Сидоров А. Ю. Чжан Сюэлян. Политический портрет «молодого маршала»

   (0 отзывов)

Saygo

23 октября 2001 г. в Гонолулу, на Гавайских островах, на 101 году жизни скончался Чжан Сюэлян1. Об этом человеке не было слышно более шести десятилетий, и весь мир (но не Китай) уже давно успел позабыть о том, чье имя гремело в 20 - 30-х годах XX в. Известный под прозвищем "Молодой маршал", Чжан Сюэлян прожил долгую и удивительную жизнь. Правитель Маньчжурии в 1928 - 1931 гг., один из ведущих деятелей гоминьдановского Китая 30-х годов, отчаянный авантюрист (или пламенный патриот?), рискнувший арестовать в 1936 г. в Сиани самого Чан Кайши и поплатившийся за это 55 (!) годами лишения свободы, Чжан Сюэлян, бесспорно, оставил свой неповторимый след в истории. Его политической биографии и посвящен этот очерк.

Несколько слов об историографии вопроса. В отечественной литературе некоторые аспекты политической деятельности Чжан Сюэляна нашли отражение в работах Н. Е. Абловой, Ю. М. Галеновича, В. В. Жукова, К. Ф. Захаровой, Г. С. Каретиной, Р. А. Мировицкой, В. Э. Молодякова, А. В. Панцова, Д. Б. Славинского, С. Л. Тихвинского. Вместе с тем исследований, специально посвященных его личности, в России пока не предпринималось, за исключением небольшой, но весьма содержательной статьи Г. С. Каретиной, увидевшей свет в 1995 г. во Владивостоке2. В западной исторической науке биографическая литература, посвященная Чжан Сюэляну, тоже довольно скудна, хотя без упоминания о нем не обходится ни одно серьезное исследование, посвященное гоминьдановскому Китаю и международным отношениям на Дальнем Востоке в межвоенный период. Из последних книг, содержащих малоизвестные и очень интересные подробности жизни "Молодого маршала", отметим фундаментальные труды Дж. Фенби, Юн Чжан и Дж. Холлидея, недавно переведенные на русский язык3.

Иначе дело обстоит в самом Китае. Здесь в последние десятилетия наблюдается повышенный интерес к "Молодому маршалу". Его деятельности посвящены десятки книг и статей. Его именем назван Северо-Восточный университет в Шэньяне (Мукдэне). Создан и действует специальный фонд Чжан Сюэляна. Невзирая на его милитаристское прошлое, руководители КНР не раз отзывались о нем как о выдающемся государственном деятеле. Так кто же он "Молодой маршал" Чжан Сюэлян?

ЮНЫЕ ГОДЫ: В ТЕНИ ОТЦА

Чжан Сюэлян родился 3 июня 1901 г. в провинции Фэнтянь. Он был старшим сыном Чжан Цзолиня - военного правителя Маньчжурии в 1917 - 1928 гг. Отец, до конца жизни толком не научившийся читать и писать, сделал все, чтобы дать сыну полноценное образование. По окончании гимназии он был определен в Северо-Восточную военную академию - одно из лучших учебных заведений страны, где преподавание велось по классическим конфуцианским канонам. В 1921 г. молодой курсант совершил ознакомительную поездку в Японию, где наблюдал за военными маневрами. Отец был доволен его успехами. В 1922 г., сразу же по окончании академии, Чжан Сюэлян был произведен в чин генерал-майора и назначен на должность командира 2-й образцовой бригады, а спустя два года уже командовал 3-й армией и, кроме того, возглавил Управление авиации и первую в Маньчжурии авиационную школу (а впоследствии сам стал неплохим летчиком)4.

Юность и начало политической карьеры Чжан Сюэляна пришлись на годы расцвета китайского милитаризма. В условиях крайней слабости центральной власти военные губернаторы провинций превратились в настоящих "удельных князей", располагавших многочисленными наемными армиями и безраздельно правивших в своих вотчинах. Они издавали законы, устанавливали налоги и даже пытались проводить самостоятельную внешнюю политику (а зарубежные займы составляли изрядную часть их бюджетов). Среди милитаристов Чжан Цзолинь был, пожалуй, наиболее могущественной и самостоятельной фигурой. Выходец из семьи бедного арендатора, он в молодости сменил не одну профессию: был свинопасом, ветеринаром, служащим на железной дороге - и, наконец, в возрасте 31 года стал хунхузом (участник вооруженных формирований в середине XIX в. - до середины XX в. - А. С.), вступив в одно из орудовавших в Маньчжурии вооруженных формирований. В годы русско-японской войны отец Чжан Сюэляна вместе со своим отрядом устраивал диверсии в тылу русских войск, а затем благодаря покровительству японцев (в частности, будущего премьер-министра Г. Танака) был зачислен в китайскую армию, где сделал стремительную карьеру. В 1916 г. он стал военным губернатором Фэнтьяни, а в 1918 г. - генеральным инспектором всей Маньчжурии (Трех Восточных провинций - Мукдэн, Гирин и Хэйлунцзян). В 1920 г., присвоив себе чин маршала, Чжан Цзолинь провозгласил автономию Маньчжурии и заявил о желании побороться за власть в масштабах всего Китая.

Zhang_Xueliang4.jpg

1924

Zhang_Xueliang3.jpgChang_Hsueh-liang.jpg

1925

640px-Reuni%C3%B3nDeCaudillosMilitaresChinos.jpeg

Милитаристы. Слева направо - Чжан Цзолинь, Чжан Цзунчан, У Пэйфу, Чжан Сюэлян стоит позади У Пэйфу (виден нос)

Zhang_Xueliang_in_civil.jpg

1920-е - 1930-е гг.

Chang_Shueliang.jpgZhang_Xueliang_on_horse.jpg

1928

Zhang_Xueliang.jpg

1928

Zhang_Xueliang2.jpg

Не позднее 1941 г.

Амбиции "Старого маршала", как все его называли, были отнюдь не беспочвенными. Он располагал, пожалуй, лучшей из китайских провинциальных армий. В отличие от других формирований, больше похожих на банды разбойников, в ней поддерживались минимально необходимые дисциплина и порядок. Его солдаты были неплохо вооружены, им исправно платили жалованье, да и воевали они гораздо лучше других наемных войск. Кроме того, Чжан Цзолинь сохранял тесные связи с Японией и пользовался ее политической поддержкой, широко используя получаемые из Токио инвестиции, оружие и советников. Однако сложившееся в советской историографии представление о нем как о японской марионетке сегодня выглядит явным упрощением. Его отношения с японцами были браком по расчету, а не по любви: как отмечает Г. С. Каретина, они характеризовались "постоянным возникновением противоречий и борьбой за получение как можно большей самостоятельности"5.

Отец Чжан Сюэляна, несомненно, был ярким харизматическим лидером. Миниатюрного, едва не девичьего сложения, с мягкими, почти робкими повадками, он отличался сильной волей, жестокостью, упорством и превосходным умением плести интригу. Один из видных деятелей белой эмиграции в Маньчжурии П. Балакшин, не раз встречавшийся со "Старым маршалом", вспоминал: "Кроме природного ума, хитрости, политической изворотливости, в нем было много личного обаяния - если это выражение можно применить к типичному китайскому правителю того времени. Свои политические ставки Чжан Цзолинь всегда делал с расчетом извлечь выгоду для себя и укрепить свою власть"6.

С 19 лет Чжан Сюэлян возглавил службу охраны отца. Чжан Цзолинь относился к обеспечению своей безопасности крайне серьезно. Элитные отряды его телохранителей насчитывали сотни бойцов, а резиденции были превращены в мини-крепости. Каждая его поездка планировалась как военная операция: "Старый маршал" садился в один из четырех бронированных, вооруженных пулеметами паккард-седанов, которые одновременно на большой скорости разъезжались в разных направлениях.

В 1920 - 1921 гг. Чжан Цзолинь впервые подчинил себе пекинское правительство, а в 1924 - 1925 гг., реорганизовав и укрепив армию, занял северную столицу во второй раз. В 1925 г. "Старый маршал" отказался признавать сформированное Гоминьданом Национальное правительство, а в 1926 г. начал боевые действия против Народно-революционной армии (НРА), возглавляемой Чан Кайши. В декабре 1926 г. он в третий раз взял под контроль пекинское правительство, а в июне 1927 г., приняв титул генералиссимуса всех сухопутных и морских сил страны, объединил вокруг себя милитаристов Северного Китая, воевавших против НРА7.

С 1923 г. Чжан Сюэлян принимал непосредственное участие во всех междоусобных войнах, которые вел его властолюбивый отец. В 1926 - 1927 гг. он активно и порой довольно успешно сражался против войск Гоминьдана. Весной 1927 г. его армия форсировала Хуанхэ и подошла к Уханю, где в то время располагалось Национальное правительство. Будучи вынужден спустя два месяца отступить за Хуанхэ, Чжан Сюэлян организовал новую линию обороны и остановил дальнейшее продвижение частей НРА. Чжан Цзолинь был вполне удовлетворен военными достижениями сына и в 1927 г. передал ему свой маршальский титул. "Молодой маршал", как его сразу же окрестили в Китае, действительно был юным - ему едва исполнилось 26 лет. Чтобы как-то исправить этот "недостаток", Чжан Сюэляну было "прибавлено" три года жизни - его официальная биография гласила, что он родился не в 1901 г., а в 1898 г. (эта дата до сих пор кочует по многим энциклопедиям и справочникам).

Гражданские войны в Китае в 1920 - 1940-х годах отличались невероятной жестокостью: массовым насилием над мирным населением, изощренными пытками, публичными казнями; при этом преступления совершали все воюющие стороны, независимо от исповедуемой ими идеологии. Для Чжан Сюэляна гражданская война 1925 - 1927 гг. стала тяжким испытанием. Будучи по натуре человеком добродушным, общительным и совсем не кровожадным, он не скрывал своего неприятия происходящего. "Именно тогда, - вспоминал он впоследствии, - я почувствовал отвращение к тому, что китайцы убивают друг друга, брат убивает брата"8.

Пытаясь уйти от кровавой реальности, Чжан Сюэлян пристрастился к наркотикам. Много позже, в 1992 г., он скажет в одном из телеинтервью: "К опиуму меня приучили ненависть к врагу и страх за судьбу армии. Полковой врач пытался помочь, делал какие-то уколы; в результате я забыл про опий, но привык к лекарству". "Лекарством" оказался морфий. Знавшие "Молодого маршала" люди утверждали: в те годы "все его тело покрывали розовые точки - следы инъекций"9. Неоднократные попытки избавиться от пагубной зависимости не давали результата.

К весне 1928 г. в гражданской войне в Китае произошел перелом. Северный поход армии Гоминьдана увенчался успехом, а ее передовые части подошли к Пекину. Чжан Сюэлян убеждал отца отказаться от притязаний на общенациональное лидерство и попытаться договориться с Чан Кашли при условии сохранения за их кланом всей полноты власти в Маньчжурии. Он также полагал, что отец должен дистанцироваться от Японии и пойти на сближение с США и Великобританией, в то время как старые соратники Чжан Цзолиня, возглавляемые начальником штаба его армии Ян Юйтином, настаивали на сохранении прояпонской ориентации. Скрывать политические разногласия между отцом и сыном становилось все труднее. Глава разведки Коминтерна А. Е. Альбрехт докладывал в ИККИ в феврале 1928 г. по итогам своей поездки в Китай: "У Чжан Цзолиня даже его сын не прочь дать пинка своему папаше, и заговоры следуют за заговорами"10.

Тем не менее, под влиянием сына Чжан Цзолинь в 1928 г. все же начал "наводить мосты" с американцами, при том, что его взаимоотношения с японскими правящими кругами становились все более напряженными. В апреле 1928 г. они "рекомендовали" ему оставить Пекин и "сосредоточиться на обороне Трех Восточных провинций", а его главные союзники - милитаристы Фэн Юйсян и Янь Сишань - переметнулись на сторону Гоминьдана. Генералиссимус понял, что партия проиграна, и согласился на почетное перемирие. Он сам обратился к Чан Кайши с предложением прекратить "семейную ссору", а 9 мая 1928 г. отдал войскам приказ завершить боевые действия против Гоминьдана "во имя спасения родины". 3 июня 1928 г. спецпоезд Чжан Цзолиня торжественно отбыл с Пекинского вокзала. По требованию дипломатических миссий и с согласия Чан Кайши в городе осталось небольшое подразделение маньчжурских войск, призванное обеспечить порядок до вступления в него войск Гоминьдана.

В пять часов утра следующего дня, когда литерный уже приближался к столице Маньчжурии Мукдэну (Шэньяну), а главный пассажир безмятежно курил сигару у окна своего салон-вагона, прогремел мощный взрыв. Чжан Цзолинь получил смертельные ранения в грудь и спустя четыре часа скончался в японском военном госпитале, куда его срочно доставили с места покушения. Вместе с ним погибли еще 17 человек. Поскольку бомба была заложена на участке, охранявшемся японскими военными, на них сразу же пало подозрение.

В настоящее время считается общепризнанным, что убийство Чжан Цзолиня было делом рук японцев - офицеров Квантунской армии, считавших, что покойный стал проявлять излишнюю строптивость и превратился в опасную для Токио фигуру11. Его сын представлялся им гораздо более удобным и податливым партнером, а его молодость и тяга к наркотикам вселяли надежду на то, что им можно будет манипулировать. Впоследствии на Токийском процессе адмирал К. Окада и генерал Р. Танака 2 июля 1946 г. подтвердили, что причиной убийства стало недовольство крайне правых кругов Японии тем, что Чжан Цзолинь не сумел остановить продвижение войск Чан Кайши.

Чтобы замести следы, заговорщики подготовили инсценировку с тремя бродягами-китайцами, якобы пойманными накануне ночью на месте взрыва. Двое из них были предусмотрительно убиты, однако третьему удалось бежать. Вскоре он был задержан местной полицией и допрошен лично Чжан Сюэляном. После этого сомнений в виновности японских военных у "Молодого маршала" не осталось; этой точки зрения он придерживался до конца своих дней.

Следует отметить, что заговор против Чжан Цзолиня, скорее всего, был подготовлен Квантунской армией без ведома японских гражданских властей. Премьер-министр Танака узнал о нем уже после взрыва, но своевременно не доложил эту информацию императору, что впоследствии стало главной причиной его отставки. При этом сам Танака фактически одобрил действия заговорщиков: в июле 1928 г. он с удовлетворением заявил на заседании кабинета министров, что "Молодой маршал" - это декоративная фигура, а реальная власть в Маньчжурии принадлежит генералу Ян Юйтину, которым Япония сможет управлять12.

О смерти Чжан Цзолиня не объявляли несколько дней - пока 17 июня 1928 г. "Молодой маршал" не вступил в должность губернатора родной ему Фэньтяни. Сразу же после похорон отца он был официально провозглашен правителем Трех Восточных провинций.

ВО ГЛАВЕ МАНЬЧЖУРИИ

В возрасте 27 лет Чжан Сюэлян получил, по существу, диктаторскую власть над Маньчжурией. Этот обширный регион (площадью 1.06 млн. кв. км - больше Франции и Германии, вместе взятых), был богат полезными ископаемыми, лесом и занимал важное геостратегическое положение. Однако он был еще слабо заселен и освоен: в 1930 г. здесь проживало всего 32 млн. чел. (из более чем 450 млн. жителей Китая) и обрабатывалась лишь половина пригодной для земледелия земли. Причиной такого положения дел был действовавший в период правления династии Цин запрет на переселение в Маньчжурию этнических китайцев. И хотя в 1878 г. этот закон был отменен, колонизация Маньчжурии проходила медленно. "Молодой маршал" стремился всячески стимулировать развитие переселенческого движения. Благодаря введенным его указом налоговым и иным льготам миграционные процессы получили мощный импульс: в 1927 - 1930 гг. здесь осело более 2.2 млн. китайцев13.

Социально-экономическая ситуация в регионе была более благополучной, чем в других провинциях. По развитию промышленности он в конце 20-х годов стоял на втором месте, уступая только Шанхайскому району. В маньчжурском внешнеторговом обороте первое место занимала Япония - на нее приходились 45% экспорта и 40% импорта. В регионе существовала развитая инфраструктура, однако большая ее часть принадлежала зарубежным собственникам. Так, три четверти из 6.5 тыс. км маньчжурских железных дорог были построены иностранцами и находились либо под их полным контролем, как, например, принадлежавшая японцам Южно-Маньчжурская железная дорога (ЮМЖД), либо как Китайско-Восточная железная дорога (КВЖД) под советско-китайским управлением. Неудивительно, что своей главной внешнеполитической задачей Чжан Сюэлян считал ослабление зависимости Маньчжурии от соседних великих держав - Японии и Советского Союза.

За "Молодым маршалом" закрепилась репутация энергичного, современно мыслящего руководителя и в то же время - веселого плейбоя, любящего светскую жизнь и развлечения. С юных лет он не упускал случая пообщаться с приезжими европейцами и американцами и даже выбрал себе второе, европеизированное имя - Питер Ч. Л. Чан. В Мукдэне он жил со своей первой супругой Чжао Сы в "резиденции главнокомандующего" - огромной роскошной усадьбе, состоявшей из нескольких зданий и сада (в 2003 г. там открыт музей). Чжан Сюэлян был очень богат: доставшееся ему от отца состояние оценивалось в 80 млн. юаней, часть из которых (примерно 13 млн. юаней) была вложена в коммерческие предприятия, а часть - хранилась в Мукдэнских банках и за границей (и это при том, что средняя годовая зарплата рядового китайца не превышала 50 юаней)14.

Как администратор Чжан Сюэлян оставил о себе в Маньчжурии добрую память. За три года своего правления он сократил разбухшую 400-тысячную провинциальную армию до 150 тыс. человек; остальные солдаты были направлены на освоение целинных земель. Китайские авторы особо отмечают заслуги "Молодого маршала" в развитии системы просвещения. Еще в 1923 г. он основал Северо-Восточный университет, а в 1928 г. стал его ректором. В развитие этого вуза он вложил 1 млн. юаней собственных денег. Общие расходы на образование в Маньчжурии при нем выросли более чем в три раза, в том числе и за счет его личных средств.

Первые же недели правления "Молодого маршала" ознаменовались его острым конфликтом с Токио, наглядно показавшим, что он является вполне самостоятельной политической фигурой. На состоявшейся после похорон отца беседе с японским консулом Чжан Сюэлян отверг требования последнего отказаться от сотрудничества с правительством Чан Кайши. На заявление дипломата о том, что Япония готова "принять самые решительные меры к тому, чтобы над Маньчжурией никогда не развевался флаг Гоминьдана", он ответил: "Вы забыли одну мелочь: я - китаец". На этом аудиенция была закончена. 1 июля 1928 г. Чжан Сюэлян направил Чан Кайши телеграмму с предложением начать переговоры о признании Нанкинского правительства15. В ответ Танака пригрозил: если "Молодой маршал" не изменит своей позиции, то Япония "будет вынуждена использовать любые средства для защиты своих прав в Маньчжурии"16. Квантунская армия начала большие учения. В то же время от имени Танаки до сведения Чжан Сюэляна было доведено: если он нуждается в деньгах, то ЮМЖД могла бы выделить ему солидную сумму17. Однако тактика "кнута и пряника" не сработала. 29 декабря 1928 г. в Мукдэне был поднят гоминьдановский флаг, и Маньчжурия официально присоединилась к остальному Китаю. При этом ее власти добились от Нанкина главного: признания своей полной самостоятельности во внутренних делах и широких полномочий в области внешней политики18.

Стремясь упрочить свое положение, Чжан Сюэлян провел чистку старых кадров, доставшихся в наследство от отца. Лидера прояпонской группировки генерала Ян Юйтина и его заместителя он пригласил к себе на ужин и игру в кости. В разгар трапезы хозяин вышел, сославшись на недомогание, после чего его телохранители хладнокровно изрешетили обоих мужчин. После этой показательной расправы, выдержанной в духе классического гангстерского триллера, явных соперников во властных структурах Маньчжурии у "Молодого маршала" не осталось.

В отношении Японии Чжан Сюэлян проводил весьма независимую, если не сказать враждебную политику. Он все настойчивее ставил под сомнение ее право размещать войска вдоль ЮМЖД и управлять арендованными территориями на Ляодунском полуострове19. Три Восточные провинции активно включились в объявленную Гоминьданом кампанию бойкота японских товаров. Сославшись на договор девяти держав 1922 г., официальный Мукдэн отказался признавать наличие у Японии "особых интересов" в Маньчжурии20. По оценке Г. С. Каретиной, "в антияпонской кампании Чжан Сюэлян намного превзошел своего отца"21. Видный японский дипломат Сигэнори Того, посетивший в 1929 г. Северо-Восточный Китай, писал: "Японцы, за исключением старожилов, говорили о невозможности ладить с режимом Чжан Сюэляна, который проявлял по отношению к ним все более сильное высокомерие ... После убийства Чжан Цзолиня Чжан Сюэлян ... отказывался сотрудничать с японцами и энергично стремился вернуть предоставленные ранее концессии, в связи с чем японцы стали испытывать большие трудности в своей экономической деятельности"22. "Чжан Сюэлян, - резюмировал С. Того, - не желает иметь дело с нашим Генеральным консульством в Мукдэне и крайне возмущен в связи со смертью своего отца ... Конфронтация между японцами и китайцами достигла опасной черты"23.

Отставка Танаки в июне 1929 г. и приход к власти более умеренного правительства были восприняты в Мукдэне с удовлетворением. Курс на жесткое отстаивание своих интересов, казалось, давал результаты. В июле 1929 г. Япония официально признала гоминьдановский Китай, после чего "Молодой маршал" сделал поспешный вывод: в обозримом будущем японской военной угрозы его режиму не существует. Эта уверенность во многом и подтолкнула его к силовым действиям против другого могущественного соседа - Советского Союза.

ЧЖАН СЮЭЛЯН И КОНФЛИКТ НА КВЖД

Власти Мукдэна имели определенные основания для недовольства советской политикой в Маньчжурии. Китайско-Восточная железная дорога, которая, согласно соглашению 1924 г., считалась "сугубо коммерческим" предприятием и должна была управляться на паритетных началах, к концу 20-х годов оказалась фактически под полным контролем Москвы. Советские граждане составляли уже не половину, а более трех четвертей сотрудников КВЖД, что, впрочем, во многом объяснялось катастрофической нехваткой квалифицированных китайских кадров. В "полосе отчуждения" дороги велась агитационная работа, находили убежище китайские коммунисты. По образному выражению Н. И. Бухарина, КВЖД была призвана стать для СССР "главной стратегической жилой, нашим революционным пальцем, запущенным в Китай"24.

Чжан Сюэлян взял курс на планомерное вытеснение Советского Союза из Маньчжурии. 3 июля 1929 г. на его встрече с Чан Кайши было решено захватить КВЖД силой. Лидер Гоминьдана рассматривал экспроприацию железной дороги как одно из звеньев проводимой им политики пересмотра неравноправных договоров с иностранными государствами, к числу которых он относил и советско-китайское соглашение 1924 г.

10 июля 1929 г. маньчжурские власти взяли под контроль КВЖД, отстранили от работы советских сотрудников (при этом более 200 человек было арестовано и 60 депортировано) и заменили их на российских белоэмигрантов. Большинство советских учреждений в Харбине было закрыто. На заседании ЦИК Гоминьдана Чан Кайши выступил с программной речью, направленной против СССР. "Интересы Гоминьдана сталкиваются с интересами Третьего Интернационала, - заявил он, - Красный империализм является более опасным, чем белый, так как его труднее распознать"25.

Первопричиной предпринятой силовой акции стало общее для Чан Кайши и Чжан Сюэляна заблуждение относительно мнимой неготовности Москвы прибегнуть к силе для отстаивания своих интересов. Оба политика полагали, что в конфликте с Китаем СССР, не получив поддержки других великих держав и оказавшись в изоляции, не рискнет браться за оружие. Согласно их расчетам, советская сторона, годом ранее подписавшая пацифистский пакт Бриана - Келлога, будет вынуждена, чтобы "сохранить лицо", играть исключительно на дипломатическом поле. В случае успеха захват КВЖД мог бы существенно укрепить авторитет "Молодого маршала", в чем он, еще неопытный политик, безусловно, нуждался, продемонстрировать всему миру "антиколониалистскую" и антисоветскую направленность его внешнеполитического курса, а также военную крепость и политическую стабильность возглавляемого им режима. Чан Кайши тоже рассматривал эту акцию как прецедент, который впоследствии мог быть использован для воздействия на другие державы. Однако китайские лидеры просчитались: в Кремле все же решились на силовой вариант.

Советская сторона проявила выдержку и поначалу ограничилась дипломатическим демаршем. 17 июля 1929 г. в Москве было объявлено об отзыве из Китая всех официальных советских представителей и работников администрации КВЖД, а также о прекращении с ним железнодорожного сообщения. 13 августа 1929 г. была создана Особая Дальневосточная армия (ОДВА) во главе с В. К. Блюхером, которая начала подготовку военной операции.

Главным сторонником применения силы в советском руководстве был сам Сталин. Находясь на отдыхе в Сочи, он внимательно следил за развитием ситуации, видя в ней, как и китайские лидеры, важный прецедент на будущее. "Дело не только и даже не столько в том, чтобы ликвидировать так или иначе конфликт, - писал он В. М. Молотову 29 августа 1929 г. - Дело также в том, чтобы своей твердой позицией разоблачить до конца и подорвать авторитет правительства Чан Кайши как правительства лакеев империализма, желающих стать образцом "национальных правительств" колониальных и зависимых стран"26. Развитие международной обстановки способствовало успеху готовившейся операции. 3 октября 1929 г. после двухлетнего перерыва были восстановлены советско-английские дипломатические отношения, а 25 октября 1929 г. произошел крах Нью-Йоркской фондовой биржи, положивший начало мировому экономическому кризису. В контексте этих событий в Москве рассчитывали на то, что Великобритания и США, на чью политическую поддержку особенно надеялся Чан Кайши, не станут вмешиваться в конфликт.

В октябре 1929 г. северный милитарист генерал Фэн Юйсян, имевший тесные связи с СССР, начал военные действия против армии Гоминьдана. Разгоревшаяся междоусобица связывала руки Чан Кайши и ограничивала его возможности оказания помощи Чжан Сюэляну. Последний, почувствовав, что дело может обернуться настоящей войной, стал подумывать о компромиссе, хотя Чан Кайши запретил ему идти на уступки. Пока два лидера спорили, Сталин поставил в Политбюро ЦК ВКП(б) вопрос о свержении "Молодого маршала". "Пора нам перейти на точку зрения организации повстанческого революционного движения в Маньчжурии, - писал он Молотову. - ... Нам нужно организовать двухполковые бригады главным образом из китайцев, снабдить их всем необходимым (артиллерия, пулеметы и т.п.), поставить во главе бригад китайцев и пустить их в Маньчжурию ... занять Харбин и, набравшись сил, объявить Чжан Сюэляна низложенным, установить революционную власть (погромить помещиков, привлечь крестьян, создать советы в городах и деревнях и т.п.). Это необходимо. Это мы можем и, по-моему, должны сделать"27.

17 ноября 1929 г. Особая Дальневосточная армия перешла границу и разбила противостоявшие ей китайские части, взяв в плен несколько тысяч солдат. Не получив от центрального правительства обещанной военной помощи, Чжан Сюэлян уже 19 ноября, на второй день боев, довел до сведения Москвы, что согласен вернуться к прежнему статус-кво. Возможно, сам того не подозревая, "Молодой маршал" сумел упредить катастрофичный для себя сценарий развития событий: промедли он несколько дней - и в Кремле вполне могло быть принято решение в пользу "похода на Харбин".

В декабре 1929 г. в Никольск-Уссурийске, а затем в Хабаровске были подписаны советско-маньчжурские протоколы, предусматривавшие восстановление совместного управления КВЖД, освобождение всех арестованных и высылку участвовавших в боях белоэмигрантов. Чан Кайши остался недоволен уступчивостью "Молодого маршала", якобы "превысившего свои полномочия", и не признал мирные протоколы. По существу, однако, никакой иной альтернативы - ни дипломатической, ни тем более военной - у лидера Гоминьдана не было. 26 ноября 1929 г. Китай, сославшись на пакт Бриана - Келлога, поднял в Лиге Наций вопрос о признании СССР агрессором, но его не поддержал ни один из постоянных членов Совета Лиги Наций, и вопрос был снят с голосования.

Поражение в противостоянии с Советским Союзом не сломало карьеры "Молодого маршала". Его авторитет в стране продолжал расти. Несмотря на то, что Чан Кайши фактически бросил его в схватке с СССР на произвол судьбы, Чжан Сюэлян демонстрировал в отношении него подчеркнутую лояльность. Когда в сентябре 1930 г. Фэн Юйсян вместе с губернатором провинции Шаньси Янь Сишанем подняли мятеж и образовали в Пекине собственное правительство, Чжан Сюэлян заявил о своей полной поддержке Гоминьдана и ввел войска в Пекин и Тяньцзинь. Мятеж был подавлен, самозваное правительство разбежалось. За верность "Молодой маршал" был вознагражден назначением на должности председателя Северо-Восточного Политического Совета и заместителя Главнокомандующего вооруженными силами страны. В 1930 г. он перенес свою резиденцию в Пекин, где отныне проводил большую часть времени.

Чжан Сюэлян неплохо усвоил преподанный ему урок "реалполитик" и теперь старался избегать любых поводов для конфронтации с Москвой. Силу он уважал. Его изменившееся отношение к северному соседу позволило заместителю наркома по иностранным делам Л. М. Карахану заключить, что после конфликта на КВЖД мукдэнское правительство стало "единственной силой в Китае, прочно заинтересованной в установлении и сохранении добрососедских отношений с СССР"28. Подводя итоги 1930 г., советское полпредство в Токио отмечало, что Чжан Сюэлян фактически отказался от самостоятельной внешней политики, а "неоднократные попытки отделить Чжана от Нанкина не увенчались успехом"29.

Отношения маньчжурского правителя с Токио, напротив, продолжали ухудшаться. Во время конфликта на КВЖД Япония заняла, по существу, враждебную ему позицию: объявив о "строгом нейтралитете", она предложила искать урегулирование "на двусторонней основе", тогда как Китай добивался международного осуждения СССР, а администрация ЮМЖД отказалась перевозить войска Чжан Сюэляна на север, к советской границе. В августе 1931 г. в связи с убийством японского "геологоразведчика" (в действительности - просто разведчика) капитана Накамура и его спутника командование Квантунской армии предъявило мукдэнским властям ультиматум с требованием "обеспечить безопасность японских подданных", который "Молодой маршал" проигнорировал.

ИЗГНАНИЕ ИЗ МАНЬЧЖУРИИ

18 сентября 1931 г. вблизи селения Лутяогоу неизвестными было взорвано полотно ЮМЖД. В ночь на 19 сентября Квантунская армия вторглась в Маньчжурию и уже на следующий день оккупировала ее столицу Мукдэн. Японские солдаты захватывали правительственные здания, банки, узлы коммуникаций; со стен чиновничьих кабинетов солдаты срывали портреты "Молодого маршала". Чжан Сюэлян находился на представлении в одном из пекинских театров, когда ему принесли телеграмму о начале интервенции. Он немедленно связался с Чан Кайши, который велел ему "избегать расширения инцидента, решительно не допускать сопротивления". Под ружьем у правителя Маньчжурии находилась более 160-тысячная армия (по сравнению с противником, увы, плохо обученная и вооруженная), в то время как в войсках вторжения насчитывалось всего 10400 солдат и офицеров. Однако Чжан Сюэлян не рискнул воевать с японцами без военной помощи центрального правительства и начал отвод своих войск из Трех Восточных провинций30. Он предпочел подчиниться приказу Чан Кайши, который, в свою очередь, сделал ставку на дипломатические методы, обратившись за помощью в Лигу Наций. Зная, что Квантунская армия действует по собственной инициативе, китайский руководитель надеялся, что правительство в Токио все-таки возьмет ее под контроль. Кроме того, он полагал, что гоминьдановский режим слишком слаб, чтобы воевать с Японией, и сможет противостоять ей только после того, как разгромит компартию. Чжан Сюэляну было рекомендовано набраться терпения и ждать, когда японцы сами уйдут из Маньчжурии.

В ожидании благоприятного развития международной обстановки "Молодой маршал" перенес свою ставку в южноманьчжурский город Цзиньчжоу, куда стали отходить и верные ему части. 8 октября 1931 г. японская авиация совершила налет на Цзиньчжоу, ставший первым в истории случаем массированной воздушной бомбардировки мирного города. Он стал демонстрацией силы и предупреждением Чжан Сюэляну: не совать нос в дела бывшей вотчины. В его мукдэнском дворце обосновалось японское командование. Предметы домашнего обихода - одежда, посуда, мебель - были отправлены "Молодому маршалу" багажом в нескольких вагонах. Однако главная часть его богатства - вклады в маньчжурских банках - возвращена не была.

Легкие военные успехи вызвали в Японии всплеск национализма. В декабре 1931 г. к власти пришел новый кабинет, где тон задавали милитаристы. Узнав об этом, Чан Кайши подал прошение об отставке. Чжан Сюэлян тут же последовал его примеру. Впрочем, эти отставки не были приняты: просто оба руководителя таким образом "обновили" мандат на власть в условиях унизительного военного поражения.

Квантунская армия планомерно захватывала все новые и новые районы Маньчжурии. 3 января 1932 г. Чжан Сюэлян покинул Цзиньчжоу, который вскоре был занят японскими войсками. Вся его армия была отведена за Великую китайскую стену. В марте 1932 г. японцами было создано марионеточное государство Маньчжоу-Го во главе с Пу И - последним представителем династии Цин.

Обстановка в Маньчжурии оставалась очень неспокойной. На ее территории развернулось массовое партизанское движение: общая численность повстанческих отрядов в 1932 г. достигала 100 тыс. чел. "Молодой маршал" оказывал партизанским командирам поддержку, в основном финансовую: только генерал Ма Чжаньшань, возглавлявший одно из наиболее крупных формирований, получил от него 2 млн. долл.31 Но напрямую втягиваться в бои с японцами Чжан Сюэлян по-прежнему не желал.

Стремясь подчеркнуть доверие бывшему маньчжурскому правителю, Чан Кайши в 1932 г. ввел его в состав ЦИК Гоминьдана и назначил Уполномоченным центрального правительства по военным делам в Пекине. Однако важнейшей опорой и главным политическим капиталом "Молодого маршала", который он берег как зеницу ока, оставалась эвакуированная им из Маньчжурии практически без потерь Северо-Восточная армия. Он отлично понимал: в условиях Китая лучше потерять территорию, чем солдат. К январю 1933 г., по данным советского генконсульства в Мукдэне, "Чжан Сюэлян ... имел в наличии 180000 штыков и мог быстро довести свою армию до 250000 чел."32.

И после изгнания из Маньчжурии он оставался одной из ключевых военно-политических фигур Китая.

В марте 1933 г. Япония молниеносным ударом захватила провинцию Жэхэ, расположенную к югу от Великой китайской стены, и присоединила ее к Маньчжоу-Го. Чжан Сюэлян безуспешно попытался ей помешать. Губернатором Жэхэ был в то время Та Юйлинь, бывший хунхуз, известный своим криминальным поведением (в его губернаторском дворце, к примеру, располагался заводик по производству наркотиков). Проигнорировав приказ Чжан Сюэляна, он не только не оказал сопротивления интервентам, но бросился вывозить из провинциальной столицы Чэндэ тонны личного имущества, оставив защитников города без всякого транспорта. В ярости "Молодой маршал" приказал арестовать губернатора, но тому удалось убежать под защитой отряда из 200 телохранителей. Подчиненные Чжан Сюэляну войска, дислоцированные в провинции, были рассеяны японской артиллерией и авиацией. Нанкинское правительство и на этот раз не дало ему ни денег, ни оружия, ограничившись отправкой бригады необученных добровольцев.

Чан Кайши решил сделать "Молодого маршала" козлом отпущения за позорную сдачу Жэхэ. 8 марта 1933 г. он принял его отставку. Накануне Чжан Сюэлян обратился к солдатам с воззванием: "Мы пришли в центральные районы страны в надежде помочь объединению нации. Закончилось же все тем, что маньчжуры превратились в бездомных. Призываю вас беспрекословно выполнять приказы главнокомандующего. Если армия будет помнить о своем долге перед народом, то Маньчжурию еще можно будет вернуть"33. Его армия отступила в северо-западные провинции.

По оценке Наркоминдела, отвод армии Чжан Сюэляна означал "ликвидацию в Северном Китае той основной военно-политической группы, которая не оставляла мысли от продолжения, при известных условиях, борьбы за Маньчжурию"34. Это была бесспорная победа японцев; "захватив Жэхэ, они решили две задачи: создали непосредственную угрозу Пекину и вынудили Чжана уйти на отдых"35. В день отставки "Молодой маршал" собрал пресс-конференцию, на которой объявил западным журналистам, что намерен оставить политику и уехать в Европу с тем, чтобы в конце концов обосноваться во Франции. Накануне отъезда он и обе его супруги прошли в Шанхае курс лечения от наркомании под наблюдением специально приглашенного из США специалиста. Искусный медик накачал пациентов снотворным, после чего сделал им сильнодействующие инъекции. Несколько суток все трое лежали без сознания. "Если маршал умрет, - предупредил врача адъютант, - ты не надолго его переживешь". К счастью, пациенты выжили. Чжан Сюэлян навсегда избавился от пагубной зависимости - и даже смог дожить до 100 лет!

В конце марта 1933 г. "Молодой маршал" поднялся на борт океанского лайнера, следовавшего в Европу. Кампанию в долгом путешествии ему составили дочь Б. Муссолини и ее супруг, граф А. Чиано, покидавший пост итальянского посла в Китае. По прибытии в Рим он встретился с дуче и совершил путешествие по Италии. Затем он направился в Англию, где учились его сыновья. В Лондоне Чжан Сюэляна принял премьер-министр Р. Макдональд, а лето путешественник провел в английском Брайтоне, в роскошной вилле на побережье.

"Молодой маршал" умел располагать к себе людей. Р. Леонард, одно время бывший его пилотом, оставил описание этого веселого, жизнелюбивого человека: "Моим первым впечатлением было, что передо мной президент клуба "Ротари": полный, преуспевающий, с легкой, дружелюбной манерой общения. Уже через пять минут мы стали друзьями"36. На отдыхе он вел образ жизни истинного денди: охотно танцевал, играл в гольф, увлекался рулеткой, ночи напролет просиживал с гостями за карточным столом.

Чжан Сюэлян рассчитывал побывать и в Советском Союзе, но ему было отказано. Коллегия НКИД "на основании решения директивных инстанций" (вопрос докладывался лично Сталину) признала его приезд в Москву нежелательным37. Заместитель наркома по иностранным делам Б. С. Стомоняков в письме полпреду в Нанкине Д. В. Богомолову охарактеризовал его как "одиозную фигуру"38.

Затянувшееся отсутствие "Молодого маршала" нарушало хрупкое равновесие сил в китайской правящей верхушке. В декабре 1933 г. Чан Кайши предложил ему срочно вернуться на родину. Из европейского турне Чжан Сюэлян приехал сторонником Муссолини и Гитлера, которые, по его мнению, "сумели предложить национальную идею, сплотить и воодушевить свои народы" (впоследствии он отрекся от симпатий к фашизму). В то же время "Молодой маршал" убедился, что правительству Гоминьдана не приходится рассчитывать на помощь западных держав в борьбе с Японией. На первой же встрече с Чан Кайши он с горечью заметил: "Ни до Вас, ни до Китая миру нет никакого дела".

Генералиссимус и сам это отлично понимал. Тем яростнее он стремился покончить с коммунистами, постоянно наносившими удары по его войскам. На "Молодого маршала" у Чан Кайши были свои виды: его войска он решил превратить в главную ударную силу в борьбе с вооруженными формированиями КПК. В 1934 г. он восстановил Чжан Сюэляна в должности командующего Северо-Восточной армией и направил его воевать против Хунань - Хубэй - Аньхуэйского советского района, а в 1935 г. - против Шэньсийского советского района. Сюда, в Шэньси, в октябре 1935 г. в результате легендарного Великого похода отошли основные силы компартии во главе с Мао Цзэдуном.

"СИАНЬСКИЙ ИНЦИДЕНТ"

"Молодой маршал" принял новое назначение без энтузиазма. Его отношение к коммунистам, в прошлом бескомпромиссно негативное, давно уже стало весьма неоднозначным. Пребывание в Сиани - провинциальной столице Шэньси, расположенной в 300 км к югу от главной базы коммунистов - Особого района, дало новый импульс его идейной эволюции. Она отражала нарастание антияпонских настроений в китайском обществе и усиливающееся недовольство пассивной тактикой, избранной Чан Кайши. Подчиненные Чжан Сюэляну войска, по-прежнему сохранявшие надежду вернуться домой в Маньчжурию, воевали против Красной армии без всякого желания; в их рядах активно действовали агитаторы КПК. Чутко уловив перемену во взглядах маршала, руководители компартии в начале 1936 г. установили с ним тайные контакты за спиной Чан Кайши.

"Я не то чтобы попал под влияние коммунистов, - писал Чжан Сюэлян в мемуарных заметках 50 лет спустя. - Но ведь они тоже были китайцами. Зачем же нам было убивать друг друга"39. Гоминьдановский режим, по его мнению, неминуемо должен был рухнуть, если бы и дальше продолжал "в борьбе с коммунистами отвоевывать пяди родной земли, отдавая внешнему агрессору провинцию за провинцией". Возможности достижения компромисса между Гоминьданом и КПК значительно расширились после состоявшегося летом 1935 г. VII конгресса Коминтерна. На нем был выдвинут лозунг "единого национального фронта" в борьбе против агрессии, созвучный взглядам Чжан Сюэляна. В его лице Коминтерн неожиданно приобрел в Китае весьма влиятельного союзника (или, по меньшей мере, "попутчика").

Покинув Маньчжурию, "Молодой маршал" лишился территориальной и финансовой базы, необходимой для содержания своей более чем 150-тысячной армии. Сохраниться в качестве влиятельной политической фигуры он мог только оставаясь на острие борьбы с Японией, однако, будучи не в состоянии действовать против нее самостоятельно, он, в конце концов, решил примкнуть к такой активной и влиятельной силе, как КПК.

В декабре 1935 г. компартия, следуя настоятельным советам Москвы, провозгласила курс на создание единого антияпонского фронта, что создавало предпосылки для соглашения между нею и "Молодым маршалом". Одновременно между штабом Красной армии в провинции Шэньси и командованием Северо-Восточной армии, подчиненной Чжан Сюэляну, начались переговоры, в результате которых стороны в январе 1936 г. достигли секретной устной договоренности о прекращении боевых действий и снятии экономической блокады Особого района. В апреле 1936 г. Чжан Сюэлян и делегация КПК во главе с Чжоу Эньлаем провели новые переговоры о более широком политическом соглашении. Их встречи проходили в обстановке строжайшей секретности в знаменитом здании францисканского католического собора, где в 1936 - 1945 гг. проводились пленумы ЦК КПК. Новое соглашение предусматривало "реорганизацию Красной армии в национальную армию при гарантии ее сохранения как целостной боевой силы"40, совместный отпор Японии и тесное взаимодействие с СССР. Чжан Сюэлян дал согласие на развертывание в подчиненных ему частях политико-пропагандистской работы коммунистов, а к его штабу был прикомандирован представитель ЦК КПК.

"Молодой маршал" настолько сблизился с КПК, что даже подал заявление о вступлении в ее ряды. Руководители КПК не возражали, но перед тем как принять столь ответственное решение, запросили санкцию Коминтерна. Однако в Москве питали глубокое недоверие к Чжан Сюэляну, считая его политически неустойчивым и легкомысленным человеком. Генеральный секретарь ИККИ Г. Димитров высказался категорически против его приема в КПК и был в этом вопросе поддержан Сталиным41. В директиве Исполкома Коминтерна указывалось на необходимость "охранять чистоту рядов" и рекомендовалось поддерживать контакт с Чжан Сюэляном только с целью ведения коммунистической агитации в его войсках. "Самого Чжан Сюэляна нельзя рассматривать как надежного союзника, - подчеркивал Димитров. - ... Вполне возможны новые колебания Чжан Сюэляна, либо даже прямое его предательство по отношению к нам"42. Одновременно Коминтерн потребовал от Мао Цзэдуна пересмотреть установку, согласно которой "война против японских захватчиков была неотделима от войны против Чан Кайши", перестать рассматривать руководителя Китая как врага и считать его своим политическим партнером. В результате ЦК КПК 25 августа 1936 г. опубликовал Открытое письмо Гоминьдану, в котором вновь заявлял о готовности создать единый фронт двух партий и покончить с гражданской войной.

"Молодой маршал" прекрасно сознавал, что для создания альянса с коммунистами ему потребуется согласие Москвы. В 1936 г. он несколько раз беседовал с полпредом СССР в Китае Д. В. Богомоловым, а также провел несколько тайных встреч с другими советскими представителями. 3 мая 1936 г. Богомолов доложил в Наркоминдел: Чжан Сюэлян фактически заключил перемирие с КПК и высказывается за решительное сопротивление Японии43. Выслушивая эскапады "Молодого маршала" о его решимости объединить китайский народ в борьбе против агрессоров, советские эмиссары вместе с тем избегали каких-либо конкретных обещаний и тем более обязательств. Вместо этого Чжан Сюэляну было рекомендовано направить в СССР для консультаций своего личного представителя. Он согласился, и в июне 1936 г. его доверенный человек выехал из Шанхая во Францию в качестве сопровождающего двух сыновей Мао Цзэдуна, следовавших на учебу в Москву. Однако после нескольких месяцев ожидания в Париже он так и не получил советскую визу, а остаток пути до Москвы детей Мао сопровождал уже представитель КПК.

Сведения о контактах "Молодого маршала" с коммунистами, в конце концов, дошли до Чан Кайши. Бывший маньчжурский правитель уже не вызывал у него прежнего доверия, и он стал задумываться над тем, как бы его нейтрализовать. 4 декабря 1936 г. руководитель Гоминьдана прибыл в Сиань, чтобы на месте разобраться в сложившейся обстановке. За неделю пребывания в столице Шэньси у него состоялось несколько жестких разговоров с Чжан Сюэляном и его единомышленником, губернатором провинции Ян Хучэном. Их требования о примирении с коммунистами Чан Кайши отверг, пригрозив обоим отставкой.

12 декабря 1936 г., в 5.30 утра, к резиденции руководителя Китая, расположенной на горячих источниках у горы Лишань в окрестностях Сиани, подъехали четыре грузовика с солдатами личной гвардии Чжан Сюэляна. Охранники генералиссимуса оказали ожесточенное сопротивление, и многие из них были застрелены, включая начальника службы безопасности. Когда начался бой, Чан Кайши делал традиционную утреннюю зарядку. Босиком, в спешке забыв на прикроватном столике зубные протезы, он с тремя телохранителями выскочил из здания через черный ход. Перелезая через высокую стену, окружавшую резиденцию, Чан Кайши серьезно повредил спину и растянул лодыжку. Несколько часов он прятался в расположенных в горе пещерах. Здесь его и нашли - усталого, замерзшего, в ночной пижаме. Руководитель Китая был помещен под арест. И хотя с пленником обращались почтительно, жизнь его висела на волоске.

Переговоры мятежников с Чан Кайши сразу же зашли в тупик. На выдвинутые ими восемь требований, главными из которых было создание единого фронта Гоминьдана и КПК и борьба с Японией, Чан Кайши ответил категорическим отказом. "Если в твоих жилах течет кровь мужчины - убей меня. Если нет - покайся в грехах и дай мне свободу", - заявил он "Молодому маршалу", после чего объявил голодовку. Страдая от полученных травм, он почти все время лежал, не имея сил сесть.

Чжан Сюэлян направил всем губернаторам телеграммы с разъяснением своей позиции. Присягая на верность идеологии Гоминьдана - "трем народным принципам" Сунь Ятсена, он призывал к окончанию гражданской войны, реорганизации правительства и проведению всеобщей амнистии. Однако предпринятая им дерзкая акция явно не находила поддержки китайской правящей элиты. Губернаторы всех провинций, кроме Гуаньси (и, разумеется, Шэньси), выступили на стороне Чан Кайши. Единственной силой, которая поначалу полностью его поддержала, стала КПК. За несколько недель до приезда Чан Кайши в Сиань "Молодой маршал" обсуждал с ее представителем, начальником штаба Красной армии Е. Цзяньином план возможного похищения, и тот от имени Мао Цзэдуна высказал ему полное одобрение. В штаб-квартире коммунистов известие об аресте Чан Кайши вызвало ликование. Сам Мао, по свидетельству очевидца, узнав о похищении, "хохотал как сумасшедший". Он предложил Чжан Сюэляну немедленно расправиться с пленником44. Однако тот не спешил делать этот самоубийственный шаг, внимательно наблюдая за тем, как поведет себя Советский Союз.

Арест Чан Кайши стал для советского руководства полнейшей неожиданностью и поначалу вызвал разноречивую реакцию. В штаб-квартире Коминтерна царила приподнятая атмосфера. Помощник Димитрова Го Шаотан вспоминал: "Первая и вполне понятная реакция была такова: надо кончать с Чан Кайши. Не нашлось никого, кто высказался бы против ... Дэн Фа (член ЦК КПК. - А. С.) стучал кулаком и неистово кричал: "Ша!" ("Убить!"). В коридорах здания ИККИ я встретил Мануильского. Он потирал руки и, обняв меня, воскликнул: "Попался голубчик, а!"45. Сам Димитров 13 декабря 1936 г. тоже оценил "восстание войска Чжан Сюэляна" и арест Чан Кайши весьма позитивно46.

Однако настроения в Кремле были совершенно иными. В ночь с 13 на 14 декабря 1936 г. Генеральному секретарю ИККИ позвонил Сталин. "С Вашей санкции происходят события в Китае?" - спросил он. Димитров мгновенно сориентировался и ответил: "Нет, это самая большая польза, которую можно оказать Японии". Сталин потребовал добиться от КПК мирного разрешения конфликта и ни в коем случае не допустить гибели Чан Кайши47. 14 декабря "Правда" и "Известия" опубликовали передовую статью "События в Китае", в которой действия Чжан Сюэляна решительно осуждались как подрывающие "процесс консолидации всех сил, стремящихся к объединению Китая".

В тот же день Димитров направил Сталину объяснительную записку, в которой оправдывался и возлагал всю ответственность за кризис на руководство КПК. "Несмотря на наши предостережения, - писал он, - ЦК китайской партии вступил на деле в очень близкие, дружеские отношения с Чжан Сюэляном ... Трудно себе представить, что Чжан Сюэлян предпринял свою авантюристическую акцию без согласования с ними или даже без их участия"48.

Наркоминдел тоже отмежевался от "Молодого маршала". 15 декабря 1936 г. нарком иностранных дел М. М. Литвинов встретился с китайским послом и заявил ему, что СССР "чрезвычайно озабочен создавшимся положением и считает выступление Чжан Сюэляна большим несчастьем", поскольку "всегда стоял за объединение Китая и никогда не сочувствовал внутренней борьбе китайских генералов". "Я не думаю, - раздраженно добавил нарком, явно намекая на КПК, - чтобы Чжан Сюэлян действовал непосредственно в контакте с японцами и склонен скорее допустить, что он поддался чьим-то злосчастным и дурным советам"49. Он подчеркнул, что советская сторона не имела никаких контактов с Чжан Сюэляном с тех пор, как он покинул Маньчжурию. Это не соответствующее действительности утверждение лишь подлило масла в огонь. 17 декабря китайский посол возложил на Советский Союз прямую ответственность за действия "Молодого маршала". "Не подлежит сомнению, - заявил он Литвинову, - что последний связан с китайскими коммунистами, которые, в свою очередь, связаны с Москвой", и за мятежником "стоит иностранная сила, которой не может быть ни Япония, ни Англия"50. Было очевидно, что гибель Чан Кайши чревата непредсказуемыми последствиями не только для Китая, который мог погрузиться в пучину новой гражданской войны и стать легкой добычей Японии, но и для советско-китайских отношений: ведь в глазах не только нанкинских властей, но и широких общественных кругов огромная доля ответственности за гибель Чан Кайши легла бы на Советский Союз. Поэтому Сталин решил предпринять меры для спасения генералиссимуса. 16 декабря 1936 г. по его прямому указанию Исполком Коминтерна направил в ЦК КПК грозную телеграмму. В ней осуждалось похищение Чан Кайши, так как оно "объективно может только повредить сплочению сил китайского народа в единый антияпонский фронт и поощрить японскую агрессию", а также высказывалось требование к китайской компартии обеспечить "мирное решение конфликта"51. В течение нескольких дней Мао скрывал инструкцию Коминтерна от коллег по Политбюро в надежде, что "Молодой маршал" расправится с пленником. И только после получения 20 декабря повторной телеграммы ИККИ, настаивавшей на "мирном решении", он вынужден был передать ее Чжоу Эньлаю с указанием помочь "вернуть свободу Чан Кайши"52. Тем временем обстановка в Китае накалилась до предела. Нанкинское правительство ввело в стране чрезвычайное положение. Оно перебросило войска к границам Шэньси и начало бомбардировку позиций мятежных войск.

"Молодой маршал" быстро понял, что проиграл - как только статья в "Правде" от 14 декабря, распространенная телеграфными агентствами по всему миру, попала к нему в руки. Он бурно негодовал, считая, что КПК его предала, введя в заблуждение относительно истинных намерений Москвы. Окончательно убедившись в том, что СССР не поддерживает его выступление, он постарался обеспечить единственное, что ему оставалось - выйти из кризиса с достоинством, "сохранив лицо". "Молодой маршал" пригласил для переговоров с Чан Кайши представителя КПК Чжоу Эньлая, а также согласился на приезд в Сиань еще одного посредника - самого богатого человека Китая, председателя Центрального банка Сун Цзывэня (Т. В. Суна). Сюда спешно прибыли военные атташе Великобритании и США, которые от имени своих правительств потребовали обеспечить безопасность пленника. 21 декабря в Сиань прилетела супруга генералиссимуса Сун Мэйлин (в Китае ее называли "мадам Чан Кайши").

23 декабря 1936 г. под давлением "Молодого маршала" и посредников Чан Кайши согласился, наконец, впервые встретиться с представителем КПК. Его двухчасовая беседа с Чжоу Эньлаем завершилась важнейшей договоренностью: Чжоу заявил, что компартия готова поддержать Чан Кайши как лидера нации в борьбе с Японией, а тот, в свою очередь, обещал прекратить преследования коммунистов. Все участники переговоров согласились с тем, что Чан Кайши не станет подписывать каких-либо письменных обязательств, ограничившись устным заявлением. Генералиссимус получал свободу. При этом в отношении Чжан Сюэляна и Ян Хучэна он никаких гарантий не давал, а напротив, потребовал их беспрекословного подчинения во имя того, чтобы "обернуть национальное бедствие в национальное возрождение".

25 декабря 1936 г. Чан Кайши привезли на аэродром Сиани, где его уже ждали Сун Мэйлин и "Молодой маршал". Последний вызвался добровольно сдаться в плен и принять любую кару за своей поступок. В тот же день генералиссимус в сопровождении Чжан Сюэляна вернулся в Нанкин. Тысячи жителей столицы вышли на улицы, чтобы приветствовать руководителя Гоминьдана как национального героя. Были устроен праздничный фейерверк и народные гуляния.

Драматические события в Сиани стали поворотным пунктом в новейшей истории Китая и своего рода "моментом истины" для всех вовлеченных в них политических сил. Сианьский кризис показал, что, несмотря на все свои недостатки и просчеты, Чан Кайши являлся на тот момент незаменимым общенациональным лидером. В подтверждение этому он, выйдя из плена, трижды подавал в отставку, и трижды она была отвергнута. С другой стороны, Сиань явилась водоразделом в противостоянии Гоминьдана и КПК: официальный Нанкин согласился признать коммунистов как легитимную политическую партию, имеющую право на существование. Почему так произошло?

Думается, что устные обещания, данные в плену, не имели решающего значения для Чан Кайши: впоследствии он мог отречься от них, сославшись на то, что они были вырваны под давлением. Важнее оказалось другое: генералиссимус убедился, что на период японской агрессии Советский Союз действительно заинтересован в сохранении у власти в Китае правительства Гоминьдана как единственной силы, способной ей противостоять. Чан Кайши получил веские доказательства того, что в политике СССР на китайском направлении геостратегические расчеты превалируют над идеологическими установками, а Кремль отнюдь не стремится любой ценой привести к власти КПК, хотя, конечно, заинтересован в ее сохранении как влиятельного фактора китайской политической жизни. А раз так, с русскими можно и должно иметь дело. События в Сиани придали мощный импульс советско-китайскому сближению. Не в накладе остались и китайские коммунисты: натиск армии Гоминьдана на Особый район прекратился, и между ними и Нанкином установился худой мир, который во все времена лучше доброй ссоры. Единственной проигравшей стороной во всей этой истории оказался Чжан Сюэлян. За свою строптивость он поплатился политической карьерой и личной свободой.

По приезде в Нанкин "Молодой маршал" предстал перед судом, который признал его виновным в "нарушении субординации", лишил всех званий и наград и приговорил к десятилетнему тюремному заключению. Подчинявшаяся ему Северо-Восточная армия была расформирована и разбросана по четырем провинциям. Чан Кайши смягчил наказание мятежнику, заменив тюремные нары на домашний арест. Генералиссимус не стал убивать Чжан Сюэляна, чтобы показать свое великодушие и ненароком не сделать из него мученика. Однако из большой политики "Молодой маршал" должен был уйти навсегда - а потому сроки домашнего ареста не были оговорены. На суде Чжан Сюэлян держался бодро. "Из всей правящей верхушки только Чан чего-то стоит, - прокричал он членам трибунала. - Потери всех остальных никто в Китае и не заметит!", и тут же добавил: "Если меня освободят, я начну новую революцию"53.

В качестве первого места ссылки Чан Кайши избрал своему похитителю неприметный домик у подножия горы Сюэдоу, расположенный неподалеку от деревни Сикоу, где родился он сам. Во всем Китае он не нашел ему для тюрьмы места более подходящего, чем по соседству с отчим кровом. С началом японо-китайской войны узник был вывезен в горные районы на юго-западе страны, подальше от зоны боевых действий. Вплоть до ее окончания тщательно охраняемого Чжан Сюэляна прятали по отдаленным деревням и пещерам; он ни в коем случае не должен был обрести свободу или же попасть в руки коммунистов. Газетам было запрещено публиковать о нем какие-либо сведения54.

В августе 1945 г. СССР, вступив в войну с Японией, занял Маньчжурию - бывшую вотчину "Молодого маршала", которая вскоре стала важнейшим плацдармом коммунистов в разворачивавшейся новой гражданской войне. В этой ситуации руководство КПК вновь проявило интерес к опальному политику. 26 апреля 1946 г. Чжоу Эньлай сообщил советскому послу в Нанкине А. А. Петрову, что после вывода советских войск из Маньчжурии и создания там Временного правительства компартия намерена потребовать освобождения Чжан Сюэляна. Он добавил, что недавно получил от пленника письмо, из которого явствует, что тот по-прежнему хорошо относится к КПК. Охарактеризовав его как "наиболее порядочного человека из старых маньчжурских аристократов и генералов", Чжоу высказал уверенность, что после выхода на свободу Чжан Сюэлян займет дружественную позицию по отношению к СССР55. Месяцем ранее в его поддержку в беседе с советским послом высказался глава Маньчжурской культурной ассоциации Чжоу Цзинвэнь. Он заявил, что маньчжурский народ вновь "с радостью доверил бы бразды правления своей страной" Чжан Сюэляну, поскольку тот "пользуется огромным авторитетом в Маньчжурии и ... настроен дружественно к Советскому Союзу"56. Однако в Москве проявили равнодушие к судьбе "Молодого маршала". С ходатайствами о его освобождении к Чан Кайши во второй половине 40-х годов обращались и многие видные китайские политики57. Чан Кайши неоднократно обещал им положительно разрешить вопрос, но в конце концов оставил эти просьбы без внимания.

В 1949 г., эвакуируясь на Тайвань, Чан Кайши прихватил с собой и Чжан Сюэляна. Другой мятежник, бывший губернатор Шэньси, Ян Хучэн был по его приказу расстрелян, после чего некоторые китайские газеты поспешили объявить о гибели самого "Молодого маршала". Но Чан Кайши все же решил сохранить ему жизнь.

Долгое время Чжан Сюэляна удерживали на далекой горной вилле к югу от Тайбэя; затем его перевели в новое жилище в окрестностях столицы. Потекли томительные и однообразные годы заключения. Пленник, как и полагается опальному государственному деятелю, содержался в комфортных условиях: просторные апартаменты, обильная еда, книги из библиотек, впоследствии - телевидение. Однако за пределы этой "золотой клетки" его выводили лишь изредка, и то под усиленной охраной. Доступ к нему имели, в основном, родственники: никаких посторонних, никакой прессы. Впрочем, в первые годы жизни на Тайване Чжан Сюэлян не очень-то возражал против такого режима: ведь на острове было немало иммигрантов с материка, искренне его ненавидящих, уверенных, что именно он несет большую долю ответственности за поражение Гоминьдана в гражданской войне. Поэтому, как ни парадоксально, домашний арест оказался надежным способом сохранить ему жизнь от возможных покушений.

5 апреля 1975 г. скончался Чан Кайши. Сун Мэйлин тайком привела "Молодого маршала" к усопшему лидеру Гоминьдана - еще до того, как гроб с телом выставили на церемонии официального прощания. С его смертью жизнь Чжан Сюэляна не изменилась: сын покойного, новый президент Тайваня Цзян Цзинго крепко держал данное отцу слово не выпускать пленника. И лишь в 1991 г., спустя три года после смерти Цзян Цзинго, "Молодой маршал" обрел, наконец, свободу: за давностью лет тайваньский суд отменил приговор военного трибунала. К этому времени Чжан Сюэляну исполнилось 90 лет! Он по праву может считаться политическим заключенным, отбывшим под арестом самый долгий срок в истории (почти 55 лет).

Последние 10 лет жизни Чжан Сюэлян провел в обществе супруги на Гавайских островах. Власти КНР неоднократно предлагали ему переехать на родину, гарантируя возвращение имущества, почет и уважение, однако он неизменно отвечал отказом, не желая вновь участвовать в политических играх и испытывать судьбу. "Молодой маршал" так никогда больше не ступил на землю континентального Китая, который покинул в далеком 1949 г., и не пожелал посетить родные места хотя бы на несколько дней. Новые власти Тайваня тоже предлагали ему остаться. Однако он провозгласил "нейтралитет" по отношению как к КПК, так и к Гоминьдану, и уехал в Гонолулу, где американские власти предоставили ему вид на жительство.

В последние годы жизни Чжан Сюэлян охотно давал интервью; китайские биографы на протяжении нескольких лет записывали его устные воспоминания. В них он нелицеприятно отзывался о Чан Кайши, подчеркивая, что тот "на дух его не переносил - за ненависть прежде всего к японцам, а не к коммунистам". Архив Чжан Сюэляна в настоящее время находится в Колумбийском университете; недавно к нему открыт доступ исследователям.

23 октября 2001 г. на 101-м году жизни Чжан Сюэлян скончался от воспаления легких. За несколько дней до смерти его посетил Генеральный консул КНР в Лос-Анджелесе, чтобы от имени китайского правительства "выразить свои добрые намерения и пожелания скорейшего выздоровления". В день похорон "Молодого маршала" председатель КНР Цзян Цзэминь выразил соболезнования семье покойного, назвав его "национальным героем" и "великим патриотом Китая". Свои соболезнования направил родственникам и президент Тайваня.

До последних дней жизни Чжан Сюэлян сохранял ясность ума и удивительную бодрость духа. 55 лет плена не сломили его. Выстоять помогли природное жизнелюбие и помощь близких. Многие годы он потратил на изучение древней китайской истории, приобретя в результате репутацию выдающегося специалиста по династии Мин. А еще Чжан Сюэлян писал стихи - о красоте природы, о любви, о надежде на освобождение. Вот одно из самых известных его четверостиший: "Лениво нежится под солнцем моя тень. Путь еще далек, а серебряных нитей в волосах становится все больше. Но слезы уже не так горьки, и ветер доносит запахи весны".

ПРИМЕЧАНИЯ

1. См. о нем: Каретина Г. С. Чжан Цзолинь и политическая борьба в Китае в 20-е годы XX в. М., 1984; ее же. Военно-политические группировки Северного Китая. (Эволюция китайского милитаризма в 20 - 30-е годы XX в.). Владивосток, 2001; Жуков В. В. Китайский милитаризм. 10 - 20-е гг. XX в. М., 1988; Захарова К. Ф. Политика Японии в Маньчжурии. 1932 - 1945. М., 1990; Мировицкая Р. А. Советский Союз в стратегии Гоминьдана (20 - 30-е годы). М., 1990; Внешняя политика Китая в 1928 - 1937 гг., в 2-х ч. М., 1992; Тихвинский С. Л. Путь Китая к объединению и независимости, 1898 - 1949: По материалам биографии Чжоу Эньлая. М., 1996; Словинский Д. Б. СССР и Китай. История дипломатических отношений. 1917 - 1937 гг. М., 2003; Аблова Н. Е. КВЖД и российская эмиграция в Китае: международные и политические аспекты истории (первая половина XX в.). М., 2004; Молодяков В. Э. Россия и Япония: меч на весах. Неизвестные и забытые страницы российско-японских отношений (1929 - 1948): историческое исследование. М., 2005; Панцов А. В. Мао Цзэдун. М., 2007.

2. Каретина Г. С. Неизвестный Чжан Сюэлян. - Вестник Дальневосточного отделения РАН, 1995, N 3.

3. Фенби Дж. Генералиссимус Чан Кайши и Китай, который он потерял. М., 2006; Чжан Юн, Холлидей Дж. Неизвестный Мао. М., 2007.

4. Его отец придавал особое значение авиации и денег на нее не жалел: к середине 1920-х годов в его распоряжении имелось до 300 самолетов, включая закупленные в Германии и Италии новейшие образцы.

5. Каретина Г. С. Военно-политические группировки Северного Китая, с. 115.

6. Прохоров Д. П. "Литерное дело" маршала Чжан Цзолиня. - Независимая газета, 27.VI.2003.

7. В 1928 г., после гибели Чжан Цзолиня и победы Гоминьдана в гражданской войне, звание генералиссимуса было присвоено Чан Кайши.

8. Фенби Дж. Указ. соч., с. 241.

9. Там же.

10. ВКП(б), Коминтерн и Китай. Документы. Т. III. ВКП(б), Коминтерн и советское движение в Китае. 1927 - 1931 гг., в 2-х ч., ч. 1. М., 1999, с. 330.

11. В 2000 г. историки отечественных спецслужб Д. П. Прохоров и А. И. Колпакиди выступили с утверждением о том, что убийство было организовано советской разведкой под руководством ее резидента в Харбине Н. Э. Эйтингтона. Однако, поскольку в подтверждение этой версии они не привели каких-либо документальных свидетельств, сославшись лишь на слова покойного Д. А. Волкогонова, якобы видевшего следы этой операции в закрытых архивах, данная точка зрения представляется не более чем недоказанной гипотезой. См.: Колпакиди А., Прохоров Д. Империя ГРУ. Очерки истории российской внешней разведки, в 2-х т., т. 1. М., 2000, с. 182 - 183. Колпакиди А., Прохоров Д. Внешняя разведка России. СПб., 2001, с. 398.

12. Подробнее см.: Славинский Д. Б. Указ. соч., с. 158.

13. Глушаков П. И. Маньчжурия. Экономико-географическое описание. М., 1948, с. 60.

14. Каретина Г. С. Военно-политические группировки Северного Китая, с. 122; История Северо-Восточного Китая XVIII - XX вв., в 2-х кн., кн. 2. Владивосток, 1989, с. 40.

15. В 1927 - 1937 гг. Нанкин являлся столицей Китайской Республики.

16. Молодяков В. Э. Указ. соч., с. 41.

17. Словинский Д. Б. Указ. соч., с. 159.

18. Так, например, несмотря на то, что еще в 1927 г. на территории Китая, контролируемой Гоминьданом, были закрыты все советские дипломатические представительства, в Маньчжурии продолжали работать 8 консульств СССР.

19. См.: Каткова З. Д. Китай и державы. 1927 - 1937. М., 1995, с. 45 - 47.

20. Новейшая история Китая 1928 - 1949 гг. М., 1984, с. 7 - 8.

21. Каретина Г. С. Чжан Цзолинь и политическая борьба в Китае в 20-е годы XX в., с. 143.

22. Того Сигэнори. Воспоминания японского дипломата. М., 1996, с. 135.

23. Там же.

24. Григорьев А. М. Борьба в ВКП(б) и Коминтерне по вопросам политики в Китае (1926 - 1927 гг.). - Проблемы Дальнего Востока, 1993, N 2, с. 112.

25. Системная история международных отношений. 1918 - 2000, в 4-х т. Т. 2. Документы 1910 - 1940-х гг. М., 2003, с. 82.

26. Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. 1925 - 1936. М., 1995, с. 164.

27. Там же, с. 167 - 168.

28. Аблова Н. Е. Указ. соч., с. 216.

29. Архив внешней политики Российской Федерации (далее - АВП РФ), ф. 06, оп. 14, п. 133, д. 186, л. 51 - 52.

30. Спустя 60 лет, в беседе с британским историком Дж. Холлидеем он вновь пояснил свое решение: сопротивление было бесполезным. "У нас не было ни единого шанса победить, - говорил он. - Мы могли бы только вести беспорядочную партизанскую войну ... По качеству китайскую армию и сравнивать нельзя было с японской ... Японская армия была действительно блестящей. "Непротивление" оставалось для нас единственной реальной стратегией". - Чжан Юн, Холлидей Дж. Указ. соч., с. 113.

31. Словинский Д. Б. Указ. соч., с. 206.

32. АВП РФ, ф. 08, оп. 16, п. 155, д. 43, л. 2.

33. Фенби Дж. Указ. соч., с. 333.

34. АВП РФ, ф. 0100, оп. 18, п. 186, д. 1103, л. 31.

35. Там же, оп. 17, п. 172, д. 5, л. 37.

36. Leonard R. I Flew for China. Chiang Kaishek's Personal Pilot. - Garden City, 1942, p. 21.

37. АВП РФ, ф. 0100, оп. 20, п. 186, д. 51, л. 43.

38. Там же, оп. 18, п. 184, д. 1103, л. 17.

39. Фенби Дж. Указ. соч., с. 417.

40. Коминтерн и Восток. М., 1969, с. 366.

41. Политбюро ЦК РКП(б) - ВКП(б) и Коминтерн: 1919 - 1943 гг. Документы. М., 2004, с. 736 - 739.

42. Там же, с. 739.

43. АВП РФ, ф. 0100, оп. 20, п. 186, д. 51, л. 26.

44. Чжан Юн, Холлидей Дж. Указ. соч., с. 194 - 195.

45. Крымов А. Г. (Го Шаотан). Историко-мемуарные записки китайского революционера. М., 1990, с. 289.

46. Чернявский Г. И. Дневники Г. М. Димитрова. - Новая и новейшая история, 2001, N 5, с. 52.

47. Политбюро ЦК РКП(б) - ВКП(б) и Коминтерн: 1919 - 1943 гг. Документы, с. 742.

48. ВКП(б), Коминтерн и Китай: Документы. Т. IV. ВКП(б), Коминтерн и советское движение в Китае. 1931 - 1937 гг., в 2-х ч., ч. 2. М., 2003, с. 1084 - 1085.

49. АВП РФ, ф. 09, оп. 25, п. 97, д. 14, л. 84.

50. Там же, л. 83.

51. ВКП(б), Коминтерн и Китай: Документы, т. IV, ч. 2, с. 1085 - 1086.

52. Чжан Юн, Холлидей Дж. Указ. соч., с. 198.

53. "Подельник" Чжан Сюэляна, бывший губернатор Шэньси, Ян Хучэн не захотел отдавать себя в руки Чан Кайши и спешно выехал в Европу. Однако в 1938 г. он легкомысленно решил вернуться в Китай (видимо, поддавшись на какие-то посулы), был схвачен, а в 1949 г. расстрелян.

54. ВКП(б), Коминтерн и Китай: Документы. Т. V. ВКП(б), Коминтерн и КПК в период антияпонской войны. 1937 - май 1943. М., 2007, с. 559.

55. Русско-китайские отношения в XX в. Документы и материалы. Т. V. Советско-китайские отношения. 1946 - февраль 1950 г. Кн. 1. 1946 - 1948 гг. М., 2005, с. 107.

56. Там же, с. 81.

57. Об этом Чан Кайши просил, например, мэр тогдашней столицы страны Чунцина Ян Шэнь и губернатор Тайваня Чжень Чэн. - РГАСПИ, ф. 495, оп. 225, д. 2767, л. 8. В феврале 1949 г. некоторые китайские газеты ошибочно сообщили об освобождении Чжан Сюэляна. Их тираж был немедленно конфискован властями. - Там же, с. 9.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Yimin Zhang. The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period.
      Автор: hoplit
      Yimin Zhang.  The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period. 2006. 316 p.
      A dissertation submitted to McGill University in partial fulfillment of the requirements of the degree of Doctor of Philosophy.
       
    • Yimin Zhang. The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period.
      Автор: hoplit
      Просмотреть файл Yimin Zhang. The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period.
      Yimin Zhang.  The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period. 2006. 316 p.
      A dissertation submitted to McGill University in partial fulfillment of the requirements of the degree of Doctor of Philosophy.
       
      Автор hoplit Добавлен 25.11.2018 Категория Китай
    • Граф М. Т. Лорис-Меликов и его "Конституция"
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
    • Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
      Деятельность графа М. Т. Лорис-Меликова как фактического руководителя внутренней политики самодержавия в 1880-1881 гг. столько раз привлекала внимание исследователей и публицистов, что желание вновь вернуться к ее характеристике нуждается, пожалуй, в объяснении. Ведь еще на рубеже XIX-XX вв. свою оценку ей давали М. М. Ковалевский, Л. А. Тихомиров, В. И. Ульянов, к ней обращался в известной "конфиденциальной записке" "Самодержавие и земство" С. Ю. Витте1. Биографические очерки с развернутой характеристикой Лорис-Меликова оставили близко знавшие его Н. А. Белоголовый, А. Ф. Кони, К. А. Скальковский, воспоминаниями о встречах с ним делились Л. Ф. Пантелеев, А. И. Фаресов2. В годы Первой мировой войны и во время революции публиковались всеподданнейшие доклады графа, журналы возглавлявшейся им Верховной распорядительной комиссии. Ценные публикации появились в 1920-е гг.3
      В 1950-1960-х гг. обширный круг источников ввел в научный оборот П. А. Зайончковский. Его монография "Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х годов", в которой анализировались важнейшие мероприятия правительственной политики тех лет, занимает видное место в отечественной историографии4. Опираясь на исследование П. А. Зайончковского, отдельные аспекты деятельности М. Т. Лорис-Меликова освещали в своих работах Л. Г. Захарова, В. А. Твардовская, В. Г. Чернуха5. Со временем интерес к событиям 1880-1881 гг. не только не ослабевал, но даже усиливался, что было связано как с накоплением богатого научного материала, так и с начавшимися с конца 1980-х гг. поисками нереализованной "реформаторской альтернативы" революциям XX в.6 Поиски эти, при всей сомнительности достигнутых результатов, заметно оживили изучение реформ, реформаторских замыслов и в целом правительственной политики XIX - начала XX в., способствовали появлению новых публикаций о государях и государственных деятелях России7.
      Неудивительно, что интерес к "альтернативе" вновь и вновь возвращал исследователей к событиям рубежа 1870-1880-х гг., когда в правительственных сферах шел напряженный поиск внутриполитического курса, связанный с подведением итогов политики 1860-1870-х гг. и определением дальнейшего пути развития страны. И здесь на первый план неизбежно выдвигались деятельность М. Т. Лорис-Меликова и его предложения, намеченные во всеподданнейшем докладе 28 января 1881 г. - в "конституции графа Лорис-Меликова", как прозвали доклад публицисты конца XIX в. и как его до сих пор еще именуют многие историки. Однако, несмотря на неоднократное описание политики Лорис-Меликова и его инициатив, в исследованиях последних лет практически не было представлено ни новых материалов, ни новых интерпретаций уже известных данных. Как правило, рассуждения по-прежнему вращались вокруг ленинского тезиса, согласно которому "осуществление лорис-меликовского проекта могло бы при известных условиях быть шагом к конституции, но могло бы и не быть таковым"8.
      Расхождения между исследователями политики Лорис-Меликова и теперь сводятся к тому, проводилась ли она добровольно или "была новой, сугубо вынужденной и очень малой уступкой со стороны царизма", нет единодушия и в том, стремились ли либеральные министры во главе с Лорис-Меликовым к сохранению или к изменению государственного строя империи. Так, если В. Л. Степанов в своей фундаментальной работе о Н. Х. Бунге пишет, что сторонники Лорис-Меликова "рассматривали возврат к реформаторскому курсу как единственную гарантию сохранения в России существующего  строя", то В. Г. Чернуха, основательно и разносторонне изучавшая внутреннюю политику самодержавия пореформенного времени, видит проблему совсем иначе. "... Один из спорных вопросов политики М. Т. Лорис-Меликова, - по ее мнению, - состоит в том, пришел ли Лорис-Меликов в петербургскую бюрократическую верхушку уже с убеждением в необходимости конституционных шагов или позже обрел его, исчерпав иные средства, подвергшись воздействию событий и своего окружения". При этом, однако, ускользает из вида то, что наличие у Лорис-Меликова "убеждения в необходимости конституционных шагов" до сих пор подтверждается исключительно убежденностью самих исследователей и каких-либо положительных свидетельств на сей счет (если только таковые существуют в природе) пока не приводилось9. Тем более нельзя не согласиться с В. Г. Чернухой в том, что убеждения, взгляды, намерения Лорис-Меликова, цели и мотивы проводившейся им политики, ее внутренняя логика (а ведь сам Михаил Тариелович говорил о ней как о "системе") все еще нуждаются в изучении.
      В настоящей статье, не давая общего очерка государственной деятельности графа М. Т. Лорис-Меликова, хотелось бы, однако, подробнее рассмотреть, каким образом и с чем граф появился в 1880 г. в правящих кругах империи, что обеспечило ему преобладающее влияние на правительственную политику и в чем, собственно, состояла предложенная им программа.

      К концу 1870-х гг. Лорис-Меликов обладал солидным административным опытом, приобретенным за почти 30-летнюю службу на Кавказе, состоял в звании генерал-адъютанта и был лично известен императору. Война 1877-1878 гг. не только принесла Лорис-Меликову графский титул и лавры победителя Карса, но и позволила ему вновь проявить свои способности администратора10. Даже в тяжелейшее время неудач лета 1877 г. генерал-контролер Кавказской армии, рисуя мрачную картину снабжения войск и безответственности интендантства, признавал, что "хорошо дело идет лишь при главных силах корпуса", которыми командовал Лорис-Меликов11. При этом, установив благоприятные отношения с местным населением, Лорис-Меликов всю кампанию вел исключительно на кредитные билеты (тогда как на Балканах платили золотом), чем сохранил казне около 10 млн. металлических руб.12 "Скупость" Лорис-Меликова в обращении с казенными деньгами была хорошо известна13.
      В январе 1879 г. административные способности графа Лорис-Меликова вновь были востребованы. С 22 декабря 1878 г. "Правительственный вестник" регулярно печатал известия об эпидемии, вспыхнувшей в станице Ветлянка Астраханской губ. и распространившейся на близлежащие селения. Характер заболевания определяли различно: одни видели в нем тиф, другие - чуму. Последнее предположение, подкрепляемое высокой смертностью среди заболевших, быстро укоренилось в общественном мнении. Газеты подхватили его, и вскоре появились сообщения о чуме в Царицыне, под Москвой, под Киевом. Слухи не подтверждались, но и не проходили бесследно. Паника переметнулась в Европу: Германия, Австро-Венгрия, Румыния и Турция вводили на границе с Россией карантинные меры, Италия установила карантин на все восточные товары14. Видя, что дело грозит серьезными осложнениями, император по докладу Комитета министров принял решение назначить Лорис-Меликова временным генерал-губернатором Астраханской и сопредельных с нею губерний. Александр II внимательно следил за ходом ветлянской эпидемии и лично инструктировал графа перед отъездом на Волгу15.
      Внимание царя к делам на Волге придавало особое значение командировке Лорис-Меликова. Не случайно хорошо знавший расстановку сил в правительственных сферах министр государственных имуществ П. А. Валуев по собственной инициативе берет на себя роль корреспондента астраханского генерал-губернатора, регулярно сообщая ему о происходящем в Петербурге и делая весьма лестные намеки на будущее. "...Ваше имя слишком громко, чтобы его сопоставить, purement et simplement (просто-напросто. - A. M.), с ветлянскою эпидемиею, почти угасшею до Вашего приезда, - писал Валуев 12 февраля. - Будет ли выставлено на вид государственное, а не медицинское значение Вашей поездки?" При этом он явно стремился влиять на характер ожидаемых "результатов" и, в частности, не жалел красок для обличения "ехидной и преступной деятельности органов так называемой гласности"16.
      Лорис-Меликов смотрел на печать иначе, но отталкивать влиятельного сановника не хотел. Для него не составляло секрета, с чего это вдруг "глубокопочитаемый Петр Александрович" "избаловал" его своими письмами. Во всяком случае, упомянув 17 марта о предстоящем ему отчете, Лорис-Меликов спешил оговориться: "...Нужно ли упоминать, что предварительно представления отчета, я воспользуюсь теми советами и указаниями, в которых Вы, конечно, не пожелаете отказать мне". Письма Валуева были важны для понимания обстановки и настроений в Петербурге, его участие значительно облегчало сношения с министром внутренних дел Л. С. Маковым, многим обязанным Валуеву, а поддержка их обоих могла оказаться полезной в будущем17.
      Получив назначение в Астрахань, М. Т. Лорис-Меликов, видимо, с самого начала не собирался ограничивать себя сугубо санитарными задачами. Об этом свидетельствовало уже то, что, помимо профессоров, медиков, журналистов и иностранных представителей, он включил в свою свиту молодых представителей столичной аристократии, не забывая впоследствии извещать Петербург об их успехах. Столь нехитрым способом он в течение двух месяцев поддерживал интерес высшего общества к астраханским делам. "...В Петербурге, - вспоминала графиня М. Э. Клейнмихель, - во всех салонах его чествовали как героя"18.
      Как сам Лорис-Меликов видел свою задачу на Волге? Самарскому губернатору А. Д. Свербееву прибывший "новый ген[ерал]-губернатор показался... толковым энергичным человеком, мало верующим в искореняемую им чуму, но решившимся во имя ее бороться с грязью и запустением русск[их] городов, на что указывал и мне, обещая свое всесильное покровительство"19. Однако заявление, вскоре сделанное Лорисом перед астраханскими купцами, жаловавшимися на карантинные меры и соляной налог, шло уже гораздо дальше "грязи и запустения". "Я приехал к вам, - говорил генерал-губернатор, - не с тем, чтобы разорять, гнуть и ломать, а, напротив, чтобы успокоить и помочь, как вам, так и всему народу, к которому пришла беда. Я понимаю весь вред соляного налога и употреблю все усилия избавить Россию от этого вреда". 18 февраля заявление это появилось в газете "Отголоски", выходившей под негласной редакцией П. А. Валуева20. Выступая за отмену налога на соль, граф вторгался в область высшей государственной политики. Впрочем, это была не единственная проблема, понятая и поднятая тогда Лорис-Меликовым. 17 марта 1879 г., отмечая в письме к Валуеву недостатки местной администрации, он продолжал: "...Я не сомневаюсь, что и ветлянская эпидемия раздулась и приняла необъятные размеры благодаря существующей в [Астраханской] губернии классической дисгармонии между властями".
      Здесь же, возмущаясь покушением террористов на жизнь А. Р. Дрентельна, Лорис-Меликов спрашивал Валуева: "...Что же это такое? Неужели и за сим не примут решительных и твердых мер к тому, чтобы положить конец настоящему безобразному порядку дел?... Неужели и теперь правительство не сознает необходимости выступить на арену со строго определенною программою, которая не подвергалась бы уже колебаниям по капризам и фантазиям наших доморощенных филантропов и дилетантов всякого закала? Время бежит, обстоятельства изменяются, и возможное сегодня окажется, пожалуй, уже поздним назавтра"21.
      Но указывая на необходимость правительственной программы, астраханский генерал-губернатор отнюдь не думал ограничивать ее "твердыми мерами" против революционеров. В той же речи, опубликованной в "Отголосках", М. Т. Лорис-Меликов, разъясняя свое видение стоящих перед ним задач, вместе с тем выразил и свое понимание целей и методов внутренней политики. "...Не в покоренный край приехали мы, - напоминал он, - а в родной, наша задача не ломать и коверкать то, что создано уже народною жизнью, освящено веками, а поддерживать, развивать и продолжать лучшее в этом создании. Что толку в наших красивых писаных проектах, если они не будут поняты и усвоены теми, ради пользы и нужд которых они пишутся? Не породят ли эти проекты недоверия и недовольства? Ради пользы дела необходимо, чтобы все наши меры непосредственно вытекали из жизни и опирались на народное сознание, тогда они будут прочны, живучи"22.
      2 апреля 1879 г., когда угроза эпидемии была устранена, граф Лорис-Меликов получил назначение на пост временного Харьковского генерал-губернатора. Решение о создании временных генерал-губернаторств в Петербурге, Харькове и Одессе император принял, по сути, экспромтом, в первые же часы после покушения Соловьева23.
      Соответствующий указ появился 5 апреля. Однако генерал-губернаторы не получили никаких инструкций или указаний, не имели на первых порах ни утвержденных штатов, ни людей, ни денег. Обширные полномочия неизбежно обрекали их на конфликт как с местной администрацией, так и с руководителями ведомств, которые видели в лице генерал-губернаторов угрозу собственной власти и самостоятельности.
      Лорис-Меликову также пришлось столкнуться с глухим сопротивлением и в Харькове, и в столице. Однако вскоре ему удалось практически полностью обновить состав губернского начальства, усилить и дисциплинировать полицию, прекратить беспорядки в учебных заведениях. В то же время генерал-губернатор, по его словам, сумел "привлечь к себе деятелей земства", изъявлявших готовность "содействовать исполнению всех административных распоряжений правительства". Высок был и его личный авторитет. "...В Харькове и вообще в здешнем крае, - доносил осенью начальник Харьковского жандармского управления, - генерал-адъютант граф Лорис-Меликов весьма популярен, его и боятся, и видимо сочувственно расположены к нему..."24 Сходки прекратились, агитаторам, приговорившим графа к смерти, пришлось затаиться. При этом собственно репрессии в крае нельзя было не признать минимальными: 67 административно высланных (из них 37 по политической неблагонадежности), ни одной смертной казни25.
      Несмотря на напряженную деятельность в шести губерниях Харьковского генерал-губернаторства, граф внимательно следил за происходившим в столице. Он поддерживал тесную связь с салоном Е. Н. Нелидовой, где сблизился с председателем Департамента государственной экономии Государственного совета А. А. Абазой. Произведенные в Харькове перестановки, вызвав недовольство А. Р. Дрентельна и графа Д. А. Толстого, в то же время одобрялись и поддерживались вел. кн. Константином Николаевичем, Л. С. Маковым и П. А. Валуевым. Последний по-прежнему делился с Лорис-Меликовым своими наблюдениями и советами26, рассчитывая с его помощью добиться осуществления собственных политических планов. "...Надежда лишь на то, - говорил Валуев 15 апреля 1879 г. сенатору А. А. Половцову, - что Гурко и Меликов, окончив свою задачу, приедут сказать Государю, что так дело продолжаться не может". На сомнение же Половцова в том, "могут ли два генерала, хотя бы и отличившиеся на войне, составить программу политической деятельности", Валуев ответил, что программа у него уже есть, тут же посвятив сенатора в историю своего проекта реформы Государственного совета, обсуждавшегося еще в 1863 г.27С проведением этой реформы Валуев связывал пересмотр всей внутренней политики 1860-1870-х гг. в интересах поддержания "охранительных сил" государства и в первую очередь "русского помещика".
      Создавая Лорис-Меликову репутацию государственного человека, Валуев привлек его летом 1879 г. к участию в деятельности Особого совещания, разрабатывавшего меры против распространения социалистической пропаганды28. Одобрение совещанием предложений Лорис-Меликова, касавшихся положения учебных заведений и ставивших под сомнение эффективность политики министра народного просвещения Д. А. Толстого, являлось, помимо прочего, и личным успехом Михаила Тариеловича. В то же время харьковский генерал-губернатор далеко не всегда одобрял начинания, исходившие от Валуева и Макова. Так, несомненно вредным Лорис-Меликов считал проведенное ими и утвержденное императором положение Комитета министров 19 августа 1879 г., как писал граф позднее, "предоставлявшее губернаторам бесконтрольное право устранять и не допускать сомнительных лиц к служению в общественных учреждениях"29.
      18 ноября 1879 г., возвращаясь из Ливадии, Александр II проезжал по территории Харьковского генерал-губернаторства. «...Провожая его величество по своему краю, - вспоминал А. А. Скальковский, - граф доложил ему о положении дел, о принятых им мерах, и как результате их - о полном спокойствии во вверенных ему губерниях, достигнутом не путем устрашения, а обращением к благомыслящей части общества с приглашением помочь правительству в борьбе его с крамолою. Государь, одобрив все его распоряжения, горячо его благодарил и несколько раз повторил: "Ты вполне понимаешь мои намерения"». Разговор этот, состоявшийся накануне очередного покушения, вероятно, должен был запомниться императору30.
      Уже в декабре 1879 г. Ф. Ф. Трепов советовал Александру II, ссылаясь на опыт подавления польского мятежа, образовать две комиссии "с верховными обширными полномочиями"31. К идее создания "верховной следственной комиссии с диктаторскими на всю Россию распространенными компетенциями" вернулись после взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г. Император, отклонив 8 февраля соответствующее предложение наследника, на следующий день (когда дежурным генерал-адъютантом состоял Лорис-Меликов) собрал министров и, как рассказывал позже Валуев, "прямо указал на необходимость соединить в одни руки все силы для розыска и подавления крамолы, а затем, обратясь к Лорис-Меликову, внезапно сказал, что на это место он его назначает". "...Лорис-Меликов, - вспоминал Валуев, - бледный как полотно, сказал, что если на то воля его величества, то ему ничего более не остается, как вполне ей подчиниться". Вся обстановка свидетельствовала об очередной  импровизации, однако это неожиданное для всех, не исключая и Лориса, назначение не было случайным32.
      Судя по воспоминаниям И. А. Шестакова (пользовавшегося рассказами Михаила Тариеловича), Александра II несколько смущала известная мягкость политики "милостивого графа", как иронично он называл тогда Лорис-Меликова. Но давняя мысль Лориса о потребности в "общем направлении всех деятелей", облеченных властью, заявленная им императору 30 января 1880 г., после взрыва в Зимнем дворце была признана соответствующей требованиям момента33.
      Какие же возможности предоставлялись Лорис-Меликову в феврале 1880 г. и в чем, собственно, состояла "диктатура", о которой заговорили на следующий же день после его назначения Главным начальником Верховной распорядительной комиссии? Указ 12 февраля 1880 г. наделял начальника Комиссии правом "делать все распоряжения и принимать все вообще меры, которые он признает необходимыми для охранения государственного порядка и общественного спокойствия", и требовал их исполнения "всеми и каждым". Прочие члены Комиссии назначались лишь для содействия ее начальнику. Впрочем, столь широко очерченные полномочия оказывались довольно скупо обеспеченными34.
      Определить состав Комиссии поручалось Главному начальнику. Формировать ее приходилось, естественно, из высокопоставленных чиновников ведомств, обеспечивающих "охрану государственного порядка"; у тех, в свою очередь, было и собственное начальство, и соответствующие (и немалые) обязанности по службе, от которых они, конечно, не освобождались и за которые несли непосредственную ответственность, в отличие от своей по сути консультативной роли в Комиссии. Ни с кем из членов Комиссии ее начальник ранее близко знаком не был, полагаясь при назначениях преимущественно на рекомендации цесаревича, А. А. Абазы, П. А. Валуева и др. Хотя по личным качествам членов состав Комисиии получился в результате достаточно сильным (в нее вошли М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский, К. П. Победоносцев, П. А. Черевин и др.), она не представляла собой ни сплоченной команды единомышленников, ни специального, регулярно функционирующего государственного органа.
      Комиссия не располагала собственными исполнительными органами. Сознавая ненормальность такого положения, Лорис-Меликов добился 26 февраля 1880 г. временного подчинения себе III отделения собственной Е. И. В. канцелярии. Но и теперь Комиссии фактически приходилось опираться в своих действиях именно на то ведомство, неэффективность которого вызвала ее учреждение. Кроме чиновников III отделения, к которым Лорис не питал большого доверия, в его распоряжении находилось всего около двадцати чиновников, прикомандированных к Комиссии. Такое положение давало повод сомневаться в успехе ее деятельности. По свидетельству Л. Ф. Пантелеева, Лорис-Меликов "скоро почувствовал", что Комиссия "оказалась на воздухе"35. Постепенно она все более приобретала характер органа, наблюдающего за III отделением и готовившего его ликвидацию. Причем по мере усиления влияния Лорис-Меликова на императора значение возглавляемой им Комиссии падало. С 4 марта по 1 мая состоялось 5 ее заседаний, после чего она не собиралась вплоть до своего упразднения 6 августа 1880 г. Показательно, что до закрытия Комиссии, подводя итог ее работе, И. И. Шамшин, один из наиболее близких к Лорису и деятельных ее членов, говорил А. А. Половцову, что "незачем оставаться членом в действительности не существующей комиссии, комиссии, не знающей, какая ее цель"36.
      Как правительственное учреждение Верховная комиссия отнюдь не создавала своему начальнику положения руководителя внутренней политики или "диктатора". Валуев, разработавший указ 12 февраля 1880 г., не без оснований записал позднее: "...Никакого диктаторства или полудиктаторства я не имел и не могу иметь в виду"37. "...Повторяю, - уверял он уже в апреле 1883 г. М. И. Семевского, - пределы власти, до которых расширилось значение и влияние графа Лорис-Меликова, не были предуказаны ни Комитетом гг. министров, ни, полагаю, самим государем императором, а вышло это как-то само собою, под влиянием лиц совершенно второстепенных, завладевших Лорис-Меликовым..."38 Действительно, проектируя указ 12 февраля 1880 г., Валуев был убежден, т. е. убедил самого себя, что Комиссия и ее начальник не выйдут за рамки организации полиции и следственной части, создавая благоприятный фон для его, Валуева, политических инициатив. Собственно Комиссия, сразу же погрузившаяся в бесконечные споры между жандармским ведомством и прокуратурой, в запутанное делопроизводство III отделения, в многочисленные дела об административно высланных, попросту и не могла заниматься чем-то иным. Однако получив, в соответствии с тем же указом, право ежедневного доклада императору, Лорис-Меликов получал и возможность реализовать собственное видение порученной ему задачи, развивая мысль об "общем направлении всех деятелей", указание которого он теперь мог взять на себя. "... Он (Лорис-Меликов. - A. M.), очевидно, не входит в свою роль, а видит перед собою другую - устроителя по всем частям государственного управления, — не без удивления констатировал 18 февраля 1880 г. Валуев (Комиссия, кстати, еще и не собиралась). - Куда идем мы и куда придем при такой путанице понятий в тех, кто призваны распутывать уже известные, определенные путаницы и охранять безопасность данного status quo?"39 Именно всеподданнейшие доклады, в первые четыре месяца почти ежедневные, явились главным средством усиления и поддержания влияния графа Лорис-Меликова40. Пользовался он им весьма умело. "...Михаил Тариелович, - рассказывал М. И. Семевскому М. С. Каханов, - великий мастер доклада. Столь удачно и своевременно доложить, как докладывает он, едва ли кто может"41.
      При этом Михаил Тариелович действовал крайне осторожно. Лишь через 2 месяца после своего назначения, 11 апреля 1880 г., он счел возможным очертить в докладе "программу охранения государственного порядка и общественного спокойствия" и испросить право непосредственно вмешиваться в деятельность любого ведомства, определяя своевременность или несвоевременность того или иного начинания. Наиболее ярким выражением такого вмешательства в самом же докладе являлось настойчивое указание на своевременность отставки министра народного просвещения42.
      "Программный" доклад готовился втайне от министров; даже в дневнике Д. А. Милютина, обычно отмечавшего свои беседы с Лорис-Меликовым и раскрывавшего их содержание, нет записи, свидетельствующей о его знакомстве с текстом доклада. "...Опасаюсь лишь одного, - писал в самый день доклада Лорис-Меликов наследнику престола, - чтобы его величество не передал записки кому-либо из министров, для которых можно будет составить особую записку, имеющую более служебную форму, чем та, которая представлена государю - для личного сведения"43.
      В первые месяцы "диктатуры" Лорис-Меликов явно не стремился афишировать свое намерение определять политику других ведомств. Лишь после одобрения "программы" 11 апреля и последовавшей вскоре отставки Д. А. Толстого Лорис-Меликов начинает вести себя увереннее. 6 мая 1880 г. Валуев записывает в дневнике: "...В первый раз я заметил со стороны графа Лорис-Меликова прямой пошиб влияния надела..."44
      Большое значение имели в политике Лориса и "личные отношения к государю"45. В течение 1880 г. он становится одним из наиболее близких к Александру II людей. «...В настоящее время, — говорил Лорис-Меликов в узком кругу уже осенью, — я пользуюсь милостью и доверием государя; признаюсь, и не вижу, что должно бы мне внушать опасения. Государь недавно сказал мне: "Был у меня один человек, который пользовался полным моим доверием. То был Я. И. Ростовцев, из-за него я даже имел ссоры в семействе, тебе скажу, что ты имеешь настолько же мое доверие и, может быть, несколько более"»46. Сравнение с Ростовцевым было и лестно, и знаменательно. Сохранившиеся телеграммы Александра II к Лорис-Меликову (как и резолюции на докладах) показывают, что в этих словах едва ли было преувеличение. Доверительные отношения уже с февраля 1880 г. установились между Лорис-Меликовым и цесаревичем, которого граф посвящал во все свои политические инициативы.
      Впоследствии Лорису удалось добиться и расположения кн. Е. М. Юрьевской. Фактически за интригующим образом "диктатора" скрывалось не что иное, как положение временщика, пользующегося особым доверием самодержца. Но только это положение и позволяло выдвинуть и провести широкую программу преобразований. "... Это человек, - говорил А. А. Половцову А. А. Абаза в сентябре 1880 г., - который при своем огромном уме, чрезвычайной ловкости, необыкновенной честности сумел приобрести выходящее из ряду положение при государе. Мы не в Швейцарии и не в Америке, а потому такое положение составляет огромную, первостепенную силу, которую Лорис положительно стремится употребить на пользу общую, а не на удовлетворение личных честолюбивых помыслов..."47
      В чем же состояла программа, выдвинутая М. Т. Лорис-Меликовым? Несмотря на то, что основные предложения, содержавшиеся в его докладах Александру II, давно и хорошо известны, эта программа требует реконструкции и как целое, как единая "система" правительственных мер, и во многих своих существенных деталях. При этом следует учитывать и то, что вплоть до самой отставки графа, программа его находилась в процессе разработки. В самом начале 1880 г. едва ли она шла дальше осознания потребности в единстве правительственной политики как в центре, так и на местах (где это единство выражалось, в частности, в генерал-губернаторской власти), а также признания необходимости опираться при ее проведении на "народное сознание". В докладе 11 апреля 1880 г. были намечены лишь самые общие контуры нового курса (реформа губернской администрации, облегчение крестьянских переселений, податная реформа и пересмотр паспортной системы, поддержание духовенства, дарование прав раскольникам, изменение политики в отношении печати). Полное одобрение доклада императором и наследником открывало путь для последующего развития программы.
      Однако и в дальнейшем далеко не все ее составляющие получили развернутое изложение в докладах, не всегда четко раскрывалось в них и то, какой характер предполагалось придать проектируемым мерам, какой виделась перспектива их осуществления. Здесь хотелось бы остановиться лишь на некоторых содержательно значимых моментах замыслов Лорис-Меликова.
      Залог успеха в борьбе с революционными тенденциями, столь резко проявившимися в пореформенной России, как и в целом залог будущего страны граф видел в консолидации русского общества вокруг правительственной власти, учитывающей интересы населения и опирающейся на поддержку общественного мнения. Собственно, саму "революционную деятельность" он, по свидетельству А. Ф. Кони, "считал наносным явлением"48. Питательной средой нигилизма Лорис-Меликов считал брожение учащейся молодежи, где по неопытности и незрелости "крайние теории" смешивались с обычной "неудовлетворенностью общим ходом дел"49. Он даже готов был признать в 1880 г., что "интересы крестьянства исключительно волновали молодежь", действовавшую совершенно бескорыстно50. Однако, по его мнению, высказанному А. И. Фаресову (проходившему по "процессу 193-х"), "русская молодежь уже несколько десятков лет игнорирует практическую, относительную точку зрения и расходует свои силы на абсолютные утопии и гибнет без всякой пользы для практического дела", хотя "как только эта молодежь становится самостоятельной и примыкает к общественному делу", от ее революционности не остается и следа.
      Причину брожения молодежи Лорис-Меликов искал в общественном недовольстве, вызванном непоследовательностью правительственной политики 1860-1870-х гг., в оппозиционных настроениях интеллигенции. "...Безверие в свое собственное правительство, — говорил он Фаресову, — выходящее из тех же рядов интеллигенции, является главным источником революционных движений"51. Но бороться с недовольством или "безверием в правительство" полицейскими мерами было, очевидно, невозможно. Поэтому, не забывая усиливать полицию, Лорис-Меликов, по его собственному выражению, "десятки раз докладывал и письменно, и на словах государю, что одними полицейскими мерами мы не уничтожим вкоренившегося у нас, к несчастью, нигилизма", который "может пасть тогда, когда общество всеми своими силами и симпатиями примкнет к правительству"52.
      Для этого, по его мнению, "надо было реформы 60-х годов не только очистить от позднейших урезок и наслоений циркулярного законодательства, но и дать началам, положенным в основу этих реформ, дальнейшее развитие"53. "...Великие реформы царствования вашего величества, - отмечалось в докладе 28 января 1881 г.,-представляются до сих пор отчасти не законченными, а отчасти не вполне согласованными между собою". Без учета преемственности по отношению к Великим реформам, постоянно акцентировавшейся Лорис-Меликовым, инициативы 1880-1881 гг. верно поняты быть не могут, хотя сам граф предостерегал от того, чтобы смешивать "основные их начала и неизбежные недостатки"54.
      Для устранения последних, по убеждению графа, в первую очередь "надлежало прямо приступить к пересмотру всего земского положения, городского самоуправления и даже губернских учреждений". "...На них, - полагал он, - зиждется все дело, и с правильным их устройством связано все наше будущее благосостояние и спокойствие"55. Губернская реформа, предполагавшая реорганизацию местных административных и общественных учреждений всех уровней, представляла собой центральное звено программы Лорис-Меликова. Конечная цель ее состояла в том, чтобы при некоторой децентрализации власти (т.е. освобождении центрального правительства от рассмотрения массы текущих, незначительных вопросов, решавшихся на уровне императора), как записывал со слов Лориса Половцов, "уменьшить число должностных лиц по различным отраслям и соединить управление в одном Соединенном собрании при участии и выборных представителей"(от земства)56. Намеченная реформа включала бы земские учреждения в единую систему местного управления, снимая антагонизм между ними и администрацией. В целом, консолидация власти на местах обещала сделать местное управление более эффективным.
      Проект губернской реформы еще до возвышения графа Лорис-Меликова разрабатывался М. С. Кахановым, который стал в 1880 г. одним из ближайших сотрудников Михаила Тариеловича и фактически руководил при нем всей текущей работой МВД. Вопрос о реформе губернской администрации рассматривался в 1879 г. и Комиссией о сокращении расходов под председательством другого близкого Лорису государственного деятеля - А. А. Абазы57. Ключевую роль в Комиссии играл тот же Каханов. Сенатор Половцов в 1880 г. называл губернскую реформу "любимой мыслью" Каханова. Неудивительно, что близко знавший его по службе в Комитете министров А. Н. Куломзин в августе 1880 г., вскоре после назначения Лорис-Меликова министром внутренних дел, а Каханова - его товарищем, писал своему начальнику кн. А. А. Ливену: "...Вероятно, очень скоро получит ход проект преобразования местных губернских учреждений. Имею основание это полагать. Проект этот давно готов у Каханова"58.
      Губернская реформа должна была включать в себя и преобразование полиции, подчинение губернатору жандармских управлений и объединение в его руках всей полицейской власти. Преобразование началось с высших органов политической полиции. В августе 1880 г. одновременно с ликвидацией Верховной комиссии и назначением Лорис-Меликова министром внутренних дел было упразднено III отделение собственной Е. И. В. канцелярии, функции которого перешли к Департаменту государственной полиции МВД. Руководство нового департамента, по словам его вице-директора В. М. Юзефовича, стремилось к "возможно быстрому очищению департамента от элементов, завещанных нам покойным III отделением"59. Успешные аресты начала 1881 г. и, в частности, разоблачение внедрившегося в III отделение народовольца Клеточникова явно оправдывали произведенные перемены.
      Скептически относясь к силам революционеров, Лорис-Меликов при этом вовсе не склонен был недооценивать угрозу террора. На протяжении 1880-1881 гг. и в самый день 1 марта он не раз предупреждал, что новые покушения по-прежнему "и возможны, и вероятны"60. Единственным эффективным средством против заговорщиков граф считал хорошо устроенную полицию, понимая, однако, что правильно организовать ее деятельность в одночасье не удастся.
      В то же время программа Лорис-Меликова не сводилась исключительно к административным преобразованиям. Значительное место в его замыслах занимало улучшение положения крестьян. С этой целью ему удалось добиться отмены соляного налога (в ноябре 1880 г.), получить согласие императора на снижение выкупных платежей. Большая работа проводилась Лорис-Меликовым в неурожайном 1880 г. по организации продовольственной части, а зимой 1880-1881 гг. эта проблема оказалась в центре его внимания61. В докладах графа ставился вопрос о "дополнении, по указаниям опыта, Положений 19 февраля", о преобразовании податной и паспортной систем62. В сохранившемся черновике доклада осталось указание на направление предполагаемых "дополнений": речь шла об "устройстве льготного кредита для облегчения крестьянам покупки земель" и о "правильной организации переселений"63. Последняя мера рассматривалась и как один из способов усиления позиций империи на окраинах (в частности, на Кавказе, особенно близком Лорису)64.
      К положению на окраинах Лорис-Меликов относился с особым вниманием, полагая, что "связь частей в России еще очень слаба; и Поволжье, и Войско Донское очень мало тянут к Москве". Поэтому и политика на окраинах требовала гибкости. В пример Лорис приводил Петра I, который "не дразнил отдельных национальностей". "...Под знаменами Москвы, - доказывал Лорис-Меликов уже Александру III, - Вы не соберете всей России, всегда будут обиженные... Разверните штандарт империи - и всем найдется равное место"65. В этом направлении в начале 1881 г. в правительственных сферах начался весьма осторожный поиск более гибкой политики в Польше, где предполагалось "распространить блага общественных реформ"66.
      Принадлежала ли выдвинутая графом Лорис-Меликовым программа ему самому или являлась результатом влияния на него чиновников, окружавших его в Петербурге?
      Многим, особенно тем, кто, как П. А. Валуев, сам был не прочь руководить действиями Лорис-Меликова, казалось неправдоподобным, что генерал сам может формировать правительственный курс. Среди предполагаемых вдохновителей графа чаще других назывались А. А. Абаза, М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский67. Однако при всем своем влиянии, особенно, когда речь шла о вопросах, требовавших специальной подготовки - финансах, крестьянском деле или реорганизации губернской администрации - ни один из них не имел преобладающего влияния на направление политики в целом. В специальных вопросах Лорис-Меликов не боялся признавать свою некомпетентность, отнюдь не считая себя преобразователем-энциклопедистом. "...Среди тысяч моих недостатков, - говорил он А. Ф. Кони, - у меня есть одно достоинство: я откровенно говорю, когда не знаю или не понимаю, и прошу научить меня. Так делал я и со своими директорами"68. Но такие задачи, как упразднение III отделения, реорганизация Министерства внутренних дел, назначения на высшие административные должности, указание политических приоритетов и своевременности той или иной инициативы, определялись непосредственно Лорис-Меликовым69.
      Следует отметить, что в окружении графа не было признанного "теневого" лидера, который играл бы роль, принадлежавшую, к примеру, Н. А. Милютину при С. С. Ланском, как не было и какого-либо центра, где сводились бы воедино и согласовывались разнообразные взгляды и предложения, исходившие от окружавших Лорис-Меликова людей. Роль такого центра всецело принадлежала самому Михаилу Тариеловичу.
      Характеристично и то, что в его окружении (о котором остались, впрочем, самые скупые сведения) его самостоятельность и руководящая роль не вызывали сомнения. Оказывать влияние на политику Лорис-Меликова стремились не только петербургские сановники, но и многие известные публицисты - А. И. Кошелев, К. Д. Кавелин, Р. А. Фадеев, А. Д. Градовский и даже М. Н. Катков70. С Фадеевым и Градовским общение было особенно продолжительным. Лорис-Меликов не скупился на внимание к людям, формирующим "народное сознание" и "общественное мнение", в котором он видел важнейшую опору правительственной политики. И следует признать, он умел произвести впечатление на собеседника и создать представление, будто именно его идеалы он намерен осуществить на практике. Однако проследить прямое воздействие идей того или иного публициста на планы Лорис-Меликова весьма затруднительно. При всей близости его взглядов к идеям, выражавшимся в либеральной публицистике 1860-1870-х гг. (в частности, в брошюрах и статьях Кошелева или Градовского), едва ли следует усматривать в основе программы графа какую-либо отвлеченную доктрину.
      Вместе с тем, не ограничиваясь выдвижением различных инициатив, Лорис-Меликов энергично создавал и условия для их реализации. Исключительное доверие Александра II позволило графу в течение 1880 г. существенно изменить состав правительства. После отставки в апреле Д. А. Толстого Министерство народного просвещения возглавил А. А. Сабуров, взявший себе в товарищи П. А. Маркова - члена Верховной комиссии, пользовавшегося доверием Лориса; обер-прокурором Синода стал другой член Верховной комиссии - К. П. Победоносцев. В августе, инициировав упразднение Верховной комиссии, Лорис-Меликов занял должность министра внутренних дел. В конце октября он добился назначения А. А. Абазы министром финансов (еще раньше товарищем министра финансов стал Н. Х. Бунге). В начале 1881 г. ожидались перемены в руководстве министерств юстиции, путей сообщения и государственных имуществ. Созданное в августе 1880 г. специально для Л. С. Макова Министерство почт и телеграфов предполагалось в ближайшее время вновь включить в состав МВД в качестве департамента.
      В результате произведенных перестановок Лорис-Меликов стал к концу 1880 г. не только доверенным лицом императора, составляющим тайные программы, но и фактическим руководителем правительства, влиявшим на политику большинства ведомств (вне его влияния находились, пожалуй, лишь министерства путей сообщения, а также почт и телеграфов). Вокруг Лорис-Меликова со временем складывается круг государственных деятелей, активно поддерживавших его политику и вместе с ним участвовавших в ее формировании. Из руководителей ведомств наиболее близки к Лорису были А. А. Абаза, Д. А. Милютин, Д. М. Сольский. К этой же группе примыкали А. А. Сабуров и отчасти - А. А. Ливен. Немалая роль в окружении Лорис-Меликова принадлежала М. С. Каханову, М. Е. Ковалевскому, И. И. Шамшину. Близки к этому кругу были товарищи министров народного просвещения и государственных имуществ П. А. Марков и А. Н. Куломзин. Лорис-Меликов всячески старался привлекать к правительственной деятельности и таких ветеранов реформ, как К. К. Грот, К. И. Домонтович.
      Преобразования, соответствовавшие духу программы Лорис-Меликова, готовились в министерствах финансов, народного просвещения, государственных имуществ. Победоносцев ревностно принялся за "возвышение нравственного уровня духовенства", названное Лорис-Меликовым в докладе 11 апреля 1880 г. среди приоритетов правительственной политики71. Перемены произошли и в управлении печатью. 4 апреля 1880 г. Главное управление по делам печати возглавил либерал Н. С. Абаза (племянник А. А. Абазы, в мае вошедший в состав Верховной комиссии). Усиление позиций Лорис-Меликова привело к резкому изменению всей политики в отношении печати. Граф был убежден, что пресса "должна идти несколько впереди правительственной деятельности, но все затруднение заключается в том, чтобы определить - насколько"72. При этом он учитывал особое положение печати, по его словам, "имеющей у нас своеобразное влияние, не подходящее под условия Западной Европы, где пресса является лишь выразительницею общественного мнения, тогда как у нас она влияет на самое его формирование"73. Стремясь использовать это влияние, Лорис-Меликов поддерживал тесные связи с ведущими столичными газетами "Голос" и "Новое время" (в последней большой вес тогда имел брат правителя канцелярии графа - К. А. Скальковский, руководивший газетой в отсутствие А. С. Суворина)74. Сознательно снижая прямое административное давление на прессу, готовя новый закон о печати, предполагавший ее преследование только в судебном порядке, не препятствуя появлению новых изданий и тем оживляя общественную мысль, Лорис-Меликов шел на значительный риск, поскольку именно на него ложилась ответственность за разного рода критические публикации и выходки журналистов. Так, разрешая И. С. Аксакову издавать газету "Русь", Лорис-Меликов заранее предвидел, что это вызовет недовольство в Берлине и может обернуться личной враждой к "диктатору" императора Вильгельма75. Именно управление печатью было наиболее уязвимой частью "либеральной системы" Лорис-Меликова. Большая, чем прежде, свобода печати вызывала явное раздражение как при дворе, так и у самого императора, не скрывавшего своего недовольства76.
      Проведение столь рискованного курса было возможно лишь при отсутствии весомой оппозиции в правительственных сферах. Довольно слабое, преимущественно декларативное противодействие Лорис-Меликову оказывал только Валуев, к осени 1880 г. окончательно разошедшийся с ним во взглядах. Между тем возможности председателя Комитета министров были весьма ограничены, а над ним самим уже нависла угроза из-за ревизии сенатора Ковалевского, посланного Лорисом расследовать расхищение башкирских земель, происходившее в то время, когда Валуев руководил Министерством государственных имуществ. Исход ревизии полностью находился в руках Лорис-Меликова. Осмотрительный Петр Александрович, не скрывая своих разногласий с "ближним боярином", как он называл Лориса в дневнике, старался сохранить с ним хорошие личные отношения. Еще менее прочным было положение Л. С. Макова и К. Н. Посьета.
      Победоносцев вплоть до начала 1881 г. оставался вполне лоялен к Лорис-Меликову и лишь вел "обычные свои споры" с ним по поводу проекта закона о печати77. Только 31 января 1881 г. Каханов в письме к М. Е. Ковалевскому не без удивления отметил: "...Победоносцев стал чуть ли не открыто в лагерь врагов и тянет к допетровщине..."78 Предположение об ухудшении зимой 1880-1881 гг. отношений между Лорис-Меликовым и цесаревичем остается гипотезой, которую трудно как подтвердить, так и опровергнуть79.
      Сам Лорис-Меликов, по-видимому, считал свое положение в начале 1881 г. вполне прочным и 28 января представил императору доклад, в котором изложил свое видение механизма разработки задуманных преобразований. Готовить их обычным канцелярским путем значило заведомо загубить дело. Практически все вопросы, поставленные Лорис-Меликовым, не раз поднимались на протяжении 1860-1870-х гг. и затем тонули в различных комитетах и комиссиях. Необходим был такой механизм подготовки реформ, который, с одной стороны, обеспечивал бы их адекватность нуждам и ожиданиям общества, а с другой - позволил бы избежать выхолащивания и продолжительной задержки проектов в ходе бесконечных межведомственных согласований. В докладе 28 января 1881 г. предлагалось решение этой двуединой задачи. Доклад хорошо известен, однако некоторые связанные с ним обстоятельства до сих пор не привлекали внимания исследователей. Обстоятельства эти отчасти раскрывает датированное 31 января 1881 г. письмо вице-директора Департамента государственной полиции В. М. Юзефовича к М. Е. Ковалевскому, пользовавшемуся особым доверием Лорис-Меликова. "...Самым крупным событием настоящей минуты, - несколько шероховато писал Юзефович, — это поданная графом государю записка, в которой он, ссылаясь на способ, принятый при разрешении крестьянского вопроса, предлагает по окончании сенаторской ревизии образовать сперва две комиссии, одну административную, а другую финансовую, призвав к участию в них как лиц служащих, так и представителей общественных учреждений по приглашению от правительства, а затем, по изготовлении этими комиссиями проектов необходимых преобразований, пригласить от 300 до 400 человек, избранных земскими собраниями и городскими думами, для обсуждения этих проектов и внесения их затем со всеми нужными изменениями и дополнениями в Государственный совет. В записке своей граф предлагал, чтоб и в состав Государственного совета было приглашено известное число общественных представителей, но государь просил его сделать ему в этом отношении уступку, на все же остальное выразил полное согласие, предварив, что подробности он предполагает обсудить первоначально при участии наследника, графа и Милютина, а затем в Совете министров под своим председательством. Полагают, что все это состоится и самый указ обнародуется в непродолжительном времени... Если б проект графа не был принят, то он имел твердое намерение тотчас же сойти со сцены". Новость сообщалась под большим секретом (письмо шло не по почте), причем оговаривалось, что о деле знает "едва ли более пяти-шести человек"80.
      Работа над докладом, по всей видимости, началась еще в конце 1880 г. (именно так, кстати, датировал свой проект сам Лорис-Меликов в письме к А. А. Скальковскому81). Во всяком случае, И. Л. Горемыкин, ездивший в декабре 1880 г. в Петербург по поручению сенатора И. И. Шамшина (ревизовавшего Саратовскую и Самарскую губ.) и вернувшийся 12 января 1881 г. на Волгу, говорил, что "гр[аф] М. Т. Л[орис]-М[еликов] собирается образовать комиссию для обсуждения вопроса о необходимых реформах даже до окончания сенаторских ревизий"82. 26 февраля 1881 г. Шамшин в письме к А. А. Половцову, проводившему ревизию Киевской и Черниговской губ., более подробно изложил содержание "продолжительного разговора" Горемыкина с Лорис-Меликовым. ".. .Из этого разговора он узнал, - писал Шамшин, - что о комиссии или комитете, о котором шла речь при нашем отъезде, уже составлен доклад и учреждение его предполагается 19 февраля.[Горемыкин] возражал против последнего предположения, что необходимо дождаться конца наших работ. Возражение было принято с изъявлением желания, чтобы работы пришли в результате к положительным предположениям (выделено Шамшиным. - A. M.), которые послужили бы материалом для работ комиссий..."83 "...Работа организационная начнется с Вашим возвращением, - сообщал 30 января 1881 г. М. Е. Ковалевскому Каханов. - Способ производства их будет до того времени подготовлен в возможно удовлетворительной форме"84.
      Все это позволяет предположить, что замысел механизма дальнейшей разработки реформ (ревизии - подготовительные комиссии - выборные - Государственный совет), изложенный в докладе 28 января 1881 г., в общих чертах сложился еще в августе 1880 г., когда, став министром, Лорис-Меликов убедил императора направить в ряд губерний сенаторские ревизии с целью "усмотреть общие неудобства нашего провинциального правительственного порядка". В дневнике Половцова глухо говорится о том, каким тогда виделся Лорис-Меликову исход ревизий. «...Он стал мне высказывать свои предположения о том, чтобы по возвращении всех нас, ревизующих сенаторов, собрать в одно совещание, свести итоги привезенных нами сведениям. "И тогда, — сказал он, - эти заключения я представлю государю и его припру. Не хотите, так отпустите меня; я служу государю и обществу только до тех пор, пока считаю, что могу быть полезным"»85. Заботясь о том, чтобы ревизии дали достаточный материал для подготовки задуманных преобразований, Лорис-Меликов беспокоился о масштабности сенаторских расследований. "...Граф Мих[аил] Тар[иелович] все опасается, чтобы ревизии не впали в мелочность, - предупреждал Каханов осенью 1880 г. Ковалевского и от себя добавлял, - но оснований к такому опасению пока нет"86.
      Что же по существу предлагалось Лорис-Меликовым в докладе? В 1881 г. подготовительные комиссии должны были на основе "положительных предположений" сенаторов составить законопроекты о "преобразовании местного губернского управ-ления", дополнении Положений 19 февраля 1861 г., пересмотре земского и городового положения, об организации системы народного продовольствия87. В январе (1882 г.?) намечалось собрать Общую комиссию, которой, что важно, предлагалось предоставить возможность корректировать составленные проекты, поступавшие затем в Государственный совет88. Председателем Общей комиссии предстояло стать цесаревичу, его помощниками были бы Д. А. Милютин и Лорис-Меликов, который признавался, что "боялся кому-либо вверить председательство и хотел фактически быть им сам"89. Но даже номинальное председательство наследника престола (не говоря уже о фактическом - министра внутренних дел) напрочь лишало комиссию какой-либо конституционной окраски и, вместе с тем, ставило ее мнение не ниже мнения Государственного совета.
      «...Государь (Александр II), - рассказывал Лорис-Меликов Л. Ф. Пантелееву о своем проекте, - говорил мне, что это найдут недостаточным, а я отвечал: "Поверьте, государь, по крайней мере на три года этого хватит. Будет сделан опыт, который покажет, насколько в России есть достаточно политически развитой класс"»90. Таким образом, предложения, выдвинутые 28 января 1881 г. (в годовщину приезда из Харькова), Лорис-Меликов рассчитывал осуществить за 3 года. Было ли у него намерение провести через 3 года более радикальную или даже конституционную реформу? Едва ли. Лорис-Меликов не раз и не только в официальных докладах высказывал свое убеждение в том, что какое-либо конституционное учреждение в России не будет иметь под собою почвы. "...Гр[аф] Лор[ис]-Мел[иков] и на словах, и на письме всегда был против конституции и ограничения самодержавной власти", - уже в мае 1881 г., после отставки Лориса, писал в доверительном письме к своему брату Борису В. М. Юзефович91.
      "...Я знаю, - говорил Лорис отправляемым на ревизию сенаторам, - что есть люди, мечтающие о парламентах, о центральной земской думе, но я не принадлежу к их числу. Эта задача достанется на дело наших сыновей и внуков, а нам надо лишь приготовить к тому почву"92. Александр II, одобрив 1 марта 1881 г. проект правительственного сообщения, которое доводило до сведения подданных о готовящихся реформах, также сказал сыновьям (великим князьям Александру и Владимиру Александровичам): "Я дал свое согласие на это представление, хотя и не скрываю от себя, что мы идем по пути к конституции". Однако та легкость, с которой царь поддержал план Лорис-Меликова, еще в январе дав на него принципиальное согласие, заставляет думать, что и он полагался на длительность пути, которого хватит и на сыновей, и на внуков.
      Характеристично, что Д. А. Милютин, записавший в дневнике рассказ вел. кн. Владимира Александровича о словах отца, с недоумением отметил: "...Затрудняюсь объяснить, что именно в предложениях Лорис-Меликова могло показаться царю зародышем конституции..."93
      Действительно, проект Лорис-Меликова, направленный на продолжение преобразований 1860-х гг., не столько приближал к конституции, сколько возвращал самодержавие к концепции инициативной монархии94. Разработка и осуществление по инициативе и под контролем правительства масштабных реформ, намеченных программой Лорис-Меликова, надолго снимали бы и сам вопрос об ограничении самодержавия.
      "...Скажу более, - писал Лорис-Меликов А. А. Скальковскому уже в октябре 1881 г., - чем тверже и яснее будет поставлен вопрос о всесословном земстве, приноровленном к современным условиям нашей жизни, и чем скорее распространят земские учреждения на остальные губернии империи, тем более мы будем гарантированы от стремлений известной, хотя и весьма незначительной, части общества к конституционному строю, столь непригодному для России. Широкое применение земских учреждений оградит нас также и от утопических мечтаний любителей московской старины, Аксакова и его сторонников, желающих облагодетельствовать отечество земским собором со всеми его атрибутами..."95
      Вместе с тем, видя в поддержке и содействии "общества" условие sine qua поп успеха правительственной политики, Лорис-Меликов вовсе не был склонен переоценивать "общественные силы". Неэффективность общественных учреждений отмечалась им и в докладе 11 апреля 1880 г., и в инструкции для сенаторских ревизий, назначенных по инициативе графа в августе 1880 г.96 "...Будучи харьковским генерал-губернатором, - говорил он посылаемым на ревизию сенаторам, - я убедился, что население недовольно земством, которое дорого ему стоит и мало делает дела, а здесь я увидел, что земство просто презренно в глазах главных органов власти..." Сенаторам следовало установить, "заслужена ли земством такая репутация и нельзя ли его деятельность сделать более плодотворною"97. Характеризуя во всеподданнейшем докладе "ожидания русского общества", граф не мог не обратить внимания на их пестроту и разобщенность, констатируя, что "ожидания эти самого разного свойства и основываются, более или менее, на личных воззрениях и заветных желаниях каждого"98.
      В самом общественном недовольстве и оппозиционных настроениях интеллигенции графу виделось не притязание на власть той или иной общественной силы, но свидетельство внутренней слабости общества и его неблагополучного состояния. Именно поэтому в его докладах речь шла не о сделке с той или иной частью общества, не о том, чтобы опереться на земство в борьбе с революционно настроенной молодежью, а об исправлении недостатков пореформенного строя, ослабляющих страну и вызывающих оппозиционные настроения, о том, чтобы преодолеть эти настроения, демонстрируя желание и готовность правительства улучшать положение подданных и привлекая само общество через его представителей к участию в правительственной политике.
      Образование Общей комиссии в тех формах, которые рекомендовал Лорис-Меликов, способствовало бы появлению так и не появившегося лояльного власти "политически развитого класса". Доклад 28 января 1881 г. фактически предлагал решение той задачи, которую еще в конце 1861 г. ставил Н. А. Милютин, говоря о необходимости создать сверху вокруг программы далеко не конституционных реформ "правительственную партию", способную противостоять в обществе оппозиции "крайне правых и крайне левых". "...Такая оппозиция, - предупреждал Милютин, - бессильна в смысле положительном, но она бесспорно может сделаться сильною отрицательно"99.
      Программа реформ, развиваемая Лорис-Меликовым, требовала усиленной деятельности, а не ограничения самодержавной власти, и Михаил Тариелович вполне отдавал себе в этом отчет, не находя иной силы, способной сохранить страну и провести необходимые для этого преобразования. Уже находясь в отставке, за границей, граф заявил И. А. Шестакову: "Все Романовы гроша не стоят, но необходимы для России"100. При всей хлесткости такой характеристики, она отражала и положение дел в стране, и уровень государственных способностей членов императорской фамилии того времени. "...Я смотрю на дело практически, не ссылаясь на науку и Европу, - излагал Михаил Тариелович в марте 1881 г. свое видение политического развития страны А. И. Фаресову. - Для моего непосредственного ума ясно, что при Николае Павловиче общество состояло из Фамусовых, а не из декабристов; что и в 1861 году реформы застали нас беззаконниками и их легко было отнять и что в настоящее время, каково бы ни было правительство, но приходится делать русскую историю с этим правительством, а не выписывать его из Англии..."101
      Катастрофа 1 марта 1881 г. нанесла сокрушительный удар по планам Лорис-Меликова. Убийство Александра II стало для него и личным потрясением. Тем не менее ни сам граф, ни поддержавшие его министры (в первую очередь, Милютин и Абаза) не считали необходимым вносить принципиальные изменения в программу, которую успел одобрить Александр II и поддерживал, будучи наследником, Александр III. Цареубийство не устраняло потребности в преобразованиях. Как выразил взгляд сторонников Лорис-Меликова А. А. Абаза: "Не следует бить нигилистов по спине всей России"102.
      Были ли обречены предложения графа Лорис-Меликова после 1 марта? Такое впечатление может сложиться, если знать исход борьбы в правительственных сферах весной 1881 г.103 Однако вплоть до появления манифеста 29 апреля 1881 г. исход этой борьбы для ее участников не был очевиден. На заседании Совета министров 8 марта Победоносцеву удалось сорвать одобрение проекта правительственного сообщения о предстоящем создании подготовительных и Общей комиссий, однако он не смог добиться от императора ни удаления Лориса, ни прямого отклонения его программы. Александр III занял уклончивую позицию. Более того, из немногих сановников, выступивших 8 марта против Лорис-Меликова, - Л. С. Маков был уволен уже через неделю (в связи с упразднением Министерства почт и телеграфов), престарелый граф С. Г. Строганов никогда более в совещания не призывался, а К. Н. Посьет не имел никакого влияния в правительственных делах.
      Свое одиночество Победоносцев почувствовал, видимо, уже 8 марта, что и подтолкнуло его написать Лорис-Меликову любезно-лицемерное письмо с просьбой не переводить принципиальный спор в "роковую минуту" на личности (тогда как сам он еще 6 марта в письме к императору ставил вопрос именно о "личностях"104). Влияние обер-прокурора на Александра III было отнюдь не безусловным. Во всяком случае, после отставки в конце марта А. А. Сабурова (выбор которого, кстати, принадлежал Д. А. Толстому и уже зимой 1880-1881 гг. признавался Лорис Меликовым неудачным) Победоносцев не сумел отстоять кандидатуру И. Д. Делянова, неприемлемую для министра внутренних дел. Проведенное же им назначение Н. М. Баранова петербургским градоначальником трудно было считать удачным. Ноты отчаяния звучат в частных письмах Победоносцева все чаще и резче. "...Положение ужасное, - жалуется он Е. Ф. Тютчевой 18 апреля, - и я не вижу человеческого выхода. Все это испорченные, исковерканные люди, но спросите меня, кого дать на их место, и я не умею назвать цельного человека"105.
      Лорис-Меликов находился в не менее мрачном настроении, все чаще заговаривая об отставке и сетуя на "бездействие высшей власти и принимаемое ею ложное направление"106. Тем не менее понимание того, что направление еще окончательно не выбрано и не принято, оставляло известную надежду и заставляло Лорис-Меликова и его сторонников "оставаться в выжидательном положении, пока не выяснится, который из двух противоположных путей будет выбран императором"107. "...В окружающем пока тумане трудно оглядеться и неверно произносить суждения, - писал 5 апреля Каханов М. Е. Ковалевскому. - Лорис задержан, но надолго ли, тоже не знаю. Наш К. П. [Победоносцев] чадит страшно, но долго ли будет от него чад стоять - неизвестно... Как видите, главное - это неопределенность. К ней присоединяются миллионы интриг, миллионы всякого рода предположений, более или менее диких. Выводить что-либо из этих общих черт положительно преждевременно..."108
      Казалось, Лорис-Меликову есть что противопоставить влиянию Победоносцева. Ему удалось заручиться поддержкой вел. кн. Владимира Александровича и кн. И. И. Воронцова-Дашкова - людей, наиболее близких в то время к молодому монарху. На стороне графа было большинство министров. Наконец, преимуществом Лорис-Меликова являлось наличие у него ясной программы правительственной политики, 12 апреля 1881 г. вновь представленной во всеподданнейшем докладе императору109. Победоносцев мог противопоставить ей лишь общие рассуждения о том, чего делать не следует. Со всей очевидностью это проявилось 21 апреля на совещании у Александра III. Итог этого совещания, завершившегося взаимным обещанием министров, не исключая и Победоносцева, действовать сообща и поручением императора вновь обсудить подробности правительственной программы, был расценен Лорис-Меликовым как победа. Александр III, напротив, сделал вывод, что "Лорис, Милютин и Абаза положительно продолжают ту же политику и хотят так или иначе довести нас до представительного правительства"110.
      Манифест о незыблемости самодержавия, подготовленный Победоносцевым втайне от министров, заподозренных в конституционных стремлениях, и изданный 29 апреля 1881 г., резко менял ситуацию. Он не содержал какой-либо позитивной программы, однако самим фактом своего неожиданного появления не только означал отказ от соглашений 21 апреля, не только указывал, с кем именно намерен теперь советоваться самодержец, но и служил знаком монаршего недоверия министрам, которым было отказано участвовать в подготовке манифеста. Логическим следствием выражения недоверия в столь грубой и почти оскорбительной, по представлениям того времени, форме стали добровольные отставки М. Т. Лорис-Меликова, А. А. Абазы и Д. А. Милютина.
      Примечания
      1. Ковалевский М. М. Конституция графа Лорис-Меликова. Лондон, 1893; Тихомиров Л. А. Конституционалисты в эпоху 1881 г. М., 1895; Самодержавие и земство. Конфиденциальная записка министра финансов статс-секретаря С. Ю. Витте. Stuttgart. 1901; Ульянов В. И. (В. Ленин) Гонители земства и аннибалы либерализма // Ленин В. И. ПСС. Т. 5. М., 1979. С. 21-72.
      2. Белоголовый Н. А. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Белоголовый Н. А. Воспоминания и статьи. М., 1898. С. 182-224; Кони А. Ф. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Кони А. Ф. Собр. соч. В 8 т. Т. 5. М., 1968. С. 184—216; Пантелеев Л. Ф. Мои встречи с гр. М. Т. Лорис-Меликовым // Голос минувшего. 1914. № 8. С. 97-109; Скальковский К. А. Наши государственные и общественные деятели. СПб., 1890. С. 201-214; Фаресов А. И. Две встречи с графом М.Т. Лорис-Меликовым // Исторический вестник. 1905. № 2. С. 490-500.
      3. Всеподданнейший доклад гр. П. А. Валуева и документы к Верховной распорядительной комиссии касательные // Русский Архив. 1915. № 11-12. С. 216-248; Гр. Лорис-Меликов и Александр II о положении России в сентябре 1880 г. // Былое. 1917. № 4. С. 34-38; Голицын Н. В. Конституция гр. М. Т. Лорис-Меликова. Материалы для ее истории // Былое. 1918. №4-5. С. 125-186; "Исповедь графа Лорис-Меликова"(письмо Лорис-Меликова к А. А. Скальковскому 14 октября 1881 г.) // Каторга и ссылка. 1925. № 2. С. 118-125; Переписка Александра III с гр. М. Т. Лорис-Меликовым (1880-1881) // Красный архив. 1925. № 1. С. 101-131; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). М.; Л., 1927; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. М., 1925.
      4. 3айончковский П. А. Кризис самодержавия в России на рубеже 1870-1880-х годов. М., 1964.
      5. Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. М., 1968; Твардовская В. А. Александр III // Российские самодержцы. М., 1993. С. 216—306; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма с середины 50-х до начала 80-х годов XIX века. Л., 1978.
      6. Эйдельман Н. Я. "Революция сверху" в России. М., 1989; Литвак Б. Г. Переворот 1861 г. в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива? М., 1991.
      7. См., в частности: Российские самодержцы. М., 1993; Российские реформаторы. М., 1995; Российские консерваторы. М., 1997.
      8. Ленин В.И. Указ. соч. С. 43.
      9. Степанов В. Л. Н. Х. Бунге. Судьба реформатора. М., 1998. С. 111; Чернуха В. Г. Внутренний кризис: 1878-1881 гг. // Власть и реформы. От самодержавной к советской России. СПб., 1996. С. 364.
      10. О предшествующей деятельности Лорис-Меликова см.: Ибрагимова З. Х. Терская область под управлением М. Т. Лорис-Меликова (1863-1875). М., 1998.
      11. ОР РГБ, ф. 169, к. 62, д. 36, л. 7-8.
      12. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 204; Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 104.
      13. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 40; Скальковский А. А. Воспоминания о графе Лорис-Меликове // Новое время. 1889. № 4622, 10(23) января.
      14. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 572; Милютин Д. А. Дневник. Т. 3. М.,1950. С. 112-113.
      15. РГАЛИ, ф. 472, оп. I, д. 83, л. 18-19, 40; Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 112-113.
      16. П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову (1878-1880) // Россия и реформы. Вып. 3. М., 1995. С. 100-109.
      17. РГИА, ф. 908, оп. 1, д. 572, л. 1-2.
      18. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18; Клеинмихель М. Э. Из потонувшего мира. Берлин, [Б.г.] С. 84-85.
      19. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18.
      20. Отголоски. 1879. № 7.
      21. РГИА, ф. 908, on. I, д. 572, л. 2-5.
      22. Отголоски. 1879. № 7.
      23. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 134.
      24. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4.
      25. Там же, ф. 569, оп. 1, д. 16, л. 9; д. 26; л. 28; Скальковскии А. А. Указ. соч.
      26. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 140; РГИА, ф. 866, оп. 1, д. 125, л. 2-3; П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову. С. 109-115.
      27. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 14, л. 9-10. Подробнее о проекте П. А. Валуева см.: Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. С. 44-52; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма...
      28. Программа эта хорошо известна благодаря книге П. А. Зайончковского, однако с его оценкой предложений Лорис-Меликова далеко не во всем можно согласиться. См.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 116-119.
      29. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4-5. 30 Скальковский А.А. Указ. соч.
      31. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 129-131, 165-166; ГА РФ, ф. 1718, оп. 1,д. 8, л. 53; ОР РГБ, ф. 120, к. 12, д. 21, л. 24.
      32. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      33. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 673-675.
      34. Собрание распоряжений и узаконений правительства. 1880. № 15.
      35. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 106-107.
      36. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 15, с. 201-202.
      37. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). Пг., 1919. С. 61-62.
      38. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      39. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 67.
      40. ГА РФ, ф. 678, оп. 1, д. 334, л. 16-52.
      41. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 164.
      42. Былое. 1918. №4-5. С. 154-161.
      43. Переписка Александра III с ф. М. Т. Лорис-Меликовым... С. 107-108.
      44. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 92.
      45. Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 8.
      46. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      47. Там же. С. 169-170.
      48. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 193.
      49. Там же. С. 157-158.
      50. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 495.
      51. Там же. С. 499.
      52. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      53. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      54. Былое. 1918. № 4-5. С. 163.
      55. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 119-121.
      56. ГА РФ,ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 14-17.
      57. РГИА, ф. 1250, оп. 2, д. 37, л. 51-52.
      58. Там же,ф. 1642, оп. 1,д. 189,л. 16-17.
      59. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 42, л. 1-2.
      60. Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 124; ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 94; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 14.
      61. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919, л. 11.
      62. Былое. 1918. № 4-5. С. 160-164, 182.
      63. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 96, л. 25-26.
      64. Белоголовый Н. А. Указ. соч. С. 209-210.
      65. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 201.
      66. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102-103.
      67. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 62, 145, 157; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 194.
      68. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 197.
      69. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 166; ОРРНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 19.
      70. РГИА, ф. 919, оп. 2, д. 2454, л. 4-8, 31-32. Письмо К. Д. Кавелина к М. Т. Лорис-Меликову // Русская мысль. 1905. № 5. С. 30-37; Записки А. И. Кошелева. М., 1991. С. 190-191; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 188, 197.
      71. Былое. 1918. №4-5. С. 160.
      72. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 142-143.
      73. Былое. 1918. № 4-5. С. 160.
      74. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919. См. также: Луночкин А. В. Газета "Голос" и режим М. Т. Лорис-Меликова // Вестник Волгоградского университета. 1996. Сер. 4 (история, философия). Вып. 1. С. 49-56.
      75. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      76. Былое. 1917. № 4. С. 36-37; "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 123.
      77. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. С. 302-303.
      78. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 2-3.
      79. 3айончковский П. А. Указ. соч. С. 232-233.
      80. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 1-2.
      81. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      82. ИРЛИ, ф. 359, д. 525, л. 12.
      83. ОР РНБ, ф. 600, оп. 1, д. 198, л. 7.
      84. Там же. ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 2-3.
      85. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 137.
      86. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 7-8.
      87. Былое. 1918. № 4-5. С. 164.
      88. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 101-102.
      89. Кони А. Ф. Указ. соч. Т. 5. С. 197.
      90. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      91. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 5.
      92. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 12-17.
      93. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 62.
      94. Подробнее см.: Захарова Л. Г. Самодержавие и реформы в России. 1861-1874. (К вопросу о выборе пути развития) // Великие реформы в России. 1856-1874. М., 1992. С. 24-43.
      95. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 120.
      96. Былое. 1918. № 4-5. С. 157; Русский архив. 1912. № 11. С. 421 - 422.
      97. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 16-17.
      98. Былое. 1918. № 4-5. С. 158-159.
      99. Письмо Н. А. Милютина к Д. А. Милютину (публикация Л. Г. Захаровой) // Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII-XX вв. Вып. 1. М., 1995. С. 97.
      100. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1,д. 7, л. 101.
      101. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 500.
      102. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 18, с. 204-205.
      103. Подробнее см.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 300-378.
      104. Былое. 1918. № 4-5. С. 180. Письма Победоносцева Александру III. Т. 1. С. 315-318.
      105. ОР РГБ, ф. 230, п. 4410, д. 1, л. 50.
      106. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 54.
      107. Там же. С. 40-41.
      108. ОР РНБ,ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 4-5.
      109. Былое. 1918. № 4-5. С. 180-185.
      110. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Письма и записки. Т. 1. Полутом 1. М.; Пг., 1923. С. 49.
    • Наставление 訓練操法詳晰圖說 (1899)
      Автор: Чжан Гэда
      Интереснейшее наставление по строевой подготовке и обучению владению оружием - "Сюньлянь цаофа сянси тушо" (訓練操法詳晰圖說) - было издано в 1899 г. в Китае.
      Для начала - несколько полезных ссылок:
      Фехтование в кавалерии
      Некоторые страницы (винтовка, строевая подготовка и т.п.)
      Об оригинальном издании
      Некоторые реалии предсиньхайского и синьхайского Китая
      ИМХО, можно и нужно то, что доступно разобрать и перевести.