Васильев Л. С. Великая Китайская стена

   (0 отзывов)

Saygo

Васильев Л. С. Великая Китайская стена // Вопросы истории. - 1971. - № 1. - С. 204-212.

"Китайская стена", "укрыться за китайской стеной" - эти и им подобные выражения в нашем языке стали крылатыми, вошли в широкий обиход. Их смысл ясен каждому: оградиться стеной и жить за ней (разумеется, "стена" здесь чаще всего лишь метафора), отгородить себя от всех других, замкнуться в себе и очень мало интересоваться тем, что происходит вокруг. Корни этих выражений уходят в глубь веков, а связаны они с теми представлениями о китайской цивилизации, которые сложились у европейцев после первых контактов с Китаем и укрепились, когда в Европе стало известно о существовании мощного сооружения, охватывающего Китай почти на всем протяжении его северных сухопутных границ, от берегов Желтого моря до Тибета.

Великая китайская стена ("Ваньли чан-чэн" - "стена длиной в 10 тысяч ли") - одно из самых грандиозных сооружений древности. За тысячелетия своего существования она неоднократно ремонтировалась, перестраивалась, изменяла свой облик. К стене пристраивались новые участки и дополнительные ответвления, в результате чего общая длина всех ее линий (3930 миль) вдвое превысила первоначальную длину (1850 миль)1. Однако основной профиль сооружения от Шань-хайгуаня на востоке до Цзяюйгуаня на западе, со всеми его сторожевыми башнями, сигнальными вышками и гарнизонными поселениями, приобрел свои законченные формы еще в III в. до н. э., во времена императора Цинь Ши-хуанди.

Этот правитель вошел в историю как властный и жестокий деспот, железной рукой ломавший старые и устанавливавший новые порядки в созданной им империи. Рушились привычные жизненные устои, горели на кострах древние книги; бывшие удельные князья и аристократы теряли свое влияние и имущество, а их крестьяне, став подданными императора, все острее ощущали увеличивавшийся с катастрофической быстротою гнет новых налогов и повинностей. Миллионы крестьян были оторваны от земли и от своих семей для выполнения задуманной императором гигантской программы общественных работ. Наряду с возведением императорских дворцов и строительством столицы крупнейшим объектом в этой программе была Великая стена.

Ortelius_1584.thumb.jpg.078801bd7bb7dfb2

Peking.thumb.jpg.54bec6bbd0326a8f1a6b2e4

Great_Wall_and_a_Tower.jpg.53d63a6bdbb59

Tower.jpg.9aed5b11b979cc38f5bd5147b56906

Allom.thumb.jpg.955d766de52052d7ed725ec7

Great_Wall_of_China.thumb.jpg.953232345a

Eight_Route_Army_in_Shanxi.jpg.6f9f03738

Что же побудило взяться за ее сооружение? Вопрос не так прост, как может показаться с первого взгляда. Обычно принято считать, что стена была воздвигнута для защиты от набегов кочевников. Действительно, жившие к северу от плодородных северокитайских равнин племена степняков издревле совершали время от времени набеги на древнекитайские царства. Для защиты от таких набегов сооружались защитные валы еще задолго до Цинь Ши-хуанди. Подобные валы возводились в эпоху Чжаньго ("Враждующие царства", V - III вв. до н. э.) и на северных и на южных границах и служили защитой от вторжения не только степняков-кочевников, но и войск соседних китайских царств2. Однако на южных границах стен и валов было сравнительно немного, тогда как северные границы северокитайских государств уже на рубеже IV - III вв. до н. э. были покрыты ими почти сплошь. Это обстоятельство является достаточно веским аргументом против общепринятого взгляда, будто стена Цинь Ши-хуанди была сооружена прежде всего и главным образом для защиты от набегов кочевников. Защитный вал, построенный до первого императора, был достаточно крепок и вполне удовлетворял требованиям, которые могли предъявляться к сооружениям такого рода. Следует добавить, что и кочевые племена, обитавшие к северу от Китая, в эпоху Цинь Ши-хуанди были слабы и раздробленны, переживали еще период постепенной консолидации и не представляли собой серьезного источника тревог и беспокойств, как это имело место несколько позже, с начала эпохи Хань. Синологи, изучавшие историю создания стены и взаимоотношений китайцев с их северными соседями, обратили особое внимание на некоторые другие аспекты проблемы, подчас остающиеся в тени, несмотря на их первостепенное значение. Прежде всего это касается роли стены как могучей преграды не только для кочевых народов, но и для самих китайцев3. Стена должна была служить крайней северной линией возможной экспансии китайцев, той линией, которая предохраняла подданных "Срединной империи" от перехода к полукочевому образу жизни, от слияния с "варварами". Разумеется, для этого одних лишь защитных валов было недостаточно; требовалась мощная, надежно отделявшая территорию Китая преграда. К тому же стена, резко разграничивавшая две различные природные зоны, два типа экономики - земледельческий и скотоводческий, была призвана четко зафиксировать границы китайской цивилизации, способствовать консолидации только что составленной из ряда завоеванных царств единой империи, противопоставившей себя "варварскому" миру. В этой связи интересна одна из бытующих в Китае легенд о причинах сооружения стены. Как-то душа спящего Цинь Ши-хуанди взлетела на Луну и оттуда бросила взгляд на Землю. С заоблачных высот его империя казалась лишь маленькой точкой. Вот тогда-то и появилась у императора идея соорудить стену, которая окружала бы всю империю, превратив ее тем самым в "единую семью"4.

Видимо, потребность в политической консолидации действительно сыграла свою роль как одна из побудительных причин сооружения стены. Разумеется, строительство столь грандиозного объекта поднимало также престиж нового императора и являлось орудием его экономической политики. Важно, однако, сказать о еще одном, на первый взгляд несколько неожиданном для серьезного научного анализа обстоятельстве, на которое как на чуть ли не основной стимул для возведения стены обратил внимание один из первых исследователей проблемы, У. Гейл. Цинь Ши-хуанди был очень суеверен. Отрицательно относясь к конфуцианству, в котором император видел враждебную идеологию, император симпатизировал сторонникам даосской религии, верил в их поиски бессмертия, астрологические выкладки, толкования снов и вообще был склонен к мистике. Существует такая легенда: императору приснился сон, будто один заяц держит в руках солнце, а другой хочет отнять его, затем появляется третий, черный заяц и забирает солнце себе. Проснувшись, император потребовал под страхом смертной казни объяснить ему смысл виденного. Тогда один из приближенных предположил, что речь шла о том, как два враждующих китайских царства были побеждены пришельцем извне. Чтобы избежать такого рода опасности, следует соорудить стену5.

Эта легенда представляется продуктом более позднего мифотворчества; в ней идет речь об угрозе со стороны "черного зайца". Со словом "черные" у китайцев обычно ассоциировались кочевые племена, обитавшие на северных границах Китая в эпоху средневековья. Не случайно и то, что здесь сделан упор на опасность извне, тогда как во времена Цинь Ши-хуанди эта опасность не представлялась еще серьезной. Но легенда интересна тем, что она связывает решение строить стену именно с вещим сном императора, то есть с его суевериями и предрассудками. В работе Гейла даже ставится вопрос о том, нет ли оснований полагать, что суеверный император видел в строительстве стены в первую очередь защиту от злых духов суровых северных районов. Не можем ли мы увидеть в ломаных очертаниях стены образ гигантского извивающегося дракона, навеки застывшего и надежно охраняющего спокойствие и благополучие империи?6.

Предположения Гейла не получили поддержки со стороны других исследователей, которые по-прежнему обращали внимание на более "материальные" причины сооружения стены. Однако едва ли правильно вовсе отметать эти предположения как несостоятельные: зафиксированный источниками суеверный характер первого императора с его склонностью к мистике даосского толка делает гипотезу Гейла достаточно правдоподобной. И, уж во всяком случае, очевидно, что не однозначный импульс, а весьма сложный комплекс причин и обстоятельств самого различного плана побудил Цинь Ши-хуанди принять решение о возведении стены, призванной навечно закрепить северные границы Китая и отгородить "Срединную империю" от воздействий извне, максимально ограничив ее контакты с внешним миром.

Сооружение стены велось исключительно быстрыми темпами и заняло не более 9 - 10 лет. По приказу императора на северные границы страны в 221 г. до н. э. была послана трехсоттысячная армия во главе с полководцем Мэн Тянем, на которого и была возложена задача построить стену. Эта нелегкая работа стоила немалых средств и сил. Мэн Тянь должен был не просто соединить существовавшие прежде защитные валы, заполнив разрывы между ними: в его задачу входило создание принципиально нового сооружения, в основном из камня и кирпича, с различного рода фортификационными укреплениями. При этом надо иметь в виду, что значительная часть стены располагалась в горных районах, доступ к которым был затруднен. Мэн Тянь начал с того, что создал в непосредственной близости от линии стены по всему ее фронту 34 основные базы, которые были связаны дорогами с южными районами страны. На базы под строгой охраной направлялись нескончаемые обозы со строительными материалами и продовольствием, а также мобилизованные для обслуживания стройки крестьяне. А оттуда материалы, продовольствие и людские ресурсы распределялись по расположенным неподалеку от них гарнизонным поселкам, где жили строители. Каждый из поселков, в свою очередь, рассылал строителей, оборудование и запасы на переднюю линию стройки, в районы сооружения сторожевых башен. С возведения башен, число которых достигало 25 тыс., и начались строительство и реконструкция прежних защитных валов. Башни были неодинаковыми по размеру и сооружались, как и вся стена, из различных материалов, однако каждая из них являла собой внушительное строение в форме усечённой квадратной пирамиды шириною и высотою около 12 метров. Башни располагались на расстоянии, не превышавшем "два полета стрелы", и соединялись толстой отвесной стеной высотою около 7 м и шириною, достаточной для того, чтобы по ней могла пройти шеренга из восьми человек7.

Как же производилась демаркация границы и выбиралась трасса будущей стены, особенно в тех случаях, когда стена сооружалась заново? Легенда, известная едва ли не каждому китайцу, гласит, что первый император имел волшебную белую лошадь, которая с легкостью преодолевала и горы и долины. Верхом на этой лошади Цинь Ши-хуанди самолично проехал по трассе будущей границы. Там, где лошадь оступалась (а это происходило примерно трижды на протяжении каждого ли, то есть полукилометра), возводили сторожевую башню. Разумеется, в действительности все было и проще и сложнее. "Ваньли чанчэн" проходила по северной границе Китая и создавалась с учетом уже существовавших валов, которые в свое время тоже с достаточной тщательностью отграничивали плодородные территории земледельческих равнин от горных и степных безлюдных районов, малопригодных для земледелия и населенных сравнительно редкими ордами кочевников. В тех случаях, когда трасса создавалась заново, строители учитывали природные условия местности, степень ее доступности, обитаемость, наличие дорог, возможность доставки материалов. Насколько можно судить по результатам, линия стены должна была служить наиболее удачно выбранным водоразделом между коренными районами Китая и "варварскими" территориями, лежавшими к северу. Подразумевалось, что земли к северу от стены уже не являются китайскими. Линия стены от побережья (Шаньхайгуань) и до излучины Хуанхэ проходила примерно по 40-й параллели, оставляя к югу плодородные долины среднего и нижнего течения Желтой реки. После пересечения реки стена шла южнее, отграничивая с юга расположенные в районе излучины пустынные и степные земли Ордоса. Далее, вторично форсировав Хуанхэ, линия стены снова поднималась к северу, достигая в своем конечном пункте (Цзяюйгуань) все той же 40-й параллели. Исследователи специально подчеркивают, что с точки зрения природно-географических условий район расположения стены представлял и представляет собой своеобразную переходную зону, состоявшую из ряда полос, которые, по существу, определяют грань между кочевым севером и земледельческим югом. При этом надо иметь в виду, что стена, несмотря на ее ярко выраженную линейность, на деле являла собой достаточно широкую полосу защитных и оборонительных сооружений. Так, с китайской стороны стену предваряли гарнизонные поселения сторожевой охраны, разветвленная сеть различного рода складов и баз. С внешней стороны неподалеку от стены высились сигнальные вышки, своеобразные дозорные пункты сторожевой охраны. Еще дальше в сторону степей уходили специальные башни (числом до 15 тыс.), игравшие роль передовых форпостов пограничной линии8. Кроме того, после сооружения стены часть территории за стеной, особенно в Ордосе, была колонизована китайскими поселенцами9.

Строительство стены в основном было завершено в 213 г. до н. э. Оно дорого обошлось китайскому народу. Кроме трехсоттысячного войска Мэн Тяня, в строительстве стены принимали участие сотни тысяч мобилизованных крестьян. Оторванные от семей, страдавшие от голода и лишений и работавшие буквально на износ, долго они не выдерживали. На смену погибшим присылали новых, но и их ждала та же участь. Буквально вся трасса стены была покрыта костями погибших. По некоторым данным, на этом "самом длинном кладбище в мире" захоронено до 400 тыс. человек10. В памяти народа строительство стены запечатлелось как страшный кошмар и нашло отражение в различного рода сказах, плачах и преданиях о трагической судьбе людей, мобилизованных на стройку. Наиболее известно сказание о Мэн Цзян-нюй, муж которой погиб на строительстве. Не зная о смерти мужа, женщина отправилась к нему с теплой одеждой на зиму. Услыхав весть о его гибели, Мэн так горько рыдала, что обвалилась та часть стены, под которой были погребены останки мужа. Трагедия Мэн была усугублена тем, что она имела несчастье понравиться императору, который выразил желание взять ее к себе. Притворно согласившись на это, дабы иметь возможность достойно похоронить мужа, женщина затем покончила с собой, бросившись в реку11.

Вскоре после окончания строительства стены и последовавшей за этим в 210 г. до н. э. скоропостижной смерти первого императора династия Цинь пала под ударами победоносного крестьянского восстания, предводитель которого основал новую династию - Хань, правившую страной вплоть до III в. н. э. Эпоха Хань была периодом укрепления империи, роста ее вооруженных сил. Она ознаменовалась беспощадными войнами с кочевыми племенами, большими завоевательными походами и отторжением огромных территорий, простиравшихся за пределами Китая. Однако именно в эпоху Хань значение Великой стены как стабильной северной границы выявилось в полной мере, ибо экспансия ханьских императоров была направлена в основном на юг и на запад. Правда, ряд крупных военных экспедиций был предпринят и на севере, где в степных районах жили племена сюнну (гунны), создавшие сильное военно-политическое объединение. В ходе этих экспедиций, равно как и при осуществлении экспансии в сторону Восточного Туркестана, ханьские императоры использовали стену и все ее сооружения в качестве наступательной базы. Тем не менее даже в случае удачных походов территории к северу от стены, как правило, лишь захватывались, но не осваивались победителями. Рано или поздно они снова оказывались во владении кочевых племен, прежде всего сюнну. Стена продолжала быть северной границей империи, а при ханьском императоре У-ди ее линия была даже продолжена на запад, достигнув Дуньхуана, причем под этим прикрытием было создано несколько новых военных поселений и опорных пунктов. Западная часть стены использовалась для организации защиты торговых караванов, шедших по открытому в период Хань "Великому шелковому пути", соединявшему Китай через Восточный Туркестан со странами Запада.

С падением династии Хань ситуация на северных границах Китая значительно изменилась. Внутренняя слабость империя, то и дело дробившейся и управлявшейся существовавшими параллельно династиями, в сочетании с усилившимся натиском кочевников привела к упадку роли стены как пограничного рубежа. Вторжения кочевников и "варваризация" Северного Китая в III - VI вв. свидетельствуют об упадке защитной функции стены. Однако эта функция была далеко не единственной и, видимо, даже не главной. По существу, намного более важную роль играла функция "консолидирующая". Оказавшись за стеной, во внутреннем Китае с его земледельческим населением и традиционной конфуцианской культурой, племена-завоеватели тем самым не только отрывались от привычной для них сферы обитания, но и вынуждены были существовать в условиях ограниченных стеной контактов с внешним миром, в частности с миром кочевников. Результатом явился процесс китаизации завоевателей, который намного перекрывал параллельный процесс "варваризации" и приводил к тому, что бывшая "варварская" династия за короткий срок превращалась в обычную" китайскую. Китаизированные потомки завоевателей воспринимали это как должное и, оказавшись теперь уже китайскими императорами, в свою очередь, предпринимали меры по упрочению своей власти и укреплению государственных границ. В частности, все они уделяли должное внимание ремонту, восстановлению и реконструкции стены, а подчас пристраивали к ней новые участки.

"Консолидирующая" функция стены стала наиболее отчетливо преобладать после воссоединения империи при династиях Суй (VI - VII вв.) и Тан (VII - X вв.). Так, в начале VII в. императором Янь-ди была возведена еще одна секция стены, к востоку от излучины Хуанхэ, и проведены восстановительные работы на других участках. По свидетельству источников, на этих работах трудилось около миллиона строителей. Из них свыше половины погибло12. Возможно, что Янь-ди предпринял столь серьезные и так дорого обошедшиеся народу работы по реконструкции стены в связи с активизацией к северо-западу от Китая восточнотюркского каганата. Однако огромное значение имело и стремление Янь-ди с помощью этой стройки и других аналогичных мероприятий (реконструкция Великого канала) поднять свой престиж как объединителя империи и внести вклад в консолидацию страны, долгие века пребывавшей в состоянии раздробленности. В том, что это предположение имеет основания, убеждает и политика танского императора Тай-цзуна, взошедшего на престол спустя каких-нибудь два десятка лет после окончания упомянутых работ. Тай-цзун относился откровенно пренебрежительно к оборонительным возможностям стены. Своим генералам, отправлявшимся на войну с тюрками, он заявлял, что считает их "более эффективной Великой стеной, нежели ту, которую отстроил Янь-ди". Тай-цзун видел в стене главным образом элемент консолидации страны. Не случайно именно он издал эдикт, воспрещавший китайским подданным без специального разрешения выходить за пределы стены, - эдикт, побудивший в 629 г. знаменитого впоследствии буддийского путешественника Сюань-цзана покинуть страну крадучись, ночью, под градом стрел пограничной охраны13.

С X в. политическая карта Северного Китая стала подвергаться сильным изменениям. На северо-западных границах страны появилось Си-Ся, государство тангутов; на северных и северо-восточных - Ляо, государство киданей. Оба они испытали сильное влияние китайской культуры. Однако для империи Сун, основная территория которой располагалась к югу от Хуанхэ, они были враждебными, "варварскими" государствами, от которых императоры вынуждены были откупаться данью. В этих условиях стена уже не могла играть прежней роли в истории Китая. Поделенная между Си-Ся и Ляо, она оказалась для собственно китайской империи Сун чем-то вроде недосягаемой мечты, символом былой мощи. Напротив, теперь уже для Си-Ся и особенно для Ляо стена играла консолидирующую роль. Характерно, что киданьские правители не только уделяли внимание ремонту и восстановлению прежних линий, но и строили новые, в том числе на южных границах, то есть там, где Ляо граничило с империей Сун. Сооружение укреплений на этих участках в корне меняло концепцию о стене как о грани между миром кочевников и земледельческой цивилизацией. Для Ляо стена была просто пограничной линией, имевшей одновременно и защитные и консолидирующие функции, столь важные для жизнеспособности молодого государства.

Государство Ляо просуществовало недолго. В начале XII в. оно было разгромлено пришедшими с севера чжурчженями, действовавшими в союзе с Сун. Чжурчжени основали новое государство - Цзинь, многое переняли из китайской культуры и государственности и продолжили политику украшения стены. Правда, значительная часть ее проходила как раз посредине их государства. Однако чжурчжени построили к западу от современного Пекина дополнительные линии, сыгравшие впоследствии определенную роль в их борьбе с монголами. В начале XIII в. монгольские племена начали продвижение в сторону Китая, завоевав сначала государство Си-Ся. Затем, перейдя через стену, они подступили к цзиньской столице Яньцзину (Пекину), подход к которой закрывала вторая линия стены, почти неприступной в этих гористых районах Восточного Китая.

Несколько раз атаковали ее монголы, но все было напрасно. Подкрепленная свежими силами, монгольская армия обошла цзиньские войска с тыла, и только тогда проход в стене был открыт. Завоевав Цзинь, а затем империю Сун, монгольские ханы основали империю Юань, правившую Китаем на протяжении столетия. Центр политической жизни страны переместился на север, а столицей вновь объединенного Китая стал Пекин.

При династии Юань, когда границы империи монгольского хана выходили далеко за пределы собственно Китая, значение стены, по-видимому, свелось к минимуму. Можно полагать, что политическая роль стены оказалась практически ничтожной. Показательно, что Марко Поло, первый из европейцев описавший в своей книге Китай, вообще не упоминает о стене. Едва ли она к этому времени настолько пришла в упадок, что превратилась в нечто несущественное. Видимо, здесь сыграло свою роль другое: к стене в эпоху Юань относились как к бесполезному пережитку далекого прошлого. Все переменилось лишь с изгнанием монголов и воцарением новой, на этот раз чисто китайской династии Мин, основатель которой пришел к власти на гребне победоносного крестьянского восстания. Были восстановлены прежние границы страны, северная линия которых, как и встарь, проходила вдоль стены. Столицей страны в 1421 г. снова стал Пекин, а близость его к северным границам побудила минских императоров уделить особое внимание укреплению стены, символизировавшей теперь незыблемость китайских границ и территории.

С начала XV в. началась энергичная деятельность по генеральной реконструкции всей линии стены. Работы шли медленно, но основательно. Они продолжались с перерывами свыше двух столетий и достигли своего наивысшего размаха в царствование Ваньли, одного из наиболее известных и могущественных минских императоров. В ходе этих реставрационных работ были обновлены, укреплены и заново воздвигнуты все сторожевые башни и сигнальные вышки. В ряде случаев башни модернизировали и снабдили добавочными укрепленными проходами. Изменился и внешний облик стены, верхняя часть которой обзавелась зубчатым бруствером и приняла тот вид, который знаком почти каждому по многочисленным фотографиям. В тех районах, где этого раньше не делалось, укрепили камнями фундамент, а повержность стены облицевали каменными глыбами или большими кирпичами. Вдоль всей линии стены соорудили до 1200 укрепленных фортов и гарнизонных поселений. В районе фортов в XV в. некоторые сторожевые башни впервые в истории страны были оснащены пушками, получившими у китайцев наименование "Да цзянь-цзюнь" ("Большой генерал"). Гарнизонная служба, сторожевая охрана, сигнальные дозоры, своевременное обеспечение дозорных запасами оружия и продовольствия - все это было поставлено на серьезную основу. После проведенной реконструкции охранительная функция стены выступила на передний план. Оно и не удивительно: к этому вынуждали столетия господства иноземных династий.

Заслуги Ваньли в укреплении и реконструкции стены чрезвычайно велики. Как сообщает У. Гейл, в начале XX в., когда он проезжал вдоль трассы стены, некоторые из местных жителей считали именно Ваньли создателем стены и даже расшифровывали ее китайское наименование как "стена Ваньли"14. Однако эпоха Ваньли была своеобразной "лебединой песнью" китайской стены. С его смертью ситуация в стране заметно изменилась. Силы империи оказались подорванными, наступил период упадка, сопровождавшийся ростом голода, бедствий и лишений. Нарушилось, в частности, снабжение гарнизонов, расположенных вдоль стены. Перестали выплачивать жалованье солдатам. Усилилось дезертирство, так что заботливо налаженная сторожевая охрана заградительного кордона стала рушиться. Близлежащие военные поселения приходили в упадок и забрасывались. К этому времени на северных границах страны появился новый опасный враг - маньчжуры, правитель которых Нурхаци в 1616 г. объявил себя императором. Натиск маньчжур все усиливался. Уже в 1629 г. преемник Нурхаци Абахай предпринял дерзкий рейд к Пекину, прорвав укрепления в районе Шаньхайгуаня. Только умелый маневр командующего местными войсками У Сан-гуя, угрожавшего отрезать армию Абахая и запереть ее в ловушке, побудил маньчжурского предводителя отступить. Однако последующие военные экспедиции Абахая оказались более успешными, а в 1635 г. усилившийся Абахай присвоил своей династии наименование Цин.

Кризис минской империи завершился мощным народным восстанием, в результате которого к власти в 1644 г. пришел крестьянский вождь Ли Цзы-чэн. Новый император был весьма озабочен положением дел на северо-восточных границах, так что одним из первых его шагов явились переговоры с командующим войсками в районе Шаньхайгуаня У Сань-гуем. Однако исход переговоров оказался трагическим для судеб страны. Как сообщают историки, отец и любимая наложница У Сань-гуя оказались во власти Ли Цзы-чэна. Молодая женщина понравилась императору, и он, нарушив свое обещание, взял ее в гарем. Разгневанный У Сань-гуй вступил в сговор с маньчжурами, открыл им ворота в стене и с помощью маньчжурской кавалерии разбил войско Ли Цзы-чэна. У Сань-гуй и маньчжурский предводитель вошли в Пекин. Ожидали, что будет восстановлена династия Мин, но в этот момент маньчжуры заявили, что они сами намерены основать новую династию. Попытки У Сань-гуя превратить маньчжурского императора в свою марионетку не имели успеха, а его восстание против новой династии было подавлено. В короткий срок маньчжуры распространили свою власть на всю страну. Началась эпоха правления новой, последней в истории Китая императорской династии Цин.

С завоеванием Китая маньчжурами и воцарением Цин наступил период упадка значения Великой стены. Серия походов императора Канси (1661 - 1722 гг.) привела к захвату маньчжурской империей значительных территорий к северу от стены. Захватническая политика Канси была продолжена его внуком Цяньлуном (1736 - 1795 гг.). В результате их экспансионистской внешней политики к собственно Китаю были присоединены обширные территории Синьцзяна, Монголии и Тибета. Во власти маньчжурских императоров оставалась и их родина, Маньчжурия. Захват значительных территорий к северу от стены лишил ее одной из основных функций - защитной, оборонительной. Не случайно Цяньлун с гордостью заявлял, что он установил мир в "Поднебесной" и что теперь нет нужды в сторожевых башнях и не нужно более зажигать сигнальные огни на вышках стены. Была сведена к минимуму и консолидирующая функция стены. В задачу династии не входило сплачивать население внутристенных районов в противовес населению внешних территорий.

Правда, это не означало, что между теми и другими различия исчезли. Напротив, они оставались весьма существенными. Колонизация застенных территорий осуществлялась силами прежде всего военных поселений и гражданской администрации. Массовых переселений крестьянства вплоть до конца XIX в. не наблюдалось, а на территорию Маньчжурии китайцы не допускались вовсе. Пожалуй, единственной серьезной функцией, которую продолжала выполнять стена при маньчжурах, была ограничительная, то есть ограничивавшая распространение подданных "Срединной империи" за пределы стены. Иными словами, несмотря на присоединение к Китаю завоеванных Канси и Цяньлуном территорий к северу от стены, все эти земли по своему статусу да и по существу не были приравнены к землям внутристенного Китая15. Между теми и другими высилась стена, которая по-прежнему, хотя уже далеко не в столь полном объеме, как раньше, была рубежом, разделявшим исконные земли Китая и недавно завоеванные колонии, населенные по преимуществу некитайским населением, этнически резко отличавшимся от китайцев. Более того, не только иностранцы, но и сами китайцы даже в начале XVII в. продолжали считать стену именно границей, как об этом убедительно свидетельствуют, например, данные отчета о поездке в Китай первой русской экспедиции во главе с И. Петлиным (1618 г.): "И мы у китайских людей спрашивали: для чего та стена делана от моря и до Бухар и башни стоят на стене часто? И китайские люди нам сказывали, та де стена ведена от моря и до Бухар потому, что 2 земли - одна земля Мугальская, а другая Китайская, и то промеж землями рубеж..."16.

Таким образом, политическое и военно-стратегическое значение стены практически резко уменьшилось. Кроме того, с течением веков все возрастала роль стены как великого памятника прошлого, своеобразного символа китайской цивилизации. Не случайно в то время, как многие участки стены за ненадобностью приходили в упадок и разрушались, те ее части, которые стояли близ дорог, заботливо сохранялись и восстанавливались. Иностранцы, прибывавшие в Китай сухопутным путем, обязательно пересекали проходы в стене, вделанные в мощные сторожевые башни и окруженные внушительными крепостными сооружениями. И это всегда производило на них сильное впечатление. Известно, например, как описал такой проход через стену русский посол Н. Спафарий, отдавший в своем отчете о посольстве должное этому грандиозному сооружению. К стене специально возили и прибывшего с юга морским путем первого английского посла Маккартнея, который также не преминул подробно рассказать о ней, заявив, что если вся полуторатысячемильная стена такова, как та часть ее, которую он видел, то это "наиболее изумительное произведение рук человеческих"17.

Престижно-представительная функция стены продолжала не только сохраняться, но и возрастать. Это становилось особенно заметным по мере ослабления и упадка императорского Китая, который упорно цеплялся за архаические представления о необыкновенной роли "Поднебесной" и первом месте "Срединного государства" среди прочих стран мира. Все, что лежало за пределами "Срединного царства", считалось территорией, населенной "варварскими" народами, которые не могли оказать никакого влияния на исключительно самобытную древнекитайскую культуру. Великая стена становилась как бы олицетворением мощи и величия, символом замкнутости и надменности грозной империи, всегда считавшей себя средоточием мудрости, истины и культуры. Как и в далеком прошлом, на протяжении долгих веков и тысячелетий стена являлась символом самого Китая, мерой достижений его цивилизации, олицетворением единства его территории, выразителем потенций его населения.

Стоит заметить, что если для всех других народов "китайская стена" была тесно связана с понятием "закрыться ото всех", "отгородиться", то для самих китайцев Великая стена - это символ мощи, прочности, неприступности. Так с течением времени престижно-представительная функция стены вытеснила остальные. Безусловно, значение стены как памятника культуры первостепенно. Однако постоянное напоминание об этом еще не исключает необходимости оценки географической, социальной и военно-политической роли стены на протяжении всей истории Китая.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. R. Silverberg. The Great Wall of China. Philadelphia. 1965, p. 49.

2. Чжу Се. Ваньли чанчэн сюцзянь ды яньгэ. (История сооружения стены в 10 тысяч ли). "Лиши цзяосюэ", 1955, N 12, стр. 17 - 18; R. Silverberg. Op. cit., pp. 17 - 25.

3. На это обстоятельство обратил внимание О. Латтимор (O. Lattimore. Origins of the Great Wall of China: A Frontier Concept in Theory and Practice. In: O. Lattimore. Studies in Frontier History. "Collected Papers, 1928 - 1958". P. 1962, pp. 98 - 99, 110, 117 etc.).

4. W. E. Geil. The Great Wall of China. L. 1909, p. 155.

5. Ibid., p. 311.

6. Ibid., pp. 207 - 217.

7. R. Silverberg. Op. cit., pp. 44 - 47. Остатки первоначальной стены, сооруженной Мэн Тянем, сохранились в ряде районов, особенно в западной части страны, и поныне.

8. R. Silverberg. Op. cit., pp. 46 - 47.

9. В Ордосе было поселено около 30 тыс. семей, однако из-за того, что ордосские земли были малопригодны для земледелия, освоить их в то время так и не удалось. Начиная с эпохи Хань здесь хозяйничали сюнну (см. O. Lattimore. Op. cit., pp. 111 - 112).

10. R. Silverberg. Op. cit., p. 45.

11. Предание имеет множество вариантов (см. Б. Л. Рифтин. Сказание о Великой стене и проблема жанра в китайском фольклоре. М. 1961).

12. Как сказано в источнике, Янь-ди послал "свыше миллиона работников для строительства стены", причем "из каждого десятка" их "5 - 6 человек умерли" ("Суй-шу". Изд. "Эрши сы ши соинь бонабэнь". В 24-х тт. Пекин. 1958. Т. 9, стр. 10916).

13. R. Silverberg. Op. cit., p. 116.

14. W. E. Geil. Op. cit., p. 71.

15. В ряде трудов проблеме взаимоотношений китайцев с населением завоеванных династией Цин северных, застенных районов уделено много внимания. Специалисты убедительно показали, что все разговоры о том, что Монголия "сотни лет" была китайской, не имеют под собой никакой почвы. Если не говорить о тех временах, когда сам Китай находился под властью монгольских ханов, следует считать монголов лишь союзниками завоевателей Китая, то есть маньчжур (O. Lattimore. Open Door of Great Wall? In: O. Lattimore. Studies in Frontier History, p. 78).

16. Н. Ф. Демидова, В. С. Мясников. Первые русские дипломаты в Китае. М. 1966, стр. 46.

17. R. Silverberg. Op. cit, pp. 200, 206.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Наставление 訓練操法詳晰圖說 (1899)
      Автор: Чжан Гэда
      Интереснейшее наставление по строевой подготовке и обучению владению оружием - "Сюньлянь цаофа сянси тушо" (訓練操法詳晰圖說) - было издано в 1899 г. в Китае.
      Для начала - несколько полезных ссылок:
      Фехтование в кавалерии
      Некоторые страницы (винтовка, строевая подготовка и т.п.)
      Об оригинальном издании
      Некоторые реалии предсиньхайского и синьхайского Китая
      ИМХО, можно и нужно то, что доступно разобрать и перевести.
    • Случайно понравилось
      Автор: Чжан Гэда
      Случайно наткнулся - "понравилось". Особенно с точки зрения апломба говорящего:
      Буду коллекционировать. Ибо!
      Однако такие перлы приходится комментировать.
      1) в 1900 г. только Россия мобилизовала более 170 тыс. солдат для вторжения в Китай. В боях участвовало не менее 20-30 тыс. солдат. На момент штурма Пекина русский контингент был 2-й по численности после японского. Немцы усиленно перебрасывали свою армию в Китай уже в сентябре 1900 г., после взятия Пекина, но войска союзников под командованием Вальдерзее никуда далеко продвигаться не стали - понимали, что сколько не нагоняй из метрополий войск, все равно наступление захлебнется и покатится назад - придется подписывать Заключительный протокол в иных, совершенно неблагоприятных условиях.
      Помогло европейским карателям именно то, что элита Цинской империи спала и видела - как бы согласиться побыстрее.
      2) если японцы так легко и непринужденно все захватили в 1937 г., то что они делали потом почти 8 лет? И зачем они постоянно рвались на Чанша? 4 сражения, однако. 3 проиграны японцами ...
      Открою секрет - справиться с Китаем японцам было не под силу. Поэтому пустили в ход политические маневры (Китай не собирался мириться с японцами и нужны были политические партнеры, которые смогли бы переломить ситуацию). Так появились Мэнцзян, Маньчжоу диго, Нанкинское правительство Ван Цзинвэя и т.п.
      Наступления были именно японские. И именно против войск гоминьдана, страдавших от банальной нехватки современного оружия. На серьезные действия гоминьдановских войск не хватало - только на более или менее адекватную оборону.
      Поставки вооружения из СССР по вполне понятным причинам были сокращены, а от англо-американцев стали существенными только для Y-force в 1942-1943 гг.
      Коммунисты удачно отмежевались от войны, равно как и Синьцзян, в котором правила клика Ма. Не воевали коммунисты против японцев практически никак после 1937 г. (битва 100 полков).
      Ну а для "знатоков" - Квантунская армия располагалась на северо-востоке Китая, на территории Ляодунского полуострова и Маньчжурии. Поэтому и называлась Квантунской - от другого названия полуострова Ляодун (Гуаньдун - в искаженной русской записи Квантун). Как она наступала на Чанша в Хунани - ума не приложу.
      3) в 1950 г. в Корею послали именно бывших гоминьдановских солдат под руководством военачальников КПК. Так было проще решить проблему "перевоспитания" ненадежных частей, перешедших на сторону КПК незадолго до окончания ГВ в Китае.
      Соответственно, и вооружали их из трофейных японских арсеналов - советское оружие им никто не разбежался давать. Оснащенность техникой была слабая. Но в условиях Кореи много танков роли не сыграют - местность не танкодоступная. Намного лучше пехота, насыщенная мобильными огневыми средствами (пулеметы, минометы, базуки, фаустпатроны и т.п.)
      В этом как раз китайцы сильно уступали. Но, тем не менее, если с высадкой "войск ООН" корейцы стали отступать к границе с КНР, то при вводе китайских "добровольцев" ситуация сразу изменилась и "войска ООН" отступили на юг, линия фронта стабилизировалась примерно в районе современной границы (она же - линия демаркации советской и американской зон оккупации в 1945).
      Очень показательно рисует состав китайских частей ситуация с военнопленными - в 1950-1953 гг. "войска ООН" взяли в плен 21 тыс. китайцев. С ними велась усиленная работа. В результате 14 тыс. вернулись в КНР, а 7 тыс. - уехали на Тайвань, куда с Чан Кайши перебрались их родные и близкие.
      4) Фразу "разбить США в Корее?" (с) я не понял. Ибо попахивает чем-то альтернативным. 
      КНДР выстояла. Благодаря нашей помощи + "китайским добровольцам". Что это для США? Поражение. Что это для СССР? Тоже поражение, т.к. КНДР не поглотила территорию современной РК.
      Только если СССР потерпел политическое поражение, США получили по зубам вполне конкретно.
      Пока наши испытывали там новейшие модели истребителей и т.п., американцы нагоняли туда своих и чужих солдат (даже турки и эфиопы отметились, а небезызвестный Чак Норрис служил именно в Корее во время войн 1950-1953 гг., но лихо откосил от передовой, уже попав в Пусан), которым противостояли зачастую не корейцы, а именно китайцы, т.к. после взаимных чисток 1950-го года корейцы (ни северяне, ни южане) не горели желанием рваться в бой на острие удара.
    • Фортификация древних хеттов
      Автор: Неметон
      Раскопки в Зинджирли, Телль-Халафе, Каркемище и других крупных крепостях показывают, что хеттские фортификаторы и строители знали свое дело. Остатки их сооружений служат впечатляющим свидетельством мощи укреплений, которыми они окружали свои города. Стены Богазкея позднего периода Нового царства образуют неровный эллипс длиной более 3 миль. Они окружают участок, который поднимается от старого города на севере к высокому скалистому хребту на юге. Незадолго до падения Нового царства они были продолжены и охватили пологие холмы, ныне известные как Бююккайя. Сначала подготовили не ровную местность, на которой предстояло возвести стены: насыпали земляные дамбы, достигавшие у основания 80 ярдов. На этом фундаменте стояла главная городская стена, состоявшая из внешней и внутренней каменной кладки с разными перегородками, промежутки между которыми были заполнены щебнем. На гребне этого сооружения, на высоте примерно 30 футов, возвышалась еще одна стена из кирпича-сырца, очевидно, увенчанная бруствером.

      Хаттуса

      Такая конструкция характерна для хеттских оборонительных стен где-бы они не воздвигались. Наружная стена была особенно крепка и делалась из массивных камней неправильной формы, но предпочтительно близкой к прямоугольной или пятиугольной. Камни до 5 футов длины вытесывались так, что прилегали друг к другу без известкового раствора. Обе стены укреплены выступающими пятиугольными башнями, расположенными на расстоянии до 100 футов друг от друга. Трое главных проходных ворот имеют по бокам громадные каменные блоки, идущие от наружной до внутренних сторон всей системы. Обе стены стоят на высоком крепостном валу, облицованном с наружной стороны камнем. Доступ в каждые из входных ворот города был устроен следующим образом: вдоль внешней стены, вблизи входа, шел крутой пандус, резко сворачивающий наверху в проход 20-ти футовой ширины между громадными башнями по бокам. В этом проходе первые ворота находились на 14 футов отступя в глубину, а вторые были сооружены заподлицо с внутренней стеной укреплений. Центральные ворота охранялись высокими башнями, к которым примыкали с обеих сторон гребни главной стены. Между этими башнями, несколько позади, стояли ворота, украшенные снаружи бронзовыми рельефами, но уже вторые ворота украшались со стороны города.

      Зинджирли (ворота и общий вид крепости)
      Судя по результатам раскопок, центром хеттского города являлась цитадель, а не храм. Обычно она имела правильную, горизонтальную проекцию, внутри находилось множество жилых и складских помещений, архивы, стены были высокими, башни заканчивались наверху зубцами. Как показывают остатки циклопических стен и башен Хаттусаса, истинной монументальности архитектуре хеттов помешал достичь недостаток времени и неожиданный удар, нанесенный «народами моря».

      В руинах хеттских городов не было обнаружено обширных свободных пространств, которые можно было бы считать площадями. Пространство между выдвинутыми вперед башнями и главными воротами было огорожено боковыми укреплениями, в результате чего возникал защищенный со всех сторон двор. В крупных городах, имевших 2-3 пояса крепостных стен, подобные дворы образовывались между укреплениями и воротами разных линий обороны. На такой двор иноземные купцы привозили свои товары (за городские стены осторожные хетты пускали их крайне редко). Отсюда войско отправлялось в поход. Здесь же, очевидно, собирался панкус, подобно заседанию троянского совета, известному из «Илиады».

      Зинджирли (двор)

      Воины хеттов (Кархемиш)
      В самом южном районе города находились маленькие ворота (Ворота сфинксов) только для пешеходов. Здесь крепостная стена возвышалась всего на 35 футов, однако войти в эти ворота можно было только по двум лестницам, вырубленным в основании крепостной стены, на некотором отдалении по обе стороны ворот.
      Под этими воротами задолго до того, как появилась сама крепостная стена, был прорыт туннель длиной 90 ярдов, который вел к центру города. Подобный туннель являлся одной из характерных особенностей хеттской оборонительной архитектуры. По мнению Герни, он позволял делать внезапные вылазки и контратаковать противника. Однако, как считал Дж. Г. Маккуин, расположение туннеля в Богазкее под южной стеной, противоположной обычному направлению постоянных набегов касков, позволяет предположить, что это — оставленный на крайний случай путь к отступлению. Аналогичные примеры известны в более древних Аладже, Алишаре и Угарите.

      Подземный тоннель (Богазкёй)
      Городская стена, обнаруженная в Алишере, имела сходное строение, но вместо башен — бастионов была выбрана зигзагообразная или ступенчатая форма контура стены, позволявшая вести продольный обстрел лищь в одном направлении; такую планировку следует признать менее удовлетворительной. Многие элементы оборонительной архитектуры Богазкея использовались в фортификации других городов Центральной Анатолии (Алишар, Карахююп). В Аладже крепостные стены в плане скруглены, имеют башни и характерные хеттские укрепленные ворота. Хотя Аладжа и лежит южнее границы с касками, она типичный образец укрепленного пограничного города. Большое здание в центре города обычно описывают как дворец, но оно вполне могло служить казармой для местного гарнизона.
      О распространении хеттского влияния на Киликию во времена Древнего царства может свидетельствовать Мерсиан, где был применен аналогичный способ возведения крепостной стены с угловыми выступающими башнями. Как и в Алишере, здесь внутри и вдоль стен пролегала дорога, по которой в случае необходимости можно было быстро передвигаться защитникам крепости.
      В городе, подобном Богазкею, водоснабжение было трудной проблемой. В районе Сарыкале обнаружены вырубленные в скальном грунте цистерны поперечником 6 и глубиной 9 футов. Однако, этих запасов врядли хватило бы при длительной осаде города. Недалеко от стен крепости, в слое позднего фригийского периода, был раскопан еще один колодец. К нему вела винтовая каменная лестница из 36 ступеней, защищенных с боков стенками высотой ок. 6 футов. Сверху ее охранял пост дозорных, а у подножия стояла крепостная башня. Однако этим колодцем вряд ли пользовались во времена хеттов, т. к. он вырыт на месте ворот хеттской крепости.

      Львиные ворота (Хаттуса)

      Сфинкс из Богазкёй
      Хетты защищались от врагов не только за мощными крепостными стенами. В Богазкее Царские ворота, Львиные ворота, Ворота сфинксов были украшены портальными рельефами, призванными защитить от злых сил. Сфинксы на главных воротах Аладжи выполняли ту же функцию.

      Сфинксы (Аладжа)

      Демоны (Кархемиш)


    • Егорова О. В. Августин де Бетанкур - выдающийся инженер, ученый, создатель Московского Манежа
      Автор: Saygo
      Егорова О. В. Августин де Бетанкур - выдающийся инженер, ученый, создатель Московского Манежа // Новая и новейшая история. - 2009. - № 6. - C. 176-192.
      Августин де Бетанкур был изобретателем и инженером, архитектором и градостроителем, одним из основоположников науки о машинах, членом-корреспондентом Французской академии наук, членом Академии изящных искусств в Мадриде и Экономического общества Испании, Общества земледелия в Лондоне и многих других научных институтов.
      Человек разносторонних интересов и удивительной работоспособности, блестящий ученый-теоретик и практик, он навсегда вошел в историю науки и техники, оставив неизгладимый след в развитии технического прогресса в Испании и на Кубе. Многогранно и наследие Бетанкура в России. Оно свидетельствует о широте тематического диапазона и одновременно о цельности его исследовательских интересов. Он построил архитектурные ансамбли и инженерные сооружения во многих городах Российской империи, основал первое в России высшее инженерно-техническое учебное заведение - Институт корпуса инженеров путей сообщения. По проекту Бетанкура, известного в России как Августин Августинович Бетанкур1, возведены здания Московского Манежа и фабрики Гознак в Петербурге, построена первая землечерпалка с паровым двигателем - прототип современного экскаватора. Его неиссякаемая энергия и неисчерпаемые технические идеи принесли огромную пользу Российскому государству.
      Найденные в архивах не опубликованные ранее материалы позволяют уточнить ряд фактов из биографии Бетанкура, проливают новый свет на некоторые события его жизни и обогащают наши представления о его научной и инженерной деятельности.


      КАНАРСКИЕ ОСТРОВА - РОДИНА БЕТАНКУРА
      Августин де Бетанкур родился 1 февраля 1758 г. в аристократической семье в городе Пуэрто-де-ла-Крус на Тенерифе, самом крупном из Канарских островов.
      О существовании Канарских островов в Европе было известно с древнейших времен. Первые упоминания о Канарах встречаются в "Диалогах" Платона "Тимей" и "Критий", в которых он описывает усеянный горами континент, ушедший под воду в результате природных катаклизмов. Океан не успел поглотить лишь его горные вершины. Многие географы и историки считают, что под Канарскими островами Платон имел в виду Атлантиду - по древнегреческому преданию некогда существовавший огромный континент в Атлантическом океане, плодородный, густонаселенный, но из-за землетрясения опустившийся на дно океана, - или, вернее, то, что от нее осталось. Недаром сами канарцы считают себя потомками атлантов.
      В греческих мифах и поэмах Гомера и Гесиода о Канарах рассказывается как об обители блаженных и саде Гесперид2. Римляне называли их "Счастливыми островами". Прокуратор Испании в 67 г. Плиний Старший в своей "Естественной истории" рассказывает об экспедиции, которую отправил к Канарским островам король-мавр Жуба II. По возвращении из экспедиции мавры привезли с собой среди других диковинок двух огромных собак необычной породы, выведенной канарцами и широко распространенной на островах. Ученые полагают, что именно от латинского слова "canis" (собака) и возникло название "Канарские острова", которое сначала было дано острову Гран-Канария, а впоследствии и всему архипелагу.
      Корни рода Бетанкуров, по всей видимости, восходят к временам норманнских набегов на Западную Европу. Именно тогда "свежая кровь" викингов смешалась с французской, испанской, английской и возникли многочисленные аристократические фамилии. Их представители унаследовали от викингов неумолимую тягу к путешествиям и открытию всего нового.
      В 1402 г. нормандский барон Жан де Бетанкур (ок. 1360 - 1422) снарядил экспедицию на Канары. Победив аборигенов - гуанчей, он в 1404 г. захватил остров Лансароте, а в 1417 г. добился от испанского короля Энрике III Кастильского, чтобы тот признал его Канарским королем. Удачливый завоеватель поселился на острове Тенерифе, где с тех пор и жили его потомки. В этом благословенном краю они вели спокойную жизнь богатых землевладельцев, приторговывая вином, благо виноград в изобилии рос на склонах вулкана Тейде. Торговали также и шелком, основав на острове текстильное производство. Люди были просвещенные, не чуждые новых идей.
      Потомки Жана де Бетанкура не смогли удержать власть над островами. В 1479 г. архипелаг полностью перешел в собственность испанской короны. Начался процесс культурной и этнической ассимиляции с испанцами, проходившей так стремительно, что очень скоро от прежней культуры гуанчей не сохранилось ничего, кроме языка и некоторых традиций в сельском хозяйстве. В течение XV-XVIII вв. на Канарские острова переселились целые семьи испанцев, а сами острова, благодаря своему географическому положению, стали важнейшим пунктом на пути из Европы в Новый Свет.
      Августин Бетанкур унаследовал от своих предков мужественность гуанчей, характер и волю к победе нормандского барона, завоевателя Жана де Бетанкура.
      ДЕТСТВО АВГУСТИНА БЕТАНКУРА. УЧЕБА В МАДРИДЕ
      Потомки первого конкистадора Жана де Бетанкура продолжали жить на Канарах, на острове Тенерифе, и в XVIII в. В семье одного из них, Августина де Бетанкур-и-Кастро, полковника испанской службы и кавалера ордена Калатравы, в феврале 1758 г. родился второй сын, получивший при рождении имя Августин Хосе Педро дель Кармен Доминго де Канделярия де Бетанкур и Молина3. Его дедом по отцу был дон Хосе де Бетанкур-и-Кастро4, а дедом со стороны матери - дон Алонсо Молина-и-Поите, маркиз де Вильяфранка, женатый на донье Хосефе де Брионес-и-дель-Ойо. Семья принадлежала к старинному и знатному дворянскому роду.
      Отец маленького Августина имел хорошее образование и входил в число основателей Королевского экономического общества друзей страны на Канарах, много сделавшего для того, чтобы тогдашняя Испания приблизилась к уровню развитых стран Европы. Он стал первым учителем своих детей, которых в семье было восемь: четыре сына и четыре дочери. Хотя Августин-младший, как и все дети, посещал местную школу, свое основное образование он получил дома, где самостоятельно изучил французский и английский языки. Кроме того, он брал уроки математики и черчения у частных учителей, так как уже в раннем возрасте проявил интерес к точным наукам, технике и искусству.
      Однако в аристократических семьях было принято, чтобы юноши начинали свою деятельность с военной службы, и 21 июля 1777 г. Августин был зачислен кадетом в полк провинциальной милиции. Меньше чем через год, 6 марта 1778 г., ему было присвоено звание младшего лейтенанта, а чуть позже - звание лейтенанта. Военная карьера стала важной составляющей его жизни, и через несколько лет, в январе 1792 г., он уже имел звание капитана провинциальной милиции.
      С ранней юности Августин начал приобщаться к текстильному делу. Его интересовали производство пряжи и окраска шелка, который в те годы производился на Тенерифе в большом количестве. Вместе с сестрой Марией Магдалиной они в 1778 г. изобрели и построили прядильную машину для получения шелковой нити. Это было первое изобретение Августина. В ноябре следующего года донья Мария Магдалина представила Королевскому экономическому обществу города Ла-Лагуны научный трактат, содержавший подробное описание способа окраски шелка в кармазинный цвет5. Впоследствии этот способ получил самое широкое распространение на острове.
      Таланты молодого Августина на Тенерифе заметили, и маркиз де ла Сонора рекомендовал послать его в Мадрид, чтобы там он смог получить хорошее образование. Большую помощь и протекцию оказал родственник по матери Эстанислао де Луго-и-Молина, уроженец острова, который в то время был директором Королевского училища Святого Исидора в Мадриде и членом Королевского совета по делам Индий.
      9 января 1779 г. 20-летний Августин переехал в Мадрид, поступил в училище Святого Исидора и начал изучать алгебру, физику и высшую математику. Одновременно он учился в Академии изящных искусств, которая находилась в ведении ее проректора, государственного министра графа де Флоридабланки6. Учебный план академии составляли такие предметы, как живопись, гравюра, скульптура, архитектура, перспектива и математика. Об успехах Бетанкура свидетельствует тот факт, что в феврале 1784 г. он был избран почетным академиком. Это была большая честь: четырьмя годами ранее, в мае 1780 г., такого же звания удостоился дон Франсиско Гойя - будущий великий испанский художник.
      То, о чем когда-то мечтал его отец, во многом удалось осуществить Августину. Уехав из родительского дома в метрополию, чтобы приобрести знания в высших науках и потом поступить на службу, он по окончании обучения в Мадриде был командирован испанским правительством за границу для изучения последних достижений в механике, архитектуре и прочих искусствах и науках.
      КОМАНДИРОВКА В ПАРИЖ И ЛОНДОН
      В научной революции в Европе во второй половине XVIII в. приняли участие ученые многих стран - Англии, Швейцарии (семья Бернулли), Германии (Г. Лейбниц), Голландии (X. Гюйгенс), Италии. Наиболее важными событиями явились основание в 1635 г. Французской академии наук, а в 1660 г. - лондонского Королевского общества, двух самых влиятельных в то время научных учреждений.
      Французская академия наук стала центром воплощения идей научной революции. Именно во Франции существенного развития достигли математика и механика. Здесь работали Ж. Л. Д'Аламбер, А. К. Клеро, Ж. Л. Лагранж, Л. Н. Карно, Г. Монж7 и др. В XVIII в. во Франции возникли первые технические школы, где начали готовить инженеров. И если XVII в. знал инженеров лишь трех профилей: военных (оборонительные сооружения и оружие), путейских (мосты, портовые сооружения, дороги, каналы) и горных (рудники и шахты, добыча полезных ископаемых), то с появлением новых видов машин и машиностроительных заводов возникли и новые профессии - инженер-конструктор и инженер-технолог.
      Для Испании же того времени характерной была замкнутость. Научные и культурные контакты с другими европейскими государствами начали устанавливаться лишь во второй половине XVIII в.
      Августин Бетанкур - молодой и талантливый выпускник - был направлен во Францию для продолжения обучения горному делу, включая изучение химии и геологии, так как в Мадриде эти предметы не преподавались. В конце марта 1784 г. по специальному указу испанского правительства и с договоренностью о выплате ему стипендии (гранта) он выехал в Париж. Там он знакомится со специалистами из разных областей науки и техники, изучает их работы, встречается и беседует с ними в их лабораториях и мастерских. С некоторыми у него завязываются особенные отношения доверия и дружбы, например, со знаменитым Ж.-Р. Перроне8 и инженером Г. Прони (1755 - 1839), впоследствии одним из самых лучших специалистов по мостостроению Франции, за что Наполеон даровал ему титул барона.
      В августе 1785 г. произошла встреча Бетанкура с министром Флоридабланкой, в результате которой было решено, что Августин остается в Париже еще на шесть лет, до августа 1791 г., чтобы изучить гидравлику и механику. В это же время он познакомился со швейцарским часовщиком Авраамом-Луи Брегетом, дружба с которым продолжалась всю его жизнь. Известно, что некоторые изобретения они сделали совместно.
      Возможно, именно в доме Брегета в Париже Бетанкур впервые встретился с англичанкой Анной Журден. Их знакомство очень быстро переросло в любовь, и вскоре они стали жить вместе. Церковный брак был невозможен: Анна происходила из семьи протестантов, Бетанкур был католиком. Тем не менее их союз их оказался прочным. Родились дочери Каролина и Аделина. Хотя, уезжая на родину, Бетанкур не мог взять с собой жену и дочерей, так как испанские власти не признавали законность этого брака, и Анне с девочками пришлось вернуться в Лондон, в 1794 г. он приехал в Лондон и воссоединился с семьей. Начавшаяся через два года англо-испанская война вновь нарушила его счастливую семейную жизнь. Несмотря на славу и признание, Бетанкуру грозила высылка из Англии. На этот раз он не решился оставить жену и детей, боясь, что разлука может оказаться вечной, и всеми правдами и неправдами добился в Испании разрешения на официально признанный брак.
      Но вернемся на десятилетие назад. Проживая во Франции и Англии с 1784 по 1791 г., Бетанкур много путешествовал по Европе, посещал Германию, Бельгию и Голландию и везде собирал коллекцию рисунков, чертежей и моделей машин и механизмов. За годы напряженной учебы, практической деятельности и общения с выдающимися учеными Бетанкур сформировался как профессиональный ученый-исследователь, и в 1788 г. он был назначен директором испанского Королевского кабинета машин - первого в мире музея истории техники. 28 января 1791 г. коллекция Бетанкура прибыла в Мадрид и по указу короля была размещена в залах дворца де Буэн Ретиро. Она насчитывала 271 модель и 327 чертежей, а кроме того, включала библиотеку манускриптов и книг9. Некоторые модели строительных конструкций, мостов и инженерных сооружений Бетанкур передал музею Перроне.
      В апреле 1789 г. он обратился с просьбой о принятии его в орден Сантьяго10 - один из четырех рыцарских орденов, основанных еще в Средневековье, - и 15 июля в соответствии с королевским декретом стал членом этого ордена. Согласно традиции все кандидаты в члены ордена должны были подтвердить благородное происхождение своих дедов и бабок. Поэтому Бетанкур очень гордился своим членством в ордене и постоянно носил на правой стороне мундира Знак ордена - вытянутый крест.
      ПАРОВАЯ МАШИНА
      В 1781 г. братья Пёрье, имевшие в Париже фабрику по изготовлению машин, получив соответствующую лицензию, привезли во Францию одну из ранних моделей паровой машины Уатта. Она была установлена в Шайо. Там же в 1786 г. была установлена вторая машина. Обе они предназначались для водоснабжения Парижа. Эти машины вызвали большой интерес у Бетанкура, и он попробовал повторить их конструкцию в небольшой модели, а затем выехал в Англию, чтобы познакомиться с этой технической новинкой на месте ее изготовления.
      Как следует из его письма к матери от 10 января 1789 г., это путешествие состоялось в ноябре 1788 г. "11 ноября, - писал Бетанкур, - я выехал в Лондон, где пробыл 20 дней... я увидел те части машин, в которых нуждался, и сделал точные рисунки многих из них"11. Основной целью его поездки было посещение фабрики Уатта и Болтона, где строились паровые машины. К сожалению, англичане не хотели делиться своими секретами с посторонними лицами, а тем более с иностранцами. Однако Бетанкуру все же удалось посетить мельницу, на который была установлена одна из последних моделей Уатта. 10 декабря 1788 г. он возвратился во Францию и в соответствии с увиденным в Англии начертил свою паровую машину двойного действия и даже построил ее действующую модель в уменьшенном масштабе.
      Позже в письме к брату Хосе Бетанкуру-и-Кастро от 6 марта 1789 г. он писал: "После поездки в Лондон моя модель бомбы огня (паровой машины) претерпела страшные изменения. Из изготовленных деталей пригодной оказалась едва лишь четвертая часть.., но господа Пёрье, просмотрев сделанные мною чертежи, остались так ими довольны, что заказали изготовление одной машины в натуральную величину со всеми инновациями"12.
      Именно эта модель Бетанкура была взята за основу в производстве первых французских паровых машин, что выдвинуло ее создателя в число передовых европейских инженеров конца XVIII в. Машина предназначалась для привода технологического оборудования и позднее была описана Прони во втором томе его "Гидравлической архитектуры".
      Тогда же Бетанкур занялся исследованием свойств водяного пара, для чего построил соответствующий прибор. Результаты работы в виде мемуара он представил Французской академии наук в 1790 г. Много лет спустя, 2 марта 1807 г., уже будучи признанным инженером, он получил за это изобретение звание члена-корреспондента Французской академии наук. Символично, что это произошло в тот же самый день, когда в академию был принят и Уатт.
      Возвратившись в Мадрид 1798 г., Бетанкур участвовал в установке телеграфной связи с Кадисом и создал Школу дорог, каналов и мостов, став ее первым директором.
      Кроме того, король назначил его руководителем Корпуса инженеров путей сообщения. С 1800 г. Бетанкур был одновременно интендантом провинций, генеральным инспектором дорог и мостов, членом Совета финансов, а с 1805 г. - еще и интендантом армии, генеральным директором почты. К концу XVIII в. он считался самым известным инженером Испании.
      НЕСОСТОЯВШЕЕСЯ ПУТЕШЕСТВИЕ НА КУБУ
      В 1790-е годы Куба была одной из колоний Испании в Западном полушарии. Основой ее экономики являлось торговое земледелие, ориентированное на экспорт, прежде всего производство тростникового сахара. На становление и последующее развитие этой отрасли в конце XVIII в. большое влияние оказали внешние и внутренние факторы.
      Эпоха Карла III (1759 - 1788 гг.) - испанский просвещенный абсолютизм - означала определенный прогресс и для Кубы. Король, его министры и советники, признав необходимость превратить Гавану в важный опорный пункт в Новом Свете, начали уделять больше внимания нуждам острова. Наступила эпоха реформ и перемен.
      В 1762 г. Гавану захватили англичане. Их непродолжительное, всего 11 месяцев, господство привело к бурному развитию сахарного производства и к процветанию той части господствующего класса, которая была связана с этой отраслью - так называемой сахарократии. В 1783 г. 13 штатов Америки завоевали независимость, и это повлекло за собой расширение торговли между Кубой и США. Еще одним важным международным событием явилась Французская революция 1789 г., под влиянием которой на соседнем с Кубой французском острове Гаити в 1791 г. началось восстание рабов. Восставшие разорили многие сахарные заводы и кофейные плантации. В результате резко снизилось производство сахара и кофе, и цены на эти продукты на мировом рынке выросли.
      Дальновидный губернатор Кубы Луис де лас Касас охотно принял бывших французских колонистов с Гаити, предоставил им незаселенные земли в восточной части острова и денежные кредиты. Прибывшие французы обладали богатым опытом в производстве кофе и сахара, в создании промышленных предприятий, кроме того, они были проводниками европейской культуры. С их приходом на Кубе появилось значительно больше кофейных плантаций и сахарных заводов-усадеб, получивших название "инхениос"13.
      После смерти испанского короля Карла III на трон вступил его сын, Карл IV, слабовольный и не имевший реальной власти. Делами королевства управляли королева Мария-Луиза и ее фавориты, главным из которых был гвардейский офицер Мануэль Годой, назначенный в 1792 г. премьер-министром. Воспользовавшись ситуацией, власть на Кубе захватила ставшая к тому времени могущественной кубинская буржуазия - креольская сахарократия. Одним из ярких ее представителей был Франсиско де Аранго-и-Парреньо (1765 - 1837) - крупнейший землевладелец, экономист и интеллектуал. Ему принадлежала идея интенсивного развития сахарной промышленности на Кубе.
      Вполне вероятно, что в 1794 г., во время своего пребывания в Лондоне, де Аранго познакомился с Бетанкуром. Такой вывод можно сделать на основе имеющихся сведений и документов о его длительном путешествии в Португалию, Англию и ее колонии Барбадос и Ямайку для знакомства с новой техникой, которое он совершал совместно с графом Каса Монтальво (1748 -1795). По времени оно совпадает с пребыванием в Лондоне Бетанкура14.
      Среди бумаг графа Каса Монтальво, чье полное имя звучит как Игнасио Педро Каса Монтальво-и-Амбулоди, владельца огромных инхениос и одного из основателей Королевского экономического общества друзей страны, сохранилось письмо де Аранго с предложением отправиться в эту поездку под чужими именами или выдав себя за контрабандистов15. Таким образом, их путешествие носило секретный характер. По всей видимости, во время этой поездки Бетанкур и получил заказ на изготовление паровой машины для использования ее при производстве сахара в обход всех запретов Великобритании на вывоз из страны новых технологий и машин.
      По завершении путешествия на заседании правления Совета по сельскому хозяйству, индустрии и коммерции 14 октября 1795 г. де Аранго сообщил о проекте паровой машины, заказанной им совместно с графом Каса Монтальво в Англии, а также представил собранию небольшую модель и несколько чертежей механизмов машины16, что свидетельствует об авторстве Бетанкура в ее разработке, так как одним из его хобби было создание точных копий машин значительно уменьшенных размеров.
      В Национальной библиотеке Кубы в Гаване хранится письмо с инструкциями по доставке паровой машины на Кубу. Приведем фрагмент этого письма:
      "Инструкция дона Франсиско де Аранго для дона Франсиско де Энкино по завершении дел...
      Здесь нет необходимости говорить о паровой машине и форме ее оплаты - об этом было достаточно сказано в документе, который был подписан мною и графом Каса Монтальво. Я также подписал соглашение с доном Августином де Бетанкуром, руководителем этой работы. Он должен был получить груз в самом скором времени и проверить его. Во время транспортировки груза не рекомендуется посещение портов британских колоний в Америке, что вызвало бы ряд сложностей. Прошу принять во внимание следующее: 1. Не терять времени при переправке груза. Мы заинтересованы в том, чтобы он дошел до Гаваны как можно быстрее. 2. Рейнолдс (владелец фабрики. - О. Е.) не оплачивает транспортировку, и груз должен храниться не в Лондоне, а в порту отправки, где имеется договоренность о фрахте...
      Еще нет ясности по поводу изготовления цилиндров, входящих в состав машины, но мне кажется, что по многим причинам они должны быть сделаны на заводе Рейнолдса. Оставляю это на усмотрение вышеупомянутого дона Августина де Бетанкура, которому будут вручены 200 фунтов стерлингов. Эти деньги уже были переданы мной дону де Энкино после моего возвращения из Испании. Если граф де Сан Хуан де Харуко, проживающий в Мадриде, пожелает внести какие-то изменения или дать распоряжения по более удобной перевозке паровой машины, его воля должна быть неукоснительно выполнена... После получения денег из Гаваны для выполнения наших обязательств, дон де Бетанкур оплатит мои счета у Рейнолдса. Также будет оплачен долг дона де Энкино, и квитанции будут отправлены в двух копиях. Одна - в Гавану, а другая - графу де Харуко для передачи тому, кто произведет оплату в Испании"17.
      Из этого уникального документа следует, что между де Аранго и Бетанкуром был заключен договор на изготовление и доставку в Гавану паровой машины, предназначенной для использования при переработке сахарного тростника. Такой заказ отвечал и желанию Бетанкура заниматься конструированием парового привода для новых видов технологических машин, тем более что паровые двигатели Уатта на Кубе в то время были еще не известны, а машины, использующие силу животных или рабов, имели низкую производительность.
      На очередном заседании правления Совета по сельскому хозяйству, промышленности и коммерции 21 октября 1795 г. де Аранго сообщил, что получил с последней почтой из Испании сведения о том, что паровая машина, модель и чертежи которой он представлял на прошлом заседании, уже изготовлена и отправлена в Кадис. Очевидно, что имелась в виду та же самая машина, о которой речь шла в инструкции, т.е. сконструированная Бетанкуром. Трудно предположить, чтобы в то время два инженера параллельно спроектировали и изготовили паровую машину для переработки сахарного тростника на Кубе.
      Дополнительным доказательством авторства Бетанкура служит его письмо о полученном им заказе своему другу Брегету, отправленное из Лондона 10 декабря 1794 г. В нем он, в частности, писал: "Двое моих друзей из Испанской Америки были здесь этим летом, и я предложил им установить в их владениях паровые машины, чтобы избежать использования большого числа быков или негров, в которых они нуждаются, чтобы выжимать сок из сахарного тростника. Я сделал для них расчеты, и понятно, что они поручили мне изготовить две такие машины, которые я спроектировал, и они уже находятся в стадии изготовления... у меня была возможность получить информацию обо всех дефектах, которые имеют машины такого типа, работающие в Англии, Франции и Испании, и я постарался этих дефектов избежать. В конце концов я изобрел машину, состоящую из нескольких цилиндров, которая: 1) использует на три негра меньше, чем лучшая из существующих сегодня; 2) стоит дешевле; 3) не требует особого надзора; 4) безопасна в работе, а следовательно, можно избежать несчастных случаев, которые часто случаются при работе с обычными машинами; 5) при той же мощности можно, по крайней мере, удвоить производительность. Две такие машины скоро будут закончены, и я надеюсь, что как только на островах увидят их эффективность, владельцы сразу же забросят те, которые у них есть"18.
      Изложенные в письме планы Бетанкура по дальнейшему использованию сконструированной им паровой машины доказывают, что речь идет именно о Кубе, где в то время производство сахара было основным видом производства. Что же касается "двух друзей из Испанской Америки", то ими, скорее всего, были де Аранго и граф Каса Монтальво.
      По-видимому, в связи с этим заказом у Бетанкура возникла мысль о длительном путешествии на Кубу, где он мог бы найти самое широкое применение своим способностям. Неслучайно, находясь в Лондоне, он установил контакт с представителем королевского Совета по сельскому хозяйству, индустрии и коммерции Гаваны. Цель своей поездки на остров Бетанкур сформулировал так: заняться устройством путей сообщения и проведением каналов, а также созданием новых машин. Договорились, что правительство Кубы получит для него разрешение от короля Испании на командировку сроком в шесть лет, а по ее окончании он передаст Кубе несколько своих машин. За эту работу Бетанкур должен был получать 4 тыс. песо ежегодно.
      В апреле 1796 г. кубинские власти настоятельно просили, чтобы Бетанкур прибыл на остров для руководства инженерными проектами и строительством машин для производства тростникового сахара. В ответ на эту просьбу Карл IV решил направить на Кубу лучших из имеющихся в его распоряжении специалистов, включая самого Бетанкура и двух его коллег - Хосе-Марию Ланца и Бартоломе Суреда. Первое распоряжение по этой миссии было получено Бетанкуром в августе 1796 г. в Лондоне, и он сразу же приступил к приобретению необходимых инструментов и оборудования для предстоящей экспедиции. В Морском музее Мадрида сохранился документ, где приведен список лиц, направляемых на Кубу в составе экспедиции графа Сан Хуана де Харуко, получившего еще и второй титул - граф де Мопокс - в 1796 г.19
      Однако планируемая командировка не состоялась. В 1796 г. Испания заключила мир с Францией и таким образом оказалась в состоянии войны с Англией. Испанскому послу в Лондоне и всем испанским подданным было предложено немедленно покинуть Англию. Весь необходимый инструментарий и приборы для будущей экспедиции пришлось срочно упаковать в ящики. Общая стоимость этого заказапревысила 326 фунтов стерлингов20. Благодаря своим влиятельным знакомым Бетанкур сумел получить паспорт на себя и на Суреда, и 14 октября 1796 г. они прибыли в Париж, чтобы затем отправиться в Бильбао. Ланц же 13 октября уплыл прямо в Испанию.
      Так как кубинская экспедиция должна была продлиться несколько лет, Бетанкур решил задержаться в Париже, чтобы закончить начатые ранее работы и дождаться приезда жены и дочерей, которых хотел взять с собой на Кубу. Когда же в конце концов они прибыли в Испанию, в Ла-Корунью, откуда планировалось отплытие экспедиции на бригантине "Инфант", то оказалось, что выход из порта блокирован английской эскадрой. 8 июня 1797 г. в 2 часа ночи капитан бригантины Хуан дел Бусто попытался, продвигаясь как можно ближе к берегу и взяв курс на юг, миновать португальскую границу и вырваться в океан. Однако англичане разгадали его маневр и на преследование ринулся самый высокоскоростной корабль, фрегат "Бостон", с 42 пушками и 4 гаубицами на борту. Накрыв испанцев на бригантине всей мощью своего огня, он вынудил их вывесить белый флаг.
      Англичане забрали все имущество экспедиции, оставив ее участникам лишь чемоданы с личными вещами. Бетанкур потерял все материалы, чертежи и инструменты, которые собирал в течение 15 лет, а также уникальную научную библиотеку. В португальском порту Белен пленников отпустили. Получив от Годоя распоряжение вернуться в Мадрид21, Бетанкур вместе с семьей возвратился в Испанию.
      Между тем паровая машина была успешно доставлена до места назначения, о чем известный специалист по истории сахарной промышленности Кубы М. Фрахинальс писал: "В конце концов в 1796 г. на Кубу прибывает движущая сила большой промышленности: пар. Это машина, купленная в Лондоне на деньги графа де Харуко. Ее установка была уникальным событием, сопровождавшимся надеждами и напряженным ожиданием. Машина начала функционировать 11 января 1797 г. на инхенио Сейбабо. Проработала в течение нескольких недель"22.
      Заслуживающим внимания является тот факт, что инхенио Сейбабо принадлежало графу де Мопокс-и-де-Харуко, под чьим руководством Бетанкур и его испанские коллеги должны были отправиться на Кубу. А граф де Мопокс был зятем графа Каса Монтальво, совместно с которым де Аранго совершил путешествие в Англию, где и заключил договор на изготовление паровой машины. Эти "случайные" совпадения только еще раз доказывают, что автором первой на Кубе паровой машины, используемой при производстве сахара, был Бетанкур23. К сожалению, его машина быстро сломалась. Она "работала хорошо, хотя и часто останавливалась. Затем ее забросили из-за отсутствия хорошего механика, что на долгие годы лишило нас (Кубу. - О. Е.) самого грандиозного изобретения нашего времени"24.
      Широкое применение паровых машин на острове при переработке сахара началось позже, в 1817 - 1840 гг., но можно с уверенностью утверждать, что идеи Бетанкура оказали существенное влияние на развитие инженерной мысли и сахарной промышленности на Кубе.
      БЕТАНКУР В РОССИИ
      Причины, по которым Бетанкур в 1807 г. покинул Испанию и переехал сначала во Францию, а затем в Россию, точно не известны, но точно известно, что 30 ноября 1808 г. 50-летний испанский инженер был принят на русскую военную службу в чине генерал-майора25. Вместе с ним в Петербург приехала и его семья: жена, три дочери - Каролина, Аделина, Матильда - и сын Альфонс.
      21 декабря 1808 г. Бетанкур писал своему другу из Петербурга: "Будучи разлучен с семьей и не желая служить ни Наполеону, ни Жозефу, я принял решение поступить на службу к российскому императору, который обращается со мной самым почтительным образом, какой Вы только можете себе представить. Я обедаю с ним один-два раза в неделю, решаю дела непосредственно с Его Величеством, он мне положил 20 тыс. рублей годовых, оплачивает мои апартаменты"26.
      Впервые Бетанкур посетил Россию еще в ноябре 1807 г. по рекомендации известного дипломата, посланника России в Мадриде И. М. Муравьева-Апостола, чтобы познакомиться с новой для него страной и обсудить возможность перехода на русскую службу. Полномочный министр Испании в России в 1799 - 1807 гг. граф де Норонья 8 декабря 1807 г. сообщал премьер-министру Педро Севальосу: "Несколько дней назад в столицу Российской империи прибыл дон Августин де Бетанкур, интендант королевской армии. Я представил его графу Румянцеву, который принял гостя с великими любезностями. Российский министр назначил ему прибыть во дворец, где обер-гофмейстер императорского двора представил его государю императору для личной аудиенции. Такой чести удостаивались ранее только послы, ибо других иностранных особ представляют императору на приемах"27.
      Очевидно, для Бетанкура, благородного дворянина, такое расположение со стороны высокопоставленных лиц играло немаловажную роль, и, возможно, оно и определило его переезд в Российскую империю28. Такому решению способствовала и личная встреча Бетанкура с Александром I, состоявшаяся во время переговоров императора России с императором Франции в сентябре 1808 г. в Эрфурте. Бонапарт благосклонно отнесся к просьбе Александра I направить в Россию видных французских инженеров и одобрил кандидатуру Бетанкура - ученика знаменитого Монжа. Незадолго до этой встречи Наполеон назначил Монжа президентом Сената, присвоив ему титул графа.
      ПЕРВОЕ В РОССИИ ВЫСШЕЕ ИНЖЕНЕРНОЕ УЧЕБНОЕ ЗАВЕДЕНИЕ
      В XVIII в. в передовых странах Европы победил капитализм. Экономическое и политическое развитие России проходило на базе феодального способа производства. Но, несмотря на крепостное право, в России уже началась эпоха промышленной активности. Постепенно происходил переход от мануфактурного производства к фабричному. Петербург - столица России - превратился в крупнейший промышленный центр и самый большой по количеству жителей город страны. В 1800 г. его население составляло 220 тыс. человек, в 1811 - 300 тыс., а в 1831 - уже 450 тыс. Город нуждался в потребительских товарах. Ежегодно здесь собирались огромные партии экспортных и импортных грузов.
      Еще Петр I стремился превратить Петербург в "великий купеческий магазин", и в продолжение его намерений из года в год расширялись связи столицы с городами России и зарубежными странами. Возникла необходимость совершенствования существующих и строительства новых путей сообщения. Участие России в войнах с Персией, Турцией, Швецией, Францией также требовало срочного улучшения всех коммуникаций.
      Указом императора Павла I от 28 февраля 1798 г. в России было учреждено центральное государственное ведомство путей сообщения - Департамент водяных коммуникаций, главной целью которого стало создание непрерывной сети водных путей сообщения в стране. В состав департамента вошла также Экспедиция устроения сухопутных дорог в государстве. Во главе департамента в 1801 - 1809 гг. стоял известный государственный деятель Н. П. Румянцев, занимавший пост министра коммерции, а с 1808 г. - министра иностранных дел. Под его руководством были созданы крупные водные системы: Мариинская (Волга - Нева - Петербург) и Тихвинская, началось строительство Обводного канала в Петербурге, были проведены работы по улучшению шоссейных дорог в западной части России. Изучив состояние путей сообщения России, зарубежное дорожное дело, в частности, лично посетив первую чугунную дорогу в Англии, Румянцев пришел к выводу, что развитие путей сообщения - важную государственную задачу - невозможно решить без инженерных кадров. Он представил Александру I "Предложение о надежных мерах для учреждения по всей России удобных сообщений по суше и на воде"29. В этих предложениях были учтены идеи видного инженера Ф. П. Деволанта (1752 - 1818), работавшего в Департаменте водяных коммуникаций, который раньше других понял необходимость создания высшей инженерно-технической школы в России и даже предложил в 1803 - 1804 гг. основать первое транспортное высшее учебное заведение - Центральную гидравлическую школу. К сожалению, этот проект так и не был осуществлен.
      По инициативе Румянцева в структуре департамента был создан особый отдел "по учебной части". В 1807 г. Александр I в соответствии с предложениями Н. П. Румянцева и М. М. Сперанского решил создать комиссию с участием Ф. П. Деволанта для подготовки проекта указа об организации корпуса гидравликов и строителей при департаменте, а также института для подготовки инженерных кадров.
      20 ноября 1809 г. последовал Высочайший Манифест, где говорилось: "Для образования способных исполнителей учреждается особенный Институт, в коем юношеству, желающему посвятить себя сей важной части, открыты будут все источники наук, ей свойственных, для поощрения тех, кои желают предопределить себя в сей род службы, полагаются разные награды и поощрения"30. В соответствии с манифестом Департамент водяных коммуникаций преобразовывался в Главное управление водяных и сухопутных сообщений, кроме того, был организован Корпус инженеров путей сообщения.
      В комиссию по разработке проекта манифеста с самого начала входил испанский инженер Бетанкур. За отличную работу в комиссии он был произведен в генерал-лейтенанты и 15 сентября 1809 г. назначен особым инспектором института, о чем имеется запись в "Формулярном списке о службе и достоинстве свиты Его Императорского Величества"31. В указе Александра I по поводу этого назначения сказано: "Я удостоверен, что генерал-лейтенант Бетанкур по известным его знаниям и ревности к службе, приняв на себя звание, особенно будет полезен в прочном сего заведения устроении"32.
      Бетанкур всегда был переполнен научными идеями. Кроме того, по характеру человек общительный, он был отличной кандидатурой, чтобы соединить людей в общем деле. При разработке проекта нового учебного заведения он использовал все лучшее, что было создано к тому времени в системе высшего технического образования в Европе, и, конечно же, привнес собственный опыт по организации Школы дорог, каналов и мостов в Мадриде. Опираясь на достижения своих французских учителей - Монжа и Перроне, - он не просто повторил в России западный стиль преподавания, а сделал значительный шаг вперед и создал новый тип высшего технического учебного заведения. Оно существует уже два века: в 2009 г. Институт корпуса инженеров путей сообщения отметил 200 лет со дня своего основания.
      Следует напомнить, что в XVIII в. во Франции началось активное строительство дорог. В 1716 г. был учрежден Корпус мостов и дорог, а в 1747 г. под руководством Перроне в Париже была основана Школа мостов и дорог - первое в мире высшее учебное заведение, которое готовило инженеров путей сообщения. Мосты, построенные его выпускниками, и сегодня поражают своей красотой и смелостью инженерной мысли. К началу XIX в. Франция уже располагала многочисленными кадрами инженеров, поэтому Бетанкур пригласил в Россию для преподавания специальных дисциплин в Институте корпуса инженеров путей сообщения молодых французских преподавателей и инженеров: Базена, Потье, Фабра, Дестрема, Клапейрона, Ламе.
      Обучение в институте первые 20 лет его работы велось на французском языке, что позволяло студентам изучать самые последние научные труды по инженерному делу в подлинниках. Разработанные Бетанкуром программа и учебные планы предусматривали одновременную научную, инженерную и специальную подготовку, что было нововведением для России и в целом передовым для того времени. Теоретическая подготовка студентов сочеталась с работой в мастерских, практикой за пределами института и постоянными чертежными работами. Это создавало базу для добротной профессиональной подготовки молодых специалистов.
      Принципиальные основы новой программы выдержали проверку временем, стали образцом для других высших инженерно-технических школ России, открывшихся в XIX в. Они нуждались в такой постановке преподавания, которая позволила бы готовить профессионалов нового поколения, способных проектировать и создавать широкий спектр инженерных объектов. Главными принципами нового учебного заведения стали: 1) серьезная общетеоретическая подготовка студентов с опорой на математические дисциплины; 2) универсальный подход к инженерной деятельности на базе широкой культуры, обеспечивающей творческую направленность выпускников; 3) развитие конкретных навыков работы студента с механизмами и машинами в ходе практических занятий при обучении; 4) прохождение практики в реальных условиях.
      В соответствии с манифестом Александра I одновременно с организацией работы института Бетанкур начал создавать библиотеку и учебные кабинеты. Первые книги для библиотеки, различные инструменты и модели для учебных кабинетов по его заказу были закуплены в Париже и в 1810 г. доставлены в Санкт-Петербург33.
      Заслугой Бетанкура стало внедрение в учебный процесс широкого курса высшей математики и начертательной геометрии, созданной Монжем. Ученые института не только развили теорию этой науки, но и создали на ее основе многие новые прикладные дисциплины. В целях преемственности Бетанкур оставлял в институте лучших выпускников и готовил из них будущих профессоров. Так, в 1813 г. на преподавательскую работу был рекомендован один из талантливейших учеников первого приема А. Д. Готман (1790 - 1865), который впоследствии, с 1836 по 1843 г., был ректором института34.
      Особое внимание уделялось созданию учебных пособий, чтобы обеспечить самостоятельную подготовку студентов. С 1816 г. институт начал литографировать и издавать учебные курсы лекций своих профессоров. Первостепенное значение придавалось учебной литературе по высшей математике, механике, начертательной геометрии.
      Огромной заслугой Бетанкура являлась организация в институте музея учебных образцов - "Особого зала", первого музея техники в России. Первые экспонаты поступили в него в 1813 г. Музей состоял из шести кабинетов: модельного и механического, физического, геодезического, строительно-рабочих инструментов, образцов строительных материалов, минералогического. В кабинетах проводились практические учебные занятия, и экспонаты помогали глубже изучать преподаваемые дисциплины. Коллекция музея непрерывно пополнялась макетами, чертежами, выполненными при строительстве мостов, каналов, зданий, сооружений. Часть коллекции сохранилась до наших дней, включая несколько моделей механизмов, изготовленных самим Бетанкуром, и 14 моделей по начертательной геометрии, выполненных студентами в учебных мастерских института под его непосредственным руководством.
      Свою инженерную деятельность Бетанкур мыслил как способ преобразования жизненной среды человека посредством применения техники, а создание машин - как техническое, художественное и социальное творчество. Ему было чуждо примитивное служение сиюминутной выгоде. На инженерное дело Бетанкур распространил принцип известного римского архитектора и инженера второй половины I в. до н.э. Витрувия, автора трактата "Десять книг об архитектуре": прочность, польза, красота. Неслучайно инженерно-технические сооружения Бетанкура являлись не только плодом инженерного труда, но и произведениями искусства.
      Он прилагал все усилия, чтобы воспитать европейски образованных и квалифицированных инженеров. Занимая в России положение инженера номер один, Бетанкур заложил профессиональную традицию, которая обеспечила стране качественное, надежное исполнение и решение основных задач в машиностроении, в сооружении мостов, дорог и зданий. Молодые ученые из числа выпускников его института создали русский научный язык, терминологию и подготовили переход на русский язык всей системы обучения инженерному делу в России. С появлением железных дорог Россия сразу же включилась в процесс общеевропейского железнодорожного строительства. Для этого у нее уже имелись профессионально подготовленные инженерные кадры, и это были ученики Бетанкура.
      ЭКСПЕДИЦИЯ ЗАГОТОВЛЕНИЯ ГОСУДАРСТВЕННЫХ БУМАГ
      После войны 1812 г. Россия была наводнена множеством фальшивых ассигнаций, значительная часть которых была завезена армией Наполеона. В 1813 г. министр финансов Д. А. Гурьев представил Александру I доклад о необходимости замены существующих ассигнаций и устройства особого заведения для их изготовления. Выполнение этой непростой задачи было поручено Бетанкуру, предложившему для этих целей использовать паровые машины35. До того времени процесс изготовления денег в России делился на несколько этапов: бумага для ассигнаций делалась на Царскосельской бумажной мельнице, печатание производилось в Сенатской типографии, а хранением и отпуском готовых ассигнаций занималась специально образованная при Сенате Экспедиция заготовления листов для государственных ассигнаций. Обследование этих предприятий убедило Бетанкура в том, что нужно все этапы объединить в один. По его проекту в Петербурге было возведено специально приспособленное здание - Экспедиция заготовления государственных бумаг (ныне действующая фабрика Гознак). Он сам сконструировал паровые машины и оборудование, разработал технологию изготовления бумаги и эскиз новых ассигнаций. Вот где пригодились его знания о свойствах пряжи, окраске волокон и шелка, производство которого было развито на его родине - Тенерифе. 30 марта 1818 г., не дожидаясь официального открытия, в Экспедиции приступили к изготовлению новых ассигнаций.
      Строительство фабрики на берегу Фонтанки в Адмиралтейском районе, жилья для рабочих, детского сада, школы и больницы, оснащение фабрики оборудованием, обучение работников - все это Бетанкур осуществил за два года. Отчет о проделанной работе заслужил "высочайшее благоволение" императора. Указом Александра I Бетанкуру был пожалован орден Владимира 2-й степени, а его сотрудники щедро награждены. Память о Бетанкуре сохраняется на Санкт-Петербургской бумажной фабрике объединения "Гознак" и сегодня. На территории фабрики установлен бюст великого инженера, в музее хранятся его портрет и подписанные им документы и чертежи. В 2003 г., к 185-летию объединения, на Санкт-Петербургском монетном дворе была отчеканена памятная медаль, на одной из сторон которой изображены комплекс зданий Экспедиции и портрет автора проекта. В 2008 г. в России была выпущена почтовая марка "Августин Бетанкур" и специальная брошюра с почтовыми блоками "190 лет Федеральному государственному унитарному предприятию "ГОЗНАК"".
      МОСКОВСКИЙ МАНЕЖ
      Пожар 1812 г. принес Москве множество разрушений, и по окончании войны Александр I принял решение перенести свой двор на целый год в первопрестольную, чтобы своим присутствием ускорить и активизировать там восстановительные работы. К приезду царя для проведения воинского парада было решено построить специальное помещение, в котором мог бы развернуться целый полк. Мода на величественные сооружения, где солдаты обучались искусству верховой езды в зимний период, пришла в Россию из Германии. Из немецкого языка было позаимствовано и их название - экзерциргаузы, впоследствии замененное более простым по звучанию, французским словом "манеж". К началу XIX в. в России было уже построено несколько экзерциргаузов, но почти все они находились в Петербурге.
      Первый документ о предстоящей постройке экзерциргауза в Москве относится к концу 1816 г.36 Для его строительства Александр I избрал место вблизи Боровицкого моста. Московский военный генерал-губернатор А. П. Тормасов, в ведении которого находилась постройка здания, предложил 9 декабря 1816 г. осмотреть это место инженеру, генерал-майору Л. Л. Карбонье37. С этой целью последний был откомандирован в Москву. Ему было поручено руководство всеми земляными работами, предшествующими строительству, и предписывалось "сочинить план и фасад предполагаемому экзерциргаузу такой обширности, чтоб в нем целый комплектный батальон мог свободно маршировать"38. Закончив составление плана и сметы подготовительных работ, Карбонье в апреле 1817 г. вернулся в Петербург для личного представления всех чертежей на высочайшее утверждение.
      Проект манежа был изготовлен в двух вариантах: один - шириной в 24 и длиной в 72 сажени (51,2 на 153,6 м), на сумму в 808 тыс. рублей, а другой - 20 на 75 сажен (42,7 на 160 м), на сумму в 750 тыс. рублей.
      8 мая 1817 г. Карбонье рапортовал из Петербурга Тормасову: "В рассуждении экзерциргауза государь изволил одобрить Моховую площадь для сего здания, которое должно иметь непременно 78 сажен длины, не считая стен, в рассуждении же ширины Его Императорское Величество изволил сказать, что ему угодно подождать опыта, который здесь в конце сей недели будет сделан генералом Бетанкуром... остается только усилить подвоз материалов на оную площадь и рыть рвы для фундаментов против дома Пашкова по определенной длине, а по боковым фасадам только на 16 сажен, ибо решительно экзерциргауз не будет иметь менее сей ширины"39.
      Так, в мае 1817 г. фамилия Бетанкура впервые встречается в документах, относящихся к постройке экзерциргауза. Именно ему было поручено заняться сооружением манежа. Он представил проект здания с размерами внутри стен 166,1 на 44,7 м и предложил исключительно оригинальное решение по постройке перекрытия, составленного из деревянных стропильных ферм. Манеж, по его плану, не имел ни одной внутренней колоны, а все пространство перекрывали фермы длиной по 44,86 м. Для того времени это было уникальное инженерное решение. Карбонье писал в своем рапорте Тормасову, что 30 мая 1817 г. генерал Бетанкур "объявил волю Его Величества, чтоб экзерциргауз был построен по новому им сочиненному плану, длиною, как прежде сказано, в 78 сажен внутри стен и ширины 21 сажен тоже внутри стен, и чтобы здание сие непременно было окончено к 1-му октября; по прожекту сему здание окружено колоннами и потому фундаменты гораздо шире прежних, стены толще, работы больше"40.
      Возведение здания было возложено на генерала Карбонье и производилось особым штатом инженеров и архитекторов, ему подведомственных. Главным архитектором строительства был Ламони. С начала постройки в штате состоял инженер-поручик А. Я. Кашперов, сыгравший большую роль и в дальнейшей истории здания. Фактически основная работа велась им, так как Бетанкур и Карбонье находились в Петербурге и руководили строительством при помощи переписки. Заготовление материалов к предстоящему строительству началось с марта 1817 г. В мае начали рыть рвы под фундаменты. Но полным ходом работы пошли лишь с 10 июня, после окончательного утверждения проекта и сметы постройки.
      Особенно много трудностей встретилось при заготовлении сухого, длинного и толстомерного лесного материала для стропил. В столь короткий срок их так и не смогли заготовить в нужном количестве. Это вынудило Карбонье несколько изменить конструкцию стропильных ферм (Бетанкур ошибочно приписывал этому обстоятельству случившиеся позднее повреждения в стропилах). Одновременно с лесным материалом шла заготовка железных и чугунных частей для стропил, которые были заказаны на основании личного договора Бетанкура с заводом Шепелевых.
      К началу осени 1817 г. строительство уже подходило к концу. В октябре производились кровельные работы, а в ноябре устраивался парапет на крыше и шло остекление окон. Первый этап строительства продолжался шесть месяцев, и 30 ноября 1817 г. Московский Манеж был открыт. Он стал величественным памятником победе русских войск в Отечественной войне 1812 года. Чтобы оставить свидетельство о проделанных работах, Бетанкур в 1819 г. опубликовал в Петербурге небольшим тиражом монографию под названием "Описание Московского Дома для Упражнений"41. В ней он раскрыл секреты своей работы, сопроводив текст чертежами и рисунками.
      Площадь построенного Манежа составила около 7,5 тыс. кв. м, он вмещал более 2 тыс. человек. По словам современников, зданию Манежа "в огромности, в архитектуре и конструкции кровли точно нет в Европе подобного"42. Особенно отмечали необычное сочетание дерева и металла, что придавало всей конструкции прочность и простоту. Бетанкур разработал специальные крепежные элементы, благодаря которым две детали из дерева не соприкасались между собой. Нововведение заключалось в том, что на конце каждой стропильной фермы был использован наконечник из отбеленного железа. Это препятствовало прямому втиранию древесины в другие части поддерживающей балки. Бетанкур воспользовался собственным опытом строительства Каменноостровского моста через Малую Невку в Санкт-Петербурге, где соединил семь крупных арок из дерева похожими элементами. За этот мост он 1811 г. получил в подарок от Александра I табакерку с алмазами43.
      При постройке Манежа Бетанкур старался исключить все риски, которые могли возникнуть в будущем, например, возможность наводнения из-за близости к Москве-реке. С этой целью он приказал углубить фундамент на 4 м, а стены сделать более широкими у основания. Учитывал он и возможную осадку здания. Если же во время строительства видел дефекты используемого дерева, то просил у царя разрешения переделать и заменить непрочные места. Крыша здания была специально спроектирована под асимметричную нагрузку, так как слой снега мог быть неодинаковым на теневой и солнечной сторонах.
      Внешний вид Манежа тоже был необычен. Массивные, утолщенные книзу стены опирались на высокий рустованный цоколь. Боковые стены были расчленены равномерным рядом колонн. На торцевых стенах под гладкими фронтонами и посередине боковых стен в высоких нишах располагались тройные деревянные ворота. Окна занимали около трети всей площади, и внутреннее помещение хорошо освещалось.
      Возможно, император Александр I предпочел проект Бетанкура из-за величественности и красоты предполагаемой постройки. Остальные архитекторы трактовали здание Манежа как чисто утилитарное строение, лишив его художественной выразительности. Это подтверждает и письмо одного из авторов отвергнутых проектов Луиджи Руска44, написанное по-французски, от 2 июля 1817 г.: "Зал, проектированный мною для Москвы, может быть легко закончен к 1 октября, так как не содержит ничего, кроме четырех стен, и с момента, как начнут фундаменты, можно начать делать фермы"45.
      Торжественное открытие Манежа было отмечено в "Московских ведомостях": "Сие огромное здание начато с весны нынешнего года. Длина строения 81, а ширина 25 сажен, стены же в 5 аршин толщины; но всего удивительнее потолок, который на столь обширном здании ничем внутри не поддерживается и утвержден только на стропилах, по плану господина генерал-лейтенанта Бетанкура составленных. Все с любопытством смотрят на сие необыкновенное здание"46.
      Манеж был сдан московскому коменданту. Однако необычайная конструкция стропил требовала бдительного наблюдения, и эту работу поручили инженер-поручику Кашперову и еще двум чиновникам.
      К сожалению, окончательная отделка здания, отложенная до лета 1818 г., так и не была осуществлена: в конце июля 1818 г. две стропильные фермы манежа дали трещины. 2 августа Бетанкур в письме Александру I из Нижнего Новгорода старался доказать, что беда случилась потому, что в спешке, за недостатком длинных бревен, генералу Карбонье пришлось несколько видоизменить начальную конструкцию в стропилах. Первоначальная конструкция имела 7 стоек, а измененная - 9, поэтому Бетанкур считал единственно правильным решением смену стропил, сделанных по другому плану. 24 февраля 1820 г. он извещал московского главнокомандующего Д. В. Голицына, что государь "дал соизволение на перестройку крыши московского экзерциргауза для избежания случившихся ныне в стропилах повреждений, происходящих от поспешности, с коею построено сие здание"47. Однако причина заключалась не столько в поспешности и упущениях при постройке, сколько в неточности некоторых расчетов самого Бетанкура. Прежде всего слишком большими оказались пролеты между стропильными фермами.
      При перестройке кровли Бетанкуру пришлось увеличить количество стропил до 45, чем он приблизился к проекту Карбонье, а также уменьшить расстояние между ними с 18 до 12 футов. Кроме того, позже выяснилось, что стропильные брусья не имели надлежащего прочного упора на стены, поэтому пришлось их удлинить. В феврале 1823 г. реконструкция кровли Манежа была возложена Бетанкуром на полковника Р. Р. Бауса, работавшего с ним ранее в Нижнем Новгороде. Начатая летом того же года перестройка вскрыла недостатки старой конструкции и потребовала изменений в первоначальном проекте. Употребить даже часть старых балок оказалось невозможным и пришлось ставить заново все 45 стропил. Окончательная реконструкция кровли была закончена в мае 1824 г., уже после смерти Бетанкура. Исполнителем работ неизменно оставался Кашперов. В его замечаниях обо всех переменах, которые были признаны необходимыми в конструкции во время перестройки крыши, имеются интересные подробности, характеризующие как недостатки первоначальной конструкции, так и изменения, внесенные Бауса. За "способности и старание" Александр I согласился наградить Кашперова орденом Владимира 4-й степени, "но не прежде, как по прошествии года, когда и временем оправдается прочность стропил экзерциргауза"48. Кашперов получил орден только в августе 1826 г.
      Лепные украшения по периметру Манежа, которые еще в 1819 г. предполагалось сделать по рисункам, доставленным в комиссию генералом Карбонье, были заменены в 1825 г. рисунками знаменитого русского архитектора О. И. Бове и воспроизведены летом того же года. Постройка и переделка здания с 1817 по 1825 г. обошлась российской казне в 1 204 693 рубля. Манеж стал украшением Москвы и после пожара 2004 г. был восстановлен по оригинальным чертежам Бетанкура.
      Велико наследие, оставленное Августином Бетанкуром в России. Широкую известность и авторитет ему принесли реализация его проектов по защите города Твери от разлива Волги, по созданию центра важнейших водных и торговых путей сообщения в России, по реконструкции Вышневолоцкой, Тихвинской и Мариинской водных систем, а также устаревшей системы водоснабжения Царского Села. Наиболее ярко талант Бетанкура проявился при сооружении ярмарочного ансамбля в Нижнем Новгороде, где под его руководством было построено более 60 зданий ярмарки. В течение четырех лет, с 1818 по 1822 г., при его участии была построена первая крупная шоссейная дорога России Петербург - Новгород - Москва. По его проектам был переоборудован Тульский оружейный завод, построен пушечный литейный двор в Казани и реконструирована Александровская мануфактура.
      Трудно найти такую сферу инженерно-технической деятельности в России, к которой не был бы причастен этот выдающийся инженер. Бетанкура любили и уважали коллеги и ученики, к нему благоволил Александр I. Однако, как часто бывает, талантливого человека окружают завистники и лицемеры, вокруг него плетутся интриги и заговоры. Бетанкур мог бы легко опровергнуть любую клевету, но, целиком погруженный в работу, он не имел ни времени, ни желания заниматься склоками и в конце концов впал у царя в немилость. Все его заслуги перед Россией были забыты. Он вновь стал чужаком, приехавшим за богатством и славой. В 1822 г. его отстранили от должности главного директора путей сообщения, а в следующем году умерла при родах его любимая дочь Каролина. Этот удар Бетанкур перенести уже не смог. В феврале 1824 г. он подал в отставку, а летом скончался. Бетанкур был похоронен на Смоленском лютеранском кладбище, но в связи с реконструкцией кладбища в 1979 г. его прах перезахоронили в некрополе Александро-Невской лавры.
      В 2003 г. по инициативе Высшей школы Петербурга малая планета Солнечной системы N 11446 была названа его именем. Так международное сообщество увековечило Бетанкура - выдающегося испанского инженера и ученого, подарившего свой талант России.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Боголюбов А. Н., Павлов В. Е., Филатов Н. Ф. Августин Бетанкур (1758 - 1824). Ученый, инженер, архитектор, градостроитель. Нижний Новгород, 2002, с. 20.
      2. Геспериды - в древнегреческой мифологии дочери Атланта, жившие в сказочном саду, где росла яблоня, приносившая золотые яблоки.
      3. Боголюбов А. Н. Августин Августинович Бетанкур. М., 1969, с. 14.
      4. Cioranescu A. Agustin de Betancourt, su obra tecnica у cientifica. La Laguna de Tenerife, 1965, p. 13.
      5. Padron Acosta S. El ingeniero Agustin de Betancourt у Molina. - Instituto de Estudios canarios en la Universidad de La Laguna. La Laguna de Tenerife, 1958, p. 19.
      6. Флоридабланка Хосе Моньино-и-Редондо (1728 - 1808) - испанский государственный деятель. Предметом его особенных забот были наука, искусство, народное образование. Кроме того, он усердно заботился о том, чтобы в Испании строились дороги, проводились каналы, развивалась торговля, для чего был основан Национальный банк.
      7. Монж Гаспар (1746 - 1818) - французский математик и механик, член Французской академии наук, основатель и профессор Политехнической школы в Париже, организатор высшего технического образования Франции, основоположник начертательной геометрии, один из основоположников науки о машинах и механизмах, видный политический деятель.
      8. Перроне Жан Родольф (1708 - 1794) - инженер-мостостроитель, генеральный инспектор дорог Франции, член Французской академии наук, основатель и первый директор Школы мостов и дорог в Париже.
      9. Rumeu de Armas A. El Real Gabinete de Maquinas del Buen Retiro, una empresa tecnica de Agustin de Betancourt. Madrid, 1990.
      10. Орден Сантьяго - точное название Великий военный орден Меча Святого Иакова Компостельского - католический военный орден, названный в честь святого, покровителя Испании. Орден пережил революцию, режим Франко и действует по сей день как гражданский рыцарский орден под покровительством короля Испании. В 2008 г. главным командором ордена стал наследник испанской короны Фелипе, принц Астурийский, вступивший в орден в 1986 г.
      11. Копия этого письма хранится в архиве потомков и наследников фамилии в Ла-Оротаве, Тенерифе, Канарские острова.
      12. Там же.
      13. Fraginals M.M. El ingenio. Complejo economico social cubano del azucar, t. I. La Habana, 1986, p. 71.
      14. Francisco de Arango у Parreflo. Obras, v. I. La Habana, 2005, p. 257.
      15. Cornide M.T. De La Havana de siglos у de familias. La Habana, 2001, p. 190.
      16. Francisco de Arango y Parreflo. Obras, v. I, p. 258.
      17. Biblioteca Nacional Jose Marti, fondo Perez Beato, N 968.
      18. Garcia-Diego J.A. En busca de Betancourt y Lanz. Madrid, 1985, p. 28.
      19. Museo Naval de Madrid, ms. 2240.
      20. Rumeu de Armas A. Ciencia у technologia en la Espana ilustrada. La Escuela de caminos у canales. Madrid, 1980, p. 191.
      21. Боголюбов А. Н., Павлов В. Е., Филатов Н. Ф. Указ. соч., с. 43 - 46.
      22. Fraginals M.M. Op. cit., p. 87.
      23. Egorova О., Moiseev A. La primera maquina de vapor en Cuba у Agustin de Betancourt. - En la Revistade la Biblioteca Nacional Jose Marti, La Habana, 2008, N 1 - 2, enero - junio, p. 121 - 131.
      24. Ibidem.
      25. См. Российский государственный военно-исторический архив (далее - РГВИА), ф. 489, оп. 1, ед. хр. 7062. Формулярный список о службе и достоинстве свиты Его Императорского Величества состоящего по Армии Генерал-Лейтенанта Бетанкура.
      26. Россия и Испания. Документы и письма. Под ред. С. П. Пожарской, т. 2. М., 1997, с. 44.
      27. Там же, с. 29.
      28. Egorova O., Ceccarelli M., Cuadrado Iglesias J.I., Lopez-Cajun C.S., Pavlov V.E. Agustin Betancourt: an Early Modern Scientist and Engineer in TMM. - IDETC 2006 ASME, DETC2006 - 99198.
      29. См. Боголюбов А. Н., Павлов В. Е., Филатов Н. Ф. Указ. соч., с. 99.
      30. Цит. по: Соколовский Е. М. Пятидесятилетие института и корпуса инженеров путей сообщения. Исторический очерк. СПб, 1859, с. VI-VII.
      31. РГВИА, ф. 489, оп. 1.
      32. Цит. по: Соколовский Е. М. Указ. соч., с. VI-VII.
      33. Егорова О. В. Августин Бетанкур и его вклад в организацию и развитие высшего инженерного образования в России. - Проблемы машиностроения и автоматизации, 2006, N 1, с. 125 - 130.
      34. Глащенков Г. А., Павлов В. Е. Ректоры Петербургского государственного университета путей сообщения (1809 - 1889). СПб., 1997, с. 13.
      35. Здесь автор использует интервью с О. Воробьевой - заведующей музеем Санкт-Петербургской бумажной фабрики.
      36. РГВИА, ф. 35, оп. 4, д. 108. О построении в Москве Экзерциргауза, 1817 - 1818 гг.
      37. Карбонье Лев Львович (1770 - 1836) - родом из Франции, с 1796 г. на русской службе, один из строителей Мариинской водной системы, первый председатель Комиссии проектов и смет Главного управления путей сообщения.
      38. РГВИА, ф. 35, оп. 4.
      39. Там же.
      40. Там же.
      41. Betancourt A. Description de la Salle d'exercice de Moscou. St. Peterburg, 1819.
      42. Цит. по: Егорова О. В. Шедевр инженерной мысли. - Наука в России, 2005, N 6, с. 69 - 75.
      43. РГВИА, ф. 489, оп. 1.
      44. Руска Алоизий (Луиджи) Иванович (1758 - 1822) - родом из Швейцарии, на русской службе с 1793 г., архитектор, автор проектов казарм, расположенных в разных районах Санкт-Петербурга.
      45. РГВИА, ф. 35, оп. 4, д. 108, л. 7.
      46. Московские ведомости, 1817, N 101.
      47. РГВИА, ф. 35, оп. 4.
      48. Цит. по: Егорова О. В. Шедевр инженерной мысли, с. 73.
    • Дробышев Ю. И. Средневековый Отюкен
      Автор: Saygo
      Дробышев Ю. И. Средневековый Отюкен* // Восток (Oriens). - 2012. - № 4. - С. 5-22.
      Под именем Отюкен1 известна местность в Монголии, бывшая политическим и сакральным центром нескольких могучих кочевых империй. Известия о ней дошли до наших дней благодаря тюркским руническим надписям, сочинениям китайских историографов и некоторым другим источникам. Несмотря на то что Отюкен в той или иной мере привлекает внимание ученых, специальных исследований ему посвящено весьма мало, и в сложившихся о нем представлениях остается еще много неясного.

      Орхонская стела Кюль-Тегина

      Кюль-Тегин, соправитель Второго Тюркского каганата

      Уйгурский каган

      Уйгурский правитель. Пещеры Могао, Дуньхуан

      Каракорум, модель

      В общих чертах историки более или менее едины во мнении относительно местонахождения Отюкена. Однако начнем наше исследование с идеи, стоящей несколько особняком. В одной из своих сравнительно ранних работ известный этнолог Л.П. Потапов помещал Отюкен в северо-восточной части современной Тувы, где в верховьях Бий-Хема находится одноименный горный хребет Утÿген, одна из вершин которого представляет собой почти лишенное растительности труднодоступное плато площадью примерно 15 х 30 км. Вокруг расстилается тайга. Этот Утÿген, согласно Л.П. Потапову, мог быть родовой горой древнетюркского клана Ашина, описание которой в китайских анналах во многом совпадает с обликом тувинского Утÿгена. Продвинувшись в монгольские степи, каганы не забывали о своей сакральной вершине [Потапов, 1957, с. 111-117]. Впрочем, это предположение плохо согласуется с этногенетической историей Ашина и не встречает широкой поддержки в научных кругах, но оно отнюдь не бесполезно для проникновения в духовный мир средневековых номадов, и мы еще вернемся к нему.
      О почитании тувинцами этого горного массива в верховьях рек Азаса и Хамсары, включающего несколько сакральных гор, писал известный кочевниковед С.И. Вайнштейн. Любопытна “геологическая ремарка” Т.Н. Прудниковой на опубликованные материалы С.И. Вайнштейна: “...священное нагорье Отукен является не чем иным, как вулканическим плато, а одиночные священные горы - вулканическими центрами. Именно извержение вулканов - это грозное явление природы, при котором происходят мощные взрывы с выбросом громадного количества обломков, излияния лав, образование лавовых озер, а также ядовитые облака сернистых газов, изменение облика земли до неузнаваемости за считанные часы и даже минуты - породило у древнего человека веру в горных духов и заставило поклоняться им” [Прудникова, 1997, с. 294]. В этой связи необходимо сказать, что в Центральной Азии культ гор был распространен (и до некоторой степени сохраняется) повсеместно, и далеко не все священные горные вершины или массивы были когда-то действующими вулканами. На территории современной Тувы вулканическая деятельность прекратилась задолго до появления там Homo sapiens, ввиду чего сакрализация тувинского Отюкена должна была иметь иной генезис. Но и давно потухший вулкан своим необычным обликом мог вызывать у людей благоговейный страх и стать объектом почитания.
      Позже Л.П. Потапов писал про Отюкен, что это «обширная горно-таежная область в Хангае и отчасти в Саянском нагорье, простирающаяся от бассейна верхнего течения Селенги до верховьев Енисея и включающая один из северо-восточных районов современной Тувы. Здесь, на реке Орхоне, находился политический центр этого (древнетюркского. - Ю.Д.) государства и резиденция каганов. Öтÿкäн, упоминаемый обычно в сочетании со словом йыш (“лес, тайга”), а один раз - с йер (“земля”), восхваляется в древнетюркских надписях как священная родина, как божественный покровитель данного государства. Öтÿкäн, который считался женским божеством, давал кут - “священную благодать” кагану, власть которого рассматривалась как божественная милость. Это был кут Öтÿкäна (il ötükän quti), как следует из одного религиозного текста и на что уже обратили внимание некоторые исследователи. Но и здесь, как мне кажется, идея получения каганом кут от божества местности Öтÿкäн отражает реальные черты земных отношений: каган являлся верховным собственником и распорядителем земель тюркского государства» [Потапов, 1973, с. 283-284].
      Как полагает большинство специалистов, Отюкен - местность в Хангайских горах на территории нынешней Монголии, в районе среднего (все же точнее было бы сказать, верхнего) течения р. Орхон. Природные особенности этой местности предопределили ее выбор для размещения ставок верховных правителей кочевников. Первые достоверные известия о том, что где-то здесь существовал государственный центр, относятся к эпохе Первого Тюркского каганата (552-630 гг.). Они сохранились в китайских источниках и послужили предметом специального рассмотрения П. Пелльо [Pelliot, 1929, p. 212-219]. В них нашли отражение и высшие государственные культы древних тюрков: “Хан всегда живет у гор Дугинь. Вход в его ставку с востока, из благоговения к стороне солнечного восхождения. Ежегодно он с своими вельможами приносит жертву в пещере предков; а в средней декаде пятой луны собирает прочих, и при реке приносит жертву духу неба. В 500 ли (около 250 км. - Ю.Д.) от Дугинь на западе есть высокая гора, на вершине которой нет ни дерев, ни растений; называется она Бодын-инли, что в переводе на китайском языке значит: дух покровитель страны” [Бичурин, 1950, с. 230-231]. Полагают, что источник сообщает о реке Тамир, где обнаружен памятник Таспар-кагана (Бугутская стела), а Бодын-инли мог быть одной из вершин Хангая или весь Хангай [Войтов, 1996, с. 74].
      Однако в те годы Отюкен, вероятно, был не единственной и даже не главной ставкой тюркских каганов. Большее значение имел так называемый Южный двор, находившийся у северных склонов гор Иньшань, в местности, известной как Черные пески [Czegledy, 1962, p. 67]. Известно, что эти горы служили своего рода “заповедником” еще у хунну в период их максимального могущества, поскольку там можно было давать отдых войску, пополнять с помощью охоты запасы мясной пищи, заготавливать и чинить оружие, а затем совершать набеги на Китай [Материалы..., 1973, с. 39-40]. Именно там укрывались мятежные тюрки под руководством Кутлуга и Тоньюкука перед походом на Хангай. Судя по хронологии их активности в этом регионе, запечатленной в китайских анналах, тюрки покинули Иньшань не ранее 687 г.
      Более ранние сведения, касающиеся политических центров хунну и жуаньжуаней, не дают точной географической привязки, но вполне допускают предположение, что они тоже могли находиться где-то на юго-восточной окраине Хангая [Кычанов, 1997, с. 101]2. Ханьские источники упоминают некий Лунчэн (Город дракона), где каждый год собирались хунну для принесения жертв предкам, Небу и Земле, однако, где он находился, остается неясным, хотя, надо полагать, сами китайцы знали его местонахождение и даже вынашивали планы его уничтожения [Торчинов, 2005, с. 431]. Отсутствие упоминаний о разгроме Лунчэна позволяет думать, что либо он, строго говоря, не был городом, а лишь являлся местом регулярных хуннуских собраний, либо был надежно укрыт от китайских карательных армий где-то в горах, скорее всего - в Хангайских. Казалось бы, общими усилиями исследователей проблема Отюкена давно исчерпана, но сопоставление сохранившихся средневековых свидетельств об этом своеобразном уголке Центральной Азии показывает, что это не так.
      Бурятский исследователь П.Б. Коновалов полагает, что понятие Отюкена как родной земли могло возникнуть еще у северных хунну [Коновалов, 1999, с. 180] и допускает возможность использования термина отюкен уже не как топонима, а для обозначения родовых гор вообще [Коновалов, 1999, с. 176, 177], что подтверждается только что рассмотренным примером Отюкена тувинцев. Видимо, не случайно Отюкеном в источниках называется иногда некая гора в Хангае, но не весь Хангай и даже не его часть. Может быть, ее же называли Кут-тагом и Хэлинем. Есть основания полагать, что под этим именем могла быть известна нынешняя гора Эрдэни-ула к западу от развалин уйгурского Орду-Балыка. Учитывая этнографические материалы по народам Центральной Азии, нельзя исключать множественность “отюкенов” как господствующих над местностью божеств земли. Более 80 лет назад Б.Я. Владимирцов доказал на филологическом материале тождество тюркского Ötüken и монгольского etügen ~ ötügen (“Земля”, “Земля-владычица, божество земли”) [Владимирцов, 1929, с. 134]3. В этом случае не приходится удивляться, что упоминание Отюкена в древнетюркских рунических надписях несет исключительно позитивные коннотации, хотя для тюрков Ашина Хангай отнюдь не являлся этнической колыбелью. Почему же тогда именно эта местность приобрела у них столь высокий статус?
      Общим правилом является одухотворение, сакрализация родовых земель, но Отюкен не был таковым для тюрков. Более логично полагать, что для них сакральным был Алтай, где они жили до того, как стали гегемонами степей, и где отправляли культ предков в пещере. Полагают, что на Алтае находилась гора с названием Отюкен [Kwanten, 1979, с. 43]. По крайней мере, как считают некоторые исследователи, при массовых переселениях кочевые племена переносили прежние названия своих сакральных областей на новые, поэтому Отюкеном могла быть названа местность в новом политическом центре древних тюрков на Хангае в напоминание о прежней святыне. Однако, если еще глубже проникнуть в историю тюркского народа, возможно, Отюкен придется искать на территории бывших округов Пиньлян и Хэси в провинции Шэньси, откуда, по-видимому, вышли предки Ашина. Опираясь на китайские источники, П.Б. Коновалов выстраивает гипотезу, что эта местность находилась в горах Иньшань [Коновалов, 1999, с. 179]. Так или иначе, кажется вероятным, что древние тюрки могли воспользоваться “готовым” Отюкеном на севере Монголии, т.е. сакральной территорией бывших ее хозяев - хунну, жуаньжуаней и уйгуров, которая, впрочем, могла и не иметь ранее такого названия, и перенести туда имя своего прежнего святилища, расположенного на их прародине.
      По-видимому, древние тюрки избрали Отюкенскую чернь в качестве центра каганата не в последнюю очередь благодаря славе о ее универсальной сакральности, разнесшейся по всему кочевому миру средневековья. В пользу этого предположения говорят результаты исследований П. Голдена, согласно которому претензии древних тюрков на управление кочевой ойкуменой основывались на происхождении из харизматического клана Ашина или связи с ним, а также на владении общепризнанными сакральными местами (лесами, горами, реками) [Golden, 1982, p. 56]; все перечисленное как раз и характеризует таежный Отюкен. Кроме того, рунические надписи наталкивают на предположение, что “Отюкенская земля” (“Otükän jer”) - не абстрактная земля “вообще”, а именно “своя” земля, со всеми связанными с этим понятием атрибутами сакральности и исключительности, небесного покровительства и средоточия всего благого, что есть под Небом. Ее могли считать “своей” разные народы, в том числе и те, которые пришли сюда из других мест: и хунну, и жуаньжуани, и тюрки, и уйгуры, и карлуки, которых уйгуры вытеснили из Отюкена в ходе войны со своими недавними союзниками по антитюркской коалиции, и позже монголы.
      По этому поводу ряд интересных мыслей высказал А.В. Тиваненко. Он, в частности, отметил, что у всех народов Центральной Азии, начиная с племен культуры плиточных могил “наблюдается поразительно единодушное почитание в качестве священной родоплеменной территории именно Отюкена, связанного с Хангайским нагорьем” [Тиваненко, 1994, с. 37], хотя причина его приоритетного значения перед другими святынями неясна [Тиваненко, 1994, с. 134]. А.В. Тиваненко утверждает, что Отюкен имел “поистине универсальное значение” в качестве “величайшей священной земли монгольского кочевого мира”, а религиозно-мифологическое обоснование владения священным Отюкеном выдвинули именно древние тюрки - это культ “земли-воды” (Йер-Суб). Его окончательное закрепление как политического и сакрального центра было завершено созданием там каганских ставок и усыпальниц [Тиваненко, 1994, с. 89-90].
      Учитывая, что свое бесспорное документально засвидетельствованное значение в качестве сакрального государственного центра Отюкен приобрел у тюрков в период Второго каганата (682-744), вполне можно допустить, что эта местность стала для них символом свободы после полувекового подчинения Китаю. Считалось, что пребывание там гарантировало тюркскому народу благоденствие. В Малой надписи Кюль-Тегина сказано: “(Итак), о тюркский народ, когда ты идешь в ту страну (Китай. - Ю.Д.), ты становишься на краю гибели; когда же ты, находясь в Отукэнской стране, (лишь) посылаешь караваны (за подарками, т.е. за данью), у тебя совсем нет горя, когда ты остаешься в Отюкэнской черни, ты можешь жить, созидая свой вечный племенной союз, и ты, тюркский народ, сыт...” [Малов, 1951, с. 35]. Священная Отюкенская чернь восхваляется древними тюрками как центр мира, откуда они ходили в походы “вперед”, “назад”, “направо” и “налево”, чтобы покорить “все четыре угла света” [Кляшторный, 2003, с. 241].
      Все эти сентенции можно было бы расценить как оду родной земле, однако здесь иной случай: рунические тексты выполняют четкую идеологическую функцию, что хорошо видно как из их общей назидательной тональности, так и из частных утверждений, сделанных от имени кагана. Идеология сквозит и в заявлении знаменитого каганского советника Тоньюкука, в котором Отюкен подается в довольно неожиданном ракурсе: “Услышав, что я привел тюркский народ в землю Отюкэн и что я сам, мудрый Тоньюкук, избрал местом жительства землю Отюкэн, пришли (к нам) южные народы, западные, северные и восточные народы” [Малов, 1951, с. 66]. Не заимствована ли эта идея из Китая, где Тоньюкук под именем Юаньчжэня провел свою молодость и получил классическое конфуцианское образование [Кляшторный, 1966, с. 202-205]? К воссевшему в Отюкене каганскому советнику добровольно стекаются народы, подобно тому как, согласно традиционным китайским политическим учениям, являются “варвары” всех сторон света к “Сыну Неба”, чья благая сила Ээ достигла своего апогея. Однако Тоньюкук, несомненно, лукавил. Не он должен был быть фокусом притяжения разных племен, а верховный правитель - каган, которым в годы переселения мятежных тюрков на Хангай являлся Кутлуг, принявшим имя Эльтериш - “Создавший государство”. Подобно китайскому императору, олицетворявшему собой “мировой столп”, соединяющий Небо и Землю, учреждение в священном Отюкене каганской ставки должно было символически знаменовать установление “мировой оси”, вследствие чего все мироздание переходило в упорядоченное, гармоничное состояние. Ясно, что ко двору кагана, как к средоточию этой гармонии охотно устремлялись все племена и народы. Кажется очень вероятным, что Тоньюкук, вооружившись китайскими космологическими концепциями и, по-видимому, почерпнув из китайских источников представление о сакральности Отюкена у кочевников с древних времен, повел тюркское войско из Черных песков с благословения кагана именно туда.
      В своих претензиях на Отюкен древние тюрки не были одиноки. История тюркоязычных племен, сформировавших сначала союз теле, а позже токуз-огузский союз, сумевший расправиться с Первым Восточнотюркским каганатом, позволяет ответить на вопрос, какую роль играл в их судьбах Хангай. Китайские источники под 611 г. упоминают в Отюкенской черни шесть племен: уйгуров, байирку, эдизов, тонра, боку и белых си. В том же порядке племена перечисляются и в записи под 629 г. [Малявкин, 1981, с. 87]. Разбив в 650 г. кагана Цюйби, китайцы поселили остатки его народа у горы Юйдуцюньшань (Отюкен) и поставили над ними тутука (военного губернатора) [Liu Mau-tsai, 1958, S. 156]. Согласно надписи из Могон Шине-Усу, в середине VIII в. эти места занимали карлуки и тюргеши, с которыми уйгуры сражались в Отюкене в 753 г. [Камалов, 2001, с. 81]. Нахождение там карлуков подтверждает и свод “Тан хуэйяо” [Зуев, 1960, с. 105; Камалов, 2001, с. 90]. Анализ событий, развернувшихся вокруг этого уголка Центральной Азии, позволяет думать, что особые чувства испытывала к нему уйгурская элита, так как Хангай был родиной ее предков - выходцев из телеских племен. Декларативные строки Терхинской надписи утверждают право уйгуров на владение этими землями именно постольку, поскольку ими распоряжались их прадеды, чьи могилы находятся здесь: “Мои предки правили (около) восьмидесяти лет. (Они правили) в земле Отюкен (и) Тегрес, на реке Орхон, что между этими двумя...” [Tekin, 1983(1), p. 49].
      Сопоставив данные трех уйгурских надписей (Терхинской, Тэсинской и надписи из Могон Шине-Усу), С.Г. Кляшторный реконструировал уйгурскую историографическую концепцию, согласно которой Отюкен до VIII в. уже был центром двух уйгурских объединений - элей. Первый эль просуществовал 200 или 300 лет, после чего был разгромлен и целый век пребывал в условиях иноплеменного господства, а затем возродился благодаря подвигам каганов из рода Яглакар. Спустя 80 лет этот эль погиб из-за предательства вождей бузуков. Отюкен на 50 лет перешел в руки тюрков и кыпчаков. Наконец, уйгурское владычество было восстановлено силами Кюль-бегбильге-кагана и его сына Турьяна, который принял тронное имя Элетмиш Бильге-каган [Кляшторный, 1987, с. 28]. Эта концепция отнюдь не была беспочвенной выдумкой, призванной оправдать захват чужих земель. В целом она подтверждается другими источниками, в связи с чем претензии уйгуров на Отюкен представляются вполне закономерными, и, кроме того, становится более понятным их пиетет к этой местности. Есть предположение, что там находился центр уйгурской власти еще в эпоху Первого Уйгурского каганата (647-689), а также его рукотворный священный центр, которым мог быть так называемый Голубой Дворец, руины которого обнаружены на берегу реки Цаган Сумын Гол, впадающей в Орхон [Kolbas, 2005, p. 303-327].
      Разгромив в 744 г. Второй Тюркский каганат и покончив со своими недавними союзниками по антитюркской коалиции, уйгуры основали центр своего государства примерно в тех же местах, где находилась орда тюркского кагана. Здесь они отстроили город Орду-Балык, развалины которого и поныне впечатляющи, известны под названием Карабалгасун. Для уйгуров, как и для их поверженных врагов, Отюкен олицетворял средоточие всех земных благ, однако было и отличие. С.В. Дмитриев обратил внимание на то, что в надписях времен Второго Тюркского каганата акцентируется хозяйственно-политическое значение Отюкена, а в уйгурских периода становления каганата (750-е гг.) сразу начинает фигурировать священная вершина Сюнгюз Башкан4, и весь регион приобретает сакральные черты. Автор вполне справедливо объясняет эту разницу в восприятии одной и той же местности: для уйгуров она была их исконной землей, а для осевших на Орхоне тюрков - не более чем благодатным краем, контроль над которым сулил много преимуществ [Дмитриев, 2009, с. 84-85].
      Уйгурская гегемония в Центральной Азии продолжалась без малого век, пока с верховьев Енисея по приглашению мятежного военачальника из племени эдизов не прибыли войска кыргызов и не сокрушили каганат. Бросается в глаза, что кыргызский каган не учредил свою ставку в долине Орхона, где уже существовала развитая инфраструктура - укрепления, поселения, пашни, пути сообщения, - а откочевал к горам Танну-Ола, на расстояние в 15 дней конного перехода [Бичурин, 1950, с. 356]. Вместо того чтобы воспользоваться земледельческим районом возле Орду-Балыка, кыргызы в 840 г. разорили его, сожгли жилища уйгурского кагана и его супруги, разбили триумфальную стелу, переломали даже каменные ступы и жернова [Киселев, 1957, с. 94-95]. Отюкенская чернь, овладеть которой стремились прежде многие народы, похоже, была им не нужна. В отличие от других обитателей Центральной Азии кыргызы не придали этой местности сакрального или политического значения и уступили ее другим народам, расселившимся по монгольским степям после падения Уйгурского каганата. Более того, источники не говорят о столкновениях кыргызов с какими-либо пришельцами, в первую очередь с набиравшими силу киданями, от которых они пытались бы отстоять свои территориальные приобретения в Монголии. Не вписывающееся в привычные центральноазиатские стандарты поведение кыргызов дало повод М. Дромпу назвать происходившие в те годы события “нарушением орхонской традиции” [Drompp, 1999, p. 390-403; Drompp, 2005, p. 200]. В чем суть этой традиции?
      Согласно предположениям Л. Мозеса, контролировать Отюкен в средние века означало контролировать всю Монголию, поэтому все кочевые народы от хунну до монголов, преуспевшие в создании сравнительно прочных государств в монгольских степях, основывали центр своей власти именно здесь, в долине Орхона. Соседние племена подчинялись хозяевам Отюкена. Те же кочевники, которые по каким-то причинам пренебрегли Отюкеном: юэчжи, теле, кереиты, татары, оказались неспособны консолидировать племена Центральной Азии5. С утратой этой сакральной территории рушилась система племенного подчинения, подобная феодальной (“вассал-лорд”), что иллюстрируется примерами жуаньжуаней, тюрков и уйгуров. Особый случай - кидани, о которых автор пишет сначала как об исключении из сформулированного им правила (они управляли Монголией не из Отюкена), а потом связывает гибель киданьской системы контроля над кочевниками с потерей ими Отюкена [Moses, 1974, p. 115-116]6. Между тем известно, что киданьская империя Ляо развалилась под ударами чжурчжэней раньше, чем кидани вывели свой гарнизон из города Чэн-Чжоу, являвшегося штаб-квартирой киданьского наместника в Монголии. Сюда прибыл в 1124 г. основатель государства Западное Ляо Елюй Даши в надежде сплотить племена против чжурчжэньской угрозы. Исследователи еще не пришли к единому мнению относительно места расположения этого города. Х. Пэрлээ, А.Л. Ивлиев, Н.Н. Крадин, С.В. Данилов и некоторые другие историки и археологи локализуют его в сомоне Дашинчилэн Булганского аймака Монголии и идентифицируют с городищем Чинтолгой балгас. В пользу этого говорит нахождение слоя, датированного уйгурской эпохой, под слоем киданьского времени, что согласуется с данными письменных источников о создании киданьского поселения Чэн-Чжоу на месте уйгурского города Хэдун. Другие специалисты помещают его на Орхоне, в районе столиц кочевых империй, что, хотя и не подтверждено пока археологически, представляется резонным с геополитической точки зрения. Во всяком случае, нахождение в долине Орхона киданьского города отмечено в летописях.
      Весьма любопытен и многозначителен эпизод появления на развалинах Орду-Балыка первого киданьского императора Елюй Абаоцзи. В 924-925 гг. Абаоцзи снарядил экспедицию в степи против туюйхуней, дансянов и цзубу. На пути в Восточную Джунгарию он в девятом месяце 924 г. прошел через долину Орхона, где приказал стереть надпись на стеле в честь уйгурского Бильге-кагана и вместо нее высечь надпись по-киданьски, по-тюркски и по-китайски, чтобы увековечить свои славные деяния [Wittfogel, Feng Chia-sheng, 1949, p. 576; Дробышев, 2009, с. 83-85]. Кроме того, из реки взяли воды, а со священной горы - камней и доставили все это на исконные киданьские земли, где воду вылили в Шара-мурэн, а камни возложили на родовую гору киданей, что должно было символизировать поднесение дани реками и горами [Bretschneider, 1888, p. 256]. Видимо, эти действия следует расценивать как признание киданьским лидером сакрального значения этой местности. Однако занимать ее он тоже не стал и предложил бежавшим от кыргызского погрома уйгурам вернуться на Орхон, но те отказались.
      После киданей в центральной части Монголии возвысились кереиты, вожди которых, возможно, имели ставку на Орхоне - город Тахай-балгас [Ткачев, 1987, с. 55]. Из “Сокровенного сказания монголов” следует, что орда Ван-хана кереитского находилась в “Тульском черном бору”, что, впрочем, больше подходит к образу покрытой лесом горы Богдо-ула у реки Тола, возле которой ныне раскинулась монгольская столица Улан-Батор. Ван-хан оказался одним из последних противников Чингисхана в монгольских степях. Персидский историк Рашид ад-Дин в Отюкен помещает найманов [Рашид ад-Дин, 1952, с. 136]; это согласуется с этнической картой дочингисовой Центральной Азии, если понимать под Отюкеном именно Хангай.
      Когда Монголия была объединена под властью Чингисхана и начали складываться основы государственности, не мог не возникнуть вопрос выбора центра государства. Родные кочевья великого монгола мало подходили для этой масштабной задачи, так как располагались в стороне от степных магистралей. Едва ли случайно взгляды представителей “золотого рода” борджигин обратились на Орхон. Н.Н. Крадин пишет, “Местоположение будущей столицы было обусловлено, в первую очередь, геополитическими преимуществами. Из долины Орхона гораздо удобнее контролировать и Китай, и торговые пути через Ганьсу, и совершать походы на Джунгарию и Восточный Туркестан. Возможно, что это было также связано с особой сакральной привлекательностью этих мест, обусловленной тем, что здесь располагался исторический центр более ранних степных империй” [Крадин, 2007, с. 44-45; Крадин, 2008, с. 340]. С.В. Дмитриев обосновывает этот выбор монголами (точнее, хаганом Угэдэем) сильным идеологическим влиянием уйгурских советников - признанных учителей государственного строительства Монгольской империи, раскрывших перед своими патронами связь между священными горами и благополучием государства, которую автор удачно назвал “имперским фэншуем” [Дмитриев, 2009, с. 87, 89]. Эта связь отражена в известной легенде о происхождении уйгуров и о том, как коварный танский соглядатай обманом получил доступ к священной вершине уйгуров и унес оттуда наделенные особой благодатью камни, после чего уйгурская держава пришла в полный упадок. Легенда излагается в “Юань ши” (“Истории династии Юань”) и гласит следующее:
      «Бар-чжу-артэ тэ-гинь был И-ду-гу; И-ду-гу был титул князей Гао-чана. В прежние времена они жили в стране уйгуров; там есть гора Голин, из которой текут 2 реки, они называются Ту-ху-ла и Сэ-лэн-гэ. Однажды над деревом между двумя реками появился чудный свет. Жители пошли туда, чтобы посмотреть, что это значит. На дереве показался нарост (опухоль) по виду, как живот беременной женщины. После этого свет часто показывался. После 9-и месяцев и 9 дней нарост на дереве лопнул и вышли пять мальчиков. Тамошние жители взяли их на воспитание; младшего из них звали Бу-кя-хан. Выросши, он подчинил себе тех жителей и их страну и стал царем. Более чем после 30 царей, к которым переходил престол, явился Юй-лунь-ти-гинь, сражавшийся много раз с людьми Тан. После долгого времени они стали совещаться, чтобы заключить союз на основании родства, дабы окончить войну и заняться упорядочиванием (дел) народа. Тогда Тан дали княжну Цзин-лянь Йе-ли Тегину, сыну Юй-лунь Тегина. Они жили у горы Голин, на Пе-ли-по-ли-та (т.е. таг), т.е. на горе, обитаемой женщиной. Кроме того там была гора Тянь-че-ли-юй та-ха, т.е. “гора суда небесного”, на нем (или близ него, их?) был утес (камень-гора), который называли Гу-ли-т’а-га (Ху-ли-та-ха), т.е. “гора счастья” (Кутлук-Таг). Когда послы Тан пришли туда с соглядатаем, то он сказал: “Величие и могущество Голина состоит в этой горе; эту гору надо уничтожить, чтобы ослабить это царство”. Поэтому они сказали Юй-лунь-Тегину: “Касательно заключения брака мы имеем до тебя просьбу, исполнишь ли ты ее? Камень на Горе Счастья для тебя бесполезен, а Тан желают обладать им”. Юй-лунь-Тегин отдал им камень. Но камень был велик и его не могли увезти. Тогда люди Тан раскалили его сильным огнем и полили вином и уксусом. Тогда камень распался и его унесли на носилках. Тут испустили жалобные вопли птицы и четвероногие животные в царстве уйгурском. По прошествии 7-и дней Юй-лунь-Тегин умер. Всевозможные несчастья и бедствия появились, народ жил в беспокойстве, и часто погибали и занимавшие престол. Поэтому они переселились в Цзао Чжоу, т.е. в Хо-чжоу» [Радлов, 1893(1), c. 63-64]7.
      Легенда оказалась очень живучей, обитатели орхонской долины хорошо помнили ее даже в конце XIX в. Монголы называли гору так же, как и уйгуры, - Гора Счастья (по-монгольски Эрдэни-ула) и рассказывали, что здесь было закопано монгольское счастье, но китайцы разломали гору и увезли в Пекин. Вместе с горой в Китай ушло и монгольское счастье, поэтому китайцы стали богатыми, а монголы обеднели. Однако в отличие от уйгурской легенды монгольская имела оптимистичный финал. Одна старуха-шибаганца, т.е. мирянка, принявшая восемь буддийских обетов, села на том месте, где была гора, и стала призывать благополучие - талаху, отчего степь там получила название Далалхаин-тала. Она оставила китайцам золото и серебро, а монголам возвратила счастье, состоявшее в плодородии скота [Радлов, 1892, с. 91-92]. Ни о каких уйгурах нет и речи, зато основные идеи переданы точно.
      Н.М. Ядринцев записал и другой вариант легенды, по которому “Темир-Тогон-хан жил во дворце Хара-Балгасун; он взял баранью лопатку и положил в тулуп, потом взял Цаган-эде (молочную пищу) и положил в ведро, потом налил в котел молока, на блюдо положил сыр (бислык), стрелу счастья и все зарыл на степи толагай и отслужил молебен. Этим он старался призвать счастье от китайцев и передать монголам” [Радлов, 1892, с. 92].
      Мы не касаемся здесь истории Каракорума, так как она уже неоднократно была описана в научной литературе. К проблеме происхождения его названия мы еще вернемся, а здесь упомянем лишь, что этот город выполнял столичные функции короткое время, между 1235 (наиболее обоснованная дата его закладки) и 1260 гг., когда хаган Хубилай перенес столицу в Пекин. Согласно заведенной традиции, в годы правления монгольской династии Юань в Китае (1279-1368) в Каракоруме жил наследник юаньского престола, по существу являвшийся управителем собственно Монголии. После падения Юань столичные функции этого города не были восстановлены, а весной 1380 г. он был занят и разгромлен китайскими войсками, после чего практически утратил всякое значение в жизни монгольского общества. Однако место его расположения по-прежнему несло некоторый отпечаток сакральности, что можно предполагать на основании того факта, что именно там в 1585 г. Абатай-хан основал первый в Халхе (Северной Монголии) буддийский монастырь Эрдэни-Дзу.
      В 2004 г. богатая памятниками истории и культуры долина Орхона с примыкающими к ней землями площадью около 150 тыс. га была включена в Список объектов природного и культурного наследия ЮНЕСКО [Urtnasan, 2009]. Здесь интенсивно развивается туризм, в том числе международный, продолжаются археологические и другие исследования.
      В наши дни в монгольском обществе дискутируется вопрос о перспективах перенесения столицы государства на Орхон, в район Хархорина, где некогда располагалась столица Монгольской империи. Этот шаг мог бы иметь как символическое, так и чисто утилитарное значение, и если первое говорит само за себя, то последнее объясняется существенно более благоприятными природно-климатическими условиями долины Орхона по сравнению с долиной Толы, вдоль которой протянулась нынешняя монгольская столица. Господствующий в зимние месяцы (с ноября по март включительно) безветренный антициклональный режим погоды способствует формированию устойчивых температурных инверсий, которые приводят к застаиванию воздуха над Улан-Батором и накоплению в нем взвешенных частиц - пыли, копоти и т.п. Процессы самоочищения атмосферы в зимнее время проявляются здесь очень слабо, так как город со всех сторон окружен горами. На зимний период приходятся самые значительные по объему выбросы продуктов неполного сгорания твердого топлива, что ведет к накоплению в воздухе и на поверхности почвы загрязняющих веществ [Gunin, Yevdokimova, Baja, Saandar, 2003]. Этих минусов лишена хорошо проветриваемая орхонская долина.
      Касаясь естественно-исторического аспекта проблемы, своевременно задать вопрос: чем же мог являться Отюкен с геоморфологической точки зрения? Словосочетание “Отюкен йыш”, обычно переводимое как “Отюкенская чернь”, т.е. тайга, указывает на горный лес, так как долины юго-восточного Хангая заняты степями сегодня и, вероятнее всего, были ими заняты в историческом прошлом, а лесные массивы (как правило, в виде островных лесов) располагаются на северных склонах гор, поскольку интересующая нас территория входит в природную зону экспозиционной лесостепи. Термин “йыш” мог обозначать горный лес, нагорье [Clauson, 1972, с. 976]. В.В. Радлов в своем “Словаре тюркских наречий” переводил его как “Bergwald” (“горный лес”), отмечая, что это “северная часть Хангая”. Собственно же “чернь”, т. е. “темная чернь” (“das dunke (dichte) Waldgebirge”), по его мнению, передается термином “тун кара йыш” [Радлов, 1893(б), с. 498]. Поэтому некоторое сомнение вызывает довольно широко распространенная трактовка древнетюркского “йыш”, основанная на лексике современных тюркских языков Саяно-Алтая, где это слово означает так называемую черневую тайгу, в которой преобладают создающие сильное затенение ель и пихта. Дело в том, что на Хангае широко представлена светлохвойная тайга, сложенная главным образом лиственницей сибирской - деревом с достаточно ажурной, светлой кроной, хорошо адаптировавшимся к засушливым условиям Центральной Азии. Практически всегда с лиственницей соседствует береза, быстро захватывающая территории, где лес по каким-либо причинам погиб. Оба эти дерева издревле пользовались у тюркских народов почитанием, их считали “светлыми” и верили, что на них останавливаются добрые духи [Герасимова, 2000, с. 28]. Они являются светлыми и визуально, поэтому состоящие из них леса также светлы и прозрачны. Лишь после дождя или сильной росы кора лиственниц становится темной.
      В хозяйственном отношении горный лес, конечно, небесполезен для кочевника, так как дает древесину, всегда нужную в быту и для изготовления вооружения, служит охотничьим угодьем и местом произрастания лекарственных растений и ягод, а также пастбищем для домашнего скота, особенно весной после таяния снега. Не случайно украинский исследователь В.А. Бушаков выводит название этой местности из древнетюркского *ötügän (“удобное горное пастбище”, “место бывшей стоянки”) [Бушаков, 2007, с. 192-196], что перекликается с древнетюркским словом jïš (“нагорье с долинами, удобными для поселений”) [Древнетюркский словарь, 1969, с. 268], нередко идущим с Отюкеном в паре и представляющимся более точным, чем современное значение этого слова “чернь”. Смысловая параллель Отюкену прослеживается в монгольском слове “хангай”, обозначающем не только горную систему, но и “гористую и лесистую местность, обильную водой и плодородную” [Большой академический монгольско-русский словарь, 2002, с. 38]. Порой подчеркивается функция Отюкена как укрытия от врагов, укрепленного самой природой.
      И тем не менее кочевые этносы всегда предпочитали степь, тогда как лес в целом был для них чужим и даже враждебным. Трудно представить также, даже с учетом сложной этногенетической судьбы, чтобы тюркские и уйгурские правящие кланы придерживались лесных ландшафтов, а их подданные населяли степные ландшафты. Поэтому, на наш взгляд, средневековые владельцы Отюкена ставили в его наименовании акцент на пастбищах, а не на лесе.
      П.Б. Коновалов считает, что культ Отюкена суть “сакрализированная экологическая по своей сущности этнополитическая концепция Родины” [Коновалов, 1999, с. 181]. Это утверждение нисколько не противоречит самой семантике термина, но не объясняет, что же в этой концепции экологического. К сожалению, практически полностью отсутствует информация, чтобы судить, чем могло отличаться поведение людей по отношению к природе в Отюкене от их поведения за его пределами. Можно лишь предполагать более предупредительное обращение с природными богатствами и запрет на некоторые виды природопользования ввиду сакральности этой территории. Но каких-либо прямых подтверждений этому нет.
      Несмотря на все вышеизложенное и кажущиеся очевидными идентификации, вопрос о рубежах Отюкена по-прежнему остается открытым. Можно ли ставить знак равенства между Отюкеном и Хангаем или относить к Отюкену только юго-восточный Хангай, или же следует ограничиваться долиной Орхона с окружающими ее горами? В литературе представлены все три точки зрения, а с учетом тувинского Отюкена, с которого мы начали статью, их будет четыре. Между тем ответ кроется в рунических текстах, причем наиболее точны и информативны надписи, высеченные на камнях в прославление подвигов уйгурского Элетмиш Бильге-кагана (747-759).
      Стелы с надписями маркировали местонахождение ставок, учрежденных Элетмиш Бильге-каганом в нескольких местах на территории Хангайского нагорья вскоре после победы над тюргешами и карлуками. Некоторые из них сохранились до наших дней. Складывается впечатление, что каган быстро и методично “столбил” свои земли, разбивая в военных походах врагов и прочерчивая по окраинам Хангая границы своих владений. В идеале на востоке Азии правитель имел пять ставок: четыре по сторонам света и одну центральную, как это было, например, у киданьских и чжурчжэньских императоров; кочевники в действительности могли ограничиваться двумя - северной и южной. В данном случае вопрос заключается в том, какую из известных ставок уйгурского кагана следует считать центральной, ибо логически она-то и должна была размещаться в самом сердце Отюкена. С.Г. Кляшторный признал за таковую Орду-Балык, с чем нельзя не согласиться, хотя остается сомнение, что именно ее помещает в середину Отюкена надпись на “Селенгинском камне” из Могон Шине-Усу:
      «Поразительное совпадение древнетюркской и современной гидронимики дает возможность уверенно локализовать обе ставки уйгурского кагана. Одна из них, “в середине Отюкена”, была известна из погребальной надписи Элетмиш Бильге-кагана в Могон Шине-Усу; еще до того она была обнаружена археологически - это Ордубалык (городище Карабалгасун). Вторая, западная, “в верховьях [реки] Тез” (современная р. Тэс), расположена на территории Юго-Восточной Тувы. Здесь, в междуречье Каргы (Карга нашего текста) и Каа-хема (Древнетюркское Бургу), на прибрежном островке озера Тере-холь, С.И. Вайнштейном была обнаружена дворцовая постройка уйгурского времени [Кляшторный, 1983, с. 121]. Эта постройка известна под именем Пор-Бажын. Она два сезона (750 и 753 гг.) служила центром летних кочевий Элетмиш Бильге-кагана и как минимум однажды - его сына и наследника Бёгю-кагана. Окружавшая ее местность была запретной» [Кляшторный, 2010, с. 254-257].
      К сожалению, сохранность рунических надписей, описывающих возникновение или, точнее, возрождение уйгурского государства в середине VIII в., оставляет место для различных истолкований пределов Отюкена и его центра. В прочтении Терхинской надписи Талата Текина приводятся рубежи как Отюкена, так и, отдельно, границы каганских пастбищ в его пределах, причем последние легко и, по-видимому, корректно соотносятся с современными топонимами, лежащими на рассматриваемой территории. По Текину, Элетмиш Бильге-каган так описывает свои владения: “Мои летние пастбища лежат на северных (склонах гор) Отюкен. Их западная часть - это верховья (реки) Тез, а их восточная (часть) - это Канъюй и Кюнюй... Мои собственные долины (луга) лежат (в) Отюкене” [Tekin, 1983(1), p. 51]. Согласно комментарию ученого, под именем Канъюй (Q(a)ñuy) скрывается правый приток Селенги - река Хануй-Гол, а Кюнюй (Kün(ü)y) - это правый приток Хануй-Гола - р. Хунуй. Обе реки стекают с северных склонов Хангая. Вместе с верховьями Тэсийн-Гола получается четкая и вполне правдоподобная локализация пастбищ уйгурского кагана на севере этой горной системы или, во всяком случае, к северу от ее магистрального хребта.
      Сложнее обстоит дело с границами Отюкена: “Его северная (часть) - это Онгы Таркан Сюй (?), принадлежащая враждебным племенам и (враждебному) кагану; его южная часть - это Алтунская чернь (т.е. горы Алтай), его западная часть - это Когмен (т.е. горы Танну-Ола), и его восточная часть - это Колти (?)” [Tekin, 1983(1), p. 51]. Для топонима, читаемого им как Онгы Таркан Сюй, Текин не предложил никакой идентификации, не соглашаясь в то же время с вариантами перевода этой части фразы М. Шинеху и С.Г. Кляшторного8. У нас также нет оснований для каких-либо предположений на этот счет. Возможно, это какой-то крупный географический объект (горный хребет, к примеру), лежащий где-то к северу за Селенгой. Алтай как южный рубеж Отюкена требует пояснения. Вероятно, здесь речь не идет о Монгольском Алтае на всем его протяжении, а лишь об его отрогах, огибающих Хангай с юго-запада, и, быть может, также о Гобийском Алтае, простирающемся еще южнее. Включение Алтунской черни в состав Отюкена весьма значительно раздвигает его пределы и, насколько нам известно, нигде больше не встречается. Упоминание гор Танну-Ола как западной части (точнее, границы) Отюкена особых возражений не вызывает. Наконец, остается лишь сожалеть о том, что ничего не известно о его восточной части. Слово “Колти” (költ) у Текина оставлено без комментариев. Поскольку от Орхона в том месте, где находился Орду-Балык, почти на 400 км к востоку простирается сравнительно ровная легкопроходимая местность, вряд ли следует искать там естественных преград, которые могли бы служить восточной границей Отюкена, если не принимать за таковую собственно окончание Хангайских гор. К тому же протекающая восточнее Тола обычно перечисляется среди подвластных каганам земель, но никогда не несет какой-либо граничной функции, во всяком случае, как только в Центральной Монголии бывали разбиты все враги. Дальше лежит Хэнтэй, существенно менее пригодный для кочевой жизни по сравнению с Хангаем. Может быть, местонахождение загадочного Колти надо искать там.
      В Терхинской надписи дважды говорится об учреждении Элетмиш Бильге-каганом своей ставки и обнесении ее стенами “посредине Отюкена, к западу от священной вершины Сюнгюз Башкан” [Кляшторный, 1980, с. 92, 94]. Учитывая, что стела с надписью обнаружена в местечке Долон-мод на территории современного сомона Тариат (Архангайский аймак), в двух километрах к югу от склонов хребта Тарбагатай и 12 километрах западнее озера Тэрхийн-Цаган-Нур, а в самой надписи говорится о распоряжении кагана вырезать ее на камне там, где была учреждена его ставка, можно предположить местонахождение центра уйгурского Отюкена именно здесь.
      В пользу этого предположения говорит следующее наблюдение. Обращает на себя внимание чередование употребления Элетмиш Бильге-каганом определений “там” (anta) и “здесь” (bunta) в надписях на стелах по отношению к своим ставкам, а также к местонахождению “плоских” и “грузных” камней, на которых он повелел начертать свои “вечные письмена”, и соотнесение этих объектов с центром Отюкена. В Терхинской надписи “здесь” - это местность к западу от озера Тэрхийн-Цаган-Нур, близ священной горной вершины: “.. .я провел лето посредине Отюкена, к западу от священной вершины Сюнгюз Башкан. Я повелел поставить здесь (свою) ставку и возвести здесь стены. Свои вечные письмена и знаки здесь на плоском камне я повелел вырезать.” [Кляшторный, 1980, с. 92; Кляшторный, 2010, с. 41; Tekin, 1983(1) с. 50]. В надписи из Могон Шине-Усу (местность примерно в 360 км к северо-западу от Улан-Батора в Сайхан-сомоне Булганского аймака) об этом же самом месте сказано несколько иначе: “. там я провел лето, там я велел устроить свой дворец, там я велел построить стены” и там же велел вырезать на камне свои “тысячелетние знаки” [Малов, 1959, с. 40; Кляшторный, 2010, с. 63]. Кроме того, эта надпись добавляет, что где-то в том месте сливаются реки Ябаш и Тукуш [Рамстедт, 1912, с. 43; Малов, 1959, с. 40; Кляшторный, 2010, с. 63]. Вероятнее всего, это нынешние Хойд-Тэрхийн-Гол и Урд-Тэрхийн-Гол. За священную вершину можно принять потухший вулкан Хорго, находящийся к северо-востоку от Тэрхийн-Цаган-Нура и от каганской ставки. Его необычная внешность, с глубоким, заполненным водой и частично заросшим лесом кратером, по-видимому, должна была производить на кочевников достаточно сильное впечатление9. Наличие этой святой горы вовсе не должно было препятствовать существованию в Хангае других сакральных гор, где отправлялись соответствующие культы, в том числе и на Орхоне. Этому отнюдь не противоречит и сообщение китайского источника о том, что первый уйгурский правитель Кутлуг Бильге Кюль каган (742-747) “жил на юге, на бывшей тукюеской земле; а теперь поставил орду между горами Удэгянь и рекою Гунь.” [Бичурин, 1950, с. 308], т.е. между Отюкеном и Орхоном. Что может означать эта географическая привязка? Место на левом берегу Орхона? Разумеется, ставку правителя уйгуров не размещали на горных склонах, а вот ее расположение в речной долине у подножия священной горы древних тюрков по имени Отюкен (=монгольская Эрдэни-ула?) вполне вероятно, как вероятно и то, что его преемник Элетмиш Бильге-каган мог поставить временный военный лагерь в паре сотен километров по прямой к северо-западу, а долину Орхона использовать сначала в качестве южной ставки и лишь потом возвысить ее до столичного статуса.
      Таким образом, та местность, которая, согласно ее уйгурскому владельцу, представляла собой центр Отюкена, локализуется довольно уверенно, хотя мы воздержимся от утверждения, что эта задача решена окончательно и находки новых рунических надписей или новое, более точное прочтение уже введенных в научный оборот не внесут серьезных корректив. На сегодняшний день, зная предполагаемый центр и места каганских ставок, можно заключить, что в эпоху сложения Уйгурского каганата границы Отюкена фактически совпадали с границами Хангайского нагорья.
      Однако даже если считать центр Отюкена обнаруженным, нам еще предстоит ответить на вопрос, почему столица Уйгурского каганата располагалась в другом месте. Ответ представляется простым: местоположение столицы должно было отвечать соображениям безопасности от набегов врагов и быть комфортным для жизни, удобно расположенным для прохода торговых караванов и осуществления контроля над своими соплеменниками и подчиненными народами. Долина Орхона в этом плане гораздо предпочтительнее узкой котловины Тэрхийн-Цаган-Нура, даже несмотря на свою большую открытость для вражеских вторжений. Орду-Балык был не просто “стольным градом” уйгуров, а также ремесленным, земледельческим и торговым центром и перевалочной базой для китайского шелка и других товаров. Отсюда быстрее и проще посылать конницу для подавления мятежей в своем государстве или в слабеющей Танской империи. Там же, вероятно, находились святыни Первого Уйгурского каганата, наличие которых могло иметь существенное значение для основания этого военнополитического и экономического узла Центральной Азии. Даже если они не сохранились ко времени возвращения уйгуров на Орхон в качестве победителей, должна была передаваться память о них. Наконец, давно окультуренная орхонская долина могла привлекать согдийцев, которых было немало среди уйгуров и чье культурное влияние на последних оценивается историками как весьма значительное.
      Изложенное подталкивает нас к предположению, что можно говорить о двух центрах Отюкена уйгуров - географическом и политическом. Первый примерно совпадал с центром Хангайского нагорья, второй находился на юго-восточной окраине Хангая, в долине Орхона, и кроме политической роли играл также роль сакрального центра. О последнем говорит надпись из Могон Шине-Усу: “У слияния (рек) Орхон и Балыклыг повелел тогда воздвигнуть державный трон и государственную ставку...” [Кляшторный, 2010, с. 65].
      Если же не проводить этого различия и вслед за многими специалистами предполагать, что центр Отюкена располагался в районе среднего Орхона, там, где Элетмиш Бильге-каган приказал воздвигнуть Орду-Балык, то искать священный Сюнгюз Башкан придется восточнее. Этот поиск не сулит быстрых и надежных идентификаций вследствие господства в современной топонимии Монголии собственно монгольских названий. В 20 км от развалин Орду-Балыка точно на восток, на противоположной стороне долины Орхона, находится безлесная горная вершина с довольно характерным для Монголии именем Баясгалан-Обо, что значит “Радостное обо”10 (абсолютная высота 1658 м). Еще почти 60 км восточнее возвышается Цэцэрлэг-ула (“Сад-гора”, 1966 м). Очевидно, своим названием она обязана покрывающему ее лесу. Какая из этих гор была священной, и, вообще, из них ли нужно делать выбор, остается неизвестным. Обе слишком далеки от Орду-Балыка, чтобы магически ему покровительствовать, а чем-либо заметно выделяющихся вершин ближе к уйгурской столице нет.
      Сверх того ни Терхинская, ни Тэсинская надписи не дают сколько-нибудь точной восточной границы Отюкена. В добавление к неясному “Колти” Терхинской надписи Тэсинская приводит название восточной ставки кагана: “На востоке, в Эльсере, (?) он поселился” [Кляшторный, 1987, с. 33; Кляшторный, 2010, с. 89], но какая местность скрывалась под топонимом “Эльсер”, неизвестно, тем более что само это слово читается неуверенно. В этом случае возникает дилемма: либо Орхон - не центр Отюкена, а скорее его восточная часть, либо Отюкен простирался дальше на восток и, вероятно, включал Хэнтэй. В пользу второго предположения свидетельствует надпись на “Стеле о заслугах идикутов Гаочан-ванов” 1334 г., согласно которой с горы Хэлинь в земле уйгуров стекают Селенга и Тола. Хэлинь - это “колыбель” уйгуров, место, где якобы появились на свет чудесным образом прародители этого народа и где позже стояла столица каганата [Дмитриев, 2009, с. 79]. О том же повествует и цитированная выше легенда из “Юань ши”.
      Между тем упомянутые реки берут начало в разных горных системах на территории Монголии: Селенга - в Хангае, а Тола - в Хэнтэе. Проще всего объяснить это несоответствие ошибкой, допущенной авторами легенды. Но не могло ли быть так, что гора Хэлинь символизировала обе горные системы Монголии, покрытые лесом, - Хангай и Хэнтэй? Обе удовлетворяют понятию “Отюкен йыш”, если “йыш” переводить как “лесистые горы”, причем Хэнтэй с его черневой тайгой имеет для этого даже больше оснований, чем Хангай. Следует помнить также, что, с одной стороны, Селенгинское среднегорье, т.е. сравнительно невысоко поднятая и слаборасчлененная поверхность между упомянутыми горными системами, тянущаяся вдоль долин Толы, Орхона, Хара-гола, Шарын-гола, не воспринимается как отчетливая граница между Хангаем и Хэнтэем, и, с другой стороны, вершины Хангая имеют пологие очертания и также не кажутся резко отделенными от соседних горных ландшафтов. Поэтому можно высказать осторожное предположение, что, по крайней мере в некоторых случаях словом Отюкен в средневековье обозначались Хангай и Хэнтэй вместе. Тогда за центр этой территории вполне можно будет принять орхонскую долину. В самом деле, ведь рубежи Уйгурского каганата, как и его исторических предшественников, простирались на восток до Большого Хингана, а отнюдь не ограничивались неоднократно упоминающейся в рунических текстах р. Толой. Впрочем, большинство источников не подтверждает этой гипотезы.
      Древние тюрки, возможно, вкладывали в понятие “Отюкен” иное, более узкое содержание, чем уйгуры. Вспомним историю их появления в долине Орхона в конце VII в. Каган Кутлуг, возглавлявший тюрков в 682-692 гг., отдал приказ Тоньюкуку вести тюркское войско, после восстания против Тан некоторое время пребывавшее в Черных песках, о чем уже говорилось выше, и тот привел тюрков в место, которое сам он обозначил как “лес Отюкен”. Несомненно, речь идет о юго-востоке Хангая и, быть может, даже об окрестностях конкретной горной вершины. Когда по долине Толы туда пришло огузское войско, тюрки смогли выставить против него две тысячи воинов [Малов, 1951, с. 66], следовательно, общее их число вряд ли превышало восемь-девять тысяч человек. Для заселения всего Хангая это очень мало, а для долины Орхона и окрестных земель - вполне подходящее население, способное удержать в своих руках это плодородное и сакральное место. Обосновавшись на Орхоне, тюрки подчинили себе всю Центральную Азию и истерзали набегами земли Северного Китая. После этого Кюль-Тегин вполне мог утверждать, что Отюкен идеально подходит для созидания племенного союза. Избавившись от китайской неволи и укрывшись в лесистых горах, обильных водой и хорошими пастбищами, тюрки могли применять этот топоним в узком смысле к юго-восточной части Хангая, к тому месту, куда их привел Тоньюкук, тогда как уйгуры, опираясь на свою историческую память, распространяли его на весь Хангай.
      Долина Орхона оставила еще одну загадку. Откуда там появился топоним “Каракорум”? Его тюркское происхождение можно считать доказанным, но почему именно это слово послужило названием монгольской столицы? Если его переводить буквально как “осыпь черных камней” [Древнетюркский словарь, 1969, c. 460]11, то естественно возникает вопрос: есть ли где-то поблизости такая осыпь, достаточно внушительная, чтобы дать имя городу? Возвышающаяся западнее Каракорума гора Малахитэ в этом отношении не выделяется среди других таких же гор; нет выдающихся черных осыпей на Эрдэни-уле и других окрестных горах, хотя темноцветные изверженные горные породы местами встречаются. Зато большое, зрелищное поле черной застывшей лавы распростерто подле вулкана Хорго, склоны которого усеяны черными лавовыми обломками. Выше мы предположили, что недалеко от этого вулкана находилась центральная походная ставка Элетмиш Бильге-кагана, теперь можно пойти дальше и высказать догадку, что она-то и могла называться Каракорумом. Возможно, Элетмиш Бильге-каган вошел в народную память номадов как фактический создатель Второго Уйгурского каганата и затмил славу своего предшественника, поэтому название его орды передавалось из поколения в поколение, даже если сама она просуществовала недолго, уступив пальму первенства Орду-Балыку. Джувейни сообщает, что столица Монгольской империи, построенная по приказу Угэдэя, тоже называлась Орду-Балык, хотя лучше известна под именем Каракорума [Juvaini, 1997, с. 236]. То, что обе ставки - уйгурская и монгольская - имели одинаковое имя, неудивительно, так как название “Город-дворец” отвечало их высокому статусу, а легендарное название Каракорум могло оказаться актуальным в XIII в., когда потребовалось дать достойное имя столице победоносного монгольского государства. С.В. Дмитриев объясняет его происхождение идеологическим влиянием уйгуров и отмечает, что впервые оно фиксируется как Caracoron в донесении Плано Карпини. Впоследствии это название воспроизводится у Рубрука, в трудах Джувейни, Рашид ад-Дина и других историков и становится общеизвестным [Дмитриев, 2009, с. 79]. Однако оно не пережило даже Юаньскую эпоху: в 1312 г. город официально был переименован в Хэнин, что значит “Гармоничный мир” [Pelliot, 1959, p. 165].
      Но как же быть с утверждениями Джувейни и Рашид ад-Дина, что город получил имя по названию горы Каракорум? “Мнение уйгуров таково, что начало их поколения и приумножения было на берегах реки Орхон, стекающей с горы, которую они называют Кара-Корум; город, построенный Каном (Угэдэем. - Ю.Д.) в нынешнем веке, тоже зовется по имени этой горы” [Juvaini, 1997, p. 54]. Гора должна была быть велика, так как, согласно тому же источнику, с нее стекают 30 рек, и по каждой реке обитает отдельный народ. Уйгуры образуют две группы на Орхоне [Juvaini, 1997, p. 54]. В этом случае совершенно резонно считать Каракорум синонимом Хангая. Однако, оказывается, есть в тех краях горы покрупнее этой. Ссылаясь на устные сообщения, Рашид ад-Дин пишет следующее:
      “Рассказывают, что в стране Уйгуристан имеются две чрезвычайно больших горы; имя одной - Букрату-Бозлук, а другой - Ушкун-Лук-Тэнгрим12; между этими двумя горами находится гора Каракорум. Город, который построил Угедей-каан, также называется по имени той горы. Подле тех двух гор есть гора, называемая Кут-таг. В районах тех гор в одной местности существует десять рек, в другой местности - девять рек. В древние времена местопребывание уйгурских племен было по течениям этих рек, в [этих] горах и равнинах. Тех [из уйгуров], которые [обитали] по течениям десяти рек, называли он-уйгур, а [живших] в [местности] девяти рек - токуз-уйгур. Те десять рек называют Он-Орхон, и имена их [следуют] в таком порядке: Ишлик, Утингер, Букыз, Узкундур, Тулар, Тардар, Адар, Уч-Табин, Камланджу и Утикан” [Рашид ад-Дин, 1952, с. 146-147].
      Из перечисленных гор более-менее уверенной локализации поддается лишь Кут-таг, а перечисленные десять рек, вероятно, принадлежат бассейну Орхона, причем сам Орхон как самостоятельная река здесь не фигурирует. Любопытно название р. Утикан, созвучное с Отюкен.
      Напрашивается происхождение топонима “Каракорум” от “Отюкенской черни”. Оно выглядит вполне убедительным для русскоязычного читателя, когда существительное “чернь” совершенно естественно перетекает в прилагательное “черный”, но в древнетюркском “йыш” нет и намека на черный цвет. Почему произошла эта замена одного топонима другим? Можно предположить, что первоначально “Каракорум” являлся существенно более узким понятием, относившимся к окрестностям одноименного города, а уйгурское “Отюкен йыш” просто сменилось монгольским “Хангай”, имеющим то же самое значение и ныне именующим горную систему на севере Монголии. Кстати, топоним Хангай не встречается в труде Рашид ад-Дина, из чего можно заключить, что для него Каракорум был равен Хангаю, как мы и предположили выше. Между тем последний раз топоним Отюкен встречается в знаменитом словаре Махмуда Кашгарского, составленном в 1072-1074 гг., где указывается, что Отюкеном называется местность “в татарских степях вблизи от Уйгур” [Махмуд ал-Кашгари, 2005, с. 166]. Смена этнической и языковой доминанты в степях привела к его забвению. Учитывая “странное замалчивание” Рашид ад-Дином Хангая и неоднократные упоминания горы Каракорум, остается лишь полагать, что Каракорум и есть Хангай, как его понимали монголы в XII-XIV вв.
      Итак, подводя итоги, выскажем предположение, что монгольское название Хангай закрепилось за той же самой территорией, которую уйгуры называли Отюкеном, а кочевники эпохи Монгольской империи - Каракорумом.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      * Считаю своим приятным долгом поблагодарить С.Г. Кляшторного и Д.В. Рухлядева (ИВР РАН, С.-Петербург) за полезные замечания, советы и помощь в ознакомлении с работами турецких ученых.
      1. Написание этого географического названия варьируется в трудах различных авторов. Мы придерживаемся написания “Отюкен”, сохраняя авторские варианты в цитируемых работах. О различных китайских вариациях этого топонима см.: [Малявкин, 1989, с. 116-117].
      2. Есть мнение, что известный по китайским хроникам город жуаньжуаней Мумочэн мог располагаться около горы Мумэ-Толгой на р. Тамир - левом притоке Орхона [Шавкунов, 1978, с. 19].
      3. Де Рахевильц также полагает, что монгольское “этуген” связано с Отюкеном, этим “священным лесом тюрков” [Rachewiltz, 1973, p. 28].
      4. Название этой вершины могло происходить от тюркского süŋü (“копье”), что, однако, не прибавляет ясности в поисках ее местонахождения. В ходе ревизии и уточнения своих переводов уйгурских рунических памятников С.Г. Кляшторный предположил, что речь идет о двух разных вершинах - Сюнгюз и Ханской Священной вершине [Кляшторный, 2010, с. 41, 46]. К аналогичному выводу еще ранее пришел Т. Текин. По его мнению, каганская ставка находилась на западных склонах гор Ас-Онгюз и Кан-Ыдук [Tekin, 1983(1), p. 50]. Более того, Текин увидел здесь слово as, отмеченное у Махмуда Кашгарского со значением “белый”, и в итоге перевел As Öŋüz как “белоцветная” [Tekin, 1983(2), S. 815-816]. Так священная вершина приобрела дополнительный немаловажный маркер. Профессор Лейпцигского университета Йоханнес Шуберт, участник экспедиций в Монголию в 1957, 1959 и 1961 гг., выдвинул любопытную гипотезу относительно местоположения Отюкена: он считал, что Отюкен йыш - это самая высокая точка Хангая (4021 м), покрытая нетающей снежной шапкой гора Отгон Тэнгэр. Исходя из этого, Шуберт предположил, что область Отюкена находилась в юго-восточной части нынешнего Завханского аймака [Schubert, 1964, S. 215]. Эту идею поддерживает турецкий исследователь Эрхан Айдын. По его мнению, “белоцветная” горная вершина, упоминаемая в Терхинской надписи как расположенная “посредине Отюкена”, может указывать именно на Отгон Тэнгэр [Aydin, 2007, p. 1262-1270]. С. Гёмеч прочитал точно так же, как Кляшторный - Süŋüz-Başkan, но предложил считать термины сюнгюз и башкан названиями племен. Согласно его версии, сюнгюзы - это племя из группы дулу союза Он-ок бодун, а башканы - племя из группы нушиби. Сюнгюзы и башканы бежали от китайцев в глубь Отюкена и дали этому новому местообитанию свои племенные имена [Gömeç, 1997, с. 26; Gömeç, 2001, с. 43].
      5. Это утверждение о пренебрежении Отюкеном перечисленными народами, по меньшей мере, спорно.
      6. На важное стратегическое положение этого района указывают также С.Г. Кляшторный и Д. Роджерс. См.: [Кляшторный, 1964, с. 34; Роджерс, 2008, с. 161-162].
      7. Рассмотренный сюжет не был уникальным в Центральной Азии. Аналогичным способом расправился со своими недругами эпический Гэсэр-хан, хитростью побудив их сделать из священного камня особые доспехи [Гесериада, 1935, с. 197-198]. А с целью уничтожения враждебных ширайгольских ханов он принес на их священной горе, очевидно являвшейся родовой, жертву шелковыми полотнищами и произнес: “Искони была ты благословением и счастием для ширайгольских ханов, а теперь будь ты, гора, благословением для меня!” [Гесериада, 1935, с. 192].
      8. Вариант перевода, предложенный С.Г. Кляшторным: «По моему желанию Онгы из Отюкенской земли выступил в поход. “С войском следуй, собирай народ!” - [сказал я?]. “По. южную границу, по Алтунской черни западную границу, по Кёгмену северную границу защищай!”» [Кляшторный, 1980, с. 92]. Здесь северный и западный рубежи Отюкена обозначены несколько более правдоподобно, чем в переводе Текина.
      9. Описание этого вулкана и окружающей его местности можно найти в научно-популярной книге отечественного геолога Ю.О. Липовского [Липовский, 1987, с. 50-88].
      10. Обó - сложенная из камней пирамида, локальный аналог “мировой оси”, маркирующий места повышенной сакральности (горные вершины, перевалы, священные рощи, скалы, родники и т.п.). Это слово часто входит в названия гор Монголии.
      11. Перевод Дж. Бойла “Black Rock” менее точен, хотя также возможен [Juvaini, 1997, c. 54]. Между тем в тюркских языках слово “кара” имеет еще несколько значений: грозный, страшный, северный и др. Поэтому не исключено, что название Каракорум могло означать Северный лагерь монгольского хана [Кононов, 1978, c. 167]. О сезонных перемещениях орды Угэдэя писали Джувейни и Рашид ад-Дин, однако, к сожалению, упоминаемые ими топонимы трудны для идентификации (см.: [Рашид ад-Дин, 1960, c. 41-42; Juvaini, 1997, c. 236-239]).
      12. Вряд ли есть смысл искать эти горы под их современными названиями на карте Монголии, хотя это уточнение персидского историка позволяет считать Каракорум не самой высокой вершиной Хангая, что, можно надеяться, хоть как-то облегчит в будущем ее идентификацию. Отметим, что кратер Хорго тоже не достигает высоты горных хребтов, тянущихся вдоль котловины Тэрхийн-Цаган-Нура.
      СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
      Бичурин Н.Я. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т. I. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1950.
      Большой академический монгольско-русский словарь / Отв. ред. Г.Ц. Пюрбеев. Т. IV. М.: Academia, 2002.
      Бушаков Валерій. Етимологія та локалізація Давньотюркського хороніма Отюкен // Вісник Львівського університету. Серія філологічна. Вип. 42. Львів, 2007.
      Владимирцов Б.Я. По поводу древне-тюркского Ötüken yïš // Доклады Академии наук СССР. Серия “В”. № 7. Л., 1929.
      Войтов В.Е. Древнетюркский пантеон и модель мироздания. М.: Государственный музей искусств народов Востока, 1996.
      Герасимова К.М. Священные деревья: контаминация разновременных обрядовых традиций // Культура Центральной Азии: письменные источники. Вып. 4. Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2000.
      Гесериада. Пер. С.А. Козина. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1935.
      Дмитриев С.В. К вопросу о Каракоруме // XXXIX Научная конференция “Общество и государство в Китае”. М.: Издательская фирма “Восточная литература”, 2009.
      Древнетюркский словарь. Л.: Наука, 1969.
      Дробышев Ю.И. Западный поход Абаоцзи 924 г. и стела Орду-Балыка // Проблемы монголоведных и алтаистических исследований: Материалы международной конференции, посвященной 70-летию профессора В.И. Рассадина. Элиста: Калмыцкий государственный университет, 2009.
      Зуев Ю.А. “Тамги лошадей из вассальных княжеств” // Труды Института истории, археологии и этнографии Академии наук Казахской ССР. Т. 8. Алма-Ата, 1960.
      Камалов А.К. Древние уйгуры. VIII-IX вв. Алматы: Изд-во “Наш мир”, 2001.
      Киселев С.В. Древние города Монголии // Советская археология. 1957. № 2.
      Кляшторный С.Г. Древнетюркские рунические памятники как источник по истории Средней Азии. М.: Наука, 1964.
      Кляшторный С.Г. Тоньюкук - Ашидэ Юаньчжэнь // Тюркологический сборник. М.: Наука, 1966.
      Кляшторный С.Г. Терхинская надпись (предварительная публикация) // Советская тюркология. 1980, № 3.
      Кляшторный С.Г. Новые эпиграфические работы в Монголии (1969-1976 гг.) // История и культура Центральной Азии. М.: Наука, 1983.
      Кляшторный С.Г. Надпись уйгурского Бёгю-кагана в Северо-Западной Монголии // Центральная Азия: Новые памятники письменности и искусства. М.: Наука, 1987.
      Кляшторный С.Г. История Центральной Азии и памятники рунического письма. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2003.
      Кляшторный С.Г. Рунические памятники Уйгурского каганата и история евразийских степей. СПб.: Петербургское востоковедение, 2010.
      Коновалов П.Б. Этнические аспекты истории Центральной Азии (древность и средневековье). Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 1999.
      Кононов А.Н. Семантика цветообозначений в тюркских языках // Тюркологический сборник - 1975. М.: Наука, 1978.
      Крадин Н.Н. Предварительные результаты изучения урбанизационной динамики на территории Монголии в древности и средневековье // История и математика: Макроисторическая динамика общества и государства. М.: КомКнига, 2007.
      Крадин Н.Н. Урбанизационные процессы в кочевых империях монгольских степей // Монгольская империя и кочевой мир. Кн. 3. Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2008.
      Кычанов Е.И. Кочевые государства от гуннов до маньчжуров. М.: Издательская фирма “Восточная литература”, 1997.
      Липовский Ю.О. ВХангай за огненным камнем. Л.: Наука, 1987.
      Малов С.Е. Памятники древнетюркской письменности. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1951.
      Малов С.Е. Памятники древнетюркской письменности Монголии и Киргизии. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1959.
      Малявкин А.Г. Историческая география Центральной Азии. Новосибирск: Наука, 1981.
      Малявкин А.Г. Танские хроники о государствах Центральной Азии. Новосибирск: Наука, 1989. Материалы по истории сюнну (по китайским источникам). Вып. 2. Пер. В.С. Таскина. М.: Наука, 1973.
      Махмуд ал-Кашгари. Диван Лугат ат-Турк. Пер., предисл. и коммент. З.-А.М. Ауэзовой. Алматы: Дайк-пресс, 2005.
      Потапов Л.П. Новые данные о древнетюркском Отукан // Советское востоковедение. 1957, № 1. Потапов Л.П. Умай - божество древних тюрков в свете этнографических данных // Тюркологический сборник-1972. М.: Наука, 1973.
      Прудникова Т.Н. Древние культы, мифы и загадки Тувы // Устойчивое развитие малых народов Центральной Азии и степные экосистемы. Т. 2. Кызыл-М., 1997.
      Радлов В.В. Предварительный отчет о результатах экспедиции для археологического исследования бассейна р. Орхона. Приложение III. Предварительный отчет об исследованиях по р. Толе, Орхону и в Южном Хангае члена экспедиции Н.М. Ядринцева // Сборник трудов Орхонской экспедиции. Вып. I. СПб., 1892. Радлов В.В. К вопросу об уйгурах. СПб., 1893(1).
      Радлов В.В. Опыт словаря тюркских наречий. Т. 3. СПб., 1893(2).
      Рамстедт Г.И. Перевод надписи “Селенгинского камня” // Труды Троицко-Кяхтинского отделения Приамурского отдела ИРГО. Т. XV. Вып. 1. СПб., 1912.
      Рашид ад-Дин. Сборник летописей. Т. I. Кн. 1. Пер. Л.А. Хетагурова. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1952. Рашид ад-Дин. Сборник летописей. Т. II. Пер. Ю.П. Верховского. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1960. Роджерс Д. Причины формирования государств в восточной Внутренней Азии // Монгольская империя и кочевой мир. Кн. 3. Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2008.
      Тиваненко А.В. Древние святилища Восточной Сибири в эпоху раннего средневековья. Новосибирск: Наука, 1994.
      Ткачев В.Н. Каракорум в тринадцатом веке // Актуальные проблемы современного монголоведения. Улан-Батор: Госиздат, 1987.
      Торчинов Е.А. Проблема “Китай и соседи” в жизнеописаниях Фэн Тана и Янь Аня // Страны и народы Востока. Вып. XXXII. М.: Издательская фирма “Восточная литература”, 2005.
      Шавкунов Э.В. Об археологической разведке отряда по изучению средневековых памятников // Археология и этнография Монголии. Новосибирск: Наука, 1978.
      Aydın E. Ötüken Adı ve Yeri üzerine Düşünceler // Turkish Studies. International Periodical For the Languages, Literature and History of Turkish or Turkic. Vol. 2/4. Fall 2007.
      Bretschneider E.V. Mediaeval Researches from Eastern Asiatic Sources. Vol. I. L.: Trübner & C o , 1888.
      Clauson G. An Etymological Dictionary of Pre-Thirteen Century Turkish. Oxford: Oxford University Press, 1972.
      Czegledy K. Čoγay-quzϊ, Qara-qum, Kük Üng // Acta Orientalia Academiae Scientiarum Hungaricae. T. XV. 1962.
      Drompp M.R. Breaking the Orkhon Tradition: Kirghis Adherence to the Yenisei Region after A.D. 840 // Journal of the American Oriental Society Vol. 119. № 3. 1999.
      Drompp M.R. Tang China and the Collapse of the Uighur Empire: a Documentary History Leiden, Boston: Brill, 2005.
      Gömeç S. Uygur Türkleri Tarihi ve Kültürü. Ankara: Atatürk Kültür Merkezi, 1997.
      Gömeç S. Kök Türkçe Yazıtlarda Geçen Yer Adları // Türk Kültürü. Т. XXXIX/453. 2001.
      Golden P.B. Imperial Ideology and the Sources of Political Unity amongst the Pre-Cinggisid Nomads of Western Eurasia // Archivum Eurasiae Medii Aevi. T. 2. Wiesbaden: Harrassowitz Verlag, 1982.
      Gunin P.D., Yevdokimova A.K., Baja S.N., Saandar M. Social and Ecological Problems of Mongolian Ethnic Community in Urbanized Territories. Ulaanbaatar—M., 2003.
      Juvaini, Ata-Malik. The History of the World-Conqueror. Trans. by J.A. Boyle. Manchester, 1997.
      Kolbas J.G. Khukh Ordung, a Uighur Palace Complex of the Seventh Century // Journal of the Royal Asiatic Society. Ser. 3. Vol. 15. № 3. 2005.
      Kwanten L. Imperial Nomads: a History of Central Asia, 500-1500. Philadelphia, 1979.
      Liu Mau-tsai. Die chinesischen Nachrichen zur Geschichte der Ost-Tűrken (T’u-kue). Bd. I–II. Wiesbaden, 1958.
      Moses L.W. A Theoretical Approach to the Process of Inner Asian Confederation // Etudes Mongoles. Cahier 5. 1974.
      Pelliot P. Le mont Yu-tou-kin (Ütükän) des anciens Turcs / Neuf notes sur des questions d’Asie Centrale // T’oung Pao. T. 24. 1929.
      Pelliot P. Notes on Marco Polo. P.: Imprimerie Nationale, Librarie Adrien-Maisonneuve, 1959.
      Rachewiltz, Igor de. Some Remarks on the Ideological Foundations of Chingis Khan’s Empire // Papers on Far Eastern history. Canberra, the Australian National Univ. № 7. 1973.
      Schubert J. Zum Begriff und zur Lage des ‘ÖTÜKÄN’ // Ural-Altaische Jahrbücher. T. 35. 1964.
      Tekin T. The Tariat (Terkhin) Inscription // Acta Orientalia Academiae Scientiarum Hungaricae. T. XXXVII (1—3). 1983(1).
      Tekin T. Kuzey Moğolistan’da Yeni Bir Uygur Anıtı: Taryat (Terhin) Kitabesi // Belleten. Т. LXXIX/184. 1983(2).
      Urtnasan N. Orkhon Valley Cultural Landscape (World Heritage). Ulaanbaatar, 2009.
      Wittfogel K.A., Feng Chia-sheng. History of Chinese Society Liao (907-1125). Philadelphia, 1949.