началу ХХ в. население Халха-Монголии было ввергнуто в глубочайший кризис, когда в среднем на кочевую семью приходилось не более 2 голов крупного рогатого скота или лошадей и не более 12 овец, которые, к тому же, были заложены все тем же ростовщикам33. Естественно, в подобных условиях говорить о сохранении прежней боеспособности монгольских воинских формирований уже не приходится.

Не в лучшем положении оказались даже представители правящей нации – маньчжуры. Даже «гиоро гашан»34 представляли из себя довольно жалкое зрелище. Пак Чивон, проехавший по маньчжурским землям на пути в Жэхэ в 1780 г., оставил характерное описание «маньчжурских латников»:

«По дороге мы встретили 5-6 маньчжур верхом на маленьких осликах. Одеты они были в лохмотья и выглядели убого. Это латники из Фэнхуанчэна, жители приграничных районов у реки Айхэ»35.

В.В. Радлов, путешествовавший в 1860-е гг. по западным областям Китая, свидетельствовал о солонах и даурах:

«… армия мирного времени состоит в основном из нанятых заместителей, а гарнизон пикетов – из слабосильных и стариков, непригодных к полевым работам, или из распущенного оборванного сброда, чей облик вызывает у прохожего жалость и отвращение. Из-за плохого финансового положения правительство давно уже перестало выплачивать солдатам пограничных постов положенное им жалование в размере 3 рублей в месяц, а потому каждый старается либо отправить на эту службу члена семьи, неспособного к труду, либо кого-нибудь нанять по дешевке вместо себя. В последнем случае он нанимает в качестве замены какого-нибудь бездельника, который считает своим долгом немедленно пропить полученные деньги и затем на протяжении всей своей пограничной службы только что не умирает с голоду. Я сам имел возможность наблюдать на заставах таких шибе и солонов; эти жалкие фигуры, доведенные до ужасного состояния дурным питанием и курением опиума, напоминают скорее толпу нищих, нежели пограничную стражу»36.

Однако подобные признаки кризиса стали проявляться только в конце периода Цяньлун37 – начале периода Цзяцин38. А до той поры солоны, например, заявляли русским дипломатам:

«А жалованья каждому человеку идет из казны по лане в месяц. А которые из нас пашню пашут, то таковые провианта не получают, а которые не пашут, то таковым дается провианту по мешку в месяц. Да притом мы занимаемся звериною ловлею, и каких на том промысле зверей добудем, то тех мясо и едим, а кожурины продаем… в тамошних местах нечего покупать и никто ничего не продает, и так у нас сие жалованье никуда не расходится: почему мы и остаемся довольны»39.

Монгольские нойоны, обласканные маньчжурским правительством40, также были довольны и не предвидели, что постепенное проникновение китайских торговцев на территорию Внешней Монголии скоро низведет их с положения главной военной силы государства до самого нищего и забитого народа империи.

Последним по значению национальным контингентом в цинской кавалерии были китайские формирования, состоявшие как из «знаменных» китайцев, так и из китайцев т.н. «Зеленого знамени»41. Боевые качества этой кавалерии были намного хуже, нежели у монголо-маньчжурских кавалерийских формирований, однако численное превосходство китайцев в вооруженных силах империи Цин привело к тому, что большая часть кавалерии в первой половине XIX в. уже выставлялась китайцами. Безусловно, навыки верховой езды и конного боя у китайских частей, вербовавшихся из оседлого земледельческого населения, были намного слабее, нежели у монголо-маньчжурских формирований, однако регулярная учеба под руководством маньчжурских офицеров, а также кризис кочевого хозяйства во второй половине XIX в. при вел к резкому увеличению роли китайского контингента в кавалерийских частях цинской армии.

2. Вооружение кавалериста.

По своему вооружению цинская конница делилась на тяжелую, среднюю и легкую. Однако общие тенденции развития военного дела в империи Цин постепенно привели к тому, что воины всех без исключения кавалерийских подразделений получили защитное вооружение различной степени тяжести и в бою отличались лишь способом действий42.

Прекрасное описание вооружения цинских конников оставил Н.Я. Бичурин. Согласно его данным, оружие делилось на основное, имевшее повсеместное распространение и подлежавшее обязательному ношению, и дополнительное, выбираемое воинами по своему вкусу и склонностям:

«Вооружение войск состоит:

1. Из лат и шлема.

Латы бывают шелковые и китайчатые, стеганые на вате и усаженные медными пуговичными шляпками; или составлены из чешуйчатого сцепления железных пластинок. Шлем делается кожаный или из железных листов. Латы и шлем надевают только во время парадных смотров.

2. Из лука и стрел.

Лучный остов делается из ильма и обстроганного бамбука, длиною в 3,7 фута; внутри выклеивается воловьим рогом, на лицевой стороне жилами, а сверху берестою. Степени упругости в луке называются силами, зависят от количества жил с клеем. На лук от одной до трех сил употребляется 8 лан жил и 5 лан клея; на лук от 16 до 18 сил употребляется 50 лан жил и 14 лан клея. Стрелы делаются из березового или ивового дерева длиною в 3 фута.

3. Из ружей43 и пушек.

Солдатское ружье отливается из железа; в длину с ложем содержит 6 1/10 фута: заряжается тремя золотниками пороха и пулею весом в 6 футов44. Ружейное ложе в маньчжурских и монгольских дивизиях желтое, в китайских дивизиях черно,а у войск Зеленого Знамени красное. Рассошки у ружей железные, вышиной в фут. Порох на полке зажигают фитилем…45

4. Из сабель и проч.

Сабля, вообще употребляемая военными, имеет лезвие в 2 2/10 фута длиною, 1 5/10 дюйма в ширину; ручка длиною в 4 1/10 дюйма. Есть тесаки, косари, бердыши46, топоры и железные палки47, но сии орудия не имеют общего употребления.

Из копьев.

Копье имеет железко длиною в 1 фут, а древко в 10 футов48. Пика, называемая долгим копьем, состоит из железка в 9 дюймов и древка в 9 футов49».

Оружие было высоко унифицированным и выдавалось солдатам Зеленого Знамени за счет казны, а «знаменным» – либо выдавалось за счет казны, либо выплачивалась субсидия на приобретение полного комплекта, производившегося в соответствии с нормативами Строительной Палаты, ведавшей обеспечением войск вооружением50. В мирное время оружие войск Зеленого Знамени хранилось на складах и выдавалось только перед выступлением в поход.

Подобное вооружение имели все подразделения, входившие в состав конницы цинской армии. Некоторые национальные формирования имели свои особенности в вооружении, о чем будет сказано в соответствующем месте.

Для управления войсками в бою офицеры получали различные музыкальные инструменты и флаги. Н.Я. Бичурин описывает их следующим образом:

«Металлический бубен, иначе таз51 (цзинь), отливается из красной меди; наружность имеет ровную; содержит 1 ½ фута в поперечнике, два дюйма в глубину. Бьют в него колотушкою из водяного камыша (обшитою холстом). В каждом корпусе и дивизии находится известное число больших морских раковин (хай-ло), ничем не оправленных. Литавра (гу) состоит из деревянного остова, обтянутого кожею; в поперечнике содержит 18/10 фута, в глубину 7 5/10 дюйма. Подставка на четырех ножках в 3 ½ фута в вышину. Бьют в нее двумя палочками52».

Традиционно дробь барабанов означала продвижение вперед и атаку, а звуки гонга – остановку и отступление.

Знамена имелись следующего образца:

«Знамена корпусных, дивизионных, полковых и ротных начальников шьются из атласа. Цвет знамени соответствует названию корпуса. Знамена желтое, белое и синее имеют красное, а красное знамя с каймою имеет белую обкладку шириною в 8 дюймов; одноцветные знамена не имеют обкладки. Знаменные полотнища вообще цельные; вдоль по древку имеют пять, а в поперечнике 5 8/10 фута. По обкладке и краям знамен вышито пламя золотистого цвета. Древко бамбуковое, покрытое киноварью и обвитое тростником, имеет в длину 13 футов. На поле по полотнищу вышит дракон в золотых облаках. Ротные знамена без шитья по краям. На ротных знаменах китайских дивизий вместо дракона представлен летящий золотой тигр. Знамена начальников Зеленого Знамени имеют косое (клинообразное) полотнище зеленого цвета с изображением змея или медведя, летящего в золотых облаках; вдоль по древку – 8, а в поперечнике 5 8/1- фута. По краям вышито пламя золотистого цвета, а древко красное в 14 футов длиною53».

Офицеры различались цветом шариков (маньчж. джинсэ), укрепленных на верхушке головного убора. Званию генерала соответствовал красный шарик, полковника – синий прозрачный шарик, капитана – белый прозрачный шарик, и лейтенанта – медный шарик54. Штабные офицеры имели особую роскошную форму темно-желтого цвета с очень длинными рукавами и высоким шишаком с черным султаном. Прообразом этой формы послужили латы покроя «халат», носимые первыми маньчжурскими военачальниками. Цветовая гамма одежды также играла некоторое значение, однако чрезвычайно сложная структура сочетаний цвета в зависимости от занимаемой должности, чина, степени знатности и т.д. может сильно увести нас в сторону от рассматриваемого вопроса и поэтому здесь опускается. Стоит только сказать, что по цвету форменной одежды нельзя было сказать, что «это чжангин-амбань второго чалэ Синего с Каймой Знамени».

3. Организация подразделений и тактика ведения боевых действий

3.1 Согласно «Цин Тайцзу Нуэрхачи шилу» первоначально маньчжурские войска состояли из ниру по 300 человек, объединенных по пять в чалэ. Один чалэ состоял из 1500 воинов. Чалэ по пять объединялись в гуса55, состоящий из 7500 воинов. Из двух гуса составлялось знамя, включавшее в себя 15000 воинов. Первоначально было 4 знамени – Желтое, Красное, Синее и Белое56. Т.о. в период правления Нурхаци вооруженные силы маньчжур состояли всего из 60000 знаменных воинов, каждый из которых должен был выступить в поход на боевом коне57.

В дальнейшем род Айсинь Гиоро разрастался, и для принцев крови потребовались дополнительные воинские формирования. Тогда каждое знамя было разделено на 2 – «истинное» и «с каймою». Новые знамена дублировали цвет старого, но имели кайму-обкладку. Наиболее почетными знаменамисчитались оба Желтых и Белое.

По мере включения в состав империи территорий, заселенных инородцами, появлялись дополнительные «знамена» - монгольские и китайские. Т.о. к концу XVIII в. каждый корпус-«знамя» состоял из маньчжурского, монгольского и китайского дивизий-«знамен». Монгольское «знамя58», в отличие от маньчжурского и китайского, состояло всего из двух полков-«дзаланов», состоявших из 6 рот-«сомонов» по 150 человек в каждом59. В маньчжурском и китайском знаменах было по 5 полков, делившихся на ниру по 150 человек60. Следовательно, в монгольских хошунах-«знаменах» было по 1800 воинов, а в маньчжурских и китайских – по 4500 воинов. Полный состав корпуса к началу XIX в. состоял, т.о., из 10800 воинов против 15000 в конце XVI в.

Следовательно, за прошедшее с момента провозглашения Нурхаци ханом династии Поздняя Цзинь размер ниру уменьшился вдвое, а структура знамени усложнилась61. Нельзя не отметить определенную унификацию структуры знамен, состоявших из одинаковых подразделений-ниру62. Однако столь строгая структуризация «знамени» выдерживалась далеко не всегда – Н.Я. Бичурин отмечал, что «число рот в полках не одинаково»63.

Солоны и шивэ были также организованы по образцу «знаменных» частей – их формирования насчитывали к середине XIX в. 14 сумулов (видимо, искажение монг. сомон)64. Тибетские же подразделения имели совершенно иную структуру. Регулярных тибетских войск насчитывалось к началу XIX в. не более 3000 человек, разделенных на 6 полков. Структура тибетского регулярного соединения основывалась на древнекитайской пятеричной системе и в качестве низшего подразделения, возглавляемого офицером, имело взвод в 25 солдат. Взвод возглавлялся офицером, носившем тибетское офицерское звание «дибунь». Из 5 взводов составлялась рота под командованием «гябуня»65, из 2 рот – батальон с «жибунем» во главе. 2 батальона составляли полк из 500 человек, возглавляемый «дайбунем». В отличие от знаменных войск, где на 1000 солдат приходилось в среднем 10 орудий66, насыщенность артиллерией этих подразделений была крайне мала. Только в Лхасе имелось 13 пушек разных калибров, да в Шигацзе – 2 пушки67.

3.2 Способы действий цинской конницы зависели от того, какой национальности были конные формирования68. Так, маньчжурские, монгольские и китайские «знаменные» отряды сражались в правильных боевых порядках и имели унифицированное защитное и наступательное вооружение. В случае, если необходимость вынуждала эти формирования принять бой в пешем строю, они могли успешно справиться и с этой задачей. Например, когда в 1659 г. повстанческий военачальник Ли Динго завлек в засаду отряд цинской конницы, то вовремя узнавшие о засаде командиры успели предпринять необходимые меры:

«Конникам приказано было спешиться. Засаду стали обстреливать из пушек. Погибла одна треть войск, находящихся в засаде. Другие вступили в ожесточенный бой, где погибла еще одна треть»69.

Монгольские хошуны, мобилизуемые в военное время, вели бой как в правильном построении, так и в рассыпном строю70.

Солоны и шивэ представляли собой вид легкой конницы, приспособленной действовать в пешем строю на пересеченной местности, а тибетские части использовались главным образом для поддержания порядка внутри страны и несения охранной службы.

Согласно данным русской дипломатической миссии в Пекине, при расспросах солонов обнаружилось, что

«Манжуры, Мунгалы и Китайцы все наблюдают стройность и порядок, а что касается до нас Солонов, то мы не наблюдаем стройности и бегаем около неприятельской армии, побивая неприятельскую силу… всегда Китайцов наперед выставляют, а по их Мунгал, а по Мунгалх Манжур, а мы Солоны, ежели где гладкия и ровныя места, то на конях всегда бегаем, а если где нельзя на конях ездить, то уже тогда должны оставить коней и биться пешком». При этом выяснилось, что «у нас есть обычай надевать панцири, и всем, которые на войну идут даются, иным железные, иным на бумаге хлопчатой, или на шелку толсто стеганые, но что касается до железных, то не всяк их надевает, потому что после сражения болят руки и грудь»71.

Оказалось, что маньчжурское правительство очень заботится о сохранении жизни маньчжурских воинов и даже предприняло некоторые шаги, чтобы разузнать, в чем причина успешных боевых действий русских войск:

«спрашивали нас, что во время сражения с неприятелем наши воины какое надевают коженое платье, что ружейная пуля не берет и правда ли это?… А чрез несколько дней узнали мы, что Хан через кого-то известился о этой коже, а не знал с какого она зверя, и потому секретно посылал тех офицеров и велел им спросить нас о той коже…»72.

Видимо, действия конницы в плотных линейных построениях в условиях активного противодействия пехоты противника, вооруженной ручным огнестрельным оружием73, приводили к большим потерям в «знаменных» войсках, и командование искало способ защитить своих воинов от воздействия огня противника.

Согласно ст. 63 «Цааджин бичиг» всадники должны были

«идти в атаку, строго соблюдая установленный порядок и на том участке, который отведен для атаки».

При этом много внимания уделялось сохранению строя:

«если при наступлении боевым порядком кто-то выдвинется немного вперед или же немного отстанет, то это не принимать в расчет и не говорить, что кто-то вышел вперед, а кто-то отстал».

Данные «Халха Джирум» позволяют установить,что «немного вперед» означало не более, чем на полкорпуса коня, т.к. опережением считалось выдвижение вперед более, чем на корпус лошади74. Подобное требование сохранялось на протяжении XVII-XVIII вв. и даже в первой трети XIX в. Н.Я. Бичурин, переводя положения «Уложения Линфанъюань», касающиеся способа действия монгольских подразделений в бою, пишет:

«Когда же, выстроившись, пойдут вперед, то отнюдь не выпереживать, не отставать и не говорить, что я впереди, а прочие назади»75.

Монгольские и маньчжурские всадники были достаточно хорошо обучены чтобы уметь не только атаковать сомкнутым строем, но и применять ложный отход с последующим переходом в атаку:

«Когда конница сталкивалась с пехотой, то отступала на несколько чжаней76, стегая коней плетьми, а когда вражеский строй растягивался и разрушался, конница, пользуясь удобным случаем, врывалась в ряды неприятеля и убивала врагов. Пехотинцы сами давили друг друга. Конница тоже топтала их и, пользуясь таким методом, постоянно одерживала победы»77.

Цинская конница имела полный комплект вооружения, позволявший вести продолжительную рукопашную схватку и неоднократно доказывала свое превосходство над войсками противника в ближнем бою. Так, 15 мая 1644 г. во ходе боя у заставы Шаньхайгуань панцирная конница Доргоня одним своим появлением внесла смятение в ряды войска крестьянского вождя Ли Цзычэна, незадолго до этого провозгласившего себя императором: монах из свиты Ли Цзычэна, увидев маньчжур, закричал:

«Это не войско У Саньгуя, а маньчжурское войско! Надо быстрее бежать от них».

По словам хрониста, всадники атаковали «как ветер и как бурлящий прибой. Куда они не наносили удар, все в ужасе разбегались!»78. Через несколько дней Ли Цзычэн, имевший численное превосходство79 над объединенными войсками Доргоня и У Саньгуя, попытался взять реванш. Часть ночи 26 мая 1644 г. противоборствующие стороны затратили на построение войск, а в 11 часов дня начался бой, который продолжался более 10 часов. По словам очевидца,

«по сему легко можно представить себе, с каким жаром долженствовали сии две великие армии сражаться, наступать, прогонять, возобновлять паки сражение, и, одним словом, делать все те усилия и обороты, какие военная наука, необходимость и отчаяние могли вдохнуть в сих обстоятельствах»80.

Ночью войска Ли Цзычэна отступили. Путь на Бэйцзин маньчжурам был открыт.

В случае, если требовалось прорвать плотное построение противника, могла применяться атака клином. Например, в 1659 г. в боях с войсками Чжэн Чэнгуна маньчжурским кавалеристам пришлось столкнуться с плотными строями панцирной пехоты:

«… среди воинов (в войске Чжэн Чэнгуна – прим. А) было всего 30 тыс. одетых в латы и боеспособных, остальные обслуживали их… авангард Чжэн Чэнгуна был вооружен длинными пиками, а за ними шли воины с круглыми щитами. Второй отряд был вооружен японскими мушкетами. Первый отряд состоял из 50 человек. Впереди несли цветные знамена. На каждых двоих полагалось по одеялу. Один нес толстое одеяло, толщиной в 2 цуня, другой поддерживал одеяло и в обоих руках еще держал меч. Когда начинался обстрел из луков, то раскрывали одеяло и защищались им. Когда обстрел кончался, то одеяло сворачивали, брали мечи и начинали поражать ноги воинов и лошадей. Двое несли круглые щиты. Среди 50 воинов эти четверо получали двойное жалование. Были еще связанные щиты для защиты отражения стрел81.

Для противоборства с таким грозным противником маньчжуры перекинули на фронт собственно маньчжурские конные отряды:

«И оттуда был отправлен полководец Ло, находившийся под командованием Хун Чэнчоу. Во главе 1000 конников он поспешил на помощь Чжэньчзяну. Войска Ло были одеты в доспехи и он хвалился: «Этих пиратов так мало, что убивать почти некого»… Всего было 15 тыс. человек (цинских войск – прим. А) и половина из них состояла из конников. Войска Ло образовали первый отряд. Войска Гуаня были вторым отрядом. Войска четырех округов тянули жребий и в результате восьмым отрядом стали местные войска Чанчжоу, а за ними следовали две группы войск Уси и Цзянцзина»82.

В этом бою, сложившемся неудачно для маньчжур,

«цинские войска трижды отходили назад для нового отступления, но отряды Чжэна стояли непоколебимо, как утес. Издали казалось, что передвигаются клубы черного дыма. Цинские войска вновь пустили своих коней и снова ринулись в атаку. Воины Чжэна неслись, как на крыльях, внезапно нападали на строй коней и убивали всадников. Солдаты Чжэна были объединены в группы по 3 человека. Один солдат держал щит, прикрывая двух других, другой рубил коню ноги, а третий убивал всадника. Мечи их были так отточены, что одним взмахом можно было перерубить боевого коня, покрытого броней… Хотя войска Чжэна были храбры, но цинские войска отступили не сразу…»83.

Аналогичные сведения содержатся и в ст. 63 «Цааджин Бичиг», где говорится, что воины, стоявшие во главе клина и храбро бившиеся с неприятелем, получают награду. Н.Я. Бичурин, наблюдавший за маневрами цинских войск, сообщает:

«После трех ударов в таз беглый огонь прекращается. Вслед за сим конница при общем трублении в раковины и сильном гике пускается вперед клином и сим оканчиваются маневры»84.

В целом, тактика цинских войск, как по описаниям Н.Я. Бичурина, так и по данным шилу цинских императоров, была очень похожа на тактику, примененную ойратским Галдан Бошокту-ханом в битве при оз. Ологой, и состояла в следующем: основу построения войск составляли пехотные подразделения с ручным огнестрельным оружием, прикрытые по фронту копейщиками и меченосцами (возможно, использовались большие щиты – во всяком случае, подобные заграждения использовались штурмовыми отрядами маньчжур в ходе штурмов Албазина85), а конница располагалась во второй линии и наносила решающий удар по ослабленному ружейным огнем неприятелю.

Из вышесказанного видно, что цинская конница, имея в своем составе разнородные подразделения, умела сражаться правильным строем и вести бой как на дистанции, так и в рукопашной схватке, применяла при необходимости рассыпной строй и построение клином. Данные ст. 63 «Цааджин бичиг» дают также понять, что во время боя конные «знамена» строились в две линии, а к месту боя подходили в построениях колоннами. Построение колоннами использовалось и для преследования отступающего противника. В случае, если противник упорно сражался, цинская конница предпринимала чередование атак с ложным отступлением. Все эти факты говорят о хорошей боевой выучке цинской конницы и о грамотном ее применении на поле боя.

Организационно кавалерия входила в состав практически всех временно создаваемых полевых армий, однако существовали и постоянные кавалерийские формирования:

1). конный корпус (ма-бин) из 28872 рядовых при 2302 офицеров, откомандированных от всех знамен, маньчжурских, монгольских и китайских, с конной артиллерией

2). конная дивизия дворцового корпуса (монг. арьсан хошун) из 10000 рядовых при 120 офицерах, из которых реально несут воинскую службу лишь 5000 человек, откомандированных от трех дворцовых знамен

3). отборный корпус (жуй-цзя-цзюнь) из 3800 рядовых, откомандированных из маньчжурских и монгольских дивизий, при 200 офицерах, которые, помимо владения ружьем, пикой и саблей, а также тренировок по верховой езде и вольтижированию, обучаются специальным дисциплинам – штурм города, ведение боев на улицах и т.д.

Следует также отметить, что центральное правительство учитывало национальные особенности воинских контингентов, входивших в имперские войска и умело этим пользовалось: так, при походе против Джунгарского ханства в 1757-1759 гг. император Хунли приказал использовать только монгольские кавалерийские соединения, подкрепленные некоторым количеством собственно маньчжурских всадников, которые в большей степени должны были обеспечить лояльность монгольских нойонов цинскому командованию, нежели сыграть существенную роль в разгроме ойратских войск86.

В связи со всем вышесказанным заключительная часть этого обзора будет посвящена некоторым национальным особенностям вооружения и тактики цинской кавалерии.

4. Национальные формирования в составе имперских войск

Национальные формирования имперской армии были следующие:

маньчжуры

монголы

дауры (включая племена солон и шивэ)

тибетцы

китайцы («знаменные» и войск Зеленого Знамени)

Все эти формирования имели свои особенности как с точки социально-бытовых условий своего существования, так и боевой подготовки и морального состояния.

Например, маньчжуры все до единого обязаны были состоять в военном сословии и не заниматься ничем, кроме сельского хозяйства и военного дела87. Правительство стремилось сохранить военный потенциал маньчжур для укрепления своего господства над Китаем, для чего выселение маньчжур за пределы собственно Манчжурии не поощрялось. Для разграничения территорий Манчжурии и Монголии был установлен т.н. «Лю тяо бянь»88, сохранены внутренние таможни на рубеже Великой Китайской стены. Китайцы допускались в Манчжурию только по торговым делам и лишь на время, без права привезти с собой семью. Также, с целью сохранить боевой дух маньчжурского воинства, искусственно укреплялось древнее шаманство, пантеону божеств придавались упорядоченные формы89. Письменно фиксировались древние шаманские тексты с целью укрепить чувство национального превосходства маньчжур над китайцами. Из всех возможностей внешних сношений маньчжурам была оставлена возможность общения лишь с корейцами, с которыми 2 раза в год устраивались ярмарки в приграничных городах Хуйнин и Цинъюань. Образование было сознательно ограничено, т.к. центральное правительство поддерживало в народе традиционную точку зрения на то, что книжная мудрость ослабляет дух народа. Однако в то же самое время маньчжурские юноши должны были проходить обязательный курс обучения верховой езде с элементами джигитовки, стрельбы из лука в пешем и конном строю, искусству боя на мечах и копьях. Т.о. правительство получало темных и невежественных, но послушных и преданных трону солдат, из которых формировались наиболее лояльные правительству части. Большая часть этих воинов служила в конных частях и представляла собой конных латников (укшин). Однако подобное ограничение народа рамками средневековых представлений о народном благе привели в конечном итоге к тому, что «ползучая» колонизация Дунбэя китайцами90 привела к повальному обнищанию маньчжурских поселений и небывалому расцвету коррупции в среде высшего маньчжурского чиновничества. Не способствовала сохранению боеспособности маньчжурских войск и постоянная отправка некоторого количества солдат на службу в Бэйцзин и провинциальные гарнизоны – неискушенные в городской жизни воины быстро перенимали культуру городского порока, оставаясь одновременно далекими от передовых достижений китайской культуры, а по возвращению домой – передавали свои солдатские привычки своим односельчанам. Т.о. к началу XIX в. боеспособность маньчжурских войск начала уменьшаться, хотя по степени лояльности правящему режиму эти подразделения эти войска оставались основной надеждой центрального правительства.

Монгольские войска некоторое время считались основной ударной силой имперских войск – в боевом порядке они шли непосредственно за китайскими подразделениями Зеленого Знамени и выполняли двоякую роль: в случае неудачного развития боя они служили заградительным отрядом, а при наметившемся успехе развивали его и наносили решающий удар. Центральное правительство умело использовало природные качества монгольских войск, в частности, посылая халхаских и чахарских нойонов громить ойратские кочевья, быстро и эффективно ликвидировать народные выступления в Китае. Однако одновременно проводилась планомерная политика ослабления национального самосознания монголов: демагогически провозглашалось их родство с маньчжурами91, монгольских нойонов женили на маньчжурских принцессах, а маньчжурские сановники брали в жены монголок, всячески насаждался буддизм и преследовались национальные традиции, имеющие отношение к древнему монгольскому шаманизму92. Но самое главное, монголы были лишены какой-либо политической власти – каждый монгольский нойон мог распоряжаться только лишь в пределах своего владения, ни в коей мере не являясь обладателем какой-либо реальной власти по отношению соседних владетелей, пусть даже и имеющих более низкий ранг в иерархической лестнице Цинской империи. Т.о. каждый нойон мог распоряжаться силами не более чем одного хошуна, что практически исключало какую-либо возможность сопротивления карательным экспедициям правительственных войск в случае восстаний. Кроме того, в отношении монголов проводились те же самые меры по ограничению контактов с внешним миром, что и по отношению к собственно маньчжурам – русско-монгольская пограничная торговля через Кяхтинский Маймайчэн была полностью отдана на откуп китайцам, в ключевых пунктах Монголии расположились небольшие, но достаточно сильные правительственные гарнизоны из маньчжур и знаменных китайцев93, сообщение с Синьцзяном было отрезано полосой даурских пикетов, торговля с внутренними областями Китая велась исключительно китайскими купцами через особо указанные правительством торговые городки – Маймайчэны94, один из которых располагался прямо вблизи от резиденции главы монгольской ламаистской церкви Богдо-гэгэна – Их Хурэ95. Разрешались лишь некоторые религиозные контакты с Тибетом, однако сложность сообщения96 служила центральному правительству надежной гарантией того, что тангуты и монголы не смогут предпринять никаких враждебных действий по отношению к центральному правительству. Тем не менее, монголы жили и управлялись по своему собственному законодательству и формально пользовались правами широкой внутренней автономии97. Реально же их права постепенно, но непрерывно урезались, что привело к резкому снижению уровня жизни населения, появлению большого количества люмпен-пролетариев и падению боеспособности монгольских войск. В XIX в. монгольские части могли использоваться уже только в качестве полицейской силы98, а к началу ХХ в. монгольские части полностью потеряли свою боеспособность99. Однако на протяжении XVIII в. сохранявшие остатки прежнего благополучия монгольские части верно служили центральному правительству и исключительно силами монгольской конницы была сокрушена мощь Джунгарского ханства. Кроме того, показателен факт, что в 1705 г.

«Лхавсан100 снова собрал монгольское войско в 500 человек, во главе которого отправился в Тибет, где разогнал большую армию тринадцати округов Тибета, Конпо и других так, как ястреб разгоняет стаю жаворонков, в год дерева-курицы убил великого регента и снова правил как царь в течение 13-ти лет»101,

а также то, что в подавлении восстания «Белого Лотоса»102 перелом в военных действиях произошел лишь после того, как войска центрального правительства возглавил «знаменный» монгольский военачальник Элэдэнбао103. Войска монголов делились на хошуны, состоявшие из 2 дзаланов, которые, в свою очередь, делились на 6 сомонов по 150 человек в каждом. На службу каждый монгол должен был прийти с полным комплектом вооружения: саблей, пикой, панцирем и луком, на своем коне104. Широко использовалось также разнообразное «неуставное» оружие – гуйвуур (боевой цеп, кит. бянь ган), дам илд (кит. дадао), впоследствии – фитильные ружья. Если воин был неимущим, то его следовало снабдить оружием за счет сомона105. Т.о. становится наглядно видно, почему разорение монгольских аратов привело к деградации боеспособности монгольских частей106.

Дауры были переселены из Приамурья вглубь территории Китая в 1650-е гг., когда их расселили по линии Хайлар – Цицикар. Эти годы ознаменовались обострением русско-маньчжурских отношений и ранее враждебные маньчжурам даурские князья обратились к правительству Цин с просьбой содействовать им в защите от русской экспансии в Приамурье107. Даурские формирования принимали участие в т.н. Албазинских войнах, закончившихся в 1689 г. победой Китая и подписанием т.н. Нерчинского трактата. Однако переселять дауров обратно центральное правительство не стало, используя сам факт выселения в качестве дополнительного фактора, укрепляющего власть рода Айсинь Гиоро над даурскими племенами. После завершения в 1759 г. войн с ойратами значительная часть дауров была выселена в Синьцзян, где составила основную часть пограничных войск. Вот что писал В.В. Радлов об одном из постов солонов в долине реки Борохудзир:

«Здесь же находится китайский пограничный пикет, также носящий название Борохудзир. Его образуют дома, построенные из глины и камня. Нам позволили приблизиться к пикету лишь на пятьдесят шагов, после чего нас остановил китайский солдат, который выехал нам навстречу, вооруженный колчаном, стрелой и луком... Начальник пикета говорил по-китайски; несмотря на это, мне не нужен был здесь переводчик, так как десять-двенадцать изрядно оборванных солдат пикета, которые с любопытством обступили нас, были солонами и бегло говорили по-киргизски».

Современные дауры, находясь в постоянном окружении тюркских и монгольских народов, совершенно утратили свой язык и пользуются одним из диалектов монгольского языка. Некоторая часть тюркизировалась. Единственным идентификатором дауров как немонгольского народа остается его религия – шаманизм, полностью искорененный у монголов мерами центрального правительства. Даурские поселенцы занимались земледелием, скотоводством и, так же, как и монголы и маньчжуры, были достаточно сильно закабалены китайскими ростовщиками. О поселениях дауров в долине реки Или В.В. Радлов писал следующее:

«Чаще попадаются поля, на дорогах много рабочих с граблями и серпами, мужчин и женщин – все в больших плоских соломенных шляпах и в одежде, похожей на калмыцкую или китайскую: мужчины в коротких куртках или длинных кафтанах, женщины в простых длинных рубаха. Как сказал Тутай, все это солоны, у которых здесь, наверху, поля. Черные пятна на юге, которые на большом расстоянии похожи на темные тучи, - города солонов, в то время, как меньшие темные участки, виднеющиеся по всей равнине – это отдельные дворы и мызы, окруженные фруктовыми садами и специально посаженными деревьями. Чем дальше продвигались мы на юго-запад, тем больше становилось пашни и тем чаще встречались хижины, крытые соломой, скирды снопов и земледельцы».

Очень характерно, что проезжая через один из местных городков, В.В. Радлов отметил, что приставленный к его экспедиции конвоир-солон не поехал в город, сказав, что

«оставил нас лишь из страха перед своими … кредиторами; они без всякой жалости арестовали бы его, сказал он, хотя он и находился на службе».

Отметив это, В. В. Радлов справедливо замечает, что

«как мало страха испытывают китайские купцы перед солдатами».

Также он отмечает, что

«каждому солдату на войне, а также во время службы в пикете положено месячное жалование в пол-унции серебра (приблизительно четыре с половиной марки); однако правительство давно уже перестало выплачивать эти деньги».

По данным В. В. Радлова, в XVIII в. насчитывалось 6 сомонов из солонов и 8 сомонов из шивэ. В XIX в. их количество увеличилось и составило 8 сомонов солонов и 8 сомонов шивэ. Ориентировочно это составляло от 10 до 25 тысяч всадников в военное время, однако реально на действительной военной службе находилось не более 1000 человек под командованием даурских и маньчжурских офицеров. Внешний вид они имели следующий:

«Они среднего роста, но не очень крепкого телосложения… Мужчины одеты как китайские солдаты: длинная белая рубаха из хлопчатобумажной ткани, из такой же материи синие штаны ниже колена; короткий китайский жилет, который носят либо поверх длинного кафтана, либо поверх рубахи; китайские суконные туфли на войлочной подошве или сапоги до колена и китайская шапка с твердым бархатным околышем и шишкой… Подобно китайцам они бреют бороду, а усы оставляют… По характеру солоны и шибе заносчивы и хвастливы и к тому же очень вспыльчивы и несдержанны».

Основными занятиями их было – у солонов разведение зерновых культур, а у шивэ – хлопка и табака. Однако В.В. Радлов отмечал, что

«они владеют очень большими стадами, летний отгон которых к северным пограничным горам они поручают киргизам. Особенно много они разводят овец и лошадей»108.

К началу XX в. усилились противоречия между даурами и монголами с одной стороны, и казахами – с другой. Казахские племена оспаривали права монголов и дауров на пастбища, что приводило к кровавым стычкам между этими народами. Слабое вооружение даурских солдат и отсутствие современной военной подготовки поставили в этих конфликтах дауров на один уровень с казахами, военное дело которых можно описать следующим образом:

«Оружие было в основном огнестрельным… Кроме того они пользовались казак-киргизским оружием – копьем, палицей (сойил) и секирой (айбалта) – и, толпами бросаясь на врага, издавали крики ур! ур! и, кроме того, уран (боевой клич рода)…109».

Тибетцы несли воинскую службу как в регулярных, так и в иррегулярных войсках на собственной территории. Однако центральное правительство не вполне контролировало территорию Тибета и поэтому часть тибетских округов в отчетах путешественников именуется «разбойничьими». Путешествие по этим округам без вооруженного конвоя было опасным, а охрана из иррегулярных тибетских войск – малонадежной. В 1792 г. китайцы имели в Тибете войска численностью 64000 человек, из которых было 50000 пехоты и 14000 конницы110. Набор производился с каждых 10 и 5 человек. Однако уже в XIX в. количество иррегулярных войск было заметно сокращено, а в 1818 г. было предписано иметь всего 3000 регулярных войск, которые для целей караульной службы предписывалось дополнять по необходимости иррегулярными формированиями. Войска были раскиданы по большому количеству постов в Восточном (92 поста) и Западном (39 постов) Тибете, сконцентрированных в округах Лхасы (1000 человек), Шигацзе (1000 человек), Динчжи (500 человек) и Кянцзы-цзун (500 человек). Высшим тибетским офицерам-дайбуням вместо жалованья давали во владение земельные участки, остальным – от 36 до 14 лан серебром. Солдат оплачивали 2,5 мешками ячменя в год. Все это содержание отписывалось из доходов Далай-ламы и Панчен-ламы. Регулярные тибетские формирования имели форменную одежду – стрелки из ружей носили красный кафтан, лучники – белый, а копейщики – белый с красной обкладкой. На груди и спине кафтана нашивались иероглифы «тангутский солдат». По традиции, военные носили только усы, а бороду брили. В этих частях насчитывалось 1500 стрелков из ружей, 900 лучников и 600 тяжелых кавалеристов. Если рассмотреть структуру тибетского пятисотенного полка, то в каждом полку было 250 стрелков (10 взводов), 150 лучников (6 взводов) и 100 тяжелых кавалеристов (4 взвода), кони которых были прикрыты броней. На все войско имелось 15 пушек, из которых 13 находились в постах около Лхасы, а 2 – в Шигацзе. Вооружение солдат иррегулярных формирований состояло из копий, луков, фитильных ружей с сошками и мечей. Благодаря путешествиям семьи Рерихов и Г. Цыбикова мы имеем конкретные описания и даже изображения старинного тибетского оружия: мечей разных типов, панцирей и шлемов. Для полноты освещения материала в данном обзоре в качестве приложения уместно не только воспроизвести фотографии из работ Г. Цыбикова, но и дать описания тибетского оружия, сделанные Ю.Н. Рерихом, опустив его обобщения относительно родства тибетских и иранских видов холодного оружия. В комплексе вооружения тибетцев также отмечены особенности, нигде более не встречавшиеся в Цинской империи – конники имели пращу, которой особенно искусно владели, а также особую укороченную пику, удобную для действий в спешенном строю. Древко пики обматывалось железной проволокой для предохранения от рубящих ударов противника. Отмечены полные панцири для воинов и коней, а также круглые железные щиты. Еще в 1920-е годы английские резиденты в Лхасе сообщали о маневрах и парадах этой архаичной тибетской армии, а некоторые из них, например, Августин Уоддель, даже оставили фотографии тибетских пеших и конных воинов в полном латном облачении111. Дисциплиной и выучкой эти подразделения не отличались, но были известны своей дерзостью и мастерством в верховой езде и стрельбе из разных видов оружия. Предпочитали действовать наверняка, нападая большими отрядами на малые группы противника, не выдерживали упорного боя112. В структуре имперских вооруженных сил эти формирования (как регулярные, так и иррегулярные) никогда не играли существенной роли.

Последнюю и самую многочисленную часть имперских вооруженных сил составляли китайцы. Китайцы на военной службе числились «знаменные» (кит. «ци жэнь») и «Зеленого Знамени» (кит. «лу ци ин»). В более привилегированном положении находились «знаменные» китайцы – как и маньчжуры, они были потомственными военными и не платили налогов. Часть из них составляла потомственное офицерство. Однако, в отличие от маньчжурских и монгольских частей, китайские части должны были обязательно проходить испытания по военным упражнениям, заключавшимся в стрельбе из лука с коня и в пешем строю, а также поднятии тяжестей/действиях специальным тренировочным мечом. Также китайские «знамена» не получали жалованья рисом. Однако по сравнению с войсками «Зеленого знамени» эти китайские формирования находились в относительно привилегированном положении, т.к. получали несколько большее жалование серебром. Также «знаменные» получали ссуды на оружие, что позволяло им проводить некоторые махинации и использовать получаемые деньги не по назначению. В результате к моменту тайпинского восстания многие китайские «знаменные» подразделения оказались практически безоружными, что сыграло на руку повстанцам. Войска «Зеленого знамени» делились на полевые (чжань) и гарнизонные (шоу), причем полевые войска состояли исключительно из конницы. В зависимости от места расквартирования, войска «Зеленого знамени» имели самую различную структуру: хотя все солдаты обучались стрельбе из лука, но, например, в Чжэцзяни на каждые 1000 солдат приходилось 50 артиллеристов, 50 копейщиков, 400 стрелков, 300 лучников, 100 щитоносцев и 100 меченосцев; а в Фуцзяни – 200 конных лучников, 100 пеших лучников, 500 стрелков, 50 артиллеристов, 50 щитоносцев, 50 меченосцев и 50 копейщиков113. В начале XIX в. насчитывалось более 650000 войск «Зеленого Знамени», что примерно в 2 раза превосходило по численности «знаменные» войска и изменение пропорции в сторону увеличения количества китайских солдат «Зеленого знамени» продолжалось непрерывно на протяжении всего столетия. Т.о. становится понятным, почему к концу XIX в. армия Цинской империи практически потеряла боеспособность – подавляющее численное превосходство войск «Зеленого знамени», плохо вооруженных и плохо обученных, мало лояльных по отношению к правящему режиму сводили на нет неплохие, в общем, показатели отдельных элитных маньчжурских и монгольских частей.

5. Заключение.

Подытожив все вышеизложенные факты, следует сделать вывод, что армия империи Цин, несмотря на свою исключительно высокую боеспособность, проявленную в ходе войн XVII-XVIII вв.:

1. оставалась типичным феодальным войском дальневосточного типа

2. имела нечеткую организационную структуру

3. сохраняла национальные формирования со специфическими комплексами вооружения

4. не модернизировала систему военного обучения

5. служила, преимущественно, целям поддержания порядка внутри империи

6. традиционно недооценивалась и не получала надлежащего развития

Все это привело к тому, что основанная на устаревших принципах комплектования частей, не имеющая национальной производственной базы для обеспечения современной военной техникой и вооружением, находящаяся в презираемом положении, армия империи, и в том числе ее кавалерия, к концу XIX в. практически полностью потеряла былую боеспособность, что ярко проявилось в ходе т.н. «опиумных» войн 1840-1860 гг.114, восстания Тайпин 1850-1864 гг., дунганских восстаний 1860-1890-х гг., «корейского кризиса» 1870-х гг., японо-китайской войны 1894-1895 гг., восстания Ихэтуань115 1901 г. и, наконец, Синьхайской революции 1911 г., приведшей к свержению власти династии Цин и установлению Китайской республики.

Однако в тот момент, когда социальная основа цинских имперских войск соответствовала уровню развития социальных и производственных отношений внутри государства116, армия находилась на достаточном для поддержания статуса региональной супердержавы уровне боеготовности, а сохранение в ее составе национальных формирований из кочевых народов, традиционно отличающихся высоким уровнем освоения всех известных форм конного боя, делало имперскую кавалерию грозным противником. События т.н. Албазинских, а также 1, 2 и 3 маньчжуро-ойратских войн117 ярко показывают, что в эпоху своего расцвета цинская конница была основной ударной силой армии и находилась в состоянии самостоятельно решать сложные стратегические задачи.

Одним из основных потенциальных противников империи Цин традиционно считалась Россия. Императоры Поднебесной вынашивали планы покорить пограничные с Россией территории и, при удачном стечении обстоятельств, присоединить к Цин Приамурье и часть Сибири. Военное противостояние России и империи Цин перемежалось периодами дипломатических контактов и даже временного военного сотрудничества118. Однако маньчжурские генералы традиционно считали Россию потенциальным противником и даже в конце XIX в., перед лицом явного неравенства сил между Россией и Китаем, не до конца отказались от своих агрессивных планов.

Безусловно, при открытом столкновении с регулярными войсками Российской империи общий уровень подготовки цинской армии вряд ли позволил бы ей успешно сражаться в крупных общевойсковых боях с применением всех родов войск. Тем не менее, цинская кавалерия показала себя как наиболее организованная военная сила империи, высокоманевренная и имеющая неплохой уровень обучения и вооружения. В XVIII в. уровень подготовки и вооружения казачьих войск, составлявших основу военных сил России на Дальнем Востоке и в Сибири, не позволял успешно противостоять маньчжурским и монгольским конным формированиям119. Учитывая, что военное присутствие России за Уралом в те годы было чисто номинальным120, стоит признать, что в случае возникновения крупного военного конфликта с Цинской империей у России было бы крайне мало шансов удержать за собой владения в Забайкалье и Приамурье.

Одновременно низкая боеспособность отсталых феодальных армий Бадахшана121, Бухары122, Коканда123, Хивы и Казахских Жузов124 дает основания предполагать, что вторжение маньчжурских армий в этот регион после разгрома Джунгарского ханства было вполне вероятно125, и лишь взвешенная и продуманная восточная политика Российской империи, а также намечающийся кризис в Китае предотвратили расширение империи Цин до восточного побережья Каспийского моря и реки Урал во второй половине XVIII в.

Приложение 1. Годы правлений ханов Хоу Цзинь и императоров (хуанди) Цин.

Династия Айсинь Гиоро считала своим родоначальником хана Маньчжоуского союза тунгусских племен Нурхаци. В 1616 г. Нурхаци официально объявил себя продолжателем дела чжурчжэньской династии Цзинь и избрал название своей державы – Цзинь (Золото), к которому для различия с наименованием государства чжурчжэней стали прибавлять Хоу (Поздняя). В 1636 г. сын Нурхаци, хан Абахай, переименовал державу в Цин (Чистота). С 1644 г. центром империи Цин стал Бэйцзин. От этой обычно даты идет отсчет существования Цинской империи, правившей до 1911 г. Встречающееся иногда в литературе наименование Дай Цин означает Великая Чистота. По старой традиции каждая правившая династия прибавляла к собственному наименованию Дай (Великий), а к наименованию династии-предшественницы добавляла Чао (Двор). Т.о. предшественницей империи Дай Цин была китайская династия Мин чао. По традиции, императоров правящей династии называли детским именем в кругу семьи до вступления на престол, а после вступления на престол – по наименованию выбранного им девиза правления. Так, можно встретить упоминание императоров Канси (Сюанье) или Цяньлун (Хунли). Для целей делопроизводства девиз переводился на языки народов, населявших империю, поэтому, например, в монголоведческой литературе могут встречаться упоминания императора Энх Амугулан (Сюанье), Найралт Тов (Иньчжэнь) и т.д. После смерти каждый император получал посмертное имя, под которым его следовало упоминать потомкам. В данной таблице отражены все эти данные для удобства пользования синологической литературой.

[table]

Император/Посмертное имяДевиз правленияГоды правленияПримечанияНурхаци/Тай-цзуТяньмин1616-1626Хан Хоу Цзинь[/td]Абахай/Тай-цзунТяньцун Чундэ1626-1636

1636-1643

Хан Хоу Цзинь, богдо-хан маньчжур и монголов, император Дай ЦинФулинь/Ши-цзуШуньчжи1643-1661За Фулиня до 1650 г. правил принц-регент ДоргоньСюанье/Шэн-цзуКанси1661-1722Реально возглавил страну с 1679 г.Иньчжэнь/Ши-цзунЮнчжэн1722-1735Узурпатор, подделавший завещание СюаньеХунли/Гао-цзунЦяньлун1735-1795При Хунли страна пережила пик своего могуществаЮнъянь/Жэнь-цзунЦзяцин1795-1820ачало упадка империиМяньнин/Сюань-цзунДаогуан1820-1850На правление Мяньнина пришлось начало «открытия» Китая западными державамиИчжу/Вэнь-цзунСяньфэн1850-1861Ичжу боролся с восстанием Тайпин, англо-французской агрессиейЦзайчунь/Му-цзунЦисян Тунчжи1861, 1861-1874Установил границу с Россией в Центральной АзииЦзайтянь/Дэ-цзунГуансюй1875-1908Находился под неограниченным влиянием императрицы ЦысиПуиСюаньтун1908-1912После Синьхайской революции сохранил титул, погиб в 1960-х гг. в КНР[/table]

Приложение 2. Годы правления ханов Джунгарии.

Джунгарское ханство было образовано в 1636 г. Эрдэни Батуром хунтайджи, сыном хунтайджи Хара-Хулы из рода Чорос. Государство охватывало огромные территории в Центральной Азии, включая в себя не только земли Западной Монголии, но и Восточный Туркестан, значительную часть Южной Сибири, Казахстана и Киргизии. В период расцвета ханства, пришедшийся на периоды правления Цэвэн Рабдана и Галдан Цэрэна, государство ойратов распространяло свою власть более чем на 1200 городов, крепостей и местечек в странах Центральной и Средней Азии, в т.ч. и на такие известные центры ремесла и торговли, как Яркенд, Кашгар, Сайрам, Турфан, Хами, Ташкент. Государство ойратов вело самостоятельную политику в Центральной Азии и было единственной реальной силой, способной сдерживать агрессию маньчжурской династии Цин, что учитывалось не только местными феодальными владетелями, но и правительством России. Во избежание столкновений с цинским Китаем Россия занимала нейтральную позицию в годы всех трех маньчжуро-ойратских войн, однако не прерывала торгово-дипломатических связей с Джунгарией. Держава ойратов пала в результате вмешательства маньчжурских войск в ход междоусобной войны, начавшейся в ханстве с момента смерти Галдан Цэрэна. Во время третьей маньчжуро-ойратской войны имели место несколько прецедентов нарушения границ России цинскими войсками, преследующими разгромленные части джунгарской армии. Однако истощенные долгой войной с ойратами, маньчжуры не решились на военные действия против России. Т.о. ценой собственной гибели Джунгария сыграла огромную роль в установлении геополитического баланса сил в Центральной Азии и определила колониальную политику России, Китая и Англии в этом регионе на длительный период XVIII-XX вв.

[table]

ИмяБуддийский титулГоды правленияПримечанияБатур ХунтайджиЭрдэни1636-1654Родоначальник династии Чорос.Сэнгэ1654-1670Сын Батур Хунтайджи. Укрепил внешнеполитическое положение Джунгарии. Убит в результате заговора.Галдан ханБошокту1671-1697Брат Сэнгэ. Вел политику создания единого всемонгольского государства под эгидой далай-ламыЦэвэнРабдан1697-1729Племянник Галдан Бошокту-хана. Реально начал править в начале 1690-х гг., захватив коренные земли Джунгарии в результате мятежаГалданЦэрэн1729-1745Сын Цэвэн Рабдана. Осуществил ряд крупных захватов в Средней Азии.Аджахан1745-1749Первый сын Галдан Цэрэна. Считается, что он был психически неуравновешен и деспотичен.Лама-Доржи1749-1752Второй сын Галдан Цэрэна. Узурпировал власть в результате заговора против Аджахана. Дата его свержения неточна – конец 1752 г. или начало 1753 г.Дабачи1752-1755Внук Галдан ЦэрэнаАмурсана1755-1757Внук Галдан Цэрэна по боковой линии. Объявил себя ханом всех ойратов, но не был признан чоросами, как выходец из племени хойт. Одновременно, в 1756 г. ханом был объявлен чоросский Галдан Доржи, начавший борьбу с Амурсаной и павший в этой междоусобице.[/table]

Приложение 3. Годы правления «тибетской ветви» ханов хухэ-норских хошоутов.

В 1635 г. в ходе междоусобных войн между халхаскими нойонами халхаский Цогту-тайджи бежал на Хухэ-нор, где основал новое владение и стал вмешиваться в борьбу между тибетскими буддийскими сектами, сам будучи приверженцем учения красношапочников (сакьяпа). Тибетское княжество Уй, оплот учения желтошапочников (гэлугпа), призвало на помощь хошоутских и хойтских нойонов, которые, согласовав свои действия с Эрдэни Батур-хунтайджи в рамках воссоздания державы Чингисхана, предприняли поход в Хухэ-нор под лозунгом защиты учения желтошапочников. В результате было образовано хошоутское княжество, просуществовавшее до начала 2-1 маньчжуро-ойратской войны. В дальнейшем хухэ-норские хошоуты, поддерживавшиеся про-цинской ориентации, вступили в конфликт с джунгарами и были разгромлены. В 1717 г. войска джунгарского Цэвэн Рабдана стремительно прошли через Чарклык и обрушились на Тибет. В бою погиб последний хошоутский хан Лхавсан и княжество хошоутов утратило свою независимость. В 1720 г. маньчжуры, при содействии хошоутов, выбили джунгар из Тибета и поставили его в вассальную зависимость от империи Цин. Хошоутское княжество окончательно утратило свою самостоятельность и было включено в состав цинской империи.

[table]

ИмяБуддийский титулГоды правленияПримечанияТоробайху Гуши-ханНомун1639-1654В результате разгрома владений Цогто-тайджи и похода против княжеств Бэри и Цзан в помощь княжеству Уй утвердился в Хухэ-норе, Цайдаме и Тибете.

Даян-ханОчир1654-1668Начал правление совместно с братом Даши-батуром, однако в 1660 г. братья разделили ханство на Хухэ-нор (правитель Даши-батур) и Тибет (правитель Даян-хан).Пунцуг Далай-ханРатна1668-1701Согласно данным Сумба Кханбо, между смертью Даян-хана и воцарением Далай-хана Ратны прошло 3 года, однако хронология «Пагсам Джонсан» не всегда точна.Данджин Ванчжал1701-1703В «Пагсам Джонсан» утверждается, что он был отравлен.Лхавсан-ханПоследний хошоутский хан Тибета. Пытался реально изменить тибетскую традицию регентства, ограничивающую власть хошоутов. В 1703 г. воцарился в Тибете, казнив регента Санчжагьяцо. В 1717 г. был разгромлен и убит ойратами.[/table]

Приложение 4. Тибетское клинковое и древковое оружие.

«Выделим следующие типы существующих тибетских мечей.

1. Меч с длинной рукоятью, находился на вооружении тибетской пехоты до введения современного оружия в войсках лхасского правительства. Длина меча около одного метра.

Обычно этот род меча называется у тибетцев па-дам (dpa’-dam). Эти мечи носились пешими воинами либо на спине, либо впереди, заткнутыми за пояс. Клинок железный, конец скошен. Ножны обычно деревянные, редко обтягиваются кожей. Рукоять часто обтягивается кожей либо туго обвивается медной проволокой. Навершие, а также перекрестие часто украшаются серебряной насечкой, редко бирюзой или металлическим орнаментом. Перекрестие прямое, но часто овальное. Темляк прикрепляется либо к навершию, либо к рукояти. Мечи с длинной рукоятью встречаются сравнительно редко и почти совершенно вышли из употребления. Автору этих строк пришлось видеть несколько подобных мечей в крепости Чаг-лунг Кхар в области Намру.

2. Меч с длинной рукоятью, или «ти» (gri), находящийся на вооружении конницы или пехоты. Носится спереди заткнутым за пояс, причем длина меча соответствует длине вытянутой руки всадника. Обычная длина меча – около одного метра. Рукоять часто покрыта кожей либо делается из дерева. Навершие и перекрестие (прямое) часто украшаются бирюзой, камнями или металлическими пластинами и орнаментом. Клинок железный. Конец клинка скошен, как на китайских мечах. Среди типов орнаментов преобладают цветочные и геометрические. Ножны обтягиваются кожей. Верхние и нижние части ножен также украшаются бирюзой, камнями и металлическим орнаментом. Темляк прикрепляется либо к навершию, либо к рукояти.

3. Меч с короткой рукоятью, или «ре-ти» (ral-gri)126. Находится на вооружении конницы и пехоты. Носится он также спереди. Рукоять и ножны покрываются металлическим орнаментом и украшаются бирюзой и камнями. Широко распространенными мотивами являются цветочный орнамент, китайский дракон, группы фантастических животных. Ножны обтягиваются кожей. Клинок железный. Конец клинка заострен. Мечи типа 2 и 3 в некоторых районах Кама (Восточный Тибет) носят на левой стороне на ремне, прикрепленном к поясу.

4. Саблю (Çog-lang) в основном носят всадники высокого ранга. Обычно ее пристегивают к седлу под левой ногой всадника. Рукоять сабли и концы ножен часто украшаются металлическим орнаментом, бирюзой и камнями. Преобладает китайский орнамент. Острый конец клинка слегка загнут. Сабля заимствована из Китая и особенно часто встречается в Восточном Тибете.

Другим оружием тибетцев является копье. Тибетские кочевники употребляют два вида копий.

Тяжелое копье, узкое, сделано из железа. Длина от 7 до 10 футов.

Дротик, или короткое копье. Длина 5 футов. Древко крепко овито железным жгутом. Вдоль древка скользит железное кольцо, к которому прикрепляется ремень либо крепкая веревка. Перед броском всадник держит ротик в поднятой руке. При бросании копья не выпускают из руки ремень, заставляющий железное кольцо скользить по древку. Дистанция полета дротика равна длине ремня. Такое копье употребляется кочевниками в конном сражении и только при ближнем бое».

Цит. по Ю. Н. Рерих «Тибет и Центральная Азия», Самара, «Агни», 1999.

Сокращения:

1. «Великое Ся» - Кычанов Е. И. «Император Великого Ся», Новосибирск, «Наука», 1991

2. «Документы» - «Документы опровергают. Против фальсификации истории русско-китайских отношений», Москва, «Мысль», 1982

3. «ЖСД» - «Журнал секретных действий», Москва, «Восточная коллекция», зима 2003

4. «ИС» - В. В. Радлов «Из Сибири», Москва, «Наука», 1989

5. «Лики» - А. А. Бокщанин, О.Е. Непомнин «Лики Срединного Царства», Москва, «Восточная Литература», 2002

6. «СОКИ» – Н. Я. Бичурин «Статистическое описание Китайской империи», Москва, «Восточный Дом», 2002

7. «ХД» – «Халха Джирум», Москва, «Наука», 1965, перевод Ц. Ж. Жамцарано, комментарии С.Д.Дылыкова

8. «Хрестоматия» –«Хрестоматия по истории Китая в средние века», Москва, издательство МГУ, 1960

9. «ЦБ» – «Цааджин Бичиг. Монгольское уложение». Москва, «Восточная литература», 1998, перевод и комментарии С.Д. Дылыкова

10. «Чжурчжэни» - Воробьев М.В «Чжурчжэни и государство Цзинь», Москва, «Наука», 1975

Библиография:

1. А. В. Александров «Россия на Дальневосточных рубежах», Москва, «Наука», 1969

2. Асмолов К. В. «История холодного оружия», Москва, 1994

3. Бичурин Н. Я.«Статистическое описание Китайской империи», Москва, «Восточный Дом», 2002

4. «Боевые искусства и оружие древней Кореи», Ростов-на-Дону, «Феникс», 2002

5. Бокщанин А. А., Непомнин О.Е. «Лики Срединного Царства», Москва, «Восточная Литература», 2002

6. Владимирцов Б. Я. «Работы по истории и этнографии монгольских народов», Москва, «Восточная литература», 2002

7. Волков С. В. «Служилые слои на традиционном Дальнем Востоке», Москва, «Восточная литература», 1999

8. Воробьев М. В «Чжурчжэни и государство Цзинь», Москва, «Наука», 1975

9. «Документы опровергают. Против фальсификации истории русско-китайских отношений», Москва, «Мысль», 1982

10. Ермаченко И. С. «Политика маньчжурской династии Цин в Северной и Южной Монголии в XVIIв.», Москва, «Наука», 1974

11. «Журнал секретных действий», Москва, «Восточная коллекция», зима 2003

12. «История МНР»,Москва, 1983

13. «История стран Азии и Африки в средние века», Москва, издательство МГУ, 1968

14. «История цветов»,Ленинград, «Художественная литература», 1991

15. Колесник В. И. «Последнее великое кочевье», Москва, «Восточная литература», 2003

16. Кузнецов В. С. «Нурхаци», Новосибирск, «Наука», 1985

17. Кузнецов В. С. «От стен Новой Столицы до Великой Стены», Новосибирск, «Наука», 1986

18. Кычанов Е. И. «Император Великого Ся», Новосибирск, «Наука», 1991

19. Кычанов Е. И. «Сказание о Галдан Бошокту-хане», Элиста, «Калмыцкое книжное издательство»,1999

20. Лубсан Данзан «Алтан Тобчи», Москва, «Наука», 1973, перевод и комментарии Н.П. Шастиной

21. Малый атлас мира, Москва, ГУ ГК СМ СССР, 1987

22. «Материалы по истории русско-монгольских отношений 1654-1685»Москва, «Восточная литература», 1996

23. «Материалы по истории русско-монгольских отношений 1685-1691»Москва, «Восточная литература», 2000

24. «Миниатюры рукописи «Бабур-намэ», Москва, ГИИИ, 1960

25. Мясников В. С. «Империя Цин и русское государство в XVII в.», Москва, «Наука», 1980

26. «Народы и религии мира», БЭС, Москва, 1998, под редакцией В.А. Тишкова

27. Норбо Ш. «Зая-пандита», Элиста, «Калмыцкое книжное издательство», 1999

28. Ням-Осорын Цултэм «Искусство Монголии» Москва, «Изобразительное искусство», 1986

29. Петров В. И. «Мятежное сердце Азии. Синьцзян: краткая история народных движений и воспоминания», Москва, «Крафт +», 2003

30. «Посланник Петра I на Востоке. Посольство Флорио Беневени в Персию и Бухару в 1718-1725 годах», Москва, «Наука», 1986

31. «Против маоистских фальсификаций истории Киргизии», Фрунзе, «Кыргызстан», 1981, под общей редакцией К.К. Каракеева

32. Радлов В. В. «Из Сибири», Москва, «Наука», 1989

33. Разин Е. А. «История военного искусства», т.3, С-Пб, «Омега-Полигон», 1994

34. Рерих Н. К. «Алтай-Гималаи», Москва, 1974

35. Рерих Ю. Н. «Тибет и Центральная Азия», Самара, «Агни», 1999

36. Советский Энциклопедический Словарь, Москва, «Советская энциклопедия», 1987, под редакцией А.М. Прохорова

37. «Страна Хань», Ленинград, ГИДЛ, 1959

38. Сумба Кханбо «Пагсам Джонсан. История и хронология Тибета», Новосибирск, «Наука», 1991, перевод и комментарии Р.Е. Пубаева

39. «Тарихи Бадахшан»,Москва, «Восточная литература», 1997, перевод А.Н. Болдырева, комментарии С.Е.Григорьева

40. Тараторин В. В. «Конница на войне», Минск, «Харвест», 1999

41. Терентьев-Катанский А. П. «Материальная культура Си Ся», Москва, «Восточная литература», 1993

42. «Халха Джирум», Москва, «Наука», 1965, перевод Ц.Ж. Жамцарано, комментарии С.Д. Дылыкова

43. Ходжаев А. «Цинская империя, Джунгария и Восточный Туркестан», Москва, «Наука», 1979

44. «Хрестоматия по истории Китая в средние века», Москва, издательство МГУ, 1960

45. «Цааджин Бичиг.Монгольское уложение». Москва, «Восточная литература», 1998, перевод и комментарии С.Д. Дылыкова

46. Цендина А. Д. «И страна зовется Тибетом», Москва, «Восточная литература», 2002

47. Шах-Махмуд Чурас «Хроника», Москва, «Наука», 1976, перевод и комментарии О.Ф. Акимушкина

48. Шпаковский В. О. «Рыцари Востока», Москва, «Поматур», 2002

49. Юзефович Л. А.«Самодержец пустыни», Москва, «Эллис Лак», 1993

50. «Языкознание», БЭС, Москва, 1998, под редакцией В.Н. Ярцевой

51. Яковлева П. Т.«Первый русско-китайский договор 1689 года», Издательство АН СССР, 1958

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Период Чосон продолжался в Корее с 1392 по 1910 гг.

2. Период Цин в Китае традиционно считается начавшимся в 1644 г. с момента занятия Бэйцзина (стандартное русское написание Пекин – прим. А)войсками принца-регента Доргоня и продолжался до 1911 г., когда в результате т.н. «Синьхайской революции» власть династии Айсинь Гиоро была свергнута. Однако начало деятельности основателя династии Айсинь Гиоро Нурхаци относится к концу XVI в.

3. Среди национальных воинских контингентов на службе империи Цин выделяется своей многочисленностью т.н. «мусульманский» контингент, в который входили уйгуры, дунгане и представители прочих некитайских народов Синьцзяна. Однако они использовались, главным образом, в гарнизонных частях и относились тем самым к пехоте. Некоторое количество иррегулярной конницы могли выставить кочевые тюрки Синьцзяна (казахи и киргизы), но широкое применение этих конных формирований в эпоху Цин не практиковалось.

4. За годы владычества династии Цин маньчжурами были покорены как земли собственно Китая, так и Даурия, Чахар, Халха, Тибет, Джунгария, Кашгария,поставлены в вассальную зависимость Вьетнам и Корея. В конце XVII в. цинское правительство вело небезуспешную борьбу с Россией за обладание бассейном Амура. По мнению некоторых ученых, после победы, одержанной Цинами в 1759 г. над Джунгарией существовала реальная угроза перехода цинских войск в глобальное наступление с целью завоевания мусульманских государств Средней Азии и Казахстана, однако опасность столкновения с Россией удержала маньчжур на рубеже Синьцзяна.

5. Несмотря на безусловное количественное преобладание в цинской армии пехоты, ее боеспособность была всегда на несколько порядков ниже, нежели у конных подразделений. Даже «знаменная» пехота не могла сравниться в выучке с конными формированиями. Например, Н.Я. Бичурин писал: «Конный корпус,составляющий коренное войско…». См. Н.Я. Бичурин «Статистическое Описание Китайской Империи», Москва, «Восточный дом», 2002, с. 206.

6. Восемь Знамен (маньчж. джакун гуса, кит. ба ци) – традиционное название восьми корпусов, на которые делились основные вооруженные силы империи Цин. Желтое, Желтое с Каймой, Белое знамена считались высшими или дворцовыми, а Белое с Каймой, Красное, Красное с Каймой, Синее и Синее с Каймой – низшими. Для получения преобладающих прав на престол перед остальными принцами цинский император старался еще при своей жизни обеспечить наследнику единоличное командование (и, соответственно, преданность войск) как можно большим количеством знамен и дать под командование некоторое количество ниру из Желтого знамени. Подобная практика была окончательно изжита только в годы правления императора Иньчжэня (1722-1735).

7. Нурхаци (1559-1626) – хан Хоу Цзинь (Позднее Цзинь). Правил в 1616-1626 гг. К 1616 г. объединил вокруг племенного союза Маньчжоу основную часть тунгусских племен и, в 1616 г. объявив себя ханом и наследником традиций чжурчжэньского государства Цзинь, заложил основы создания империи Цин.

8. Зачисление новых воинов в знамена происходило во время грабительских войн Цинов против приамурских и приморских тунгусоязычных народностей как из числа добровольно присоединившихся, так и захваченных в плен.

9. В начале XVII в. монгольские племена, помимо территории собственно Внутренней Монголии и МНР, также расселялись в районе современного Пекина и большей части современного района КНР Дунбэй.

10. Чахар – историческая область в Южной Монголии. В начале XVII в. чахарский Лэгдэн-хан пытался провозгласить себя всемонгольским ханом с титулом «Чингис»,но в борьбе с маньчжурской экспансией потерпел поражение и умер от оспы, скрываясь в степи от преследователей. С гибелью Лэгдэн-хана идея национального государства восточных монголов понесла невосполнимую утрату.

11. В 1636 г. новый император маньчжур, Абахай, организовал второе вторжение на территорию Кореи – т.н. Пёнча Хоран. В ходе кратковременной военной кампании маньчжуры разгромили корейские войска, заняли Сеул и осадили вана в крепости Намхансонъ. Корейское правительство пошло на соглашение с маньчжурами и признало Корею вассалом маньчжурского государства.

12. Занятие маньчжурами 6 июня 1644 г. столицы империи Мин г. Бэйцзин произошло в результате секретных переговоров между китайским генералом У Саньгуем и маньчжурским принцем-регентом Доргонем. 19 октября 1644 г. Доргонь привез в Бэйцзин малолетнего императора Фулиня. С этого момента считается, что династия Цин обосновалась на территории собственно Китая.

13. См. «СОКИ», с. 142: «Из Пекина ежегодно отправляют в Маньчжурию до полутора миллионов лан серебра на содержание присутственных мест и войск».

14. См. «ЖСД», Москва, «Восточная коллекция», 2002, с. 75: «… и в Маньчжурию каждый год Государь из Пекина на жалование отпускает серебра семь тысяч девять сот телег, котораго серебра малая часть выходит на жалование тамошних людей, а остальное на сохранение для предков кладут в анбары, то оным серебром многие уже анбары наполнены, и что прежними Государями накопленные анбары стоят преисполненные, то и поныне их не трогают. А Государи наши для того там серебро хранят, что если паче чаяния взбунтуются Китайцы, или другой какой народ возстанет и преодолев Манжуров прогонят отовсюду, то Манжурам будет чем жить».

15. Помимо племенного союза Маньчжоу, возглавленного Нурхаци, существовали также племенные союза Ехэ и Хулунь, поглощенные маньчжурами в результате экспансионистской политики, проводимой Нурхаци.

16. Синьцзян (кит. букв. Новая Граница) – наименование земель, вошедших в 1750-х годах в состав империи Цин в результате разгрома Джунгарии и Кашгарии. В настоящее время на территории Синьцзяна находится т.н. Синьцзян-Уйгурский Автономный Округ КНР.

17. См. Лубсан Данзан «Алтан Тобчи», Москва, «Наука», 1973, с. 296: «Сначала не было согласия между народом чахаров и харачинами. После того, в то время, когда в державе (монголов – прим. А.) было спокойно, харачинские Ласкиб, Буйан Цокту Бургату и другие отправили к маньчжурскому августейшему Тайцзуну (император Абахай носил священный монгольский титул богдо-хан – прим. А) человека по имени Олджидай со словами: «Маньчжуры и харачины, мы – два народа – будем жить в едином согласии и объединим державу и правление».

18. В уложении «Цааджин бичиг» неоднократно говорится о приеме и размещении перебежчиков из Джунгарии. Знаменитый вождь ойратов Амурсана также был одно время политическим эмигрантом и скрывался от джунгарского Давачи-хана в Китае.

19. Чорос – один из ойратских родов, захвативший власть в племенном объединении «дőрбэн ойратов». Представитель этого рода Батур Хунтайджи объявил в 1635 г. о создании Джунгарского ханства, просуществовавшего до 1759 г.

20. По разным сведениям, из 1 миллиона ойратов уцелело от 100 до 200 тысяч человек.

21. Часть ойратов, по согласованию с правительством Батура Хунтайджи, переселилась в район Цайдама и Хухэ-нора, где провозгласило независимое ханство под руководством Гуши-хана, просуществовавшее до начала 2-й маньчжуро-ойратской войны 1715-1738 гг.

22. Гибель Джунгарского ханства и усиливающееся влияние царского правительства Романовых на внутренние дела Волжской орды спровоцировали калмыцкого Убаши-хана и его ближайшее окружение на авантюрную откочевку через владения враждебных ойратам Казахских Жузов на территорию Джунгарии с целью воссоздания калмыцкой независимости на землях бывшего Джунгарского ханства.

23. Напр. см. ст. 13 Уложения Пятого Вачирай Тушету-хана от 1709 г., вошедшего в состав «Халха Джирум»: «Ежегодно каждый сомон должен приобретать по десяти панцирей. Если годичного количества панцирей не хватит, то взять с дзанги столько коней. Сколько не хватило панцирей. Если кто приобретет панцирь сверх положенного, то пусть нойон наградит его конем старше четырех лет. Имеются в виду панцири – обыкновенный мягкий и пластинчатый. Нойоны и тайджи, имеющие средства, должны в течение трех лет приобрести панцири. Если не приобретут, то взять с них в качестве штрафа ба коня старше четырех лет, передать его в управление дзасаку, который, поменяв коня на панцирь, наградит тем панцирем доброго молодца (сайн эрэ), не имеющего средств на приобретение панциря. А человека, подвергнутого штрафу ба, заставить приобрести панцирь». «Халха Джирум», Москва, «Наука», 1965, с. 82, перевод Ц. Ж. Жамцарано.

24. Напр. см. ст. 141 «Цааджин бичиг»: «По традиции, к Новому году десять хорчинских хошунов доставляют в столицу в качестве дани двенадцать девятков, всего сто восемь овец, и сто восемь кувшинов молочного напитка, из чего четыре девятка подносят императору, четыре девятка – вдовствующей императрице и четыре девятка – императрице. Шесть ордосских хошунов и три уратских хошуна – эти девять хошунов доставляют в качестве дани девять девятков, всего восемьдесят одну овцу, и восемьдесят один кувшин молочного напитка, из чего три девятка подносят императору, три девятка – вдовствующей императрице и три девятка – императрице. Кроме того, другие двадцать шесть хошунов, объединившись еще с двумя хошунами, доставляют дани три девятка, всего двадцать семь овец, и двадцать семь кувшинов молочного напитка, из чего один девяток подносят императору, один девяток – вдовствующей императрице и один девяток – императрице. Все это следует сдавать в Палату внешних сношений». См. «Цааджин Бичиг», Москва, «Восточная литература», 1998, с. 101, перевод С.Д. Дылыкова.

25. См. «СОКИ», с. 261.

26. В 1720 г. маньчжурские и восточномонгольские подразделения выбили из Лхасы ойратские войска Цэвэн Рабдана и Тибет формально покорился власти Цин после недолгого пребывания в составе Джунгарского ханства (1717-1720 гг.).

27. По мнению ряда исследователей, тибетцы являются наиболее близкими антропологически и этнически древним тангутам (минягам), населявшим эти земли в период возвышения державы Чингисхана. Китайцы в XVIII-XIX вв. также считали, что тангуты и тибетцы близки друг другу и поэтому на кафтанах тибетских солдат, по приказу центрального правительства, писали «тангутский солдат».

28. См. «СОКИ», с. 381.

29. Там же, с. 328.

30. Подробнее о различии «природной» и «искусственной» кавалерии см. В.В. Тараторин «Конница на войне», Минск, «Харвест», 1999.

31. Например, практиковалось оставление ростовщиком купленного скота на сохранение у прежнего владельца под расписку. Долг мог быть незамедлительно востребован в любое время с наросшими процентами, невзирая на реальное состояние стада (бескормица, джуд, падеж скота не принимались во внимание).

32. См. В.И. Колесник «Последнее великое кочевье», Москва, «Восточная литература», 2003, с. 151.

33. См. «История МНР», Москва, 1983.

34. Гиоро гашан (маньчж.) – во времена династии Цин так назывались поселения, в которых проживали родственники правящего дома Айсинь Гиоро по какой-либо линии.

35. См. «История цветов», Ленинград, «Художественная литература», 1991, с.465.

36. См. В.В. Радлов «Из Сибири», Москва, «Наука», 1989, с. 529.

37. Период Цяньлун (букв. «Непоколебимое и славное») правления императора Хунли (годы жизни 1711-1799) длился с 1735 по 1795 гг.

38. Период Цзяцин (букв. «Прекрасное и радостное») правления императора Юнъянь (годы жизни 1760-1820) длился с 1795 по 1820 гг.

39. См. «ЖСД», с. 76.

40. Там же, с. 70: «… Императоры Манжурские за выгодность поставляют, чтоб Мунгальских Ханов и Князей многими снабдевать подарками. Еще они подразсудили, чтоб Мунгальских Ханов сделать своему Двору родственниками, ибо Ханы Манжурские отдают дочерей своих за Мунгальских ханов и Ванов с великим приданым для того,чтобы не учинили в скорости измены».

41. Несмотря на то, что еще в ходе посольства Тулишэня в Волжскую орду торгоутского Аюки-хана (1719-1720) китайцами демонстративно было заявлено о том, что основную массу войск составляют собственно «Зеленые знамена», их реальная роль до мусульманских восстаний 1860-1870 гг. и войны с тайпинами была не столь велика, как могло казаться вследствие безусловного численного преобладания этого воинского контингента над всеми прочими.

42. См. «ЖСД», с. 76, «ХД», с. 86.

43. Согласно А. Ходжаеву, ссылающемуся на «Кашгарию» А.Н. Куропаткина, такое ружье называлось «тайфуэр» и имело калибр 20,32 мм. при длине до 2 м.

44. Несколько непонятно, что представляет собой упомянутая Н.Я. Бичуриным мера веса «фут». Возможно, в издании имеет место опечатка и следует читать «фынь» - мера веса, равная 1/10 ляна, т. 3,7 грамма.

45. Здесь по понятным причинам опущена часть сообщения Н.Я. Бичурина, касающаяся артиллерийского вооружения армии династии Цин.

46. Как правило, бердышом в старых текстах именуют древковое оружие типа «онвольдо» и «дадао».

47. Возможно, здесь имеется в виду короткая железная дубинка, носившая монгольское название «тőмőр манцуурга» или же длинный гибкий граненый прут с эфесом, называвшийся по-китайски «те бянь».

48. Монгольские конники использовали более длинную пику – до 6 м. См. «ХД», с. 85.

49. См. «СОКИ», с. 211.

50. Там же, с. 212.

51. За этим музыкальным инструментом в советской синологии утвердилось наименование «гонг».

52. См. «СОКИ», с. 212.

53. Там же.

54. См. «ИС», с. 519.

55. Собственно, гуса по-маньчжурски означает знамя, но В.С. Кузнецов со ссылкой на шилу Нурхаци указывает, что «знамя» сначала составляло 2 гуса. Поскольку оригинал «Цин Тайцзун Нуэрхачи шилу» в настоящее время оказался недоступен, сохраняем терминологию приводимую В.С. Кузнецовым.

56. См. В.С. Кузнецов «Нурхаци», Новосибирск, «Наука», 1985, с. 86.

57. Согласно традиции, каждый воин мог иметь слугу или оруженосца. Подобная структура конных частей отмечена еще для чжурчжэньских частей династии Цзинь. См. М.В. Воробьев «Чжурчжэни и династия Цзинь», Москва, «Наука», 1975, с. 192-193. Для эпохи Цин данный факт подтверждается сообщением «Цин Тайцзун шилу»: «22 латника и 24 человека из челяди были врагами убиты». См. «Документы опровергают», Москва, «Мысль», 1982, с. 30.

58. Монг. хошун.

59. См. «ЦБ», ст. 99, с. 84.

60. См. «СОКИ», с. 205.

61. Вполне вероятно, что в составе ниру стали учитывать только собственно латников, а их оруженосцев не рассматривали в качестве находящихся на действительной военной службе. Так, согласно процитированным выше записям «Да Цин Тайцзун шилу», насчитывались четкие пары «воин + оруженосец»: «22 латника и 24 человека из челяди были убиты». См. «Документы», с. 30. Там же, с. 29: «Эти 150 латников с их оруженосцами, челядью и рабами…». Подобная связка «воин + оруженосец» прослеживалась у разных народов Центральной Азии (напр. тангуты) и Дальнего Востока (напр. чжурчжэни). См. «Чжурчжэни», с. 192, «Великое Ся», с.66.

62. Манчж. «ниру» = монг. «сомон» или «хондого». «Хондого» означает исключительно воинскую часть в 150 человек, а «сомон» может также иметь значение административной единицы.

63. См. «СОКИ», с. 205.

64. См. «ИС», с. 528. Иногда «сумул» переводят как «стрела», что доказывает калькирование с монгольского – по-монгольски «сум(ан)» означает и «стрелу», и «эскадрон».

65. Возможно чтение «цзябунь».

66. См. «СОКИ», с. 212.

67. Там же, с. 381.

68. Самые лучшие подразделения формировались только из маньчжур и монголов и носили соответственно названия «габсих’ун чооха/гавшгай цэрэг».

69. См. «Хрестоматия по истории Китая в средние века», Москва, МГУ, 1960, с. 154.

70. См. «ЦБ», ст. 63, с. 69.

71. См. «ЖСД», с. 76.

72. См. «ЖСД», с. 70-71.

73. В частности, таким противником со времен 1-й маньчжуро-ойратской войны могли быть ойратские и кашгарские войска, имевшие большое количество стрелков из фитильных ружей.

74. См. «ХД», с. 78.

75. См. «СОКИ», с. с. 377.

76. Чжан – мера длины, около 3 м.

77. См. «Хрестоматия», с. 171.

78. См. А.А. Бокщанин, О.Е. Непомнин «Лики Срединной империи», Москва, «Восточная литература», 2002, с. 187.

79. Помимо численного превосходства, Ли Цзычэн обладал многочисленной кавалерией, имевшей хорошее вооружение и применявшей тактику, сходную с тактикой маньчжурской кавалерии. См. «Хрестоматия», с. 141.

80. Е.А. Разин, «История военного искусства», т. 3, «Омега-Полигон», С-Пб, 1994, с. 600. Цит. по Брюне «История о завоевании Китая маньчжурскими татарами», Москва, 1788, стр. 234.

81. См. «Хрестоматия», с. 171.

82. Там же, с. 170.

83. См. «Хрестоматия», с. 172.

84. См. «СОКИ», с. 212.

85. См. В.С. Мясников «Империя Цин и Русское государство в XVII веке», Москва, «Наука», 1980, с. 179-180: «Кроме того, император приказал при штурме русской крепости использовать особую ударную группу, составленную из пленных китайцев, служивших под началом Чжэн Чэнгуна на Тайване, а затем, после их сдачи в 1683 г. переведенных в провинции Шаньдун, Шаньси, Фуцзянь и Хунань. Из них набрали 400 человек, обладающих опытом преодоления водных преград, владеющих холодным оружием и специальными щитами. Сюань Е лично осмотрел это снаряжение перед отправкой в армию и даже отдал распоряжение об усилении щитов дополнительными слоями ваты». Также см. «Хрестоматия», с. 171.

86. См. «Лики», с. 329.

87. Сохранилось любопытное описание двух приграничных крепостей на Амуре, с гарнизонами, состоящими из маньчжур и «знаменных» китайцев: «Верстах в 50 от Зеи вниз по Амуру – на правом его берегу – лежит Сахалянь-ула-хотонь, главный в сей стране город, имеющий около 4-х верст протяжения по берегу. С верхнего конца его отдельно построен каменный двор для пороха, а пониже лежит крепость, обведенная двойными надолбами. Внутри сей крепости находятся казенные дома для главноначальствующего и других военных чиновников, а за крепостью учебное поле с высокой земляной насыпью. От крепости вниз по берегу живут солдаты и обыватели. На нижнем конце города лежит каменная крепостца, содержащая около ста сажен в поперечнике. Стены имеют около двух сажен вышины, толщина их и внутренность крепости неизвестны. На стенах по местам видны небольшие чугунные пушки без лафетов, покрытые каменными сводами. Перед городом есть остров, имеющий около версты длины. На сем острове видны развалины земляного вала, составлявшего некогда крепость. За островом проток, а настоящее русло реки лежит между городом и островом. В одной версте выше Сахалянь-ула-хотонь на правом берегу Амура есть пристань с 17 военными судами, из коих в каждом могут помещаться до 150 человек. На сих судах ежегодно отправляются войска вверх по Амуру для обозрения пограничных мест… Верстах в 6-ти вниз от Сахалянь-ула-хотонь есть городок Айгунь, лежащий на левом берегу Амура. Сей городок четвероугольный, в поперечнике содержит около полуверсты, вместо стены обведен двойным палисадом, а в промежутке разведены сады. В сем городе расположены разные казенные строения и дома для военных чиновников, а солдаты и обыватели живут за городом вниз по берегу. Войска, стоящие в вышеупомянутых крепостях, вооружены луками и стрелами. Сабель мало, а ружей вовсе нет у них. Жители по городам и селениям состоят из маньчжуров и китайцев, но одежду носят одинакового покроя». См. «СОКИ», с. 364-365.

88. Лю тяо бянь (кит. букв. граница [из] ивовых веток) – внутригосударственный рубеж, проведенный в эпоху правления Канси между Манчжурией, Россией и Монголией, и состоявший из плетня из ивовых прутьев, невысокого вала (около 1 м.) и глубокого (до 3 м.) рва.

89. Например, сохранилась книга «Нишань самани битхэ» (маньчж. «Предание о нишаньской шаманке»). Книга была переведена М.П. Волковой и издана в 1961 г. в Москве, в издательстве «Наука».

90. Не способствовала сохранению боевого духа маньчжур в первозданном состоянии и практика первых цинских императоров высылать уголовных и политических преступников со всей страны на поселение в приамурские районы. Только в 1694 г. повелением Канси эта практика была прекращена. См. «ЦБ», ст. 152, с. 106. Оставшиеся на севере потомки этих ссыльных послужили основой для формирования постоянного ханьского населения в этих районах.

91. Строго говоря, данный факт не имеет точного научного подтверждения. Основной для объявления подобного родства в настоящее время является гипотетическая принадлежность маньчжурского языка к алтайской группе, а в эпоху Цин – родство письменности, культуры и некоторых форм ведения хозяйства.

92. См. «ХД», с. 34, с. 63, и т.д.

93. Так, в Монголии Китаю принадлежала область Чэндэфу с императорской резиденцией Жэхэ, пастбища в Восточной Монголии в окрестностях Калгана и на территории Чахара, Хухэ-хото с областью, Илийский округ (бывший центр Джунгарского ханства) с прилегающими областями Тарбагатая и Хур Хара-усу, Улясутайский округ и Кобдо с прилегающей территорией. Во всех указанных землях имелось значительное оседлое население из китайцев, и только в Улясутае и Кобдо внутренние войска состояли из собственно монголов под руководством маньчжурских офицеров, а не из знаменных китайцев.

94. Маймайчэн (кит. букв. «купи-продай городок») – общее название торговых городков в Китае. Обычно именовались по близлежащему городу: Кяхтинский Маймайчэн,Ургинский Маймайчэн и т.д.

95. Их Хурэ (монг. букв. «Великое святилище») – совр. Улан Батор. Известен с 1649 г.

96. Для совершения паломничества в Тибет не только требовалось разрешение центрального правительства «варить чай» (так иносказательно называлось паломничество монголов ко двору Далай-ламы) – лицам духовного звания приходилось временно слагать с себя сан, т.к. путешествие до Лхасы проходило в настолько тяжелых условиях, что без охоты, запрещенной для буддийских иерархов, по дорогое можно было погибнуть от голода.

97. Окончательная отмена действия постановлений «ХД» произошла в МНР только в 1925 г.

98. См. «ИС», с. 514: «В случае мятежа калмыки (имеются в виду монголы и ойраты, проживающие в долине Или – прим. А) не изменят правительству, но и не пожертвуют ничем существенным ради его защиты». Это высказывание подтвердилось в ходе подавления дунганских волнений конца XIX в., после чего боеспособность монгольских войск была окончательно утрачена. По свидетельству П.К. Козлова, цайдамские монголы, ранее превращавшие ежегодный смотр вооруженных сил своих аймаков в красочный праздник, стали равнодушны к военной подготовке, считая, что «как ни готовься – все случится внезапно и никогда не будешь готов к этому».

99. Так, например, по сообщению Г. Цыбикова, тангуты настолько беззастенчиво грабили монголов, что те с большим трудом могли дать им отпор. В ходе Синьхайской революции войска Внешней Монголии показали некоторые остатки былой боеспособности, но и та быстро превратилась в простое стремление грабить. Так, наиболее боеспособные монгольские части – формирования харачинов князя Фушенги не только показали себя как малонадежные в боевом смысле части, но и прославились тем, что грабили не только противника, но и все территории, где квартировали или проходили походом. В результате разоблачения бароном Р.Ф. Унгерном фон Штернбергом 3 сентября 1919 г. заговора Фушенги и его ликвидации, остатки харачинских частей были расформированы. Т.н. «красномонгольские» войска Сухэ-Батора и Чойбалсана отличались крайне низкой боеспособностью и в первом же бою 3 июня 1921 г. в Кяхтинском Маймачэне с унгерновским монгольским дивизионом Баяр-гуна потеряли не менее трети состава перебежчиками. Положение спас калмыцкий эскадрон и русская пулеметная команда, находившиеся в распоряжении «красномонгольских» частей. Их действия, в свою очередь, привели к безудержному дезертирству чахаров Баяр-гуна. В марте 1921 г. в сражении при Цаган Цэгэн с прорывающимися остатками китайского гарнизона генерала Чу Лицзяна монгольские части в составе унгерновских ополченцев удивили очевидцев тем, что «не поддались, по обыкновению, панике, а четко, словно на учениях, разряжали винтовки в приближающихся китайцев».

100. Лхавсан-хан – с 1697 г. хан Хухэ-норских хошоутов, внук Гуши-хана.

101. См. Сумба Кханбо «Пагсам джонсан. История и хронология Тибета», Новосибирск, «Наука», 1991, перевод Р.Е. Пубаева, с. 49.

102. Восстание секты Белого Лотоса (кит. Байляньцзяо) – 1796-1804 гг.

103. Скорее всего, настоящим титулом (в Цин монгольские владетели назывались по своему титулу) этого военачальника было Эрдэни-нойон (кит. фонет. передача Элэдэн + «бао», т.е. драгоценность – букв. перевод монг. «эрдэни»).

104. См. положение 1718 г. «ХД», с. 85: «… если не хватает лука, то взыскать с него (военнообязанного – прим. А) коня-трехлетку; если пики – то взять телку-двухлетку… Если не хватит 20 штук наконечников стрел, или 10 стрел, или 5 стрел, то взять барана-трехлетку. Если не хватит сабли или пороху на 30 выстрелов и 30 штук пуль да фитиля 3 сажени, то взять штраф ба, установленный за недостачу стрел… Каждый ратник должен сделать себе к белому месяцу года мыши (1720) мягкий панцирь…».

105. См. Положение Пятого Вачирай Тушету-хана от 1709 г., «ХД», с. 82: «Ежегодно каждый сомон должен приобретать по 10 панцирей… который (дзасак – прим. А) наградит тем панцирем доброго молодца, не имеющего средств на приобретение панциря».

106. Пожалуй, последние случаи успешного применения монгольской конницы относятся к сражениям войны с тайпинами, когда в 1853 г. переброска крупного контингента конницы из Внутренней Монголии способствовала провалу Северного похода тайпинов. Уже в 1864-1870 гг. монголы, выступившие против уйгуров, дунган и киргизов Синьцзяна в поддержку центрального правительства, неоднократно терпели серьезные поражения от повстанцев. А после упразднения системы 8 Знамен, произошедшей вскоре после восстания Ихэтуань (1901 г.) и начавшейся с 1908 г. широкой колонизации ханьским населением земель Внутренней Монголии, монгольские военные формирования полностью утратили былую боеспособность.

107. Видимо, причины переселения дауров с Амура вглубь Манчжурии несколько глубже и сложнее, однако работы по данному вопросу как советских, так и китайских историков отличаются предвзятостью и могут приниматься с оговорками. В данном случае за основу берется версия, что даурские владетели придерживались исключительно политической выгоды и не видели для себя какого-то особенного резона оставаться в подданстве той стороны, которая в настоящий момент была сильнее и могла навязывать свою волю без предоставления привилегий правящей верхушке.

108. См. «ИС», с. 530.

109. Там же, с. 354.

110. См. «СОКИ» с. 381.

111. См. А.П. Терентьев-Катанский «Материальная культура Си Ся», Москва, «Восточная литература», 1993, с. 102, 106.

112. К концу XIX – началу ХХ в. их тактику, по словам Ю.Н. Рериха, можно охарактеризовать так: «Такое применение холодного оружия дало тибетцам сокрушительную конницу, стремящуюся сокрушить противника в ближнем бою. Современный бой кочевников состоит из фланговых атак. Летучие отряды лучников неизвестны тибетцам». См. Ю.Н. Рерих «Тибет и Центральная Азия», Самара, «Агни», 1999, с. 49. Однако прочие наблюдения, в т.ч. Г.Н.Потанина и П.К. Козлова, говорят о том, что особенной стойкостью тибетская конница не отличалась и только в редких случаях, когда в процессе длительной перестрелки с безопасного расстояния убивали 1-2 человек из состава нападающих тибетцев, бой мог перейти в рукопашную, в которую шли при сильном желании отомстить за погибших.

113. См. «СОКИ», с. 214.

114. «Опиумными» войнами называют англо-китайскую войну 1840-1842 гг., и англо-франко-китайскую войну 1856-1860 гг., которые привели к «открытию» Китая для проникновения западноевропейского капитала.

115. Т.н. «Боксерское восстание», подавленное армиями семи западных держав и Японии.

116. Следует считать этот период с 1627 г. (вторжение в Корею «Чунмё Хоран») по 1771 г. (мирное вхождение в состав империи т.н. «новых торгоутов» Убаши-хана).

117. Т.н. Албазинские войны велись за русскую крепость Албазин, основанную Е.П. Хабаровым на левом берегу Амура с 1684 по 1689 г., и привели упразднению крепости и подписанию т.н. Нерчинского договора, закреплявшего за империей Цин большую часть Албазинского воеводства. 1-я маньчжуро-ойратская война длилась с 1690 по 1697 г. и закончилась разгромом войск Галдан Бошокту-хана. 2-я маньчжуро-ойратская война 1715-1738 гг. привела к формальному присоединению Тибета к империи Цин. 3-я маньчжуро-ойратская война 1755-1759 гг. привела к уничтожению Джунгарского ханства и практически поголовному истреблению его населения маньчжуро-монгольскими формированиями.

118. Например, временная оккупация русскими войсками Илийского края (1871-1881) с целью облегчить центральному правительству Цин подавление восстания уйгуров и дунган.

119. Например, в 1771 г. калмыки (торгоуты) смогли за 5 дней января месяца взять 4 русские пограничные крепости и 6 форпостов, нейтрализовать яицких казаков и, оторвавшись от преследований, уйти на территорию Казахстана. В течение последующих нескольких месяцев, разбив казахов при Ширин-Шилик и прорвавшись из окружения у р. Мойынты, калмыки вошли в соприкосновение с даурскими пикетами и попросились в подданство Китая. Император Хунли принял калмыков в подданство Китая и под названием «новые торгоуты» расселил в Синьцзяне и Западной Монголии. Следует отметить, что боевая выучка маньчжуро-монгольских частей была ничуть не ниже, чем выучка включенных в 1771 г. в состав цинской армии «новых торгоутских» сомонов.

120. В середине XVIII в., перед лицом надвигающейся опасности маньчжурского вторжения, в Сибирь, в крепости новопостроенных оборонительных линий, были командированы 5 регулярных пехотных полков, а также образованы т.н. Сибирские линейные батальоны, что несколько улучшило стратегическое положение России в Центральной Азии, но так и не выровняло гигантской диспропорции в силах двух империй.

121. После разгрома Джунгарского ханства часть ойратов приняла ислам и была включена в состав армии правителя Бадахшана Мир Султан-шаха, став там одним из элитных подразделений. См. «Тарихи Бадахшан», Москва, «Восточная литература», 1997, перевод А.Н. Болдырева, комментарии С.Е. Григорьева, с. 48: «Затем пригнали 3000 семей калмаков и кашгарцев и поселили их в городе Файзабад. С этого времени мощь и роскошь власти и величия эмира достигли мыслимого предела. 3000 кровожадных всадников с луками и колчанами из молодых беженцев – калмаков, полностью снаряженных копьями и оружием, стояли в готовности у победоносного стремени эмира». Также до сих пор в Фергане проживает метисированное племя «сарт-калмак», составленное из тюркизированных калмыков, бежавших к киргизам в ходе последней маньчжуро-ойратской войны.

122. После кризиса конца XVIII – начала XIX вв. армия Бухары представляла собой жалкое зрелище. В.В. Радлов, принимавший участие в определении границ между Россией и Бухарой, писал: «Все ханство поделено на бекства, которыми управляют назначенные эмиром беки (следует перечисление 9 бекств). Беки являются командующими приданных им воинских частей, которые стоят гарнизонами в главном городе бекства… Количество солдат, находящихся в распоряжении бека, различно и зависит от величины бекства. Однако это всего лишь несколько сотен всадников, получающих по 20 тенги (4 рубля) жалованья в месяц. Офицеры, состоящие при беке: юзбаши (под командой которого 100 человек), мирахор, пенджабаши (под командой которых 50 человек) и онбаши (10 солдат). Однако с возникновением угрозы войны бек должен … увеличить свое постоянное войско по крайней мере втрое и присоединиться с ним к верховному властителю – эмиру… армию эмира … составлябт войска бекств и лейб-гвардия самого эмира. Я уверен, что эта армия обычно не превышает 8000 человек, следовательно, в военное время может быть доведена до 20000. Для того, чтобы сделать армию более внушительной … сгоняют насильно как можно больше мирного населения, так что численность армии увеличивается примерно до 40000. Само собой разумеется, что эта в основном безоружная толпа увеличивает армию лишь по видимости, а по существу приносит ей только вред. Потому-то мы и наблюдаем, как при каждой стычке с русскими большая часть войска обращается в бегство при первом же пушечном выстреле. При захвате городов значительную часть людей, их обороняющих, составляют жители, и именно они воюют лучше, чем сражающиеся за них солдаты. Во главе армии стоит аскер баши, который находится в Бухаре… Значительную часть войск эмира составляют наемники-афганцы… Большую часть армии составляет кавалерия (войска бекства и вновь завербованные вспомогательные отряды), которая очень по-разному вооружена и бросается на врага без всякого порядка. Пехота гораздо малочисленнее. Это главным образом лейб-гвардия эмира. Пехотинцы вооружены лучше, и говорят, что иные уже имеют что-то вроде форменного обмундирования… Артиллерия до сих пор была лишь крепостная… По-видимому, у эмира свыше 40-50 пушек. Эта артиллерия очень неумело стреляет и не наносит врагу почти никакого урона. Сами пушки очень плохие, стволы их плохо отлиты, а ядра шероховатые». См. «ИС», с. 572-573. Естественно, в таком состоянии войско эмира находилось в результате глубокого кризиса, поразившего бухарское общество – в XVII в. численность армии насчитывала порядка 70000 человек с тяжелой конницей из эмир-заде (аналог «детей боярских» – прим. А). Однако для эффективного противостояния маньчжурам этого было недостаточно.

123. 9000 кибиток ойратов ушли в пределы Коканда. Мулла Мухаммад Сангин ничего не сообщает об их дальнейшей судьбе помимо того, что «9000 буне, то есть домов, ушли от них в сторону областей Коканд». Однако известно, что они также влились в состав кокандских вооруженных сил. См. «Тарихи Бадахшан», Москва, «Восточная литература», 1997, перевод А.Н. Болдырева, комментарии С.Е. Григорьева, с. 46. Также см. В.И. Петров «Мятежное сердце Азии. Синьцзян: краткая история народных движений и воспоминания», Москва, «Крафт +», 2003, с. 140.

124. Китаю подчинились, по меньшей мере, казахи и киргизы племен кирей, бугу, суан, алджан, чоно багыш, сары багыш и кипчак, составлявшие не менее 80000 кибиток (примерно 500000 человек). См. «ИС», с. 107. Там же, с. 514-515. Также «Против маоистских фальсификаций истории Киргизии», Фрунзе, «Кыргызстан», 1981.

125. См. «Против маоистских фальсификаций истории Киргизии», Фрунзе, «Кыргызстан», 1981, с. 53: «Здесь они встретили серьезное сопротивление со стороны узбекского населения, поддержанного киргизами. Произошло довольно крупное сражение, закончившееся поражением цинских войск. По словам кокандских купцов, «узбяки, собравшись обще с кыргызами или называемыми бурутами из того китайского войска побили тысяч до семи». Однако столь масштабные операции против Коканда и киргизов маловероятны – прочие данные говорят о незначительных разведывательных рейдах маньчжурских войск. См. там же, с. 47:«В 1757 г. отряды армии цинского генерала Чжао Хуя, разыскивая ойратских предводителей Баку Чагана и Хазык Шары (Казак Сары), перешли перевал Санташ и вторглись в кочевья саяков на Иссык-Куле. В перестрелке были убиты трое джигитов и один ранен. Чжао Хуй начал переговоры с саякским Турчи-бием». Там же, с. 49: «В 1758 г., когда цинские войска осаждали Яркенд, у сары-багышей в Атбаши и Нарыне побывал с отрядом китайский офицер Бучжаньтай». Кроме того, описание традиционной тактики узбекских войск в XVIII в. говорит о ее направленности на столкновения локального масштаба, о незначительности сил узбекских феодалов, даже поддержанных киргизами и туркменами. Флорио Беневени, посланный в 1718 г. Петром I в Бухару, писал: «В Бухарах имеется озбеков 32 статей разноименованных. И войска у них наберется около 90 тысяч, и то – конницы, а пехоты не имеют, да при том трухменцов тысяч с 20 наберется. И воюют на ту стать, как калмыки. Сражения генерального при баталиях не чинят, токмо когда два корпуса сойдутся вместе по малому числу, яко из них на поединок со обоих сторон высылаются. При акции одна партия десяток других людей потеряет, а буде сто (и то велика баталия называется у них), то более не противятся, но спасаются уходом. Буде случаются добрые лошади, то силы озбецкие состоят в сабле, в стрелах и в копии, ибо из ружья фитильного стрелять не могут на лошадях, но токмо стреляют с земли с наклонкою, чего ради у каждого ружья фитильного имеются при вершине сошки рогатые». См. «Посланник Петра I на Востоке», Москва, «Наука», 1986, с. 125. Гораздо более высокоорганизованные и хорошо оснащенные маньчжурские войска с успехом могли противостоять подобному феодальному ополчению, к тому же собственно цинские документы не фиксируют подобных столкновений, хотя в них зачастую описываются факты расследования гибели даже небольших частей войска. См. «Документы», с. 29: «Когда же три селения взбунтовались, то двое чжангиней и 37 воинов – все были убиты. Вина вторая». Там же, с. 30: «[Когда] войска Бомбогора атаковали обоз [отряда] Знамени Синее простое, он (командующий отряда – прим. А) просидел сложа руки и не выступил на помощь, что привело к тому, что 22 латника и 24 человека из челяди были врагами убиты. Вина четвертая».

126. Типологически этот меч является китайским прямым мечом цзянь.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Темы на форуме

  • Similar Content

    • Военные столкновения русских и Цинов (1652-1689)
      By Kryvonis
      Предлагаю обсудить проблему приграничных конфликтов в 50-80-х гг. 17 в. Особенно меня интересуют китайские и корейские данные о войнах. Прошу сообщите онлайн-ссылки на материалы. Меня также интересует статья А. Пастухова о поселениях приамурских народов. Думаю Чжан Геда поможет. 
    • Мусульманские армии Средних веков
      By hoplit
      Maged S. A. Mikhail. Notes on the "Ahl al-Dīwān": The Arab-Egyptian Army of the Seventh through the Ninth
      Centuries C.E. // Journal of the American Oriental Society,  Vol. 128, No. 2 (Apr. - Jun., 2008), pp. 273-
      284
      David Ayalon. Studies on the Structure of the Mamluk Army // Bulletin of the School of Oriental and African Studies, University of London
      David Ayalon. Aspects of the Mamlūk Phenomenon // Journal of the History and Culture of the Middle East
      Bethany J. Walker. Militarization to Nomadization: The Middle and Late Islamic Periods // Near Eastern Archaeology,  Vol. 62, No. 4 (Dec., 1999), pp. 202-232
      David Ayalon. The Mamlūks of the Seljuks: Islam's Military Might at the Crossroads //  Journal of the Royal Asiatic Society, Third Series, Vol. 6, No. 3 (Nov., 1996), pp. 305-333
      David Ayalon. The Auxiliary Forces of the Mamluk Sultanate // Journal of the History and Culture of the Middle East. Volume 65, Issue 1 (Jan 1988)
      C. E. Bosworth. The Armies of the Ṣaffārids // Bulletin of the School of Oriental and African Studies, University of London,  Vol. 31, No. 3 (1968), pp. 534-554
      C. E. Bosworth. Military Organisation under the Būyids of Persia and Iraq // Oriens,  Vol. 18/19 (1965/1966), pp. 143-167
      R. Stephen Humphreys. The Emergence of the Mamluk Army //  Studia Islamica,  No. 45 (1977), pp. 67-99
      R. Stephen Humphreys. The Emergence of the Mamluk Army (Conclusion) // Studia Islamica,  No. 46 (1977), pp. 147-182
      Nicolle, D. The military technology of classical Islam. PhD Doctor of Philosophy. University of Edinburgh. 1982
      Patricia Crone. The ‘Abbāsid Abnā’ and Sāsānid Cavalrymen // Journal of the Royal Asiatic Society of Great Britain & Ireland, 8 (1998), pp 1­19
      D.G. Tor. The Mamluks in the military of the pre-Seljuq Persianate dynasties // Iran,  Vol. 46 (2008), pp. 213-225
      J. W. Jandora. Developments in Islamic Warfare: The Early Conquests // Studia Islamica,  No. 64 (1986), pp. 101-113
      B. J. Beshir. Fatimid Military Organization // Der Islam. Volume 55, Issue 1, Pages 37–56
      Andrew C. S. Peacock. Nomadic Society and the Seljūq Campaigns in Caucasia // Iran & the Caucasus,  Vol. 9, No. 2 (2005), pp. 205-230
      Jere L. Bacharach. African Military Slaves in the Medieval Middle East: The Cases of Iraq (869-955) and Egypt (868-1171) //  International Journal of Middle East Studies,  Vol. 13, No. 4 (Nov., 1981), pp. 471-495
      Deborah Tor. Privatized Jihad and public order in the pre-Seljuq period: The role of the Mutatawwi‘a // Iranian Studies, 38:4, 555-573
      Гуринов Е.А. , Нечитайлов М.В. Фатимидская армия в крестовых походах 1096 - 1171 гг. // "Воин" (Новый) №10. 2010. Сс. 9-19
      Нечитайлов М.В. Мусульманское завоевание Испании. Армии мусульман // Крылов С.В., Нечитайлов М.В. Мусульманское завоевание Испании. Saarbrücken: LAMBERT Academic Publishing, 2015.
      Нечитайлов М.В., Гуринов Е.А. Армия Саладина (1171-1193 гг.) (1) // Воин № 15. 2011. Сс. 13-25.
      Нечитайлов М.В., Шестаков Е.В. Андалусские армии: от Амиридов до Альморавидов (1009-1090 гг.) (1) // Воин №12. 2010. 
       
      Kennedy, Hugh. The Armies of the Caliphs : Military and Society in the Early Islamic State Warfare and History. 2001
      Blankinship, Khalid Yahya. The End of the Jihâd State : The Reign of Hisham Ibn Àbd Al-Malik and the Collapse of the Umayyads. 1994.
    • Волкова И. В. Военное строительство Петра I и перемены в системе социальных отношений в России
      By Saygo
      Волкова И. В. Военное строительство Петра I и перемены в системе социальных отношений в России // Вопросы истории. - 2006. - № 3. - С. 35-51.
      Вопрос о влиянии военной реформы Петра I на систему социальных отношений в России не стал предметом самостоятельной научной разработки, несмотря на определенный интерес к этой теме историков разных поколений и школ.
      Между тем в социальной реконструкции и подготовительных шагах к ней, предпринятых Петром Великим, армии отводилась ключевая роль. Точкой отсчета в создании регулярной армии можно считать 1699 г., когда был объявлен призыв "даточных" людей - по существу первый в России набор рекрутов-воинов, поставляемых податными сословиями. Первоначально к решению этой задачи привлекались землевладельцы, которым предписывалось обеспечить не менее одного воина с 50 крестьянских дворов, а служившие по московскому списку должны были дополнительно представить по одному конному даточному со 100 дворов. С 1705 г. рекрутские наборы становятся систематическими, а ответственность за выделение рекрутов перекладывалась с землевладельцев на городские и сельские общины. Тогда же норма поставки рекрутов возросла до одного человека с 20 дворов. Вместе с тем дворянство полностью не отстранялось от участия в рекрутском наборе: за ним закреплялся контроль над общинным сбором воинов, а для тех, кто не мог обеспечить затребованного количества, норма удваивалась. В дополнение к этому владельцы имений должны были подготовить по одному кавалеристу с 80 дворов1. Только из среды сельских жителей к 1711 г. в армию было отправлено 139 тыс. человек2.
      В отличие от предшествующего времени, когда даточные служили во вспомогательных войсках, теперь они становились солдатами регулярной армии - основой вооруженной силы. Заботу об их содержании, обучении, применении брало на себя государство. Поскольку рекрутская повинность являлась общинной, выбор кандидатов и очередность участия семей в отбывании повинности определяла община. Военная служба была пожизненной - сданный государству рекрут выбывал из своего прежнего социального состояния и по сути дела навсегда прощался со своей малой родиной и сородичами.
      Другим источником комплектования армии являлся прием волонтеров - из "вольницы", так называемых вольных гулящих людей. Под эту категорию подпадали беглые холопы, крепостные, вольноотпущенники. Государство шло навстречу их стремлению служить в армии - поступаясь тяглецом, но приобретая взамен солдата. Уже в первый набор 1699 г. из вольницы было поверстано в службу 276 человек3. В дальнейшем их приток в армию неуклонно возрастал вплоть до второй половины XVIII в., когда таких соискателей стали отсылать назад4.
      Третьим постоянным каналом пополнения вооруженных сил была мобилизация дворянского сословия на военную службу. В отличие от податных сословий, для которых рекрутская повинность носила общинный, но не личный характер, дворянство привлекалось к личной поголовной и пожизненной службе.

      Император Пётр I за работой. Худояров В. П.
      Воинская повинность ложилась тяжелой ношей на все сословия. Вместе с тем рискнем заметить, что в наибольшей степени она давила на дворянство, ломая привычные устои его жизни. Так, к началу Северной войны служилый характер поместья был уже не более чем фикцией. По образному выражению И. Т. Посошкова, дворянство хотело "великому государю служить, а сабли б из ножон не вынимать"5. Заставить дворянина навсегда сменить домашний шлафрок на военный мундир можно было только, поместив его в перекрестие разных форм давления: силовых приемов, моральных и материальных стимулов, правовых санкций. В это "аккордное" воздействие входили указ о единонаследии от 1714 г. и разрешение приобретать недвижимость по истечении определенного стажа общественно-полезной деятельности, выталкивавшие молодых дворян на государственную службу. Однако в любом случае в системе мер, воздействующих на дворянство, преобладал язык ультиматумов и насилия. До известных пределов эта метода была эффективной. Если в середине XVII в. в армии числилось 16 980 дворян, то в начале XVIII в. - 30 тысяч6. Разница в цифрах связана не только и не столько с естественным приростом корпуса служилых по отечеству, сколько с всеохватывающим государственным учетом и контролем над отбытием дворянами воинской повинности.
      Ужесточение норм дворянской службы шло сразу по нескольким линиям. Во-первых, снижался призывной возраст с 16 лет до 13 - 147. Во-вторых, периодическое исполнение воинского долга заменялось постоянной службой. В-третьих, осуществлялась максимально полная мобилизация на службу. Наибольшее неудобство, однако, заключалось в том, что эти требования угрожали экономическим основам существования дворянства. Оставшиеся без хозяйского попечения имения быстро приходили в упадок, либо служили обогащению приказчиков.
      Установив служилый статус феодального землевладения, власть позаботилась и о том, чтобы посредством земельных раздач и конфискаций повысить качество дворянской службы. Так, например, за добросовестное исполнение воинского долга в пехотных и кавалерийских полках при Петре Великом получили поместья 34 иностранных полковника. По неполным данным за первую половину XVIII в. обширные земельные владения были розданы 80 лицам, причем наивысшая интенсивность таких раздач совпала по времени с созданием и "обкаткой" регулярной армии в 1700 - 1715 годы. Подобно тому, как наделение землей с крестьянами поощряло энтузиазм на служебном поприще, земельные конфискации, производившиеся через специальное учреждение - Канцелярию конфискации, служили радикальным средством расчета с теми, кто отказывался следовать правительственным директивам. Лишь за первую половину XVIII в., по неполным данным, были ослаблены отпиской, либо вовсе ликвидированы 128 владений; при этом только у 8 владельцев за этот период времени было отобрано 175 тыс. крепостных крестьян8. Политика Петра I целенаправленно подрывала полуавтономное положение дворянства в социальном порядке и вовлекала его в полезную деятельность сугубо по правилам, предписанным верховной властью.
      В этом отношении следует признать не слишком убедительным взгляд на этот предмет, который утвердился в отечественной историографии. Исходя из представления о самодержавии как органе диктатуры дворянства, советская историческая наука в свое время затратила немало усилий для того, чтобы подогнать под ту же схему и деятельность Петра I. В частности, в качестве иллюстрации тезиса о "классовом неравенстве" и "эксплуататорском обществе", упрочившихся при Петре I, приводился факт получения первого офицерского чина половиной дворянских служащих либо при поступлении в армию, либо через год после начала службы. Под тем же углом зрения освещалось и сравнительно медленное насыщение командной верхушки русской армии выходцами из податных сословий9. Некоторые авторы акцентировали внимание на высказывавшихся Петром I соображениях о том, чтобы "кроме гвардии, нигде дворянам в солдатах не быть", "нигде дворянским детям сначала не служить, только в гардемаринах и гвардии", о преимущественном зачислении в морскую гвардию царедворцев (то есть бывших служащих по московскому списку)10. Определенную дань этим оценочным суждениям отдал и английский исследователь Дж. Кип. По его мнению, установленная при Петре I процедура баллотирования соискателей офицерского звания в офицерском собрании полка позволяла скрытым консерваторам сдерживать карьерный натиск со стороны сослуживцев неблагородного происхождения11. Однако такой подход представляется все же односторонним и предвзятым.
      Даже при том, что Петру I скорее всего было небезразлично, с каких стартовых позиций начинали свой служебный путь отпрыски благородных родов, а у защитников дворянских прерогатив имелись определенные способы затормозить восхождение к высоким чинам ретивых "подлорожденных", вектор социального отбора на военной службе определялся не личными пристрастиями отдельных лиц, будь то даже сам царь. Решающим фактором был спрос поднимающейся армии и молодой державы на эффективные кадры, из каких бы страт они не исходили. Что касается использования дворянского потенциала, то весьма разборчивое отношение к нему явственно обозначилось уже на этапе становления регулярной армии. Лишь 6 тыс. из 30 тыс. числившихся на военной службе дворян вошли в состав высшего командного звена. А остальные, то есть основная масса, подвизались рядовыми и младшими командирами в пехоте и коннице12. Наконец, призвав под знамена молодую дворянскую поросль, власть вовсе не собиралась давать ей послабления. Перспектива выйти в офицеры большинству улыбалась не ранее чем через 5 - 6 лет службы в солдатах, что ставило их на одну ступень с бывшими холопами и крепостными. Вместо искусной имитации ратных трудов, когда дворянские ополченцы прежних времен во время боя отсиживались в лощинах, либо гнали впереди себя боевых холопов, либо подставлялись под легкое ранение ради почетного комиссования, теперь предлагалось реальное участие в боевых операциях, без подставных фигур и театральных эффектов. На протяжении всех войн петровского времени в повышенный тонус дворянство приводили царские распоряжения, звучавшие как грозный окрик для балованных чад знатных родителей. Так, в 1714 г. царь строго-настрого указывал, чтобы дети дворян и офицеров, не служивших солдатами в гвардии, "ни в какой офицерский чин не допускались", а также чтобы "чрез чин никого не жаловать, но порядком чин от чину возводить"13. Эта же установка, облеченная в форму закона, повторялась и в Табели о рангах (п. 8). Выказывая уважение к аристократическим титулам, законодатель все же настаивал на абсолютном приоритете чина и ранга, достигнутого на службе, над всеми прочими знаками достоинства: "однако ж мы для того никому какова рангу дать не позволяем, пока они нам и отечеству никаких услуг не покажут, и за оные характера не получат"14.
      Твердое намерение власти в отношении служилого дворянства состояло в том, чтобы поставить его в авангарде своих начинаний, установив соответствующую меру спроса. Принцип возрастающего наказания по мере повышения в чине и социальном статусе декларировался и в Воинском артикуле: "Коль более чина и состояния преступитель есть, толь жесточае оной и накажется. Ибо оный долженствует другим добрый приклад подавать и собой оказать, что оные чинить имеют"15. Таким образом, Петр I активно старался учесть в нормативных актах высказывавшееся им в частных беседах мнение, что "высокое происхождение - только счастливый случай, и не сопровождаемое заслугами учитываться не должно"16.
      По мнению иностранцев, именно дворянство в наибольшей степени испытало на себе тяжелую длань окрепшего самодержавия: Петр I "подлинно заставил своих дворян почувствовать иго рабства: совсем отменил все родовые отличия, присуждал к самым позорным наказаниям, вешал на общенародных виселицах самих князей царского рода, упрятывал детей их в самые низкие должности, даже делал слугами в каютах". Впрочем, петровская перестройка коснулась не только тех дворян, которые отбывали службу, но и престарелых ветеранов, пребывавших на покое: невзирая на "страдания и вздохи", как писал Фоккеродт, царь переселил их в Петербург17.
      Вместе с тем нетерпимость Петра I к благородным бонвиванам, анахоретам или непокорным отщепенцам еще не означала замаха на изменение сословной структуры общества. Петр I не был антидворянским царем, точно также как он не являлся и продворянским монархом. Он не изменил сословного деления общества и не посягнул на крепостное право ввиду того, что эти институты представляли собой немалое удобство с точки зрения мобилизации всех наличных ресурсов для выполнения государственных программ. Однако он успешно осуществил другую, более локальную задачу - расширения каналов вертикальной мобильности и внедрения принципов меритократии в процессы социальной селекции и возвышения.
      В 1695 г. был введен запрет на производство служилых людей в стольники и стряпчие. А в 1701 г., одновременно с началом создания регулярной армии, было приостановлено пожалование в московские чины. В противовес княжеским титулам были учреждены новые графские и баронские, которыми наделялись активные деятели реформ, зачастую совсем неблагородных кровей, а также ордена святых Андрея Первозванного и Александра Невского, которыми награждали особо отличившихся службистов. Параллельно корпус служащих обретал новую структуру, окончательно оформленную в 1722 г. в виде лестницы чинов и рангов18.
      Людей, не погруженных в российскую реальность так глубоко, как подданные Петра I, крайне удивляла скорость освоения дворянством стандартов поведения, заложенных в чиновной субординации и уставах. Уже в 1709 г. датский посланник Ю. Юль засвидетельствовал глубокое проникновение начал чинопочитания в строй межличностных отношений. По его отзыву, офицеры проявляли подобострастное почтение к генералам, "в руках которых находится вся их карьера": они падают перед ними ниц на землю, прислуживают им за столом, наподобие лакеев. Иностранцы связывали этот феномен с личным примером царя, который последовательно прошел все ступени военно-морской карьеры, дослужившись в 1710 г. до звания шаутбенахта (чина, соответствующего конр-адмиралу). С немалой потехой Юль взирал на те сложные эволюции, которые в 1710 г. проделывал властелин огромной империи для того, чтобы получить от генерал-адмирала командование над бригантинами и малыми судами в предстоящем походе на Выборг. Датского посланника завораживала и та щепетильная уважительность к вышестоящему по званию и должности, которую неизменно демонстрировал Петр I. Приказы генерал-адмирала он выслушивал стоя, сняв головной убор, а после того, как приказ был отдан, надевал головной убор и старательно принимался за работу. Юль подмечал, что, находясь на судне, царь по собственной инициативе слагал с себя преимущества царского сана и требовал обращения с собой, как с шаутбенахтом. От внимания иностранцев не укрылся и тот факт, что в многочисленных поездках по стране Петр I выступал не в царском обличий и не под собственным именем, а в звании генерал-лейтенанта, предварительно получив подорожную от А. Д. Меншикова. Самоценность офицерского чина, всячески культивируемая царем, подкреплялась и весьма убедительным показом сопутствующих ему прав и льгот. Фактически офицерский чин бронировал для его обладателя место в клубе избранных. Именно такой характер царь пытался придать офицерскому корпусу, неизменно посещая крестины, родины, свадьбы, похороны в домах офицеров, в том числе младших, всегда, когда оказывался поблизости19.
      Царские резиденции в новой столице отстраивались в окружении жилищ офицерских семей, лишний раз подчеркивая тем самым тесную взаимосвязь и высокую доверительность отношений. Обязательное включение офицеров в список гостей на придворных торжествах и церемониях, распространение на членов их семей почестей, сопряженных с чином, поручения по управлению отдельными территориями, учреждениями, социальными группами с установлением в ряде случаев верховенства над бюрократическими инстанциями - все это утверждало офицерскую организацию в качестве ведущей референтной группы в общем корпусе государственных служащих. В 1714 г. дворянам с офицерским званием царь приказал называться не шляхтичами, как гражданским лицам, а офицерами, тем самым однозначно поставив принцип выслуги выше принципа благородства по рождению, а офицерское звание выше аристократического титула20.
      Впрочем, прокламированный государственной властью престиж был не единственным притягательным магнитом, который влек в офицерский корпус любого новичка, вступавшего на стезю карьеры. Кураж молодого службиста серьезно подстегивался материальными стимулами, в особенности много значившими для вчерашних крепостных, холопов, "вольницы" без кола и без двора. Для подавляющего большинства из них с первых же дней армия предоставляла, пусть небезопасное, зато надежное убежище от голода, холода и прочих напастей, подстерегавших маргинала на крутых маршрутах жизненного пути. Принимая под свое покровительство весь этот разношерстный сброд, верховная власть и военное командование гарантировали ему крышу над головой, обмундирование и отличное довольствие. Суточная норма солдатского порциона состояла из двух фунтов (820 г) хлеба, фунта (410 г) мяса, двух чарок (0,24 л) вина, гарнца (3,3 л) пива. Кроме того, ежемесячно выдавалось по 1,5 гарнца крупы и 2 фунта соли. По мере повышения в звании размер порциона возрастал едва ли не в геометрической прогрессии. Так, прапорщику на день полагалось 5 таких пайков, капитану - 15, полковнику - 50, генерал-фельдмаршалу - 200. В кавалерии к порциону добавлялся рацион - годовая норма фуражного довольствия для лошади. (Для капитана предусматривалась выдача от 5 до 20 рационов, для полковника - от 17 до 55, для генерал-фельдмаршала - 20021.)
      Солдат петровской армии получал денежное вознаграждение в размере 10 руб. 32 коп. годовых, в кавалерии - 12 рублей22. Такое же жалованье выплачивалось в гвардейских частях, однако, старослужащие солдаты гвардии получали двойное содержание, а их женам отпускалось месячное довольствие - хлеб и мука. Жалованье офицера было солидным: поручику платили 80 руб. в год, майору - 140 руб., полковнику - 300, а полному генералу - 3600 рублей. Характерно, что за время петровского царствования жалованье офицерам пересматривалось в сторону повышения пять раз23! Возможность быстро выправить свое материальное и социальное положение определялась тем, что еще по ходу тяжелых боевых действий первой половины Северной войны, Петр I ввел порядок производства в офицеры за доблесть и мужество в бою. А уже в 1721 г. специальным указом царя было узаконено правило включения обер-офицеров с их потомством в состав дворянского сословия24. Годом позже этот принцип был закреплен в Табели о рангах: отныне любой военнослужащий, достигший первого обер-офицерского звания прапорщика обретал права потомственного дворянства.
      Революционное значение этих новаций в полном объеме можно оценить лишь с учетом того факта, что по каналам рекрутчины и вольного найма в армию вливались представители социальных потоков, безнадежно забракованных в своих прежних популяциях. Крестьянская община, занимавшаяся с 1705 г. раскладкой рекрутской повинности, очень быстро превратила последнюю в канализационный сток для девиантов, являвшихся бельмом на глазу у сельского мира: пьяниц, бузотеров, тунеядцев, воров, сутяг. Эту тенденцию всячески поддерживала и поместная администрация, требовавшая избавления поселений при помощи рекрутчины от людей с уголовными наклонностями и неуживчивым характером. Сельские власти старались сбыть с рук нетяглоспособных крестьян, рассматривавшихся как балласт при распределении налогов и повинностей внутри общины25. Еще более клейменная публика притекала в армию через прием разгульной "вольницы", впитывавшей в себя наиболее криминогенный субстрат.
      Собрав под военными знаменами социальных париев, армия не только выводила их из социального тупика, но и вручала мандат на неограниченный рост в чинах и званиях. Это решение принесло абсолютный выигрыш как обществу, частично разгрузившемуся от переизбытка правонарушителей, так и армии, получившей в свое распоряжение мощный костяк из людей, готовых поставить на кон собственную жизнь ради шанса вырваться из приниженного социального положения. Уже к концу Северной войны в руководящем составе русской армии, главным образом в пехоте, насчитывалось 13,9% выходцев из податных сословий. 1,7% состояли в командной верхушке самого аристократического рода войск - кавалерии26. А в элитных гвардейских полках - Семеновском и Преображенском - их удельный вес достигал 56,5% (в рядовом составе он доходил до 59%, а у унтер-офицеров - 27%)27.
      Достигаемый статус облегчался и тем, что широкая кость простолюдина, закаленного своим прошлым существованием, лучше, чем тонкая дворянская "косточка", приспосабливалась к тем перегрузкам, которые приходились на сражающуюся армию молодой державы. Юль, наблюдая русскую армию в различных перипетиях ее боевой деятельности, выделял как две стороны одной медали: склонность к буйству, проступавшую в особенности на оккупированной территории в моменты ослабления начальственного контроля, и готовность к преодолению любых препятствий при исполнении приказов командования28.
      Помещенное в общую среду обитания с "отбросами" общества и в сферу действия единых стандартов службы, родовое дворянство испытало тяжелый психологический шок. Отголоски сильнейших переживаний и злопыхательства по этому поводу доносились из аристократических кабинетов и гостиных и в конце XVIII века. Тираническим произволом княгиня Е. Р. Дашкова считала приобщение дворян к азам рабочих профессий на службе, так как это уничтожало различия между благородной и плебейской кровью29. А просвещенный консерватор М. М. Щербатов усматривал величайшую несправедливость в том, что "вместе с холопами... писали на одной степени их господ в солдаты, и сии первые по выслугам, пристойных их роду людям, доходя до офицерских чинов, учинялися начальниками господам своим и бивали их палками"30.
      Однако именно в этом, доселе незнакомом дворянству ощущении зависти и ревности к успехам своих "подлорожденных" сослуживцев был сокрыт могучий источник социального преобразования. Если указы, насылавшие кары за уклонение дворян от дела, обеспечивали его физическую явку в воинские части, то совместная служба с напиравшими простолюдинами навязывала соревновательную гонку. Иными словами, она пробуждала в любом дворянине начала здоровой конкуренции и карьеризма, которые пребывали в дремотном состоянии вследствие закоренелой местнической традиции. Ведя коварную игру с привилегиями старинного шляхетства, петровская практика ставила его перед необходимостью подтвердить нелегкими трудами свое первенствующее положение среди остальных сословных групп. Острота ситуации заключалась в том, что состязательная борьба требовала от дворянства, переступая через свое естество, перенимать те качества, которые обусловливали высокую конкурентоспособность армейских выдвиженцев из социальных низов: отвязанную смелость вчерашнего подранка, стойкое перенесение невзгод, быструю практическую обучаемость, мощный посыл к ускоренному движению вверх по лестнице чинов.
      Тонкий расчет, заложенный в петровскую программу подготовки и переподготовки кадров, видели и понимали некоторые из наиболее проницательных политических "обозревателей". Дипломатический агент австрийского двора О. А. Плейер в 1710 г. доносил своему государю о чудодейственном средстве, изобретенным русским царем для максимизации отдачи от своих военнослужащих. По его словам, наказывая нерадивых и публично вознаграждая храбрых и добросовестных, "он внушил большинству русских господ самолюбие и соревнование, да сделал еще и то, что, когда они теперь беседуют вместе, пьют и курят табак, то больше уже не ведут таких гнусных и похабных разговоров, а рассказывают о том и другом сражении, об оказанных тем или другим лицом хороших и дурных поступках при этом, либо о военных науках"31.
      Датский посланник Юль, внимательно следивший в 1709 г. за учениями русских пехотинцев, признавал, что они могут дать фору любому европейскому войску. В письме к коллеге в Дании дипломат писал, что "датский король давно бы изменил политику, если б имел верные сведения о состоянии царской армии". А после Пруте кого похода он во всеуслышание заявлял, что не знает другой армии, которая выдержала бы все неисчислимые бедствия, выпавшие на долю русских солдат и офицеров во время этого злоключения32. Вывод Юля подтверждал его личный секретарь Р. Эребо, пораженный общностью нестерпимых лишений, которые делили все участники похода - от первых генералов до последнего рядового. В качестве примера беспредельной выносливости русской армии Эребо приводил обеденное меню из "блюда гороха с пометом саранчи, постоянно в него падавшим", которым благодарно довольствовались на марше русские генералы33.
      Однако, пожалуй, самое оглушительное впечатление произвело русское воинство на шведов. Переоценив значение своей победы под Нарвой в 1700 г., Карл XII переключил внимание на других участников антишведской коалиции и упустил из виду рывок своего русского противника, сделанный между 1700 - 1709 годами. Взяв на вооружение сильные стороны каролинской армии - динамичное наступление с беспрерывным движением и ведением огня, а также кавалерийскую атаку в сверхплотном строю - "колено за колено", русская армия, по оценке шведских историков, сравнялась со шведами в технике боя и в то же время превзошла их своей волей к победе и профессиональной ответственностью. Различие между этими армиями было тем более разительным, что в технологии их строительства было немало схожего. Подобно тому, как это было заведено Петром Великим, шведская армия еще с XVII в. комплектовалась за счет поселенной рекрутской системы, при которой поставки солдат и содержание армии были возложены на гражданское население. Так же, как это позднее произошло и в России, в угоду военным потребностям государства в Швеции были урезаны привилегии дворян. В 1680 г. была произведена редукция дворянских земельных владений и упразднены их иммунитетные права. В 1712 г. на дворян был распространен чрезвычайный поимущественный налог34. Кроме того, Карл XII, прирожденный воин, умел возбудить в своих подданных страсть к военному ремеслу и жажду военных трофеев35. Однако участие в боевых операциях не открывало никаких новых социальных перспектив перед лично свободным шведским крестьянином и тем более перед дворянином, а по мере затягивания войны вообще воспринималось как бессмысленное и неблагодарное занятие. Совсем иначе - в России. Установив, с одной стороны, сверхвысокие ставки вознаграждения за доблестный ратный труд, и сверхвысокие риски утраты всех прав за его профанацию, с другой стороны, Петр I создал между этими полюсами поле напряженности, в котором буквально кристаллизовались военные таланты.
      Примечательно, что выдержавшее экзамен на социальную и профессиональную пригодность дворянство не только не возводило хулу на преобразователя, но и внесло решающую лепту в романтизацию эпохи и создание культа Петра Великого. Идея метаморфозиса, или преображения под действием преодоленных трудностей, явно или имплицитно, вошла в дворянское понимание человеческой ценности. Об этом свидетельствуют многочисленные высказывания и поступки деятелей петровской и послепетровской эпохи. Так, получая в 1721 г. назначение на рискованное, если не сказать, зловещее место российского резидента в Стамбуле, морской офицер И. И. Неплюев бросился благодарить царя за оказанное доверие. Вот как он сам впоследствии описывал свой порыв: "Я упал ему, государю, в ноги и, охватя оные, целовал и плакал". А еще через некоторое время он писал с нового места службы своему покровителю Г. П. Чернышеву: "Ныне же нахожусь... отпуская ... курьера и во ожидании - как мои дела приняты будут, в безмерном страхе, и, если оные, к несчастью моему, не угодны окажутся его императорскому величеству, то по истине я жить более не желаю"36.
      Несколько десятилетий спустя, отправляя этого сановника по его собственному желанию на заслуженный отдых, императрица Екатерина II попросила его кого-нибудь рекомендовать на свое место. На это престарелый ветеран прямодушно ответил: "Нет, государыня, мы, Петра Великого ученики, проведены им сквозь огонь и воду, инако воспитывались, инако мыслили и вели себя, а ныне инако воспитываются, инако ведут себя и инако мыслят; итак я не могу ни за кого, ниже за сына моего ручаться"37. Позицию младших "птенцов гнезда Петрова" очень точно отражало и сообщение В. А Нащокина, начавшего свою военную карьеру в 1719 г., о горьких сетованиях в кругу его юных сослуживцев на то, что застали лишь финал героической эпохи, в то время как их отцы сложились и возмужали в ней: "Блаженны отцы наши, что жили во дни Петра Великого, а мы только его видели, чтоб о нем плакать"38.
      Процесс перевоспитания личности, или попросту, говоря словами самого Петра I, "обращения скотов в людей"39, проходил через всю систему социальных связей и положений, в которые помещался военнослужащий. Азбучную грамоту взаимодействия с непохожим на себя социальным субъектом дворянин усваивал из военного законодательства. Еще в 1696 г. указами царя офицерству воспрещалось пользоваться трудом нижних чинов в личных целях40. Для услужения офицерам в приватной жизни вводился институт денщиков. Воинский артикул 1715 г вводил особую шкалу санкций за превышение полномочий в обращении с подчиненными. За отдачу приказа, не относящегося к "службе его величества", офицер подлежал наказанию по воинскому суду (артикул N 53). За принуждение солдат "к своей партикулярной службе и пользе, хотя с платежом или без платежа", офицеру угрожало лишение чести, чина и имения (артикул N 54). Добровольная работа солдат на офицера по портновскому или сапожному ремеслу допускалась, но только в свободное время, с разрешения начальства и с обязательным условием оплаты этих услуг (артикул N 55).
      Закон ограждал солдат и от офицерского произвола: за нанесение побоев "без важных и пристойных причин, которые к службе его величества не касаются", офицер должен был ответить перед воинским судом, а за неоднократные проявления подобной жестокости лишался чина (артикул N 33). За убийство подчиненного, преднамеренное или непреднамеренное, офицер приговаривался к смертной казни через отсечение головы. Если же смерть подчиненного произошла в результате справедливо понесенного, но чрезмерно жестокого наказания, командир подлежал разжалованию, денежному штрафу или тюремному заключению (артикул N 154). Разворовывание жалованья, провианта, удержание сверх положенных сумм мундирных денег каралось лишением офицера чина, ссылкой на галеры или даже смертной казнью (артикул N 66). Офицеру так же возбранялось отнимать у своих подчиненных взятые на войне трофеи (артикул N 110)41.
      Петровское военное законодательство старательно пыталось вытравить помещичьи замашки из привычек дворян-офицеров. Остальное доделывали принцип выслуги, положенный в основу продвижения для любого военнослужащего, и общность фронтовой судьбы, заставлявшей тянуть лямку благородному бок о бок с "подлорожденным". Потенциальная возможность для рядового из социальных низов дослужиться до офицерского звания выбивала из рук родовитого дворянства последний козырь безраздельной исключительности и умеряла сословную спесь. А тяготы и опасности бесконечной походной жизни склоняли любого природного шляхтича к тому, чтобы увидеть в своем незначительном сослуживце не бессловесную тварь, а боевого товарища. Высокая интенсивность военных действий, сопутствующая всему петровскому царствованию, придавала особый динамизм становлению военно-корпоративного единства.
      Иностранцы подмечали особую манеру русских командиров высокого ранга во внеслужебной обстановке держаться запанибрата с самыми младшими из своих подчиненных. Такое поведение, как считал Юль, в Дании - более свободной и цивилизованной стране чем Россия, "считалось бы неприличным и для простого капрала"42. Однако в России оно воспринималось как само собой разумеющееся и распространялось на отношения младших офицеров и солдат. Между тем реалии, которые, на первый взгляд, отменяли субординационные образцы отношений, на самом деле тесно уживались с ними, придавая лишь некоторый национальный колорит универсальной модели. Феномен, выпадавший, с точки зрения сторонних наблюдателей, из общего ряда, находит свое прямое объяснение в социальной психологии. Б. Ф. Поршнев подчеркивал унификацию социально-психических процессов, побуждений, линии поведения внутри дифференцированной общности в условиях противостояния враждебным силам. Перед лицом конкретного противника субординационная огранка отношений и иерархическая структура большого коллектива, вроде армии, неизбежно тускнеют: "чем определеннее и ограниченнее "они", тем однороднее, сплошнее общность и соответственно более осязаемо ощущение "мы"43.
      Почти полное равенство шансов и возможностей при формировании корпуса военнослужащих было тесно связано с возросшими возможностями власти. Опыт Петра Великого показывал, что во многих случаях авторитарная власть была склонна направлять свои полномочия на благо всему социуму, быстро и эффективно справляясь с наиболее патогенными зонами внутри него.
      Вытолкнув дворянство из родовых гнезд и вытянув его по струнке военных уставов, правительственная власть устранила опасность превращения его в злокачественный нарост на государственном теле. Военное строительство Петра I повлекло за собой окончательную и бесповоротную ресоциализацию дворянства. Ее важнейшим итогом стало насильственное разрешение межролевого конфликта, в котором постоянно сталкивались интересы помещика-землевладельца и служилого человека. Выдавленное из своих имений дворянство быстро осваивало новые стандарты поведения, училось подходить к событиям не по меркам местнических отношений и локального сообщества, а с точки зрения общегосударственных интересов. Старавшийся дезавуировать дела Петра I князь Щербатов мог привести в пользу своей точки зрения - о приоритете государственного подхода в поступках старомосковской боярской знати - всего лишь два-три примера (о стойкости московского посла Афанасия Нагого в плену у крымского хана, да о сбережении государственной казны боярином П. И. Прозоровским)44. Между тем, примеры жертвенного патриотизма дворян в петровскую и послепетровскую эпоху исчислялись тысячами.
      В сознании дворянства - и родового, и выслуженного - прочно утвердился государственнический этос, положенный на целый свод правил поведения. В данной системе координат чин рассматривался лишь как некий агрегирующий показатель полезной деятельности, а сама служба - как единственный тест ценных качеств личности. Отсюда вытекали и ее идеальные каноны: начинать служебный путь с самых низших ступеней, без нытья брать трудные барьеры, не заискивать перед сильными мира сего, не ронять воинской чести не только на поле брани, но и на житейском поприще. Впитывая из семейных преданий образцы воинской доблести, любой юный дворянин мерил по ним и собственные достижения. Ветеран всех российских войн конца XVIII - начала XIX вв. полковник М. М. Петров рассказывал об отцовском наказе, данным ему и брату в придачу к фамильной дворянской грамоте: "Посмотрите - этот пергамент обложен кругом рисовкою по большей части полковыми знаменами, штандартами и корабельными флагами, обставленными военным оружием, и атлас, его покрывающий... предназначает огненно-кровавым цветом своим уплату за эту честь огнем и кровию войн под знаменами Отечества"45.
      Интересно, что в условиях послепетровского смягчения дворянской службы дворяне самого младшего поколения порой проявляли себя большими максималистами по части соблюдения петровских традиций, чем их старшие родичи. Так, генерал П. И. Панин, будущий покоритель Бендер в русско-турецкой войне 1768 - 1774 гг., был отдан в службу в возрасте 14 лет, но через несколько месяцев был возвращен отцом домой уже для "заочного" роста в чинах. Однако родительское решение привело в негодование подростка, заявившего, что оно "ввергает его в стыд и презрение подчиненных его чину; что он звания своего меньше еще знает, нежели они, и что он будет их учеником, а не они будут его учениками"46. "Доброе намерение, труды и прилежание" - девиз братьев П. И. и Н. И. Паниных - разделялся большинством честных и толковых дворянских служивых XVIII-XIX веков.
      Однако радикальный пересмотр норм и рамок деятельности служилого корпуса был отнюдь не единственным следствием петровского военного строительства. Сильные токи от него шли в сельскую глубинку. Здесь ключевая роль принадлежала военному присутствию, которое делало непрерывными контакты военных и гражданских общностей. В 1718 г., с началом работы военных ревизоров, армия была придвинута к местам расселения основной массы налогоплательщиков. С 1724 г. началось планомерное расселение полков по провинциям, где им предстояло собирать подушные деньги на свое содержание. За самое короткое время военный элемент столь прочно вписался в сельский ландшафт, что даже последующие правительственные попытки его оттуда исторгнуть оказались безрезультатными.
      Указами от 9 и 24 февраля 1727 г. армейские части подлежали выводу из сельской местности в города, а их функции по сбору податей передавались воеводам. Однако почти сразу же власть убедилась в неравноценности произведенной замены и снова обратилась к услугам военных. В январе 1728 г. в помощь губернаторам и воеводам от полков выделялось по одному обер-офицеру с капралом и 16 солдатами в каждый дистрикт, соответственно месту приписки полка. Через два года количество военнослужащих, находящихся у сбора налогов, удваивалось. А в мае 1736 г. сенатским указом Военной коллегии предписывалось выделить еще 10 - 20 человек сверхкомплектных военнослужащих в каждую губернию. Кроме того, к губернским и провинциальным канцеляриям систематически отсылались военные команды, специализирующиеся на понуждении к уплате подушных денег и взыскании недоимок. Таким образом, стремление послепетровской власти противостоять наплыву служащих действующей армии в зону ответственности местной администрации показало свою преждевременность. Отчасти эту проблему удалось решить только в 1763 г., когда обязанности военных команд при сборе подушной подати перешли к воеводским товарищам47. На протяжении четырех десятилетий порядок взимания подушной подати поддерживал высокую интенсивность контактов военнослужащих с гражданским населением. До 1731 г. они строились в соответствии с тремя приемами в сборе налога: в январе-феврале, марте-апреле, октябре-ноябре. В 1731 г. время нахождения воинских команд в селах ограничивалось двумя, хотя и более удлиненными, сроками: январь-март и сентябрь-декабрь. Таким образом, почти круглый год, за вычетом времени посевной и летней страды, земледелец становился вынужденным клиентом военных.
      Кроме необходимости уплаты налогов, тесное общение обусловливалось и размещением армии по "квартирам" в местах расселения сельских жителей. Первоначальный замысел Петра I состоял в том, чтобы силами крестьян отстроить ротные слободы и полковые дворы, расположенные обособленно от гражданских поселений. В этих целях местным жителям предписывалось закупить и доставить строительные материалы, а солдатам оперативно приступить к строительным работам с таким расчетом, чтобы сдать объекты в 1726 году. На первое время разрешалось проживание военных у крестьян. Однако вскоре обнаружилась невыполнимость этого плана: отягощенное другими поборами крестьянство оказалось не в состоянии обеспечить заготовку строительных материалов. Поэтому, реагируя на сигналы с мест, указом от 12 февраля 1725 г. правительство отменяло свое прежнее распоряжение об обязательном возведении ротных слобод и санкционировало подселение военнослужащих в качестве постояльцев к обывателям48.
      Таким образом, вторичное войсковое нашествие в уезды ознаменовалось и новым масштабным воссоединением с гражданским населением. Отсутствие казенных средств на постройку казарм и жилых военных анклавов в уездах, свернутое строительство ротных слобод делало на длительное время систему постоя практически единственно возможным способом обустройства военнослужащих. Несмотря на принятый военной комиссией 1763 - 1764 гг. план перевода войск в казарменные корпуса вокруг специально организованных лагерей, положение дел не менялось до начала XIX в., а во многих случаях и позднее49. А "Плакат о сборе подушном и протчем" от 26 июня 1724 г., регламентировавший отношения военнослужащих и местных жителей, по большинству пунктов оставался в силе и после Петра I. Предусматривая самые разнообразные финансовые, юридические, житейско-бытовые ситуации, связанные с сосуществованием военных и гражданских лиц, этот документ воссоздавал объемную картину военного присутствия на местах.
      Продолжая линию более ранних актов военного законодательства на защиту мирного селянина от притеснений военных, "Плакат" стремился предотвратить разбой военных чинов. Законодатель запрещал им вмешиваться в ход сельскохозяйственных работ, ловить рыбу, рубить лес, охотиться на зверя в тех местах, которые служили нуждам жителей. Подводы, натуральные сборы, отработочные повинности, которые сверх подушной подати налагались на население, подлежали оплате. При отсутствии денежных средств для оплаты фуража и провианта военным командирам полагалось выдать поставщику зачетную квитанцию, засчитывавшую сданные продукты как часть подушной подати50. В послепетровское время обеспечение армии довольствием путем сборов с местного населения заменялось централизованными закупками у помещиков с последующим распределением по военным частям через склады-магазины51.
      Закон разрешал местным жителям, чьи хозяйственные интересы были ущемлены, обжаловать неправомерные действия военных перед полковым начальством52. Разрешая искать управу на бесцеремонных квартирантов у войскового командования, "Плакат" утверждал принцип двусторонности отношений военных и гражданских лиц. Разумеется, в реальной действительности предписанные нормы взаимодействия могли подвергаться искажениям. Скажем, знаменитый прожектер и публицист петровского времени И. Т. Посошков горько жаловался на бесчинства военных, вспоминая как в 1721 г. его с женой выбивал "из хором" капитан Преображенского полка И. Невесельский, а другой военный чин - полковник Д. Порецкий "похвалялся... посадить на шпагу". Подав же челобитную на самоуправство полковника, он так и не добился правды: оказалось, что тот подсуден Военной коллегии, а не местной власти. Свое разочарование Посошков изливал в пессимистической сентенции: "Только что в обидах своих жалуйся на служивой чин богу"53.
      Вполне очевидно, что большое коммунальное хозяйство, в которое вовлекались военные и гражданские ячейки, не обходилось без свар. Однако в любом случае такое общежитие диктовало необходимость взаимной притирки и выработки неформального устава. Густая паутина отношений возникала по ходу таких рутинных занятий, как выпас скота, заготовка сена и дров. Общие будничные заботы содействовали обмену опытом. Не случайно через посредничество военных законодатель стремился передать в крестьянскую массу полезные хозяйственные навыки. Еще более плотное общение оформлялось в рамках совместного проживания солдат и унтер-офицеров под одним кровом с крестьянами или же их найма на вольные сезонные работы в зажиточные крестьянские хозяйства. Некоторые из этих подрядов завершались брачными союзами, при этом закон указывал помещику не чинить препятствий в женитьбе на крепостной женщине военнослужащего, если тот был готов уплатить за нее положенную сумму "вывода", то есть покупки вольной54.
      Наконец, пребывание военных среди сельского населения принесло с собой и первый опыт межсословной кооперации. Поставленная Петром I задача постройки полковых дворов и ротных слобод повлекла за собой череду областных съездов, на которые делегировались уполномоченные от всех проживающих в областях групп населения. Иллюстрацией представительности этих собраний может служить списочный состав депутатов кашинского дистрикта угличской провинции. Среди 170 человек, съехавшихся в марте 1725 г. обсуждать выдвинутое правительством условие, присутствовали: представители церковного землевладения, депутаты от землепашцев монастырских вотчин, 13 мелкопоместных дворян, управляющие от крупных землевладельцев, крестьяне и приказчики от дворцовых вотчин, государственных деревень, крестьяне и даже холопы от владельческих имений. М. М. Богословский, современник становления органов всесословного самоуправления в пореформенной России, сравнивал их со съездами, порожденными петровским военным строительством, и находил много общего55.
      Важным элементом сословного сотрудничества становилось и ответственное участие дворянства: не вкладываясь в отличие от тяглых сословий материально в общее дело, оно тем не менее исправно поставляло из своих рядов выборных должностных лиц - земских комиссаров. Последние служили в качестве надзирателей за строительством военных объектов, уполномоченных от общества по сбору подушной подати, раскладке постойной и подводной повинностей, организаторов полицейского порядка и были подотчетны областным съездам. Удачное сочетание обстоятельств, при котором полковое начальство следило за регулярностью проведения съездов и выборами земских комиссаров, понуждало их к деятельности, а качество их работы оценивало само общество, помогало устояться этому эксперименту. Несмотря на прекращение строительной "лихорадки" после Петра I, должность выборного земского комиссара была подтверждена правительственными актами в 1727 году56.
      Военно-гражданское взаимодействие продолжалось в рамках трудовых мобилизаций. Военные приводили в движение и организовывали потоки граждан, в принудительном порядке привлекаемых к военно-строительным работам. Собственно, подобными эпизодами пронизана вся эпоха Петра I, начиная со сгона в село Преображенское, а потом в Воронеж в конце XVII в. тысяч окрестных жителей, главным образом крестьян, для постройки военных судов. После завоевания Азова к корабельной повинности были привлечены монастыри, служилые люди, купцы. Последние в обязательном порядке записывались в "кумпанства" (в качестве санкции за отказ назначалась конфискация имущества). Однако наибольший груз таких "совместных проектов" ощущало на себе крестьянство, поделенное на определенные количественные группы (обычно по тысяче человек) поставщиков материалов для постройки одного корабля. При взятом государстве темпе на руках тяглецов не успевали зажить мозоли между очередными работами по возведению укреплений, рытью каналов, прокладке дорог, постройке общественных зданий.
      С 1702 г. по "разнорядке" властей десятки тысяч крестьян прибывали на строительные работы в Петербург, Кронштадт. Трудовая повинность, падавшая на "посоху" (то есть крестьян прилегающих к стройке уездов) в прежние времена, как отмечает Е. В. Анисимов, носила эпизодический характер и никогда не охватывала территории всей страны - от Смоленского уезда до Сибири. Постоянной и всеохватывающей она стала только при Петре I. Ежегодно работники из разных уездов направлялись в двухмесячные командировки по заданному адресу. В Петербург каждое лето их стекалось не менее 40 тыс. человек57. В каждом подобном эпизоде участия в жизнеобеспечении армии, флота, возведении государственных специальных объектов крестьянину приходилось включаться в коллективы военные или в гражданские, руководимые военными специалистами. В любом случае общиннику - крестьянину или жителю городской слободы - здесь впервые доводилось окунуться в мир иных привычек и требований, нежели тот, в котором протекала его прошлая повседневность.
      Помимо овладения новыми производственными технологиями, с помощью армейского аппарата крестьяне впервые приобщались к режиму суточного времени. И это имело значение не меньшее, чем первое обретение. Привязанный к годовому природному циклу или календарю церковных праздников, крестьянский мир не знал учащенной пульсации времени. Рассадниками другой, рациональной парадигмы использования времени - с жестким распорядком всех затрат - были рабочие статуты, действовавшие в странах-пионерах первоначального накопления с XIV по XIX век. В XVIII в. рабочие статуты, составлявшиеся чиновниками, дополнили графики рабочего времени, создававшиеся предпринимателями58. В России распространителями учетного и подотчетного времени стали армейцы - прорабы больших и малых строек подхлестываемой войной модернизации Петра. Незаметно для участников этой гонки в ее недра просачивались передовые элементы организации труда. А в наиболее застойных сегментах общества в известном смысле заблаговременно подготавливался резерв индустриального общества.
      Пересечение путей селянина и военного либо по маршрутам движения и местам дислокации армии, либо на строительных площадках и корабельных верфях имело далеко идущие последствия. Разнесенное по своим клеткам-общинам, крестьянство здесь впервые переходило границы привычных отношений с привычным набором местных контрагентов (помещика, управляющего, приказчика, попа). Втягиваясь в коммуникации, настоятельно требовавших принятия роли "другого", оно овладевало механикой отношений поверх социальных барьеров. По тонкому наблюдению мексиканского философа XX в., Л. Сеа, "человек, встретивший другого человека, нуждается в нем для того, чтобы осознать свое собственное существование, так же, как тот другой, осознает и делает осознанным существование первого"59. Именно такой опыт и позволяет разным социальным персонажам вступать в диалог друг с другом и выстраивать отношения, основанные на взаимопонимании и сопереживании. По словам французского специалиста по сельской социологии, А. Мендра, навык подобного общения не знаком традиционному крестьянскому сообществу: для того, чтобы поддерживать отношения там, где о другом все наперед известно, вовсе не обязательно ставить себя на его место. Наоборот, в индустриальных обществах с множеством свойственных им ролей без этой практики было не обойтись60. Итак, в русском крестьянском быту доиндустриальной эпохи намечалась боковая ветвь социализации, отклонявшаяся от накатанных схем общества - гемайншафта. В этом плане армейскую машину на местах можно сравнить с разрыхлителем наиболее жестких и непроницаемых из локальных структур. Таким образом, еще до этого, партикуляризм местных сообществ (так называемых изолятов - по терминологии социологов) был взломан нарождением всероссийского рынка, индустриализацией первой волны и целенаправленной политикой власти, подготовительная работа была уже проделана военно-гражданским симбиозом, заложенным Петром I.
      Пожалуй, в этой плоскости следует искать разгадку парадоксальной коммерциализации российского крестьянства в XVIII - первой половине XIX в., протекавшей на фоне ужесточения крепостного права, сохранения сословной парадигмы общества, замедленной урбанизации. Так, скажем, в 1722 - 1785 гг. сложилась и активно заявила о себе такая сословная группа, как "торгующие крестьяне", занимавшиеся доходной коммерцией, хотя и без закрепления в городе. Непрерывно, несмотря на трудные условия перехода в сословия мещан и купцов, рос поток переселенцев из деревни в город: в 1719 - 1744 гг. он составлял - 2 тыс. человек, в 1782 - 1811 гг. - 25 тыс., в 1816 - 1842 гг. - уже 450 тыс. человек. Показательна и другая тенденция: неуклонное увеличение доли деревни по отношению к доле города в сосредоточении промышленных предприятий и рабочей силы в XVIII века61.
      Крестьянское предпринимательство в стране с крепостным правом неизменно удивляло иностранных наблюдателей - от путешественников до исследователей. По компетентному мнению мастера сравнительно-исторического изучения Ф. Броделя, " кишевшие в мелкой и средней торговле крестьяне характеризовали некую весьма своеобразную атмосферу крепостничества в России. Счастливый или несчастный, но класс крепостных не был замкнут в деревенской самодостаточности"62. По-видимому, традиционное объяснение данного феномена - ростом денежной феодальной ренты, государственных податей в XVIII в. (в частности, подушной подати), вынужденной активизацией неземледельческих промыслов крепких крестьянских хозяйств при нивелирующих установках передельной общины в сельском хозяйстве, влиянием дворянского предпринимательства - недостаточно. Перечисленные факторы указывают скорее на возможную экономическую мотивацию крестьянских миграций и коммерческих занятий, однако, не проливают свет на ту внутреннюю предрасположенность к ним, без которой желаемое не могло превратиться в действительное.
      Не пытаясь свести весь многосложный процесс крестьянского предпринимательства к единственной причине военно-гражданского симбиоза, все же попробуем уточнить ее вес, смоделировав ситуацию от "обратного". Такая возможность открывается из сравнения с польским крестьянством XVIII - начала XIX века. Не зараженного никакими особыми предубеждениями иностранца неизменно изумляла его погруженность в блокадное существование: из всех социальных персонажей, кроме себе подобных, польский крестьянин знал лишь своего пана и не имел понятия о государстве63. Княгиня Е. Р. Дашкова, получившая от Екатерины II богатые имения опального графа Огинского, застала в них сонное царство убогих поселян. На фоне ее великорусских крепостных, которые даже из далеких новгородских сел умудрялись возить на московскую ярмарку изделия собственного производства, польские шокировали своим растительным существованием64. Эта же неповоротливость польского крестьянина дала о себе знать на этапе перехода к капиталистическим отношениям: в этом процессе задавали тон королевские и крупные мещанские мануфактуры, помещичьи фольварки, а польский крестьянин (кстати, освобожденный от крепостной зависимости в 1807 г., на полстолетия раньше русского) плелся в хвосте65. Жалкое положение польского крестьянства бросалось в глаза и русскому офицерству, прошедшему вместе с армией через территорию герцогства Варшавского на обратном пути из заграничного похода66.
      Точно также в среде польских крестьян идея государства постепенно обесценивалась. Напротив, в русском крестьянстве, во многом благодаря той же армии она неуклонно поднималась в своем значении. Армия, наиболее подвижная и связанная с государственным аппаратом российская организация, отчасти подменяла собой еще не существовавшие средства массовой коммуникации. Подобно странствующим проповедникам, коммивояжерам и бродячим артистам, военные, которые несли на подошвах своих сапог пыль дальних странствий, утоляли информационный голод местного населения. Они же служили его приобщению к государственной политике, которая порождала массу легенд и противоречивых толков. Нередко поставлявшая материал для репрессивно-карательных органов по линии печально знаменитого "государева слова и дела"67, подобная форма политизации все же неуклонно подтачивала отчужденность социальных низов от той жизни, которая кипела за географическими границами их локальных мирков. Похожий механизм беспроволочного телеграфа, стягивающего по ходу движения военных отрядов оторванные друг от друга районы в единое информационное поле, хорошо описан солдатом первой мировой войны - французским историком Марком Блоком. По его словам, "на военных картах, чуть позади соединяющих черточек, указывающих передовые позиции, можно нанести сплошь заштрихованную полосу - зону формирования легенд"68. И если для большинства европейских стран нового времени армейцы как посредники в информационном обмене регионов все же были знамением военного времени, то для России - длительным, если не постоянным явлением. Разумеется, в таких несовершенных линиях передач возникали шумы и помехи. Тем не менее они служили освоению значительного массива фактов, отфильтрованных задачами государственного строительства, экономической модернизации, осознания страной своего нового геополитического статуса. В этом плане военнослужащий был сродни миссионеру, открывающему новые горизонты перед отсталыми этносами. Идея государственного интереса в ее военной подаче, глубоко усвоенная крестьянским сознанием, дает ключ к пониманию массового отношения к российским войнам, в частности, дружного отпора, оказывавшемуся интервентам на территории России.
      Подведем некоторые итоги. Отсутствие слоев гражданского населения, способных предоставить сознательную и сплоченную поддержку реформаторским начинаниям Петра I, было удачно восполнено созданием регулярной армии. Организация воинской службы, адекватная задачам модернизации, и дисциплинарный порядок, гарантирующий четкое исполнение приказов власти, с естественной необходимостью делали армию главным локомотивом преобразовательного процесса. Преобразовательные ее функции в отношении социального пространства неуклонно расширялись. Втягивание широких масс населения в зону влияния военной машины нарушало вековую непроницаемость и неподвижность социальных структур в сельских конгломератах, обусловливало их восприимчивость к инновациям и готовность к социальному партнерству. Таким образом, при активном участии военных агентов верховной власти в области гражданских отношений, хотя и с меньшей степенью выраженности, утверждались те же начала, которые действовали в самой военной организации.
      Вышедшие из рук одних и тех же военных исполнителей реформы первой четверти XVIII в. отличались высокой степенью взаимной согласованности и увязки. "Все у Петра шло дружно и обличало одну сторону. Система была проведена повсюду", - такую оценку методологии реформ даст впоследствии С. М. Соловьев69. Достигнутая на этой основе координация перемен облегчала их вживление в ткань социальной жизни и обеспечивала преемственность в историческом времени.
      Опыт российской модернизации, рассмотренный в сравнительно-исторической перспективе, выявляет формирующую роль военного строительства по отношению к сфере общегражданских отношений. В странах, где военные реформы проводились на старой военно-ленной основе, ограничивались частичными изменениями воинской службы и не затрагивали устоявшихся привилегий феодальной знати, наблюдалось прогрессирующее отпадение от нормативного порядка высшего сословия и дезинтеграция общества. Эти тенденции обусловили упадок Османской империи, открыв простор и для возрастающего давления на нее западных держав с конца XVIII века. По тем же причинам держава Моголов, основанная в XVI в. воинственным правителем Бухары Бабуром, постепенно погружалась в застой, утрачивала способность к сплочению защитных сил перед лицом внешней угрозы, а в 1761 г. была вынуждена признать свою капитуляцию в борьбе с английской Ост-Индийской компанией. Военная реформа Лавуа и Людовика XVI в более передовой Франции, хотя и вывела ее в разряд сильной военной державы, из-за серьезных перекосов в распределении воинских обязанностей между стратами усилила конфликтность в ее социальном развитии.
      Привлечение к исполнению воинского долга на общих основаниях - социальных низов через рекрутскую повинность и дворянства через поголовную мобилизацию - позволило в России осуществить прорыв в деле государственной обороны, одновременно дав толчок оформлению консолидационных механизмов в обществе.
      Примечания
      1. KEEP J.L.H. Soldiers of the Tsar Army and Society in Russia. 1462 - 1874. Oxford. 1985, p. 106 - 107.
      2. АНИСИМОВ Е. В. Податная реформа Петра I. Введение подушной подати в России. 1719- 1728 гг. Л. 1982, с. 154.
      3. РАБИНОВИЧ М. Д. Формирование регулярной русской армии накануне Северной войны. - Вопросы военной истории России. XVIII и первая половина XIX века. М. 1969, с. 223.
      4. КЕРСНОВСКИЙ А. А. История русской армии в 4-х т. Т. 1. От Нарвы до Парижа. М. 1992, с. 51.
      5. ПОСОШКОВ И. Т. Книга о скудости и богатстве и другие сочинения. М. 1951, с. 268.
      6. ВОДАРСКИЙ Я. Е. Служилое дворянство в России в конце XVII - начале XVIII в. - Вопросы военной истории России, с. 234, 237.
      7. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Русская армия и флот в XVIII в. М. 1958, с. 68.
      8. ИНДОВА Е. К вопросу о дворянской собственности в поздний феодальный период. - Дворянство и крепостной строй в России. XVI-XVIII вв. М. 1975, с. 277 - 278, 280.
      9. РАБИНОВИЧ М. Д. Социальное происхождение и имущественное положение офицеров регулярной армии в конце Северной войны. - Россия в период реформ Петра I. М. 1973, с. 166, 170.
      10. ПОДЪЯПОЛЬСКАЯ Е. П. К вопросу о формировании дворянской интеллигенции в первой четверти XVIII в. (по записным книжкам и "мемориям" Петра I). - Дворянство и крепостной строй России, с. 186 - 188.
      11. KEEP J.L.H. Op. cit., p. 126.
      12. ВОДАРСКИЙ Я. Е. Ук. соч., с. 237 - 238.
      13. ТРОИЦКИЙ СМ. Русский абсолютизм и дворянство XVIII в. М. 1974, с. 43.
      14. Российское законодательство X-XX вв. В 9-ти т. Т. 4. М. 1986, с. 62.
      15. Там же, с. 346.
      16. БРЮС П. Г. Из мемуаров. - БЕСПЯТЫХ Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. Л. 1991, с. 184.
      17. ФОККЕРОДТ И. Г. Россия при Петре Великом. - Неистовый реформатор. М. 2000, с. 33- 34, 86.
      18. ТРОИЦКИЙ СМ. Ук. соч., с. 104 - 118.
      19. ЮЛЬ Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом. - Лавры Полтавы. М. 2001, с. 65, 91, 95, 152, 162.
      20. Полное собрание законов (ПСЗ). Т. IV. N 2467.
      21. ХРУСТАЛЕВ Е. Ю. БАТЬКОВСКИЙ А. М. БАЛЫЧЕВ С. Ю. Размер денежного довольствия офицера представляется предметом первостепенной важности. - Военно-исторический журнал. 1997. N 1, с. 5.
      22. ПСЗ. Т. IV. N 2319.
      23. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с 195; ПСЗ. Т. IV. N 2319; ХРУСТАЛЕВ Е. Ю. БАТЬКОВСКИЙ А. М. БАЛЫЧЕВ С. Ю. Ук. соч., с. 5.
      24. ТРОИЦКИЙ СМ. Ук. соч., с. 43.
      25. ХОК С. Л. Крепостное право и социальный контроль в России. Петровское, село Тамбовской губернии. М. 1993, с. 142 - 143, 146.
      26. РАБИНОВИЧ М. Д. Социальное происхождение и имущественное положение офицеров, с. 170.
      27. СМИРНОВ Ю. Н. Русская гвардия в XVIII веке. Куйбышев. 1989, с. 26.
      28. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 210.
      29. ДАШКОВА Е. Р. Записки. 1743 - 1810. Л. 1985, с. 127 - 128.
      30. О повреждении нравов в России князя М. Щербатова и Путешествие А. Радищева. М. 1983, с. 80.
      31. ПЛЕЙЕР О. А. О нынешнем состоянии государственного управления в Московии в 1710 году. - Лавры Полтавы, с. 398.
      32. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 57, 64, 315.
      33. Выдержки из автобиографии Расмуса Эребо, касающиеся трех путешествий его в Россию. - Лавры Полтавы, с. 380.
      34. УРЕДССОН С. Карл XII. - Царь Петр и король Карл. Два правителя и их народы. М. 1999, с. 36, 58.
      35. АРТЕУС Г. Карл XII и его армия. - Там же, с. 166.
      36. НЕПЛЮЕВ И. И. Записки. - Империя после Петра. 1725 - 1765. М. 1998, с. 420, 423.
      37. Воспоминания И. И. Голикова об И. И. Неплюеве. - Империя после Петра, с. 448.
      38. НАЩОКИН В. А. Записки. - Там же, с. 236.
      39. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 179.
      40. ПСЗ. Т. III. N 1540; ПСЗ. Т. V. N 2638.
      41. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 327 - 365.
      42. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 73.
      43. ПОРШНЕВ Б. Ф. Социальная психология и история. М. 1979, с. 95 - 96, 107 - 108.
      44. О повреждении нравов в России князя М. Щербатова, с. 70 - 71.
      45. Рассказы служившего в 1-м егерском полку полковника Михаила Петрова. - 1812 год. Воспоминания воинов русской армии. Из собрания Отдела письменных источников Государственного исторического музея. М. 1991, с. 117.
      46. Граф Никита Петрович Панин. - Русская старина. 1873. Т. 8, с. 340.
      47. ГОТЬЕ Ю. В. История областного управления в России от Петра I до Екатерины II. Т. 1. М. 1913, с. 36 - 37, 42, 134, 319.
      48. БОГОСЛОВСКИЙ М. М. Областная реформа Петра Великого. Провинция 1719 - 1727 гг. М. 1902, с. 367.
      49. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Ук. соч., с. 308.
      50. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 204 - 206.
      51. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Ук. соч., с. 119.
      52. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 207.
      53. ПОСОШКОВ И. Т. Ук. соч., с. 44 - 45.
      54. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 206 - 207.
      55. БОГОСЛОВСКИЙ М. М. Ук. соч., с. 368, 370.
      56. ГОТЬЕ Ю. В. Ук. соч., с. 37.
      57. АНИСИМОВ Е. В. Юный град Петербург времен Петра Великого. СПб. 2003, с. 97.
      58. САВЕЛЬЕВА И. М., ПОЛЕТАЕВ А. В. История и время. В поисках утраченного. М. 1997, с. 561.
      59. СЕА Л. Философия американской истории. Судьбы Латинской Америки. М. 1984, с. 82.
      60. МЕНДРА А. Основы социологии. М. 2000, с. 69 - 70.
      61. МИРОНОВ Б. Н. Социальная история России. Т. 1. СПб. 1999, с. 131, 137, 311.
      62. БРОДЕЛЬ Ф. Время мира. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV - XVIII вв. Т. 3. М. 1992, с. 463.
      63. Там же, с. 40.
      64. ДАШКОВА Е. Р. Ук. соч., с. 136.
      65. ОБУШЕНКОВА Л. А. Королевство Польское в 1815 - 1830 гг. М. 1979, с. 47, 61, 126.
      66. Дневник Александра Чичерина. 1812 - 1813. М. 1966, с. 105, 108.
      67. СЕМЕВСКИЙ М. И. Слово и дело. 1700 - 1725. СПб. 1884, с. 11 - 12, 48 - 51.
      68. БЛОК М. Апология истории, или Ремесло историка. М. 1973, с. 61.
      69. СОЛОВЬЕВ С. М. Публичные чтения о Петре Великом. М. 1984, с. 174.
    • Сюжет на серебряном блюде
      By Mukaffa
      Кони то местные, слишком здоровые для тюрок.
    • Нестеренко А. Н. Князь Вячко
      By Saygo
      Нестеренко А. Н. Князь Вячко // Вопросы истории. - 2018. - № 7. - С. 30-42.
      Удельного кукенойского князя Вячко его современник, автор Ливонской хроники Генрих, описывает как разбойника, клятвопреступника и убийцу. Отечественная историография представляет Вячко как героического воина, символизирующего совместную борьбу русского и прибалтийских народов с «католической агрессией».
      Об удельном князе Вячко в русских летописях содержится только одно упоминание — краткое сообщение Новгородской первой летописи о том, что в 1224 г. он был убит немцами в Юрьеве1. Поэтому все, что нам известно об этом князе, основано на сообщениях Хроники Ливонии Генриха Латыша (ЛХГ)2. Без этого источника невозможно было бы установить, кем был Вячко, как он оказался в Юрьеве и как погиб.
      В отечественной историографии, начиная с В.Н. Татищева, назвавшего Вячко мужественным и мудрым воином, этого князя принято представлять героем и символом совместной борьбы русских и эстов против «крестоносной агрессии»3. В этом качестве он был запечатлен в бронзовом памятнике «Князь Вячко и старейшина Меэлис, отдавшие свои жизни при обороне Тарту в 1224 году», скульптора Олаве Мянни, установленном в Тарту в 1980 г. в честь 950-летия со дня основания города Ярославом Мудрым.
      Автор Хроники Ливонии Генрих, наоборот, представляет Вячко разбойником и убийцей и, считая его одним из самых опасных преступников, называет «корнем всякого зла в Ливонии»4.
      Из описания событий, связанных с именем Вячко в ЛХГ, можно составить образ типичного удельного князька времен расцвета на Руси периода феодальной раздробленности. Главным занятием, служившим основным источником доходов князя и его дружины, были военные набеги с целью грабежа. В этом смысле деятельность Вячко может служить еще одной иллюстрацией концепции Мансура Олсона, рассматривавшего его как «оседлого (stationary) бандита»5. Вячко обложил данью местных жителей в обмен на их защиту от других «бандитов», выступив в качестве «покровителя тех, кого он грабит»6.

      Памятник князю Вячко и старейшине эстов Меэлису в г. Тарту

      Кокнесе. Развалины орденского замка, выстроенного на месте крепости Вячко. Фото начала XX века

      Осада Дерпта, 1224 г. Рисунок Фридриха-Людвига фон Майделя
      О происхождении князя доподлинно неизвестно. Гипотетическая дата его рождения заключается между 1175 и 1180 годом7.
      По версии Татищева, основанной на пересказанной им легендарной «повести о Святохне», Вячко был сыном полоцкого князя Бориса Давыдовича8. Легенда о Святохне — классический литературный сюжет о злой мачехе, которая помыкает своим простодушным и инфантильным мужем, стремясь получить преференции для родного дитя за счет приемных.
      Согласно этой легенде, от первого брака у Бориса было двое сыновей: Василько и Вячко. Овдовев, он женился во второй раз на Святохне, дочери поморского князя Казимира, которая родила ему сына Владимира (Войцеха). Святохна хотела, чтобы княжеский престол в Полоцке наследовали не пасынки, а ее родной сын. Но это было невозможно при жизни старших сыновей полоцкого князя. Поэтому княгиня задумала их погубить и для начала уговорила мужа удалить княжичей в уделы на реке Двине. Затем Святохна укрепила свою власть в Полоцке, назначив на должности тысячного и посадников своих земляков. Полочане, недовольные засильем поморян, стали требовать от князя изгнания чужеземцев и возвращение в Полоцк его старших сыновей. Борис уже готов был послать за сыновьями, но коварная княгиня, боясь лишиться власти, попыталась уничтожить пасынков и их сторонников руками самого полоцкого князя. Она сфабриковала письмо от лица полоцких бояр к сыновьям Бориса, в котором они призывали старшего из них Василия прийти в Полоцк, занять престол, а мачеху с сыном и поморянами убить.
      Оклеветанные Святохой бояре, призванные на княжеский двор для объяснений, были убиты поморянами по ее приказу, несмотря на попытку Бориса остановить кровопролитие.
      На следующее утро было собрано вече, на котором народу объявили, что бояре были казнены за то, что ночью пытались убить князя, придя с оружием в его дом. Возбужденные этим известием полочане разгромили дома погибших бояр, а их жен и детей убили или изгнали.
      Княжич Василий, узнав о гибели полоцких бояр, которые были его сторонниками, хотел немедленно ехать в Полоцк. Но его отговорил один из его приближенных, рассказав о грозившей Василию опасности. В Полоцк послали письмо с призывом к народу постоять против иноземцев «за веру и землю Русскую». На тайной встрече сторонники Василия и Вячко договорились «князьям своим помогать, а поморян изгнать или погубить» и стали склонять к этому горожан. Им удалось собрать вече, на котором зачитали письмо от княжича. Рассвирепевший народ схватил княгиню и заключил ее под стражу. Ее сторонники были убиты или изгнаны из Полоцка.
      Хотя версия, относящая Вячко к полоцкой или смоленской ветви Рюриковичей, наиболее распространена в отечественной историографии, она противоречит фактам9. Во-первых, согласно Татищеву, события, описываемые в «повести о Святохне», происходили в 1217 г., в то время как Вячко, согласно ЛХГ, покинул свой удел Кукенойс, расположенный на Двине, в 1208 г. и больше туда не возвращался. Во-вторых, ЛХГ указывает, что во времена княжения Вячко в Кукенойсе полоцким князем был не Борис, а Владимир (Woldemaro de Ploceke), который занимал княжеский престол как минимум с 1184 по 1216 год.
      Матей Стрыйковский утверждал, что в 1573 г. он видел камень под Полоцком на Двине с надписью «Помоги Господи рабу своему, Борису сыну Гинвилову!»10 На этом основании можно предположить, что после смерти Владимира в 1216 г. полоцкий престол занял Борис — сын литовского князя Гинвила. Вячко приходился ему не сыном, а зятем или шурином11.
      Первое упоминание «короля» Вячко (Vetseke) в ЛХГ относится к 1205 году12. Из этого сообщения следует, что он княжил в Кукенойсе (соврем. Кокнесе в Латвии), расположенном на берегу Даугавы, на границе полоцкого княжества с землями ливов и леттов. Узнав о том, что рядом с границами его владений поселился большой отряд латинских пилигримов, Вячко послал к ним гонца с предложением о переговорах.
      Миротворческая инициатива Вячко скорее всего была вызвана тем, что он вместе со своим сюзереном, полоцким князем Владимиром, участвовал в первом нападении на ливонские земли в 1203 г., и формально стороны продолжали находиться в состоянии войны. Такой вывод следует из того, что ЛХГ не упоминает о том, что после того как полоцкие дружины покинули ливонские владения, на которые внезапно напали, стороны начали мирные переговоры13. Вячко, очевидно, решил, что появление пилигримов всего в трех милях от границ его владений означает начало военных приготовлений для нанесения ответного удара, и поспешил заявить о готовности заключить мир.
      На последующей встрече Вячко с главой ливонской церкви епископом Альбертом стороны заключили «прочный мир», после чего Вячко «радостно возвратился к себе». При этом хронист не преминул заметить, что мир оказался совсем не прочным и продолжался недолго14. Действительно, уже через год полоцкий князь в очередной раз напал на ливонские владения. Вячко тоже должен был принять участие в этом походе: во-первых, как вассал полоцкого князя, во-вторых, в силу того, что его владения находились на границе с Ливонией и, следовательно, дружины из Полоцка должны были пройти через них.
      Все происходившее в дальнейшем было обусловлено контекстом отношений Полоцка и Риги. Полоцкий князь Владимир разрешил в 1184 г. первому епископу ливонскому Мейнарду крещение ливов и леттов, исходя из соображений выгоды: ливонская церковь взяла на себя обязательства по сбору налогов с обращенных в христианство язычников. Полоцкое княжество, которое распалось на несколько уделов, не располагало силами, чтобы принудить ливов и леттов к регулярной выплате дани. Поэтому князь Владимир не только охотно принял предложение Мейнарда, но и преподнес ему дары, подчеркивая свое полное одобрение его миссии15.
      Когда полоцкий князь увидел, что немецкая колония за двадцать лет разбогатела, он решил, что может захватить ее под предлогом защиты притесняемых немцами ливов и леттов, надеясь, что только что основанная и еще не укрепленная Рига станет легкой добычей объединенных сил русских князей и прибалтийских племен. Реализации этого плана благоприятствовало то, что ежегодно правитель Ливонии епископ Альберт отправлялся с отслужившими свой срок пилигримами в Германию чтобы привлечь новых. Во время его отсутствия в случае нападения врага ливонцы могли рассчитывать только на свои немногочисленные силы.
      С.М. Соловьёв объяснял агрессию со стороны Полоцка тем, что князья полоцкие «привыкли ходить войной на чудь и брать с нее дань силой, если она не хотела платить ее добровольно. Точно так же хотели теперь действовать против немцев»16.
      Первая неудачная попытка нападения на немецкую колонию не остановила Владимира. Когда в очередной раз епископ Альберт убыл с пилигримами в Германию, полоцкий князь по просьбе ливов, которые прислали к нему гонцов, собрав большое войско, выступил в поход на Ригу (1206 г.). «Слушаясь их зова и советов, король [полоцкий князь Владимир] собрал войско со всех концов своего королевства, а также от соседних королей, своих друзей, и с великой храбростью спустился вниз по Двине на корабле»17. Союзники осадили первый ливонский форпост на их пути — замок Гольм. Немецкие воины, которых в укреплении было всего двадцать, «боясь предательства со стороны ливов, которых много было с ними в замке, днем и ночью оставались на валах в полном вооружении, охраняя замок и от друзей внутри и от врагов извне»18.
      Генрих констатирует, что в данной ситуации «если бы продлились дни войны, то едва ли рижане и жители Гольма, при своей малочисленности, могли бы защититься». Но, к счастью для рижан, Владимир проявил нерешительность, и это спасло их от неминуемого разгрома. Разведчики донесли Владимиру, что «все поля и дороги вокруг Риги полны мелкими железными трехзубыми гвоздями; они показали королю несколько этих гвоздей и говорили, что такими шипами тяжко исколоты повсюду и ноги их коней и собственные их бока и спины. Испугавшись этого, король не пошел на Ригу»19. А тут еще в море появились корабли. Опасаясь, что это идет подмога немцам, полоцкий князь снял осаду с Гольма, который безуспешно осаждал одиннадцать дней, и возвратился в свои владения.
      Отступление Владимира вынудило Вячко второй раз искать мира с победителями. В 1207 г., когда из Германии вернулся епископ Альберт, Вячко отправился к нему. Несмотря на то, что он был виновен в нарушении мирного договора, заключенного по его же инициативе в 1205 г., кукенойский князь был принят в Риге на правах почетного гостя20.
      В ходе своего визита князь Вячко предложил епископу Альберту половину своих владений в обмен на помощь против нападений литовцев. Предложение было принято, и Вячко после многих дней пребывания в доме епископа вернулся домой с дарами и обещаниями помощи людьми и оружием21. Видимо уступка половины владений была компенсацией, которую Вячко должен был заплатить за участие в нападениях на Ливонию.
      Однако, несмотря на приписываемое Генрихом стремление епископа Альберта подружиться с Вячко, из этого ничего не получилось. Кукенойский князь вынашивал планы реванша, а немцы воспринимали его как непримиримого врага, который вынужден был покориться силе и затаился, ожидая удобного момента для очередного нападения. Свидетельством этого стал также конфликт князя Вячко с ливонским рыцарем Даниилом, владения которого находились по-соседству и людям которого, согласно ЛХГ, он «причинял много неприятностей и, несмотря на неоднократные увещевания, не переставал их беспокоить»22.
      Однажды ночью люди Даниила внезапно захватили Кукенойс (1208 г.). Вячко попал в плен23. Даниил, «желая выслушать совет епископа об этом деле», послал в Ригу сообщение о случившемся. Епископ Альберт не воспользовался удачным моментом и решил привлечь врага на свою сторону благородством и добротой. Как пишет Генрих, он «был очень огорчен и не одобрил сделанного, велел вернуть короля в его замок и возвратить ему все имущество, затем, пригласив короля к себе, с почетом принял его, подарил ему коней и много пар драгоценной одежды»24.
      В Риге Вячко вновь принимали «самым ласковым образом», угощали князя и его людей и решив, что конфликт между ним и Даниилом закончился, «с радостью отпустил его домой». Рижский епископ «помня также о том, что обещал королю, когда принимал от него половину замка», послал в Кукенойс за свой счет двадцать рыцарей и арбалетчиков, а также каменщиков, «чтобы укрепить замок и защищать его от литовцев. С ним возвратился в Кукенойс и король [Вячко], веселый по внешности, но с коварным замыслом в душе25. Будучи уверенным в том, что Альберт с пилигримами отбыли в Германию, и в Риге осталось мало людей, Вячко «не мог далее скрывать в душе свои вероломные козни»26.
      Дождавшись удобного момента, когда немцы рубили камень во рву для постройки замка, сложив свое оружие наверху и, не ожидая нападения, «не опасаясь короля, как своего отца и господина», Вячко со своими людьми напал на безоружных немцев27. Из двадцати человек уцелело только трое.
      Возможно, в Кукенойсе были те, кто сочувствовал жертвам нападения и помог им бежать. Чудом избежавшие смерти сумели добраться до Риги и сообщить о случившемся. Впрочем, Вячко и не старался скрыть следы своего преступления. Рассчитывая внушить немцам ужас, он приказал трупы убитых бросить в Двину, чтобы течением их принесло в Ригу.
      Захваченное оружие, коней и доспехи Вячко послал полоцкому князю, «а вместе с тем просил и советовал собрать войско как можно скорее и идти брать Ригу, где, сообщал он, осталось мало народу, причем лучшие убиты им, а прочие ушли с епископом»28.
      На что надеялся Вячко, обращаясь в Полоцк, если предыдущие события показали, что Владимир — нерешительный и ненадежный союзник? Необдуманный поступок Вячко скорее напугал полоцкого князя, чем побудил его немедленно выступить против Риги. Впрочем, ЛРХ сообщает о том, что, получив известия о событиях в Кукенойсе, «Владимир с излишней доверчивостью созывает всех своих друзей и людей своего королевства»29. Но никаких активных действий полоцкий князь так и не предпринял.
      Скорее всего, поступок Вячко был спонтанным, и он заранее не согласовал с Полоцком планы нападения на ливонцев. Кроме того, его уверенность в том, что Альберт покинул Ригу, оказалась напрасной. Епископ случайно задержался и, узнав о событиях в Кукенойсе, призвал приготовившихся к отплытию на родину пилигримов вернуться, «обещая за большие труды их долгого пилигримства большее отпущение грехов и вечную жизнь». «В ответ на это триста человек из лучших снова приняли крест и решились вернуться в Ригу — стать стеной за дом господень»30. Сверх этого Альберт нанял за плату еще какое-то количество воинов. Со всей Ливонии в Ригу собирались вооруженные люди для похода на Кукенойс.
      Узнав об этом и так и не дождавшись подмоги из Полоцка, Вячко со своими сторонниками, «боясь за себя и за свой замок, зная, что поступили дурно, и, не смея дожидаться прихода рижан в замке, собрали свое имущество, поделили между собой коней и оружие тевтонов, подожгли замок Кукенойс и побежали каждый своей дорогой». Местные жители попрятались по окрестным лесам, а Вячко, «зная за собой злое дело, ушел в Руссию, чтобы никогда больше не возвращаться в свое королевство31.
      Покинув Кукенойс, он бежал или к литовцам, или в новгородские земли. Гипотеза о том, что Вячко нашел убежище в Полоцке, ничем не подтверждается32. Если бы это было так, то Рига непременно потребовала бы у полоцкого князя выдачи Вячко и, скорее всего, это требование было бы им удовлетворено. Полоцк уже не рисковал портить отношения с Ригой. В 1212 г. Владимир признал свое поражение, заключив с епископом Альбертом мир, по которому отказывался от дани с Ливонии. Видимо он даже был вынужден признать себя вассалом рижского епископа, так как ЛРХ сообщает, что он называл Альберта своим «духовным отцом», а тот принял его как «сына», что означает признание не только вассальной зависимости, но и подчинение католической церкви33.
      До 1223 г. о Вячко сведений нет. Возможно, следующие годы он провел в качестве князя-изгоя, участвуя со своей дружиной в походах псковичей и новгородцев «на чудь», которые они устраивали практически каждый год. С 1210 по 1222 г. новгородская летопись сообщает о пяти крупных походах в Эстонию (в 1210, 1212, 1217, 1218, 1222 гг.).
      В свою очередь Орден меченосцев в 1210 г. начал покорение Эстонии. Формальной причиной начала войны против племен эстов стали претензии братьев-рыцарей к эстам Угаунии (историческая область на юго-востоке современной Эстонии с городами Тарту и Отепя и название одного из союзов племен эстов). Началась ожесточенная война, которая велась с неслыханной жестокостью34.
      Походы новгородцев и псковичей на земли эстов, которые активно возобновились при Мстиславе Удалом, заставляли их объединиться против общего врага с ливонцами. В 1217 г. в ответ на нападение новгородцев на Одемпе совместное войско эстов и ливонцев разорило окрестности Новгорода35.
      Так как Орден Меченосцев, который был основан епископом Альбертом для защиты ливонской церкви и был ее вассалом, начал завоевание Эстонии в собственных интересах, Рига решила привлечь к этой войне Данию. Рижский епископ надеялся, что, одержав победу, датский король передаст завоеванные земли ливонской церкви, удовлетворившись славой и отпущением грехов36.
      В 1218 г. епископ Альберт лично прибыл к королю датскому Вальдемару II и «убедительно просил его направить в следующем году свое войско на кораблях в Эстонию, чтобы смирить эстов и заставить их прекратить нападения совместно с русскими на ливонскую Церковь»37. Вальдемар II охотно согласился помочь Риге в богоугодном деле крещения язычников. В 1219 г. датское войско под предводительством короля высадилось в «Ревельской области».
      Одержав победу над эстами в последующей битве, датчане основали на месте городища эстов крепость Ревель. Но вместо того, чтобы передать завоеванное ливонской церкви, король Дании объявил, что теперь Эстония и Ливония должны подчиниться его власти38. В результате сложилась ситуация, когда все воевали против всех: эсты против иноземных захватчиков, Орден Меченосцев, датчане и русские — против эстов и друг против друга. При этом эсты объединялись с русскими — против немцев и датчан, с немцами и датчанами против русских.
      К 1221 г. крещение эстов было закончено. В связи с этим Генрих удовлетворенно констатировал: «И радовалась церковь тишине мира, и славил весь народ господа, который, после множества войн, обратил сердца язычников от идолопоклонства к почитанию бога...»39 Вся Эстония перешла под власть ливонской церкви, Ордена Меченосцев и Дании.
      Такое положение, видимо, не устраивало Новгород, рассматривавший земли эстов как сферу своих интересов. В одностороннем порядке расторгнув ранее заключенный с Ригой мирный договор, новгородцы с двадцатитысячным войском, собранным «из Новгорода и из других городов Руссии против христиан», вторглись в пределы Ливонии40. «И разграбили они всю страну, сожгли все деревни, церкви и хлеб, лежавший, уже собранным на полях; людей взяли и перебили, причинив великий вред стране»41.
      В ответ ливонцы с эстами напали на новгородские земли, «... сожгли дома и деревни, много народу увели в плен, а иных убили»42. Затем эсты приграничной с Псковом земли Саккалы совершили поход против новгородских данников — вожан и ижоров. Эсты вернулись с большой добычей, «наполнив Эстонию и Ливонию русскими пленными, и за все зло, причиненное ливам русскими, отплатили в тот год вдвойне и втройне»43.
      Но в январе 1223 г. в Саккале эсты с необычайной жестокостью перебили всех немцев. Генрих, например, сообщал, что у одного священника вырвали сердце и «зажарили на огне и, разделив между собой, съели, чтобы стать сильными в борьбе против христиан»44. Восстание распространилось на другие земли. «По всей Эстонии и Эзелю прошел тогда призыв на бой с датчанами и тевтонами, и самое имя христианства было изгнано из всех тех областей»45. Эсты призвали на помощь новгородцев и псковичей, расплатившись с союзниками захваченным у немцев и датчан имуществом. Русские гарнизоны разместились в захваченных восставшими замках.
      Однако датчанам удалось отразить нападение на Ревель, а ливонцы, собрав восьмитысячное войско, к осени отбили ряд важный замков46. Тогда зачинщики этого восстания — старейшины эстов Саккалы — послали на Русь богатые дары, чтобы призвать на помощь «королей русских».
      Двадцатичетырехтысячное войско во главе с Ярославом Всеволодовичем вторглось в Ливонию. Подойдя к Дерпту (Юрьев), Ярослав оставил там гарнизон и двинулся в Одэмпе, где поступил так же. Но вместо того, чтобы отправиться дальше на Ригу, он, по совету эстов с о. Эзель, убедивших его, что сначала лучше разбить более слабых датчан, повернул к Ревелю47.
      «И послушался их король, и вернулся с войском другой дорогой в Саккалу, и увидел, что вся область уже покорена тевтонами, два замка взято, а его русские повешены в Вилиендэ. Он сильно разгневался и, срывая гнев свой на жителях Саккалы, поразил область тяжким ударом, решил истребить всех, кто уцелел от руки тевтонов и от бывшего в стране большого мора; некоторые однако спаслись бегством в леса»48.
      Затем Ярослав со своими союзниками эстами осадил один из датских замков. Через четыре недели, понеся большие потери, но не добившись ни малейшего успеха, Ярослав, «разорив и разграбив всю область кругом», был вынужден отступить: «король суздальский в смущении возвратился со всем своим войском в Руссию»49.
      После отступления Ярослава воины Ордена Меченосцев пытались отбить Дерпт, но «не могли по малочисленности взять столь сильный замок»50.
      В свою очередь из Новгорода, с целью ведения войны против ливонцев, был послан в Дерпт князь Вячко и с ним двести воинов. Бывшему кукенойскому князю был обещан во владение город и все земли, которые он сумеет подчинить. «И явился этот король с людьми своими в Дорпат, и приняли его жители замка с радостью, чтобы стать сильнее в борьбе против тевтонов, и отдали ему подати с окружающих областей»51.
      По словам Костомарова, «Князь Вячко, принявши от Великого Новгорода в управление край, утвердился в Юрьеве, начал показывать притязания на всю Ливонию и посылал отряды требовать дани от соседних краев. В случае отказа он угрожал войной»52.
      К началу 1224 г. Дерпт, в котором правил Вячко, оставался единственной непокоренной ливонцами и датчанами областью Эстонии, постоянно угрожая стать центром нового восстания53. Поэтому завоевание Дерпта стало главной целью Риги и Ордена Меченосцев. Орден хотел захватить Дерпт без помощи Риги, чтобы сделать его своим владением, и весной 1224 г. предпринял еще одну подобную попытку. Но и она была отбита54.
      В свою очередь, епископ Альберт направил в Дерпт послов к Вячко, «прося отступиться от тех мятежников, что были в замке». Но князь, надеясь на помощь со стороны Руси, отказался покинуть Дерпт55. Тогда Альберт собрал «всех принадлежащих к ливонской церкви» в поход на Дерпт. 15 августа 1224 г. ливонские войска подошли к стенам города. Началась его осада.
      Для штурма крепости была возведена осадная башня, одновременно начались масштабные земляные работы, чтобы продвинуть ее вплотную к стенам56. К Вячко еще раз отправили послов, предлагая «свободный путь для выхода с его людьми, конями и имуществом, лишь бы он ушел из замка и оставил этот народ отступников. Но король, в ожидании помощи от новгородцев, упорно отказывался покинуть замок»57.
      Упорство Вячко, видимо, объяснялось еще и тем, что он не верил в обещание немцев отпустить его и не покарать за коварное убийство людей епископа Альберта в Кукенойсе.
      Кроме того, Дерпт был хорошо оснащенной неприступной крепостью. Вот что пишет о нем Генрих: «... замок этот был крепче всех замков Эстонии: братья-рыцари еще ранее с большими усилиями и затратами укрепили его, наполнив оружием и балистами, которые были все захвачены вероломными. Сверх того, у короля было там множество его русских лучников, строились там еще и различные военные орудия»58. Генрих обстоятельно и подробно описывает осаду Дерпта и его штурм. Его информированность, точность в деталях свидетельствуют о том, что автор хроники лично участвовал в этих событиях.
      Опасаясь того, что на помощь осажденным придет подмога из Новгорода, ливонцы вели штурм и днем, и ночью. Осажденные отчаянно сопротивлялись. «Не было отдыха усталым. Днем бились, ночью устраивали игры с криками: ливы и лэтты кричали, ударяя мечами о щиты; тевтоны били в литавры, играли, на дудках и других музыкальных инструментах; русские играли на своих инструментах и кричали; все ночи проходили без сна59.
      Ливонцы договорились не щадить защитников крепости, мотивируя это тем, что пример обороны Дерпта должен стать уроком для тех, кто задумает восстать против церкви60. О самом Вячко решили: «вознесем надо всеми, повесив на самом высоком дереве»61.
      Крепость пала внезапно. Как-то под вечер эсты решили сделать вылазку, чтобы поджечь построенную ливонцами осадную башню. Для этого, проделав в стене проем, они стали пускать в нее горящие колеса. В ответ ливонцы бросились в стремительную атаку на крепостной вал. Через проделанную защитниками брешь в стене им удалось ворваться в город. «Когда уже много тевтонов вошло в замок, за ними двинулись лэтты и некоторые из ливов. И тотчас стали избивать народ, и мужчин, и даже некоторых женщин, не щадя никого, так что число убитых доходило уже до тысячи. Русские, оборонявшиеся дольше всего, наконец, были побеждены и побежали сверху внутрь укрепления; их вытащили оттуда и перебили, всего вместе с королем около двухсот человек. Другие же из войска, окружив замок со всех сторон, не давали никому бежать. Всякий, кто, выйдя из замка, пытался пробраться наружу, попадал в их руки. Таким образом, изо всех бывших в замке мужчин остался в живых только один — вассал великого короля суздальского, посланный своим господином вместе с другими русскими в этот замок. Братья-рыцари снабдили его потом одеждой и отправили на хорошем коне домой в Новгород и Суздаль сообщить о происшедшем его господам»62.
      Надежды Вячко на то, что к нему на помощь придет новгородско-псковская дружина, и он сможет отразить нападение, так и не оправдались. Согласно Генриху, это объясняется тем, что к тому времени, как русское войско готово было выступить, Дерпт уже пал: «Новгородцы же пришли было во Псков с многочисленным войском, собираясь освобождать замок от тевтонской осады, но услышав, что замок уже взят, а их люди перебиты, с большим горем и негодованием возвратились в свой город»63.
      По версии Татищева, город был взят немцами не штурмом, а коварством, а сам князь и бояре попали в плен и, несмотря на их «слезные» мольбы, «чтоб яко пленных не губили», были казнены. При этом Татищев упрекает ливонцев, что они поступили не как рабы божии, а как слуги дьявола. Хотя, в данном случае, казнь плененного Вячко и его сторонников скорее следует рассматривать как запоздалую, но адекватную месть за его преступления64.
      Сообщение Татищева отличается от рассказа ЛХГ, согласно которому защитники Юрьева мужественно сопротивлялись, а Вячко вместе со своей дружиной героически пал в бою, а не попал в плен, как это утверждает родоначальник отечественной историографии. Впрочем, в данном случае позднейшая историография следует версии ЛХГ, согласно которой гибель Вячко выглядит героической65.
      Разорив город, ливонцы, видимо опасаясь нападения со стороны Новгорода, ушли. Однако поскольку новгородцы не делали попыток вернуть город, и между сторонами был заключен мир, то в скором времени они вернулись и отстроили город заново66.
      Но на этом история князя Вячко не закончилась. В целях обоснования своих притязаний на ливонские земли потомки немецких рыцарей вели свою генеалогию от русских князей или ливских вождей, древних властителей этих земель67.
      Согласно Таубе, Софья, единственная дочь Вячко, была обручена с немецким рыцарем Дитрихом фон Кокенгаузеном. От нее якобы пошел ливонский графский и баронский род Тизенгаузенов68. Представители этого рода оказали значительное влияние на историю Ливонии, Польши, Швеции и России. Один из его известнейших представителей — Фердинанд Тизенгаузен, адъютант и зять фельдмаршала Кутузова, ставший историческим прототипом Андрея Болконского из романа Льва Толстого «Война и мир».
      Уроженец Ревеля, он уехал в Петербург, стал офицером и женился на дочери М.И. Кутузова Елизавете Михайловне. В сражении под Аустерлицем 20 ноября 1805 г. подполковник граф Фердинанд Тизенгаузен остановил расстроенный французским огнем и отступавший батальон, подхватил упавшее знамя и увлек солдат в атаку, был тяжело ранен и скончался69.
      Одним из потомков рода Тизенгаузен был близкий друг Лермонтова гусар Пётр Павлович Тизенгаузен.
      Следует отметить и еще одного представителя этой фамилии, имеющего непосредственное отношение к отечественный историографии. Это историк-востоковед, нумизмат, член-корреспондент Императорской Санкт-Петербургской Академии наук по разряду восточной словесности, автор не потерявшего актуальность труда «Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды» Владимир Густавович Тизенгаузен (1825—1902 г.)70.
      Так, спустя столетия, потомки некогда непримиримых врагов внесли вклад в служение общему делу. И в этом заключается главный урок данной истории.
      Примечания
      1. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. III. М.-Л. 1950, л. 96.
      2. ГЕНРИХ ЛАТВИЙСКИЙ. Хроника Ливонии. М.-Л. 1938.
      3. «... князь Вячек Борисович, яко мудрый и в воинстве храбрый...» ТАТИЩЕВ В.Н. Собрание сочинений. История Российская. Т. III. М. 1994. с. 213.
      4. Хроника Ливонии Генриха Латыша (ЛХГ), с. 236.
      5. ОЛСОН М. Власть и процветание: Перерастая коммунистические и капиталистические диктатуры. М. 2012, с. 33—42.
      6. Там же, с. 36.
      7. ВОЙТОВИЧ Л. Княжа доба: портрети елгги. Бгла Церква: Олександр Пшонювський. 2006, с. 293.
      8. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 201—204.
      9. РАПОВ О.М. Княжеские владения на Руси в Х — первой половине XIII в. М. 1977, с. 193.
      10. STRYJKOWSKIJ M. Kronika Polska, Litewska, Zmudzka i wszystkiej Rusi. Т. I. Warszawa. 1846, с. 241—242.
      11. ЛХГ, с. 489, примечание 48.
      12. Там же, с. 92—93.
      13. Там же, с. 85.
      14. Там же, с. 93.
      15. «Так вот получив позволение, а вместе и дары от короля полоцкого, Владимира (Woldemaro de Ploceke), которому ливы, еще язычники, платили дань, названный священник смело приступил божьему делу, начал проповедовать ливам и строить церковь в деревне Икесколе». Там же, с. 71.
      16. СОЛОВЬЁВ С.М. Сочинения. Кн. II. М. 1988, с. 612.
      17. ЛХГ, с. 102.
      18. Там же, с. 103.
      19. Там же.
      20. Там же, с. 107.
      21. «Проведя в самой дружественной обстановке в доме епископа много дней, он наконец попросил епископа помочь ему против нападений литовцев, предлагая за это половину своей земли и своего замка. Это было принято, епископ почтил короля многими дарами, обещал ему помощь людьми и оружием, и король с радостью вернулся домой». Там же, с. 107—108.
      22. Там же, с. 114.
      23. «Однажды ночью слуги Даниила поднялись вместе с ним самим и быстро двинулись к замку короля. Придя на рассвете, они нашли спящими людей в замке, а стражу на валу мало бдительной. Взойдя неожиданно на вал, они захватили главное укрепление; отступавших в замок русских, как христиан, не решились убивать, но угрозив им мечами, одних обратили в бегство, других взяли в плен и связали. В том числе захватили и связали самого короля, а все имущество, бывшее в замке, снесли в одно место и тщательно охраняли». Там же.
      24. Там же.
      25. Там же.
      26. Там же, с. 115.
      27. Там же.
      28. Там же.
      29. Там же.
      30. Там же.
      31. Там же, с. 116.
      32. Там же, с. 489, примечание 48.
      33. Там же, с. 153.
      34. Один из этапов этой войны Генрих описывает так: «Не имели покоя и сами они, пока в то же лето девятью отрядами окончательно не разорили ту область, обратив ее в пустыню, так что уж ни людей, ни съестного в ней не осталось. Ибо думали они либо воевать до тех пор, пока уцелевшие эсты не придут просить мира и крещения, либо истребить их совершенно». Там же, с. 172.
      35. «Жители Унгавнии, чтобы отомстить русским, поднялись вместе с епископскими людьми и братьями-рыцарями, пошли в Руссию к Новгороду (Nogardiam) и явились туда неожиданно, опередив все известия, к празднику крещения, когда русские обычно больше всего заняты пирами и попойками. Разослав свое войско по всем деревням и дорогам, они перебили много народа, множество женщин увели в плен, угнали массу коней и скота, захватили много добычи и, отомстив огнем и мечом за свои обиды, радостно со всей добычей вернулись в Одемпэ». Там же.
      36. Там же, с. 189.
      37. Там же.
      38. Там же, с. 215.
      39. Там же, с. 214.
      40. Там же, с. 218.
      41. Там же, с. 219.
      42. Там же, с. 221.
      43. Там же, с. 222.
      44. Там же, с. 225.
      45. Там же, с. 226.
      46. Там же, с. 227—231.
      47. Там же, с. 232.
      48. Там же.
      49. Там же. Новгородская первая летопись сообщает об этом походе так: «Пришел князь Ярослав от брата, и идя со всею областью к Колыване [Ревелю], и повоевав всю землю Чюдьскую, а полона приведя без числа, но город не взяли, злата много взяли, и вернулись все здоровы». НПЛ, л. 95об.
      50. ЛХГ, с. 232.
      51. Там же, с. 232.
      52. КОСТОМАРОВ Н.И. Русская республика (Севернорусские народоправства во времена удельно-вечевого уклада. История Новгорода, Пскова и Вятки). М. 1994, с. 220.
      53. «... король Вячко (Viesceka) со своими дорпатцами: он был ловушкой и великим искусителем для жителей Саккалы и других соседних эстов». ЛХГ, с. 235.
      54. Там же, с. 234—235.
      55. И не захотел король [князь Вячко] отступиться от них [мятежных эстов], так как, давши ему этот замок с прилегающими землями в вечное владение, новгородцы и русские короли обещали избавить его от нападений тевтонов. И собрались в тот замок к королю все злодеи из соседних областей и Саккалы, изменники, братоубийцы, убийцы братьев-рыцарей и купцов, зачинщики злых замыслов против церкви ливонской. Главой и господином их был тот же король, так как и сам он давно был корнем всякого зла в Ливонии: нарушив мир истинного миротворца и всех христиан, он коварно перебил преданных ему людей, посланных рижанами ему на помощь против литовских нападений, и разграбил все их имущество». Там же, с. 236.
      56. Там же, с. 237.
      57. Там же, с. 238.
      58. Там же, с. 236.
      59. Там же, с. 238.
      60. «Надо взять этот замок приступом, с бою и отомстить злодеям на страх другим. Ведь во всех замках, доныне взятых ливонским войском, осажденные всегда получали жизнь и свободу: оттого другие и вовсе перестали бояться». Там же.
      61. Там же, с. 239.
      62. Там же, с. 239—240.
      63. Там же, с. 240.
      64. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 213—214.
      65. Например: «Русские воины во главе с Вянко, засев в центральном внутри-крепостном укреплении сражались дольше всех пока не погибли смертью храбрых». История Эстонской ССР. Таллин. 1952, с. 50.
      66. У Татищева есть сообщения о неудачной попытке вернуть Юрьев в 1224 г.: «И новогородцы, собрався с войски, пошли и Ливонию на немец, хотясче Юриев возвратить. И пришед в землю их, не взяв ведомости о войске, разпустили в загоны. А немцы, совокупясь с ливонцы, пришед на новогородцов, многих побили и мало их возвратилось». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 214.
      67. ЛХГ, с. 483, примечание 37.
      68. «Многовековая традиция Тизенгаузенов (впрочем, письменно закрепленная только в XVI в.) считает Вячко родоначальником этой семьи». Там же, с. 490, примечание 48.
      69. МИХАЙЛОВСКИЙ-ДАНИЛЕВСКИЙ А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб. 1844, с.183—184.
      70. ТИЗЕНГАУЗЕН В.Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой орды. Т. I. Извлечения из сочинений арабских. СПб. 1884. Т. II. М.