Sign in to follow this  
Followers 0

Панченко К. А. Поджог Каира в 1321 г. и проблема христианского терроризма в Мамлюкском государстве

   (0 reviews)

Saygo

Статья посвящена анализу межконфессиональных конфликтов в Мамлюкском государстве XIII–XIV вв., связанных с обвинениями христиан в поджогах городов. Преимущественное внимание уделено христианским погромам в Каире 1321 г. и последовавшему за этим катастрофическому пожару в городе. На основании сообщений различных хронистов предпринята попытка выяснить, действительно ли поджоги были делом рук подпольной христианской организации или же каких-то иных сил.

Обращаясь к теме, связанной с мамлюкским Каиром, автор должен признаться, что несколько выходит за традиционные пределы своей компетенции. Оправданием этому может служить разве что поразительная уникальность того феномена, которому посвящена настоящая статья. Как сказал о нем египетский историк аль-Макризи: «И было это из числа происшествий странных и событий редкостных»1. Действительно, за многие века межконфессиональных конфликтов и гонений на зиммиев в мусульманском мире едва ли найдется другой такой случай, когда христиане попытались ответить ударом на удар.

I. Исторические декорации

Итак, что мы знаем о событиях весны – лета 1321 г. в мамлюкской столице?

Самый известный рассказ о происходившем содержится у аль-Макризи (1364–1442) в двух не совсем совпадающих версиях, изложенных в его сочинениях «Китаб аль-хитат аль-макризийя» и «Китаб ас-Сулюк»2. Немногим уступает ему по объему и инфоративности рассказ современника и очевидца событий египетского энциклопедиста ан-Нувайри (1279–1333)3. Общая канва повествования у этих двух авторов схожа, но некоторые эпизоды помещены в разном порядке. В спор-ных случаях мы склонны отдавать предпочтение ан-Нувайри. Другим современником каирского пожара был историк ад-Давадари (ум. после 1335), писавший, впрочем, куда более лаконично4. Мусульманскую точку зрения, представленную этими авторами, любопытно сравнить с ракурсом христианского наблюдателя, коптского летописца первой половины XIV в. Муфаддаля ибн Аби-ль-Фадаиля5.

К сожалению, Муфаддаль тоже не очень многословен, ему явно неприятно было писать о христианском терроризме. Наконец, был еще один историограф — дамасский хронист аль-Бирзали (1337), чьи слова сохранила более поздняя хроника Ибн Касира (1300–1373)6. Из Дамаска пожар Каира виделся не таким апокалиптическим событием, как описывали его египетские авторы, однако краткость аль-Бирзали искупается тем, что он также был современником происходивших событий7. Таким образом, в нашем распоряжении шесть текстов.

Прежде, чем говорить о самом конфликте 1321 г., следует уяснить социально-политический фон эпохи. Как известно, межконфессиональные отношения в Мамлюкском государстве были более напряженными, чем это было свойственно в целом мусульманскому средневековью. Психологические последствия Крестовых походов (которые в XIV в. ни на Западе, ни на Востоке отнюдь не считали завершившимися), настроения многовекового джихада выплеснулись в антихристианских трактатах и проповедях таких властителей дум эпохи, как ханбалитский факих Ибн Таймийя, или в периодически повторявшихся кампаниях чистки государственного аппарата от христианских чиновников и введения других дискриминационных мер в отношении зиммиев8.

Мусульманское общественное мнение склонно было подозревать христиан в политической нелояльности. Зиммиев, в частности, периодически обвиняли в поджогах — плотно застроенные города сиро-египетского региона часто страдали от пожаров9. Так, например, Каир и Фустат много раз горели весной 1265 г.

Народ полагал, что пожары — дело рук христиан, которые мстили таким образом за поход султана Бейбарса на «франков» и разрушение им палестинских церквей — как раз в это время Бейбарс стер с лица земли Кесарию и Арсуф. Вернувшись в Каир, султан повелел предать казни верхушку христианской и иудейской общин города. В последний момент, впрочем, государь помиловал осужденных, но обязал их выплатить в казну, в качестве компенсации ущерба от пожаров, 50 или, по другим данным, 500 тыс. динаров10. Однако события 1321 г. по своему размаху намного превзошли случившееся при Бейбарсе.

В эти годы в Каире правил властный, жестокий и подозрительный султан ан-Насир Мухаммад11. Стабилизировав свою власть, он приступил к масштабным финансово-административным реформам. Некоторые современные историки отзываются об этих мерах очень позитивно12, однако значительная часть тогдашнего египетского общества думала иначе. В стране прошла перерегистрация сельскохозяйственных земель и перераспределение земельных держаний, в результате которого султан сосредоточил в своих руках значительную долю общественного богатства в ущерб мамлюкским эмирам и другим держателям икта13.

Новые правила сбора джизьи, подушной подати немусульман, предписывали эмирам самостоятельно организовывать его на своих землях — и эти средства засчитывались в стоимость икта. Однако закон оставил зиммиям множество лазеек для уклонения от уплаты, которые не в состоянии был отследить слабый фискальный аппарат эмиров. Султанские реформы были непопулярны; особенно критиковали новый порядок уплаты джизьи, который в мусульманских кругах считали заговором коптской бюрократии с целью подрыва благосостояния страны. Напомним, коптские чиновники преобладали в государственной администрации, они проводили перепись земель и сбор налогов, а во главе диванов — министерств стояли новообращенные ренегаты из коптской среды14.

Самой, пожалуй, одиозной фигурой среди них был Карим ад-Дин аль-Кабир, состоявший в должности назир аль-хасс — надзирающего за султанскими имуществами. Учитывая, что султанский домен составлял около 40 % сельскохозяйственных земель Египта, неудивительно, что Р. Ирвин называл эту должность второй по значению в государстве после султана. Помимо налоговых поступлений с земли, Карим ад-Дин ведал государственными монополиями, контролировал импортно-экспортные операции, торговлю зерном, сахаром и тканями, имел собственный бизнес в портах Красного моря. Понятно, что купцы, вынужденные продавать товар казне по твердым ценам или принимать по завышенному курсу порченную монету государственной чеканки, не очень любили Карим ад-Дина и других финансовых администраторов коптского происхождения15.

Карим ад-Дин стал центральной фигурой в потрясениях 1321 г., ненависть к христианам была сфокусирована именно на нем.

Уяснив политический фон событий, следует обратиться к пространственному контексту. Тогдашний Каир, тянувшийся по правому берегу Нила, состоял их двух городских агломераций, каждая с населением около 100 тыс. человек. Фустат, он же Мыср или Старый Каир, был расположен на юге, и аль-Кахира, или Новый Каир, — на севере. Между ними лежало слабо застроенное пространство протяженностью около 1,5 км, в том числе районы Хамра и Канатир ас-Сиба’, примыкавшие к каналу аль-Халидж, который шел параллельно Нилу. Там же, между Фустатом и аль-Кахирой, на отрогах горного массива Мукаттам располагалась Цитадель (кал’ат аль-джебель), султанская резиденция. Фустат вобрал в себя византийский Бабалайун. Именно здесь находились старейшие коптские и православные церкви, в том числе аль-Муаллака, кафедральный собор коптского патриарха. Аль-Кахира представляла собой прямоугольник фатимидских стен, окруженный разросшимися кварталами пригородов; ее пересекала главная улица от ворот Баб-Зувейла на юге до Баб ан-Наср и Баб аль-Футух на севере.

1280px-GD-EG-Caire-Copte074.JPG

Византийская крепость Бабалайун

1280px-Kairo_Ibn_Tulun_Moschee_BW_5.jpg?uselang=ru

Мечеть ибн-Тулуна — древнейшее здание Старого Каира (сер. IX в.) (см. ее местоположение на карте ниже - в самом низу)

Cairo_map_pre1200_byLanePoole.png

Каир до 1200 г.

CairoFustatBrickWall.jpg

Стены Фустата

Coptic%26Arabic.jpg

Коптские и арабские надписи в Старом Каире

mu1g-115-1.jpg

Генеалогия династии Бахритов

571px-Mihrab-minbar_an-nasir_mohammed.jpg

Михраб (ниша) и минбар (кафедра) в мечети Мухаммада I ан-Насира

681px-QalaunMosque1.jpg

Вход в мечеть Мухаммада I ан-Насира

При Салах ад-Дине весь мегаполис, включая оба урбанистических массива и цитадель, был обнесен общей стеной16. Между каналом аль-Халидж и руслом Нила, примерно на широте Цитадели, находился пруд аль-Бирка ан-Насирийа. Пруд этот по повелению султана начали выкапывать весной 1321 г., и именно с ним оказался связан казус белли, спровоцировавший дальнейшие потрясения.

II. Первый акт трагедии

Строительство водохранилища было организовано с максимальным размахом. Каждый из высокопоставленных эмиров получил зону ответственности — участок будущего котлована. Там мамлюкские военачальники выставили атрибуты своей власти — знамена и боевые барабаны. Эмиры направили на земляные работы подчиненных им рабов и солдат, задействовали вольнонаемных землекопов.

В середине зоны затопления стояла весьма почитаемая коптская церковь аз-Захра. Она стала препятствием для дальнейших работ по углублению котлована.

Эмиры обратились за указаниями к султану, и он распорядился обкопать церковь вокруг и оставить как бы висящей в воздухе на шляпке гигантского гриба. Просто срыть церковь было проблематично по юридическим причинам, и власти решили сделать так, чтобы аз-Захра обвалилась сама собой, якобы случайно. Однако планы эти держали в секрете, и эмирские слуги (гиляман аль-умара) осаждали власти, испрашивая разрешение снести мозолившую глаза церковь. Эмиры игнорировали эти просьбы, и тогда разрушительная энергия выплеснулась наружу17.

В пятницу 9 рабиа II 721 г. х. (8 мая 1321 г.), во время пятничной молитвы, когда в зоне котлована никого не осталось, туда ворвалась толпа простонародья. Схватив лопаты, люди с криком «Аллах акбар!» бросились на церковь. Мамлюки забили в барабаны сигнал к атаке, толпа, как писал ан-Нувайри, была похожа на армию, идущую на приступ. Церковь превратили в груду развалин. Христиане, находившиеся внутри, погибли под рухнувшими сводами или были убиты. Попробовав крови, толпа вошла во вкус и двинулась на соседние церкви18. Следующей была разрушена церковь Бу Мина в районе аль-Хамра. В храме хранилось множество драгоценных вкладов, пожертвованных жителями Фустата; все это было разграблено, как и запасы церковного вина. При штурме Монастыря Дев (Каниса-т аль-банат) толпой было убито несколько христиан и захвачено 60 мо-нахинь; монастырь был также разграблен и сожжен 19.

Можно попробовать представить, как все это выглядело в глазах каирских обывателей. Во время пятничной молитвы в мечети аль-Азгар, перед тем, как проповедник взошел на минбар, некий голодранец в толпе стал кричать: «Разрушайте храмы беззакония и неверия, [да пошлет вам] Всевышний Аллах благоденствие, победу и одоление!» Богомольцы сначала удивились, но все поняли, когда вышли из мечети и увидели столбы дыма над горящими церквями и бегущих мимо погромщиков с награбленным добром. Пропагандистское обеспечение погромов было хорошо продумано: людям объяснили, что султан издал указ разрушать мольбища иноверцев, и толпы горожан бросились на каирские церкви20.

Во время той же пятничной молитвы посреди мечети в цитадели некий человек закричал: «Сокрушите церковь, которая стоит в каль’а (Цитадели. —К. П.)!». Излишне объяснять, что христианских храмов не могло быть в султанской резиденции, сердце державы. Кричавший растворился в толпе раньше, чем его успели задержать, и озадаченный султан отправил нескольких сановников разобраться с ситуацией. В одном из кварталов Цитадели действительно обнаружили замаскированную церковь и разрушили ее21.

Церковь в Цитадели была устроена незаконно, и судьба ее была предрешена. Но когда султану донесли, что чернь громит церкви аз-Захра и Бу Мина, он отправил одного из ближайших своих эмиров Айтамиша наводить порядок. На полдороге эмиру сообщили, что погромы начались в аль-Кахире, горят церкви в кварталах ар-Рум, аз-Зувейла и церковь венецианцев. Рассудив, что важнее пресечь беспорядки в густонаселенном центре города, эмир ринулся туда. В это время на другом конце столицы, в Фустате, толпа пошла на церковь аль-Муаллака.

Христиане забаррикадировались внутри, погромщики стали поджигать двери.

Султан из Цитадели смотрел на дымы пожаров с нарастающим бешенством. Он рассылал эмиров с войсками во все очаги беспорядков, однако эмиры, похоже, чувствовали общественные настроения, и не очень торопились. До прибытия войск погромщики успевали разбежаться, кроме тех, кто, как пишет аль-Макризи, не мог этого сделать по немощи. Это были те, кто первыми добрались до запасов вина в разграбленных церквях и теперь лежали пьяными22.

Единственное столкновение мамлюков с каирцами произошло у церкви аль-Муаллака. Вали (градоначальник) Мысра со своими людьми поскакал впереди основных сил, рассчитывая разогнать чернь и отличиться. Чернь, вместо того, чтобы разбегаться, стала забрасывать его камнями, пока вали сам не обратился в бегство. Подоспевшие мамлюки Айтамиша вытащили сабли, намереваясь изрубить мятежников. Однако некий великий алим убедил эмира не делать этого.

Убоявшись последствий, Айтамиш велел убрать оружие и разогнать толпу без пролития крови. Охлос рассеяли, аль-Муаллака была спасена, благодаря чему и сейчас можно любоваться ее резным иконостасом X в. Оставив 50 мамлюков охранять церковь, Айтамиш вернулся в Цитадель23.

Итоги дня были катастрофическими. Аль-Макризи приводит длинный список разрушенных церквей в аль-Кахире, Мысре и окрестностях — в общей сложности 19 храмов24.

Все это происходило, напомним, в пятницу 8 мая. Через два дня прибыл гонец из Александрии с сообщением о беспорядках, происшедших во время пятничной молитвы 8 мая. Толпы простонародья обрушились на христианские храмы города, и, прежде чем мамлюки успели вмешаться, четыре церкви были обращены в руины. Вслед за этим прискакал гонец от губернатора провинции Бухейра с сообщением, что в прошлую пятницу чернь разрушила две церкви в Даманхуре. С другого конца Египта, из города Кус, донесли о разорении в тот же день шести церквей по призыву некоего простолюдина (раджуль мин аль-фукара). Подобные донесения приходили каждый день из самых разных городов, от Асуана до Думьята. Всего во время пятничной молитвы 9 рабиа II за какие-то полчаса-час в Египте было разрушено 60 церквей и монастырей25.

Нетрудно представить, с какой яростью воспринимал эти сообщения султан ан-Насир Мухаммад, осознавший, что в стране существует некое «теневое правительство», действующее параллельно с официальными структурами власти.

Те участники беспорядков, которых сумели задержать, были подвергнуты жестоким казням26. Летописец сообщает, что один из виднейших государственных чиновников назир аль-джейш Фахр ад-Дин, коптский ренегат, будучи мудрым человеком, старался не раздражать мусульманское большинство и всячески успокаивал султана. Карим ад-Дин, напротив, наущал ан-Насира Мухаммада против фанатичного охлоса. Кончилось тем, что назир аль-хасс был отправлен в Александрию на месте подсчитывать ущерб, нанесенный христианам. Эмиры со своей стороны пытались утишить гнев государя, указывая, что произошедшие события по своему масштабу и организованности никак не могут быть делом рук человеческих, но поступки людей направлялись волей Аллаха, разгневанного растленностью и беззакониями христиан27. Сам аль-Макризи, похоже, не воспринимал всерьез этот аргумент и был вполне способен отличить человеческие поступки от актов Божественного вмешательства. Попробуем и мы разобраться, что стояло за погромами 8 мая 1321 г.

III. Попытка осмысления

Фактор исламского религиозного фундаментализма следует отмести сразу — достаточно вспомнить пьяных погромщиков. Мы имеем дело с обычным выбросом социальной агрессии низов. К слову сказать, сословно-классовая природа выступлений четко осознавалась летописцами, именовавшими бунтовщиков «простонародье» (аль-‘амма), «беднота» (фукара), иногда в массе народа особо выделяли люмпен-пролетарские слои — аль-гауга’ («чернь»), аль-хавамиш («хулиганы»). Зачинщик беспорядков в г. Кус начинал свои погромные призывы обращением: «О бедняки!» (йа фукара)28. Р. Ирвин связывает антихристианские бунты 1321 г. с упомянутыми ранее непопулярными реформами29. Однако городские люмпены, как представляется, не были наиболее пострадавшими от реформ группами населения и по определению не способны были координировать свои действия в общеегипетском масштабе. Ясно, что за буйством черни стояли некие серьезные организаторы. Итак, кто?

Хотя целеустремленность и организованность отнюдь не свойственны египетскому национальному характеру, однако в египетском обществе мамлюкской эпохи была своя интеллектуальная элита, способная осмысленно реагировать на возникающие проблемы и имевшая определенные финансовые и организационные ресурсы. Речь идет о сословии улама, служителей исламского культа, значительная часть которых крайне негативно относилась к немусульманским меньшинствам и вполне могла выступить инициатором погромов. Вспомним, кстати, того алима, который предотвратил кровопролитие у аль-Муаллаки. Если попробовать найти персонального вдохновителя беспорядков, то первым, на кого можно подумать, будет ханбалитский факих Ибн Таймийа (1263–1328), вли-ятельный богослов и проповедник крайне фундаменталистского толка, предтеча ваххабитов. Однако у него имеется убедительное алиби: до февраля 1321 г. Ибн Таймийа сидел в заключении в дамасской цитадели, да и после освобождения оставался в Сирии30. Продуктивнее искать не персональных зачинщиков, а задуматься: как яйцеголовые интеллектуалы алимы могли мобилизовать городской охлос? Через какие механизмы?

С наибольшей вероятностью в этой роли могли выступать суфийские братства31. Это были надклассовые всесословные объединения, возглавлявшиеся теми же алимами. Братства представляли собой уже готовые ячейки конспиративной организации и были связаны системой неформальных, но от того не менее прочных контактов. В литературе описаны случаи участия суфийских лидеров Каира в народных движениях, правда, на примере банальных хлебных бунтов32.

Возможно другое предположение об организаторах беспорядков: это могли быть полууголовные квартальные группировки, широко известные в классическую исламскую эпоху под именами футувва, айярун, ахдас33. На примере мамлюкской Сирии, действительно, описаны квартальные молодежные банды зуар, которые занимались воровством, рэкетом, активно участвовали в городских восстаниях и столкновениях мамлюкских эмиров34. На мой взгляд, впрочем, проблематично допустить, что заурядные бандиты способны организовывать акции общегосударственного масштаба.

К теме городских восстаний в Мамлюкском государстве обращались различные авторы. Одни представляли люмпен-пролетариат как слепое орудие в руках мамлюкских эмиров, преследовавших собственные цели. Другие писали о наличии у простонародья своих идейно-политических ценностей и устремлений35. Анализировалось поведение «толпы» в ходе множества переворотов и восстаний, но почему-то никто, насколько известно, не обращался к сюжету погромов 1321 г.

По зрелом размышлении, автор готов склониться к версии о причастности к погромам эмиров из ближайшего окружения ан-Насира Мухаммада. Это был их «ассиметричный ответ» Карим ад-Дину, коптской бюрократии и политике перераспределения икта. Сказанное не отменяет того, что ранее говорилось о суфийских братствах и криминальных группировках как о возможных зачинщиках бунта. Из источников известно, что мамлюкские эмиры «крышевали» те или иные квартальные банды. Существовало тесное переплетение между суфийскими сообществами и группировками зуар36. Так что к майским погромам 1321 г. могли приложить руку все три силы. Правды мы, наверное, никогда не узнаем, однако описанные события заставляют задуматься об адекватности наших представлений о таких вещах как, выражаясь современным языком, «элементы гражданского общества» и пределы «азиатского деспотизма» на средневековом Востоке.

Впрочем, это была только половина истории. Самое интересное стало происходить примерно через месяц.

IV. Второй акт трагедии

Не успел еще закончится месяц рабиа II, как вспыхнул пожар в караван-сарае Фундук аль-Джабан у ворот Баб аль-Бахр и погибло много товаров. Горожане не обратили на это происшествие особого внимания, рассудив, что возгорание случилось по неосторожности. О сгоревшем караван-сарае упомянули только ан-Нувайри и Муфаддаль37, явно связывая его с последующим великим пожаром Каира. Остальные авторы не придали происшедшему большого значения, поскольку то, что началось в середине следующего месяца, затмило все пожары, бывшие на их памяти.

Первые возгорания были отмечены в субботу 15 джумада I (13 июня), горели вакфы госпиталя Маристан аль-Мансури. Огонь потушили к воскресенью, но сразу после этого загорелся квартал ад-Дейлем, где находился дом назир аль-хасса Карим ад-Дина. Сначала сгорел дом накыб аль-ашрафа38 Бадр ад-Дина и еще около 30 домов шерифов и других мусульман. Карим ад-Дин срочно вернулся из Александрии и нашел ситуацию более чем тревожной — сильный ветер, поднявшийся ночью, разнес пламя и непосредственно угрожал дому назир аль-хасса, где хранились значительные казенные ценности. Султан направил на борьбу с огнем нескольких эмиров с мамлюками. Но ветер крепчал, горело уже по всему Каиру. Трудно понять, почему каменные и глинобитные города Востока горели, как солома, но катастрофические пожары, как уже говорилось, действительно, происходили там регулярно. В понедельник сила пламени, как писал аль-Макризи, превысила силы человеческие. Ураганный ветер валил пальмы и топил корабли на Ниле. Люди, сгрудившись в мечетях и завиях, истово молились, думая, что настал Судный день. В наступающих сумерках султан смотрел на горящий Каир с высоты Цитадели, «и то, что увидел он, ужаснуло его», — писал хронист39.

Ибн ад-Давадари вспоминал: «И пришли злые дни, и каждый боялся за жизнь свою и имения свои… И стали христиане утверждать, что огонь этот послан с небес, воображая, будто бы это [кара] из-за разрушения церквей их»40.

Вторник назван был летописцами худшим днем. 24 эмира были брошены на тушение пожаров. Всех верблюдов султана и эмиров использовали для подвоза воды. В ворота аль-Кахиры пропускали только водоносов. Эмиры, наряду с мамлюками и горожанами, своими руками таскали бурдюки и заливали пламя.

Пытаясь остановить распространение огня в квартале ад-Дейлем и вынести казенное имущество из дворца Карим ад-Дина, власти приказали разрушить более 60 домов.

Не успели потушить квартал ад-Дейлем, как в ночь на среду загорелся район аз-Захир Бейбарс за воротами Зувейла. Пламенем было охвачено 120 домов, в том числе торгово-ремесленный комплекс Кайсария аль-фукара. Хаджиб и вали опять прибегли к разрушению зданий. Даже через сто лет, при аль-Макризи, на месте квартала так и оставался выгоревший пустырь. Около полудня пожар был локализован, но запылал дом эмира Салляра в квартале Бейна-ль-касрейн.

Пламя достигало 100 локтей в высоту, если верить летописцам. Тогда впервые поползли слухи, что пожары — дело рук злоумышленников, потому что в месте возгорания нашли зажигательные шнуры41.

Ан-Нувайри писал о толках, ходивших в те дни по Каиру. Одни полагали, что огонь действительно послан с неба; другие считали, что это диверсия внешних врагов; третьи винили в пожарах криминальные элементы, искавшие возможности для грабежа; были и те, кто подозревал в происходившем христиан42.

Меры противопожарной безопасности приняли истерический характер. Власти обязали жителей каждой улицы выкопать водоемы и держать наготове сосуды с водой на случай новых возгораний. Сразу подскочили цены на бочки и кувшины.

Тем не менее ни дня не проходило без новых пожаров. В ночь на четверг загорелся квартал ар-Рум и появились новые очаги огня вне аль-Кахиры. В городе уже в открытую говорили, что пожары устроены христианами в отместку за недавние разрушения церквей, тем более что жертвами огня часто становились мечети и мадрасы43.

В четверг (18 июня) слухи обрели реальное подтверждение. Трое христиан были уличены в поджогах в квартале аль-‘Атуф. Под пыткой они сознались, что ими устроены все прежние пожары. Как ни странно, власти отнеслись к этим показаниям весьма скептически. Арестованные оказались простыми феллахами, которым едва ли по силам было организовать поджог громадного мегаполиса. Признания, вырванные под пыткой, стоили немного. По словам ан-Нувайри, христиан оправдали и отпустили44.

Источник не указывает, какие конкретно инстанции вели следствие и принимали решение, но оно было полностью одобрено султаном, который упорно не верил в слухи о христианском заговоре. Ан-Насир Мухаммад обратил внимание, что многие возгорания начинались с крыш высоких зданий: центр аль-Кахиры был плотно застроен многоэтажными домами и дворцами эмиров. Весьма вероятно, что злоумышленники били из луков по крышам домов зажигательными стрелами. Это могло быть делом рук только профессиональных военных. Султан уже очертил круг подозреваемых: незадолго до того около 70 мамлюков — держателей икта были подвергнуты наказаниям за упущения в управлении своими землями45 (вероятно, нерадение об ирригационных системах). Эти люди вполне могли счесть себя обиженными и попытаться отомстить.

Однако уже на следующий день, в пятницу 19 июня, были схвачены еще четверо христиан, монахов из монастыря Дейр аль-Багль, которые добровольно, не дожидаясь пыток, признались во всем. Они взяли на себя вину за недавние пожары и рассказали о тайной организации христиан, жаждавших отомстить за погромы церквей и наладивших изготовление зажигательных смесей, которыми поджигали каирские мечети.

Арестованные раскрыли многие детали подпольной организации. По их словам, 14 монахов, живших в монастыре Дейр аль-Багль, составили заговор. Один из братии делал горючую смесь. Террористы разделили египетскую столицу на сектора, восемь человек ночами работали в аль-Кахире, шесть — в Мысре. Кстати, полнолуние в тот месяц наступило 10 июня, за две ночи до начала поджогов46. Самое «воровское» время.

Когда стала ясна картина заговора, монастырь Дейр аль-Багль был окружен и все находящиеся там схвачены. Следует пояснить, что «Дейр аль-Багль» — одно из названий монастыря аль-Кусайр на горе Мукаттам, известной православной обители, где в X–XI вв. находилась резиденция александрийских патриархов.

Получалось, что террористический заговор составили православные. Забегая вперед, можно сказать, что организация была куда более разветвленной и смешанной по конфессиональному составу. Православные и коптские монахи явили самую неожиданную форму экуменизма.

Однако в тот момент мамлюкские власти еще не осознали этого. Возможно, они были сбиты с толку валом чистосердечных саморазоблачений. Признаваясь во всех преступлениях, монахи надеялись, что их предадут смерти без долгих пыток. Тем самым они рассчитывали заодно и оборвать нити, которые помогли бы властям выйти на след других участников христианского подполья. Как ни парадоксально, интересы султанской администрации совпали с желаниями обреченных заговорщиков. Ан-Насир Мухаммад всеми способами хотел избежать социального взрыва, не допустить масштабных межконфессиональных столкновений. Очень удобно было «повесить» пожары на кучку православных и объявить, что копты-монофизиты, составлявшие основную массу египетских христиан, не имеют к терроризму никакого отношения47. Поджигателей надо было казнить как можно скорее, пока они не сделали новых признаний48.

В тот же день, в пятницу, четверо террористов были публично сожжены в квартале Салиба около мечети Ибн Тулуна. В городе начались стихийные антихристианские выступления, зиммиев избивали, тех, кто ездил верхом, сбрасывали на землю49.

Организация поджигателей, однако, была куда более широкой и законспирированной, чем это могло показаться в первый момент. На следующий день, когда султан проезжал через аль-майдан аль-кабир— площадь у подножия Цитадели, где огромная толпа скандировала: «Да пошлет Аллах победу исламу!», к нему доставили еще двух только что пойманных христиан-поджигателей. Султан приказал сжечь их, что и было сделано на глазах у народа50.

Тогда же толпа схватила другого христианина, заподозренного в попытке поджечь дом эмира Бектемира ас-Саки. Прежде чем его успели бросить в огонь, христианин заявил о готовности принять ислам, и толпа, сбитая с толку, пощадила раскаявшегося преступника. Карим ад-Дин одобрил происшедшее, что вызвало взрыв возмущения каирского простонародья. По другой версии, назир аль-хасс, видя нарастающую антихристианскую истерию, посетил султана, убеждая его принять жесткие меры по обузданию агрессивных настроений черни. Стоило Карим ад-Дину, облаченному в почетные одежды, спуститься из цитадели на майдан, как он был встречен градом камней и обвинений в сговоре с христианами51.

Назир аль-хасс бежал обратно во дворец. Султан, чувствуя, что ситуация опять выходит из-под контроля, начал совещаться с эмирами. Примечателен диапазон мнений, высказанных под рев толпы на майдане. Эмир Бактамур аль-Аби Бакри предложил вступить в переговоры с выборными от толпы. «Пойдет во благо, — сказал он, — если султан пошлет к народу объявить: “О хушдашийя52! Вы — наша райя53 и величайшее множество! И если возненавидели вы эту свинью [Карим ад-Дина], удалим мы ее от вас и облечем полномочиями другого!” И изменятся к лучшему мысли их»54. Султан разгневался, назвал советника ску-доумным и прогнал с глаз. Консультации продолжались. Эмир Керака Джамаль ад-Дин сформулировал то, что было на душе у многих: «Все это из-за христианских писцов. Народ ненавидит их. Думается мне, не стоит султану предприни-мать что-либо против простонародья, но надо уволить христиан из диванов»55.

Султан отверг и это предложение. Хаджиб Альмас предложил разогнать толпу военной силой — это был частый ответ властей на каирские манифестации. К такому мнению склонился и государь, воспринимавший нападение на своего министра как мятеж: плебс поднял руку на человека, высочайшей волей считающегося неприкосновенным. Ан-Насир Мухаммад повелел: «Клянусь Аллахом, надо обрушить меч на чернь и пролить кровь ее, чтобы не осмеливалось впредь простонародье [бросать вызов] царям»56.

Отряды конных мамлюков были отправлены хватать участников беспорядков. Однако из дворца опять произошла «утечка информации», или же эмиры не очень усердствовали57, но бунтовщики успели рассеяться. Лавки закрылись, народ попрятался, и эмиры проехали Каир насквозь до ворот Баб ан-Наср, никого не встретив. В борьбе с крамолой отличился только вали Каира, посланный прочесать район Булак у берега Нила. Султан проводил вали напутствием, что если он не выловит тех, кто бросал камни в Карим ад-Дина, то вместо бунтовщиков будет повешен сам. В результате мамлюки под начальством вали схватили около 200 человек — псарей и матросов, как пишет аль-Макризи, и доставили их во дворец58.

После захода солнца султан стал вершить правосудие: одних приговорили к повешению, других — к отсечению рук, третьих — к разрубанию пополам. Ночью установили столбы от ворот Зувейла до Конского рынка — расстояние порядка 1,5 км — а утром в воскресенье осужденных подвесили на них за руки, оставив медленно умирать под лучами африканского солнца. Хронист пишет, что эмиры плакали, соболезнуя казнимым, и ни одна лавка не открылась в Каире и Мысре — город ответил султану молчаливой забастовкой протеста. Кади Карим ад-Дин, направляясь, как обычно, из дома во дворец, должен был проехать через Баб-Зувейла и дальше по улице мимо тех, кого распяли из-за него. Кади не смог этого сделать, или, по другой версии, убоялся за свою жизнь, и поехал обходной дорогой. Карим ад-Дин оказался в политической ловушке: народ ненавидел его как покровителя христиан, а султан, жестоко наказывая за непочтение к своему министру, только усугублял ситуацию.

Тем временем во дворце перед султаном рубили руки и ноги арестованным накануне горожанам. Эмиры не смели высказаться в их защиту, видя нешуточный гнев государя. Тогда Карим ад-Дин простерся ниц и умолил султана помиловать осужденных. Ан-Насир Мухаммад смягчился, экзекуции прекратили, повешенных сняли со столбов59.

Вскоре после этого в городе вспыхнули новые пожары — у мечети Ибн Тулуна, в Цитадели, в районе аль-Макс у берега Нила и в других местах. Самым страшным стал пожар в караван-сарае фундук Турунтай, где хранились запасы масла, привезенного сирийскими торговцами. Масло горело не хуже, чем боевые зажигательные смеси. Сила пламени была такова, что 60 мраморных колонн фундука превратились в известь60 (для этого нужна температура не менее 1000 °C).

В тот же день, в воскресенье 23 джумада I (21 июня) были схвачены двое христиан (или даже монахов, по аль-Макризи), выходящих из мадрасы аль-Кахарийя. Утверждали, что они подбросили огонь в мадрасу, и руки у них пахли серой. Еще один христианин-поджигатель был задержан около мечети аз-Захира. Он был одет, как мусульманин, и от всего отрекался, но свидетели изобличили его в попытке поджечь минбар. Преступников доставили к вали Каира Алям ад-Дину Санджару. Все трое отвергали предъявленные им обвинения. Свидетельские показания были неубедительны. Дело казалось слепленным на пустом месте. Вали изругал своего помощника, который доставил к нему арестованных. Тогда тот устроил обыски в домах этих христиан и нашел там фитили, пропитанные горючим составом, и прочие ингридиенты зажигательных снарядов. Однако вали все равно предпочел ни о чем не докладывать султану и замять дело — слишком уж оно расходилось с официальной версией о том, что поджоги устроила кучка чужаков, с которыми уже покончено и которые не имели отношения к местным христианам61.

На следующий день, в понедельник, султан обсуждал с правоведами будоражившую общество тему введения дискриминационной одежды для христиан, в частности запрета на ношение ими белых тюрбанов. Ан-Насир Мухаммад не склонен был запрещать иноверцам белые цвета одежды, указывая, что христиане одевались так уже довольно давно, по крайней мере, до начала его царствования. Из всех мамлюкских султанов он, кажется, был наиболее благосклонен к христианам. Алимы были настроены традиционно конформистски; верховный кади ханафитского мазхаба заявил, что регулировать статус зиммиев ― прерогатива султана, и процитировал соответствующий юридический текст62.

После встречи с правоведами ан-Насир Мухаммад вкушал трапезу. В это время ближние эмиры предъявили ему зажигательные шнуры, найденные накануне у христиан, пытавшихся поджечь мечеть аз-Захира. Разгневанный султан потребовал разыскать этих христиан и пытать преступников, пока они во всем не сознаются. Подследственные, действительно, скоро дали признательные показания. Они подтвердили наличие разветвленной террористической организации, часть членов которой устраивала пожары в городе, а другие пробирались в сельскую местность и поджигали посевы. Причем было ясно, что преступники принадлежат именно к коптской монофизитской общине63.

Мусульманские власти, столкнувшись с феноменом христианского терроризма, оказались в некоторой растерянности. Карим ад-Дин в разговоре с султаном предложил обсудить ситуацию с коптским патриархом, предстоятелем египетских христиан; это был Иоанн (Йуанис) IX (1320–1328)64. Антихристианские эмоции в Каире были столь сильны, что патриарх, опасаясь за свою жизнь, уже предыдущую ночь провел в доме каирского вали. Теперь Йуанис был препровожден в дом Карим ад-Дина, куда вали доставил и троих арестованных заговорщиков. Они повторили свои показания. Хронист пишет, что патриарх плакал, слушая их. Как человек адекватный, он понимал, чем это грозит всем египетским христианам. Патриарх сказал: «Эти христианские безумцы подражали мусульманским безумцам, разрушавшим церкви»65. В «Китаб ас-Сулюк» его фраза приведена полнее: «Эти безумцы делали так, как поступали ваши безумцы. А власть (т. е. правосудие. — К. П.) у султана. А кто ест лимон — у того будет оскомина; а осел, если споткнется, утыкается зубами в землю»66. Если я правильно понимаю метафоры патриарха, то он хотел откреститься от всякой ответственности за поджигателей и их жизнями оплатить безопасность остальных христиан. Однако толпы каирского простонародья, собравшиеся перед домом назир аль-хасса, не видели разницы между лояльным и нелояльным христианином.

Масло в огонь подлило и то, что Карим ад-Дин, из почтения к престарелому патриарху, дал ему мула на обратный путь. Толпа посчитала это попранием норм шариата, и только конвой мамлюков спас патриарха от самосуда. А когда сам Карим ад-Дин отправился во дворец, ему пришлось ехать сквозь улюлюканье и поношения: «Что случилось с тобой, о кади, ты защищаешь христиан, поджигающих дома мусульманские, и усаживаешь их после этого на мулов!»67

Султан, извещенный обо всем происшедшем, велел сильнее пытать преступников. По мере новых признаний картина заговора становилась все яснее. В него оказались вовлечены и некоторые высокопоставленные чиновники из коптов и новообращенных мусульман, которые давали деньги на изготовление зажигательных снарядов68.

Источники содержат скупые сведения о самой технологии терактов. Горючее вещество называют «нефть» (ан-нифт), «смола» (аль-катыран) или говорят о смеси какого-то масла (аз-зейт) с серой. Напомним, руки у поджигателей пахли серой и, похоже, на одежде оставались следы горючих масел. Этой субстанцией пропитывали тряпье и фитили, которые потом упаковывали в виде неких зажигательных бомб, именуемых сихам (дословно «ракета», «фейерверк»). В размотанном виде зажигательные шнуры достигали 100 локтей и больше. Ночами боевики пробирались в город и, улучив удобный момент, поджигали фитиль и забрасывали свои снаряды на плоские крыши домов или подкладывали под деревянные двери. Один из поджигателей, пытавшийся уничтожить мечеть аз-Захира, использовал более сложную технологию: тряпка, пропитанная горючим, была замаскирована под бисквитное печенье. Злоумышленник крошил его около минбара, пока не пошел дым, т. е. вещество имело свойство самовозгораться. Судя по всему, зелье делали в нескольких местах, это значит, что технология не была сверхсложной и уникальной69.

Начались аресты людей, причастных к тайной организации. Среди схваченных были такие, кто, по свидетельству Ибн ад-Давадари, выдержал пытки и ни в чем не сознался70. Да и в любом случае, возможно, террористы просто не знали всей структуры заговора и количества вовлеченных в него людей. Поэтому полностью раздавить христианское подполье власти не смогли. Пожары не прекращались еще больше недели, и межконфессиональная обстановка в Каире все больше накалялась.

Кульминация наступила в следующий четверг, 25 июня. 20 тыс. каирцев вышли на площадь под Цитаделью. Когда султан проезжал через майдан, толпа стала скандировать в один голос: «Нет веры кроме ислама! Помоги Аллах вере Мухаммада ибн Абдаллы! О Малик ан-Насир! О султан ислама! Помоги нам против людей неверия и не помогай христианам!» Тысячи кулаков поднялись в воздух, сжимая палки-джеридыс прикрепленными к ним голубыми тряпками. Голубой цвет был символом дискриминации христиан, которые, по шариату, должны были носить отличительную одежду, в частности голубые тюрбаны. В толпе размахивали и желтыми тряпками ― это цвет тюрбанов, предписанных иудеям71. Обращает на себя внимание четкая организация манифестантов. Ее явно следует приписать тем же людям, которые устроили погромы египетских церквей. Какие-то активисты должны были приготовить цветные тряпки, раздать их митингующим и обеспечить синхронное выкрикивание лозунгов. Наверное, это было эффектное зрелище: султан, поднимаясь в цитадель, оглядывался через плечо и видел безбрежную пляску желто-блакитных лоскутов над майданом под оглушительный рев: «Нет веры, кроме ислама!» «И содрогнулся мир в ужасе от крика их, — написал аль-Макризи, — и вложил Аллах страх в сердце султана и сердца эмиров»72.

Это был переломный день. Султан, убоявшись смуты, пошел навстречу требованиям простонародья. Хаджиб спустился из Цитадели и объявил, что отныне всякий, кто изобличит христианина, носящего белый тюрбан или едущего верхом, получит его кровь и имущество. «Да поможет тебе Аллах!» — кричала толпа73.

Был издан соответствующий султанский указ, текст его полностью приводится у ан-Нувайри. Если опустить напыщенную религиозно-политическую риторику, суть постановления сводилась к следующему. «Сообщество растленных христиан, — говорилось в документе, — преступило и возжаждало и упорствовало в преступлениях, за которые полагается аннулирование покровительства [данного зиммиям]. И замышляли они “и ухитрились они великою хитростью” (Коран: Нух: 22) “и были введены в огонь, но не нашли для себя, кроме Аллаха, помощников” (Нух: 25). И предавались они устройству пожаров, которые потушил Аллах по милости своей… Мы выносим [по этому поводу] наше высокое мнение, последуя благородному шариату в каждом вопросе, и обновляем для них (зиммиев. — К. П.) условия завета Умарова74… Постановляется высоким султанским указом… установить [размер] джизьи для всех христиан вдвое по сравнению с прежним; и взять с каждого христианина две суммы денег: во-первых, обычную [джизью]… во всех землях по прежнему образцу… поступающую владельцам икта, и вторую добавочную, удвоенную ныне, ― в султанскую казну. И носить всем христианам голубые чалмы… и повязать им [пояс] зуннар на чресла свои. И не использовать ни одного из христиан в диванах и на султанской службе, равно как и на службе у эмиров…»75

Указ приводился в исполнение неукоснительно. Чернь избивала христиан на улицах, так что те избегали выходить из домов или одевались, как евреи, на которых народный гнев не распространялся. Многие коптские чиновники приняли ислам. Карим ад-Дин, впрочем, вскоре добился возвращения христиан на службу в султанскую канцелярию, во избежание полного развала делопроизводства76.

Уже после всего этого был изобличен, как кажется, руководитель христианского подполья — иеромонах монастыря Дейр аль-Хандак77, через которого шло финансирование производства зажигательных смесей. Вместе с ним было схвачено еще четверо монахов. В понедельник 2 джумада II (29 июня) всех их прибили гвоздями, видимо, к каким-то деревянным конструкциям, и провезли по Каиру и Мысру78.

Муфаддаль ибн Аби-ль-Фадаиль и ан-Нувайри рассказывают, что один из арестованных когда-то в детстве обратился в ислам вслед за своим отцом, десять лет был мусульманином, а потом вернулся в прежнюю веру. На следствии это выяснилось, и ему предложили снова принять ислам. Но он отказался и предпочел умереть прибитым гвоздями, вместе со своими товарищами79.

Хроника Ибн Касира сообщает, что после казни христианских террористов «успокоились дела и прекратились пожары»80. Однако каирские источники более точны: в ночь на 19 июля вспыхнул новый пожар, и не где-нибудь, а внутри Цитадели, в доме хаджиба эмира Альмаса81. Христианское подполье, казалось, было непобедимо. Однако это последний из поджогов, упоминаемых в источниках. Остатки заговорщиков, видимо, были дезорганизованы, не имели более зажигательного зелья, а уличный террор против христиан крайне затруднил их передвижения по городу.

Наиболее полная информация о численности участников заговора содержится у аль-Макризи. Если считать, что в Дейр аль-Багль были схвачены все 14 монахов-поджигателей, то общее число разоблаченных террористов достигло 26 человек: 14 православных и 12 коптов. Из них, похоже, уцелел только один — тот, который принял ислам в субботу 20 июня. Неизвестное количество подпольщиков осталось на свободе и затаилось. Ан-Нувайри, чье описание кажется более достоверным, чем у аль-Макризи, не называет точного числа людей, замешанных в этих событиях.

Пожар Каира спровоцировал серьезные подвижки в расстановке сил в государстве. Пошатнулось положение Карим ад-Дина, которого многие обвиняли в попустительстве христианскому терроризму. Целый ряд влиятельных эмиров, раздраженных финансовой политикой назир аль-хасса, теперь нашел повод выступить против него. Пытаясь оправдаться в глазах мусульман, Карим ад-Дин отправился в Александрию, где суровыми мерами принуждал христиан к выполнению наложенных на них ограничений82. Однако звезда всесильного министра стала закатываться. Как сказал Ибн Тагриберди: «И из-за [всего] этого избавил Карим ад-Дин мир от безобразного лица своего. И разрушил Аллах дома его после этого вскоре!»83

Через два года, в 1323 г., Карим ад-Дин будет смещен со своего поста и после конфискации имущества отправлен в ссылку — сначала в Шавбак, потом в Асуан, где его в конце концов найдут повешенным на собственном тюрбане84.

Прямая связь между пожаром Каира и падением Карим ад-Дина заставляет задуматься о возможных тайных пружинах драматических событий весны – лета 1321 г.

V. Конспирологический этюд

Уже при первом знакомстве с рассказом аль-Макризи трудно избавиться от мысли: а не было ли все это грандиозной провокацией, своего рода «поджогом рейхстага» с целью спровоцировать гонение на инаковерующих? Очень уж нетипичен сам феномен христианского терроризма. Однако это предположение кажется недостаточно обоснованным. Сожженный Каир — слишком большая цена за то, чтобы надеть на христиан голубые тюрбаны. Мамлюкские гонения на зиммиев — в 1301, 1354 и другие годы — начинались по самым ничтожным поводам.

В то же время, если мы примем версию о том, что погромы церквей мая 1321 г. были организованы кем-то из эмиров, закономерен вопрос: чего добились эти люди? Охлос выпустил пар, но вдохновители мятежа не получили ничего. Поэтому неизбежен был второй этап заговора эмиров. И ценой вопроса были не голубые тюрбаны, а голова Карим ад-Дина и увольнение коптских чиновников, т. е. смена внутриполитического курса.

Попробуем выстроить соответствующую конспирологическую гипотезу. Эмиры патронировали криминальные структуры, которые и выступили исполнителями терактов. Выбор целей террористических атак иногда очень симптоматичен — можно вспомнить поджог квартала ад-Дейлем в непосредственной близости от дома Карим ад-Дина. На пятый день пожаров, когда общественное мнение было уже достаточно «разогрето», к дому эмира Салляра подбрасываются бикфордовы шнуры и распускаются слухи о христианском заговоре. Потом следует ключевой этап операции — поимка поджигателей в четверг 18 июня (запуганных феллахов) и пятницу (православных из Дейр аль-Багль), а когда это не дало ожидаемого эффекта — трех коптов в воскресенье. Заметим, в последнем случае все трое были схвачены в стороне от мест преступления, и при них не было никаких вещдоков, кроме запаха серы. Те зажигательные снаряды, что «обнаружили» в их домах при обыске, вполне могли быть подброшены. А дальше, под пытками, обвиняемые могли признаться во всем что угодно. В городе начинается настоящий психоз, и толпа, которая иррациональна по определению, хватает и линчует подозрительных христиан, не утруждая себя сбором доказательств.

Должен признаться, что я не сторонник такой гипотезы, она получилась слишком шизофреничной. Но вот кто бы с ней, наверное, согласился, так это коптский хронист Муфаддаль ибн Аби-ль-Фадаиль. Нигде в своей «Истории» он не пишет, что христиане подожгли Каир. Говорится: «…заподозрили мусульмане, что это дело рук христиан, [мстивших] за свои разрушенные церкви… И начали усиливаться на одного из них и схватили его и привели его к вали Каира и выдвинули обвинения против него, и не нашли того, кто подтвердил бы их… И умножились вздорные слухи. Потом схватили трех человек и добавили к ним священника из [монастыря] аль-Хандак, и прибили их гвоздями, и обошли с ними аль-Кахиру и Мыср»85. Муфаддаль завершает свой рассказ фразой: «[Один] Господь знает правду об этом деле»86. Т. е. автор подчеркивает сомнительность официальной версии пожара Каира.

Современные историки тоже предпочитают высказываться лапидарно и обтекаемо. «Серия пожаров в Каире вызвала слухи об ответственности за это христиан», — пишет П. Холт87; «были слухи о христианских поджигателях», — упоминает Р. Ирвин88. Прямым текстом о «коптских монахах-заговорщиках», поджигавших мечети, говорит только А. Атийя89. Весьма курьезна позиция историка-миссионера Л. Брауна, который живописует мусульманское изуверство, столь ярко проявившееся в погромах церквей 1321 г., но ни словом не упоминает о последовавшем за этим поджоге Каира90.

По моему мнению, христианский заговор все-таки был. Подтверждением тому может служить большое число террористов, захваченных с поличным, — девять человек в пяти местах, по данным аль-Макризи, или даже десять, по ан-Нувайри. Для провокации это уже переизбыток «подсадных уток». Другим доказательством выступают свидетельства о массовых настроениях в среде христиан. Выше уже приводилась цитата Ибн ад-Давадари о том, что копты воспринимали пожар Каира как Божью кару на мусульман. Тот же автор пишет о поджигателях: «Дошло до меня, что они называли себя моджахедами»91. Вряд ли это можно выдумать. Вспомним также душещипательный рассказ Муфаддаля о христианине — бывшем вероотступнике, который отказался вернуться в ислам и предпочел мученическую смерть, — автор явно любуется своим героем и преподносит почти готовое житие новомученика.

Сложнее понять, почему в коптской общине, после 700 лет относительно гармоничного сосуществования с мусульманами, вдруг появились свои моджахеды и шахиды? Прав был патриарх Йуанис, поджог Каира представляется таким же бессмысленным и беспощадным выбросом агрессии, как и предшествовавшие ему погромы церквей. Христианский терроризм был непродуктивным и самоубийственным, он привел только к ухудшению положения христиан. Но почему у какой-то части коптской общины произошел сбой векового инстинкта самосохранения?

Как говорилось выше, феномен христианского терроризма, воплотившийся в поджоге Каира, представляется почти уникальным и потому сомнительным. Однако если быть абсолютно точным, в летописях содержатся рассказы об аналогичных эпизодах, имевших место не только в Каире при Бейбарсе, но и в Дамаске в апреле 1340 г. И прежде чем попытаться понять природу каирских поджогов, следует разобраться с историей пожара в Дамаске.

VI. Третий акт трагедии

Источники информации об этом происшествии почти те же, исключая хроники ад-Давадари и ан-Нувайри, умерших в 1330-х гг. Подробный рассказ оставил аль-Макризи, живший сто лет спустя, но опиравшийся на аутентичные документы. Это подтверждается несколькими текстуальными совпадениями его рассказа с повествованием современника событий Муфаддаля ибн Аби-ль-Фадаиля, также имевшего доступ к государственной документации. В остальном между этими авторами нет ничего общего: копт Муфаддаль очень скептически относился к версии о христианском терроризме и соответствующим образом ориентировал читателя. Зато противоположная точка зрения во всей полноте представлена другим современником, дамасским хронистом Ибн Касиром92, учеником Ибн Таймийи.

Обрисуем исторический фон. За 19 лет, прошедших после поджога Каира, состав действующих лиц сильно изменился. Умер в заключении вождь радикальных фундаменталистов Ибн Таймийя. На смену ему пришел самый неистовый из его учеников ханбалитский факих аль-Кайим ибн Джавзийя (ум. в 1350), подвизавшийся как раз в Дамаске. Вслед за султанским министром Карим ад-Дином было срезано еще несколько «поколений» непомерно возвысившихся чиновников из новообращенных коптов. Иные из эмиров, участников событий 1321 г., тоже были умерщвлены подозрительным султаном ан-Насиром Мухаммадом.

Стареющий властитель был озабочен проблемой передачи трона своим сыновьям. Ему нужно было «зачистить» политическое пространство, убрать всех конкурентов, способных бросить вызов правящей династии. А самым опасным из них был эмир Танкиз, он же самый старый и преданный соратник султана, вот уже 30 лет управлявший провинцией Дамаск, второй по значению в государстве после собственно Египта93. Как раз во владениях этого Танкиза и произошла чрезвычайная ситуация.

В ночь на 26 шавваля 740 г. х. (24 апреля 1340 г.) загорелся рынок в районе ад-Дахша, примыкающий с востока к мечети Омейядов. Пламя охватило дуканы войлочников и книготорговцев, а оттуда переметнулось на восточный минарет мечети, т. н. «минарет Иисуса». По мусульманскому преданию, именно на него должен будет спуститься пророк Иса ибн Марьям в день своего Второго Пришествия для битвы с Даджжалем-Антихристом. Теперь минарет горел, как свеча, пылали его лестницы и балюстрады и даже купол в форме торпеды. Эмир Танкиз со своими военачальниками поспешил на пожар. Саму мечеть Омейядов отстоять удалось, но камни минарета полопались от жары, и он рассыпался94. Мамлюки и горожане боролись с огнем два дня и две ночи, прежде чем затушили последние очаги пожара95.

Но уже через несколько ночей, в субботу 1-го зу-ль-када (29 апреля) вспыхнул новый пожар в районе к западу от мечети. Загорелась Кайсария аль-каввасин— торгово-ремесленный центр, где изготавливали и продавали луки.

Искры разлетались от горящего здания во все стороны. Занялась стена соседней мадрасы аль-Аминийя, конский рынок и рынок шатров, сгорели все деревянные конструкции и навесы. Народ подумал, что это мятеж и смута, в городе началась паника. Эмир Танкиз опять нагнал войска, гулямы таскали воду ведрами из реки Барада, благо до нее было недалеко, 300−400 метров. Воду выливали в центральный проход Кайсарии лучников, так что через нее потекла целая река.

На тушение пожара опять ушло двое суток. Кайсария выгорела дотла, пламя уничтожило 35 тыс. луков, не считая другого товара. По словам аль-Макризи, торговцы понесли убытки в 1 млн 600 тыс. динаров96, хотя эта сумма кажется слишком астрономической.

Ан-Насир Мухаммад выразил Танкизу благодарность за проявленное усердие и поручил ему дознаться, в чем причина возгораний. Умудренный опытом султан знал, что ночные пожары просто так не повторяются, «и не обошлось тут без злого умысла», как написал Муфаддаль97.

Танкизу не пришлось долго ломать голову. К нему явился ханбалитский кади в сопровождении алимов Ибн Кайима аль-Джавзийи и Аля ад-Дина ибн Манджа и указал, по какому следу надо идти. В народе уже вовсю обсуждали некое подметное письмо, где сообщалось, что тайна пожаров прояснится, если схватить гуляма Якуба, служившего катибу аль-джейш, высокопоставленному христианскому чиновнику Юсуфу ибн Муджалли. Бумага была подписана аль-мамлюк ан-насих— «раб, искренне советующий», т. е., говоря современным языком, «доброжелатель»98. «О господин наш, — убеждал кади Танкиза, — Если хочешь [дознаться, откуда] пожары, схвати Якуба… И он известит тебя об этом деле, если пытать его»99.

Поддавшись настойчивым уговорам, эмир повелел арестовать этого Якуба. Он был подвергнут пытке — легкой пытке, как специально отметил Муфаддаль. Однако этого оказалось достаточно, чтобы подозреваемый выдал своего хозяина и всю христианскую верхушку города, состоявшую, как оказалось, в заговоре100.

Предоставим теперь слово Ибн Касиру, который донес до нас версию ханбалитского официоза. Этот историк, кстати, ничего не сообщает о ходе следствия, а сразу начинает с его результатов, описывает общую схему заговора. «Группа предводителей христиан собралась в церкви своей (конечно, в церкви, где же еще? — К. П.) и собрали они вскладчину много денег (обязательно много. — К. П.) и заплатили их двум монахам, пришедшим к ним из страны румов, искусным в работе с горючими смесями (ан-нафт)»101. Аль-Макризи добавляет: «Два монаха, одного звали Миляни (вариант: Миляси, м. б. Мелетий? — К. П.), а другого ‘Азар [Лазарь], пришедшие из аль-Кустантинийи (Константинополя. — К. П.) вести джихад против народа мусульманского и святилищ его»102. Т. е. мы имеем и иностранных диверсантов — ничто не ново под луной.

Впрочем, не стоит торопиться обвинять жителей мамлюкского Дамаска в истеричной шпиономании. Мамлюкское государство действительно десятилетиями находилось в боевой готовности и ожидании неминуемой войны. Планы нового Крестового похода открыто дебатировались в Европе весь XIV век. И на Ближнем Востоке поход ждали на полном серьезе и со страхом. Менее чем за пять лет до описываемых событий папа римский и французский король Филипп VI Валуа провозгласили Крестовый поход за освобождение Гроба Господня. Многие восточные христиане с надеждой ожидали прихода «франков».

Армянский книгописец в Иерусалиме приписал на полях одного манускрипта: «Время было недоброе… но услышали весть добрую, что двинулись франки ради святого города Иерусалима. Да сбудется это»103. Августинский монах Иаков Веронский, совершавший тогда паломничество к Святым местам, в октябре 1335 г. почел за благо поспешно скрыться из Каира, т. к. ввиду слухов о Крестовом походе латинские христиане поголовно подозревались в шпионаже104. Некий «инок антиохийский» по имени Андрей явился в Авиньон с вестью о начавшихся в Мамлюкском государстве гонениях на восточных христиан, европейских паломников и купцов. Схватив под узцы королевского коня, он говорил Филиппу Валуа: «Молю Господа направить стопы твои к победе; если же нет… на тебя падет вся кровь, которая пролилась при одной вести о твоем походе!»105

В такой политической обстановке мамлюки в начале XIV в. разрушили все крепости на сирийском побережье и превентивно вырезали шиитов в Ливанских горах как потенциальную «пятую колонну».

Вернемся к рассказу Ибн Касира. Двое злоумышленников изготовили зажигательные бомбы в форме бисквитного печенья. Вспомним, кстати, что во время каирских поджогов двадцатилетней давности один из террористов тоже использовал бомбу, закамуфлированную под пирожное, которое он крошил на михраб мечети106. Однако в Дамаске зажигательные смеси изготавливались по более высоким технологиям. Они воспламенялись без бикфордовых шнуров, в результате какой-то внутренней химической реакции, причем возгорание происходило через четыре часа и более после начала процесса. Т. е. днем террористы, одетые как мусульмане, ходили по базару, не привлекая особого внимания,и, улучив момент, заталкивали «печенье» в щели дуканов, а ночью, когда вокруг никого не было, начинался пожар107.

Главной целью монахов была мечеть Омейядов. Не сумев поджечь ее с восточной стороны, террористы повторили попытку с западного направления.

Поджог Кайсарии лучников Ибн Касир трактовал как отягчающее обстоятельство, ибо это было место, «где делают оружие мусульман»108. Повествование Ибн Касира временами поднимается до высокой патетики: «И не было у них (поджигателей. — К. П.) иного желания, кроме того, чтобы вошел огонь в святыню мусульман. Но встал Аллах между ними и между тем, чего хотели они. И пришел наместник султана [Танкиз] и эмиры и встали между огнем и мечетью, да воздаст им Аллах добром»109.

Аль-Макризи излагает примерно такую же версию, но без особого пафоса. По его словам, в середине шавваля христианин ар-Рашид Саляма ибн Сулейман, писец эмира Алям ад-Дина Санджара, вместе с Юсуфом аль-Муджалли, катибом аль-джейш, вступили в сговор с двумя упомянутыми византийскими монахами. Встреча заговорщиков происходила, конечно, не в церкви, а в саду, принадлежавшем Юсуфу, видимо, в северных предместьях Дамаска. Изготовив зажигательные снаряды, переодетые монахи пришли на рынок ад-Дахша, выбрали там партию полотна, оплатили товар и оставили его на временное хранение в лавке торговца. В эти ткани террористы незаметно подсунули свои бомбы-«пирожные». Для второго поджога заговорщики прибегли к помощи христианина-хирурга, обретавшегося около ворот Кайсарии лучников. Ему заплатили 500 дирхемов и вручили псевдо-пирожное, начиненное горючей смесью, которое злоумышленник подбросил в одну из лавок кайсарии. Сделав свое дело, монахи-моджахеды бежали из Дамаска в Бейрут. У них было с собой письмо от христиан-заговорщиков к их (торговому?) агенту в Бейруте, который поспешил посадить террористов на первый же корабль, отплывающий на Кипр110.

Таким образом, искать исполнителей преступления было бесполезно. Оставалось разобраться с вдохновителями и организаторами. Эмир Танкиз провел массовые аресты христиан Дамаска, было схвачено 60 человек. Можно поставить вопрос, какой процент христианского населения города оказался под следствием? По данным Ибн Касира, четверть века спустя в Дамаске проживало около 400 христианских семейств111. Учитывая, что «Черная смерть» 1348 г. выкосила, по разным оценкам, от четверти до 40 % населения города112, можно предположить, что во времена Танкиза в Дамаске насчитывалось порядка 600 домов христиан. Т. е. масштабы репрессий были очень велики. Причем брали подозреваемых именно по социальному признаку — Ибн Касир называет арестованных руус ан-насара, «главы христиан»113. Все они подверглись конфискациям имущества и разнообразным пыткам. Постепенно круг обвиняемых сузился до 11 или 12 человек.

Муфаддаль и аль-Макризи перечисляют их поименно. Это Юсуф аль-Муджалли, катиб аль-джейш; его брат; Джурджис, катиб аль-хаутат114; писец Бахадура Аса, одного из мамлюкских военачальников; некий Симеон; брат его Бишара аль-Караки; Рашид Саляма ибн Сулейман, катиб эмира Санджара аль-Джамакдара, уже упоминавшийся; агент в Бейруте, который помог скрыться поджигателям; хирург, поджегший Кайсарию лучников; два мясника-христианина и человек, именуемый «Сабиль Алла»115.

Этот последний привлек к себе особое внимание современников и потомков. Он оказался единственным мусульманином из арестованных. Причем личностью более чем колоритной, и не только потому, что был голубоглазым блондином. Судя по описаниям, этот человек был юродивым дервишем, ходившим почти голым, кое-как обмотавшись шкурой. За 15 лет до того он появился в Каире, таскал за спиной огромный медный кувшин с водой, а в руках — стаканчики и кричал безумным голосом: «Сабиль Алла!» Это многослойный коранический термин, означающий, в частности, следование по пути Аллаха116. Следует отметить, что подобные юродивые суфии, эпатирующие общественную нравственность (иные из них обходились совсем без одежды), вызывали, мягко сказать, сильное неодобрение ханбалитских фундаменталистов. Юродивый водонос, прозываемый Сабиль Алла, бесплатно поил людей. Одни почитали его осененным божественной баракой, другие думали, что он вражеский соглядатай. Пробыв немалое время в Каире, блаженный дервиш совершил хадж в Мекку, потом пришел в Дамаск. Здесь он также угощал людей водой, а потом, как выяснилось, спутался с христианами и оказался замешан в организации поджогов117.

По словам Муфаддаля, этих одиннадцать обвиняемых по приказу наместника били до тех пор, пока они, не выдержав боли, не признались во всех инкриминируемых им преступлениях118. В субботу 22 зу-ль-када (20 мая) заговорщиков прибили гвоздями к деревянным брусьям, водрузили на верблюдов и провезли по Дамаску. Они умирали один за другим. Аль-Макризи пишет, что через два дня осужденных четвертовали, но, видимо, это было проделано уже с мертвыми телами119. По словам Ибн Касира, «потом сожгли их в огне, так что превратились они в пепел, да проклянет их Аллах!»120.

VII. Эпилог

История на этом отнюдь не закончилась. Во-первых, встал вопрос об имуществе, конфискованном у заговорщиков121. Танкиз распорядился употребить эти средства на восстановление рухнувшего минарета и компенсацию вакфам, пострадавшим от огня, т. е. на реконструкцию рынка ад-Дахша, имевшего, видимо, вакуфный статус122.

Обо всем происшедшем наместник отписал в Каир. Реакция султана была абсолютно непредсказуемой. Ан-Насир Мухаммад пришел в ярость, «и покраснело лицо его, — пишет Муфаддаль, — и изменило оно цвет, и стало ему тягостно»123. Султан воспринял происшедшее совсем не так, как изображали события ханбалитские идеологи. Ан-Насир Мухаммад сказал про Танкиза: «Воистину, сделал он это с христианами только из желания завладеть деньгами их»124.

Муфаддаль явно смакует позицию государя, разглядевшего истинную природу событий. Султан направил в Дамаск гневное письмо, в котором забросал Танкиза упреками: «Если сделал ты это с христианами, как поступят они в странах [своих] с теми мусульманами, которые [окажутся] среди них? А царства их — больше (т. е. сильнее. — К. П.), чем царства ислама. И какова будет участь [мусульманских] торговцев, странствующих [среди них]? Воистину, ты делаешь что-то, не думая о последствиях, а результат того, что ты наделал, ― это несчастье мусульман в странах христианских!»125

Можно было бы подумать, что речь тут идет о королевстве Арагон, где сохранялось значительное мусульманское меньшинство. Однако у аль-Макризи тоже приводится краткое содержание султанского письма, и там прямо назван Константинополь, жители которого, по мнению султана, теперь могут перебить мусульманских купцов126.

Скорее всего, мусульманские купцы беспокоили ан-Насира Мухаммада столь же мало, как и дамасские христиане. Он искал повод обвинить в чем-нибудь Танкиза. Отношения султана и его наместника стремительно ухудшались. Складывается впечатление, что мамлюкский властитель сознательно подталкивал дамасского губернатора к актам неповиновения, одновременно перетягивая на свою сторону его ближайших сподвижников и устраивая «утечки информации» о том, что султан по-прежнему благоволит Танкизу и ему нечего бояться. В пятницу 19 зу-ль-хиджа (16 июня) произошел открытый разрыв: султан созвал эмиров и объявил им, что Танкиз считается пребывающим в состоянии мятежа.

В Каире стали готовить карательную экспедицию (она неспешно выступила в поход только 20 июня); отряды бедуинов начали концентрироваться у Хомса, отрезая Танкизу пути к отступлению. Тем временем посланник султана Бахадур Халява аль-Авджаки мчался с грамотами к наместникам Газы и Сафада. Правитель Газы был, видимо, из людей Танкиза, и его лояльность пришлось «купить» обещанием передать ему дамасское наместничество. Проскакав за три дня 600 км, Бахадур аль-Авджаки вечером 19 июня (23 зу-ль-хиджа) вручил губернатору Сафада Таштамиру султанский приказ арестовать Танкиза. Преодолев одним броском 100 км от Сафада до Дамаска, Таштамир с небольшим отрядом всадников вошел туда на следующий день, 20 июня. Танкиз никак не ожидал подобной оперативности, он, скорее всего, даже не успел узнать о том, что против него в Каире готовят экспедицию. Мамлюки Танкиза в большинстве отвернулись от своего предводителя, потому что Бахадур аль-Авджаки уже передал им гарантии безопасности от султана. По иронии судьбы, ровно через месяц — день в день — после казни дамасских христиан Танкиз был схвачен, закован в цепи и отправлен в Египет127.

Объясниться с султаном ему не дали. Опального наместника довезли до Александрии, где стали допрашивать о лицах, которым он передал на хранение свои сокровища. Танкиз хотел было утаить часть богатств, но его пытали, пока он не выдал все до последнего дирхема, а потом казнили128. Арабские хронисты посвятили Танкизу сочувственные панегирики, поминая его справедливость, благочестие и заботу о простом народе. Памятуя о судьбе Карим ад-Дина, Танкиза и многих других, Роберт Ирвин написал по адресу ан-Насира Мухаммада: «Он демонстрировал искусство в выборе своих слуг, но был непостоянен и несколько параноидален в обращении с теми, кого выбрал. Несомненно, он был одним из величайших мамлюкских султанов; и, возможно, одним из самых омерзительных»129.

VIII. Подведение итогов

Впрочем, к теме христианского терроризма судьба Танкиза имеет только косвенное отношение. Важнее понять, что же произошло в Дамаске в конце апреля 1340 г. Как представляется, из хроник, написанных и христианином Муфаддалем ибн Аби-ль-Фадаилем, и даже мусульманином аль-Макризи, складывается однозначное впечатление, что мы имеем дело с достаточно грубой провокацией.

В отличие от каирских поджогов, тут обошлись без явственных мотивов, вещественных доказательств и пойманных с поличным террористов. Достаточно оказалось подметного письма, раба Якуба, который охотно «раскололся» и всех выдал, бесследно исчезнувших византийских диверсантов и признаний, вырванных под пытками. В результате организаторы процесса «срезали» всю христианскую верхушку Дамаска, людей, наиболее влиятельных и богатых. Хирург и два мясника оказались среди осужденных, видимо, из-за личных счетов, которые с ними кто-то имел. А безумный суфий слишком уж эпатировал ханбалитов.

Вот среди них, как кажется, и надо искать организаторов провокации. Возможна, конечно, иная версия: султан ан-Насир Мухаммад хотел как-то скомпрометировать эмира Танкиза. Но мне такое объяснение представляется слишком уж надуманным. Султан был достаточно коварен и хитроумен, чтобы найти не столь трудоемкие предлоги прогневаться на своего наместника. Тем более что Танкиз сам не раз «подставлялся», например, перехватывая дипломатическую корреспонденцию из Киликийской Армении или уклоняясь от выдачи своих дочерей замуж за сыновей султана130. Так что поджог, скорее всего, был делом рук лиц, связанных с наиболее фанатичными алимами, такими как аль-Каим ибн Джавзийя, и вдохновлен был идейными мотивами. Организаторы помнили о высокой результативности антихристианских мер, принятых после поджога Каира 1321 г., и захотели еще раз смоделировать подобную ситуацию. Нельзя сказать, что трагедия повторилась фарсом, но, в отличие от Каира, где, возможно, действовало реальное террористическое подполье, в Дамаске ничего подобного не было.

И в заключение вернемся к теме каирских событий 1321 г. Их следует рассматривать в максимально широком историческом контексте. Коптская община Египта в начале мамлюкской эпохи была динамичной и процветающей. При этом удельный вес коптов в населении страны падал. Высокий процент монашества и низкая рождаемость тормозили воспроизводство народа. Как считается, в христианской среде практиковалось искусственное регулирование рождаемости и различные методики контрацепции. Эти явления достаточно хорошо изучены на примере позднесредневекового Египта. Но если после пандемии «Черной cмерти» ограничение рождаемости стимулировалось нищетой и неуверенностью в завтрашнем дне, то у коптов XIII в. мотивы были совсем другие: поддержание высокого жизненного уровня в рамках небольшого замкнутого сообщества. Богатство коптов, их сильное чувство идентичности и внутриобщинная солидарность порождали неприязнь мусульманского окружения. При мамлюках демографический баланс резко качнулся в сторону мусульман и воспоследовало то, что историки назовут «столетием гонений»131.

Хронологические рамки этого периода определяют по-разному. На наш взгляд, это отрезок от правления Бейбарса (1260–1277) до Александрийского крестового похода 1365 г. На христиан Мамлюкского государства с частотой примерно раз в двадцать лет обрушивались жестокие гонения, приведшие к тяжелейшему кризису коптской и других христианских общин. Конфискация церковных вакфов и изгнание христиан с государственной службы подорвали основы процветания зиммиев. Начались массовые обращения в ислам, прежде всего интеллектуальной элиты. Доля христиан в населении Египта еще более резко сокращается. Нарастает культурный упадок: после XIV в. в коптской среде прекращается литературное творчество, замирает иконопись, пустеют монастыри, на 400 лет исчезают вообще почти все внутренние источники по истории коптов.

На фоне всех этих процессов становится более ясен масштаб событий, связанных с поджогом Каира 1321 г. и поджогом Дамаска 1340 г. Можно поверить в то, что как мышь, загнанная в угол, бросается на кошку, так и какая-то часть христиан, ощутив угрозу своему физическому выживанию, попыталась нанести ответный удар. Пользуясь терминологией А. Тойнби, столь неадекватный Ответ христиан был спровоцирован предельно жестким Вызовом. Погромы церквей мая 1321 г. по размаху и жестокости не имели аналогов в египетской истории, пожалуй, со времен аль-Хакима, если не более ранних. Восприняв это как угрозу геноцида, наиболее активная и, скажем так, неуравновешенная часть египетских христиан попыталась защищаться доступными способами. Результат, естественно, оказался противоположным желаемому: последовавшие гонения на христиан 1321 г. О. Мейнардус назвал «the final blow to the Copts»132.

Примерно такой же культурно-демографический упадок пережила в этот период и православная община сиро-палестинского региона. У нас практически нет православных нарративных источников по XIII–XV вв. Поджог Дамаска и его последствия — один из немногих эпизодов событийной истории мелькитов, который мы можем реконструировать, к тому же называя имена и даты. События в Дамаске апреля – мая 1340 г. во многом проливают свет на причины и обстоятельства того самого упадка, который переживали ближневосточные христиане.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Аль-Макризи, Таки ад-Дин Ахмад ибн Али. Китаб ас-Сулюк ли маарифа дуваль аль-мулюк. Т. 2 (2). Аль-Кахира, 1942. С. 216. Все цитаты из «Китаб ас-Сулюк», кроме особо оговоренных, относятся к этому тому.

2. Там же. С. 216–228; Аль-Макризи, Таки ад-Дин Ахмад ибн Али. Китаб аль-хитат аль-макризийя. Бейрут, 1959. Ч. 3. С. 425–432. К «Китаб ас-Сулюк» восходит сообщение о пожаре Каира 1321 г. другого египетского хрониста XV в. Ибн Тагри Берди (Ибн Тагри Берди, Джамаль ад-Дин Аби-ль-Мухасин Юсуф. Ан-Нуджум аз-Захира фи мулюк Мыср ва-ль-Кахира. Т. 9. Аль-Кахира. 1939. С. 63–72). Таким образом, самостоятельной ценности его текст не имеет.

3. Ан-Нувайри, Шихаб ад-Дин Ахмад ибн Абд аль-Ваххаб. Нихайят аль-араб фи фунун аль-адаб. Бейрут. Т. 33. Б. г. С. 7–19. Все цитаты из ан-Нувайри, кроме особо оговоренных, относятся к этому тому.

4. Ибн ад-Давадари. Канз ад-дурар ва джами аль-гурар. Каир, 1960. Т. 9. С. 305–306.

5. Kortantamer S.Agypten und Syrien zwischen 1317 und 1341 in der Chronik des Mufaddal b. Abi l-Fada’il. Freiburg, 1973. S. 441–443 (далее ― Муфаддаль).

6. Ибн Касир. Аль-бидайа ва ан-нихайа. Т. 7. Кн. 14. Бейрут, 1982. С. 98–99.

7. Как ни странно, другой сирийский историк того времени, правитель Хамы Абу-ль-Фида (1273–1331), ни слова не говорит о каирском пожаре, хотя именно весной 1321 г. Абу-ль-Фида находился в Каире по делам службы (Tarikh Abi-l-Fida. Constantinople. T. 4. 1870. P. 93).

8. См. например: Irwin R.The Middle East in the Middle Ages. The Early Mamluk Sultanate 1250–1382. L., 1986. P. 98-99; Browne L. E.The Eclipse of Christianity in Asia. N. Y., 1967. P. 174–178.

9. Irwin R.Op. cit. P. 98.

10. Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... Т. 1 (2). Каир, 1936. С. 535; Ан-Нувайри. Указ. соч. Т. 30. С. 73–74; Moufazzal Ibn Abi-l-Fazail. Histoire des sultans mamlouks // Patrologia Orientalis. T. 12. Fasc. 3. P. 473–477.

11. В юности он был дважды свергнут с престола и отправлен в ссылку. Окончательно вернув себе власть в 1310 г., султан удерживал бразды правления до своей смерти в 1341 г.

12. Lapidus I. Muslim Cities in the Later Middle Ages. Cambridge, 1984. P. 16.

13. Икта — земельные угодья, поступления с которых передавались представителям мамлюкской знати на условиях несения службы и содержания ими определенных воинских контингентов.

14. Irwin R. Op. cit. P. 109–111; Holt P.M.The Age of the Crusades. The Near East from the Eleventh Century to 1517. L.; N.Y., 1986. P. 116–117.

15. Irwin R.Op. cit. P. 112–113; Holt P.Op. cit. P. 118.

16. Большаков О. Г. Средневековый город Ближнего Востока VII — середины XIII в. М., 2001. С. 123–131 (см., в частности, план средневекового Фустата–Каира на с. 124).

17. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 425; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 216; Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 7.

18. Ибн ад-Давадари, Муфаддаль и дамасский хронист аль-Бирзали полагали, что первая церковь была разрушена по приказу свыше (по мнению первых двух авторов, приказ исходил от султана, по аль-Бирзали — от вали (губернатора), а потом толпа вышла из-под контроля и пошла крушить все церкви подряд, см.: Муфаддаль. Указ. соч. С. 443; Ибн ад-Давадари. Указ. соч. С. 306; Ибн Касир. Указ. соч. С. 98). Мы, однако, склонны отдать предпочтение более обстоятельному повествованию аль-Макризи, где прямо сказано, что церковь аз-Захра разрушили «без султанского указа» (Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 425), и свидетельству ан-Нувайри, говорившего, что эмиры не смогли воспрепятствовать погромщиками из-за их многочисленности (Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 8).

19. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 425–426; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 216–217; Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 8.

20. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 426–427.

21. Там же. С. 426; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 218.

22. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат… С. 426.

23. Там же. С. 426; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 217.

24. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 432; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 219–220.

Это были церковь в Цитадели, церкви аз-Захра, аль-Хамра, «Церковь Дев», Аби Мина, аль-Фаххадин, храмы в квартале ар-Рум, в квартале аз-Зувейла, у Хранилища флагов, в монастыре аль-Хандак, церковь венецианцев, а также восемь церквей в районах Мыср и Каср аш-Шемаа.

25. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат… С. 427; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 218–219. Аль-Макризи называет четыре церкви в Александрии, две в Даманхуре, четыре в провинции аль-Гарбийя, три в провинции аш-Шаркийя, шесть в провинции аль-Бахнасавийя; кроме того, в Суюте, Манфалуте и Минье пострадало в общей сложности восемь церквей, в Кусе и Асуане — одиннадцать и в аль-Атфихийе — одна.

26. Ибн Касир. Указ. соч. С. 99. Как писал об этом ан-Нувайри: «И запросил султан у кадиев о том, что надлежит [сделать] с теми, которые преступили запрещение его. И дали они (ка-дии. — К. П.) фетву о присуждении оных [к наказанию, меру которого] определит имам. И били

[плетьми] некоторых из них, а другим отрезали носы. И постановили, что те, кто изобличен как зачинщики преступлений, повинны смерти. И распилили пополам многих из них и повесили [тела] в разных местах для устрашения простонародья» (Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 9).

27. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 427; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк… С. 219.

28. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат… С. 427.

29. Irwin R. Op. cit. P. 113.

30. Ибн Касир. Указ. соч. С. 98; Encyclopedia of Islam. New edition. Leiden, 1986. Vol. 3. P. 953.

31. Автор благодарит проф. С. А. Кириллину за это указание.

32. Lapidus I. Op. cit. P. 104–106; Shoshan B. Popular Culture in Medieval Cairo. Cambridge, 1993. P. 9–21.

33. Автор благодарит доц. Т. К. Караева, поделившегося этим соображением. О военизированных городских группировках см.: Большаков О. Г. Указ. соч. С. 282–288; там же и библиография вопроса.

34. Lapidus I. Op. cit. P. 105, 107, 153–163.

35. Lapidus I. Op. cit. P. 146–147, 166–183;Shoshan B. Op. cit. P. 52–57.

36. Lapidus I. Op. cit. P. 105, 161–162.

37. Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 9; Муфаддаль. Указ. соч. С. 442.

38 Накыб аль-ашраф— глава корпорации потомков пророка (шерифов), пользовавшихся привилегированным статусом в средневековом мусульманском обществе.

39. Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 221. Ан-Нувайри тоже относит начало пожаров к субботе 15 джумада I, но утверждает, что первым загорелся квартал ад-Дейлем (Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 9).

40. Ибн ад-Давадари. Указ. соч. С. 326.

41. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 427–428; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 220–222; Муфаддаль. Указ. соч. С. 442.

42. Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 10.

43. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат… С. 428; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 222;Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 10.

44. Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 10-11.

45. Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 11.

46. Автор благодарит доц. П. В. Кузенкова за предоставление этой информации.

47. Православные (мелькиты) были весьма немногочисленны в Египте. Значительную их часть составляли арабоязычные выходцы из сиро-палестинского региона и монахи византийского происхождения, т. е. все они могли рассматриваться как чужаки. У ан-Нувайри православные заговорщики в одном месте названы ‘араб аль-маликийин, «арабы-мелькиты» (редкий случай употребления этнонима «араб» по отношению к христианам), в другом — гураба, «иноземцы» (Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 11, 14).

48. Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 11.

49. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 429; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 224. Ан-Нувайри сообщает, что казнь состоялась в субботу, похоже, в присутствии султана (Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 11).

50. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 430.

51. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат… С. 430; Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 12.

52. Хушдаш— термин иранского происхождения, обозначавший мамлюков одного хозяина, братьев по оружию. В устах мамлюкского султана, обращавшегося к каирскому плебсу, это была бы высшая форма социальной демагогии.

53. Напомним, что термин «райя» в Средние века не имел того уничижительного значения, который вложили в него позднейшие европейские ориенталисты. Он означал «пасомые», «паства», т. е. подданные, подлежащие заботе высшей власти.

54. Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 12.

55. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат… С. 430.

56. Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 13; Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 430.

57. То, что дело обстояло именно так, подтвердил один из этих эмиров, Сейф ад-Дин Бак-тамур аль-Хасами, в частном разговоре с историком ан-Нувайри: «Клянусь Аллахом, когда сказал мне это султан, испытал я… [такую] боль, что знает [только] Всевышний Аллах». Эмир понял, что он «должен пролить кровь множества мусульман» в ситуации, когда нельзя было отличить преступников от невиновных (Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 13).

58. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 430.

59. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 430–431.

60. См.: Там же. С. 431; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 226.

61. Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 14.

62. Там же. С. 14–15.

63. Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 15.

64. Муфаддаль. Указ. соч. С. 343.

65. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 429.

66. Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк… С. 224.

67. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 429;Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 224. Следует отметить, что, по словам аль-Макризи, эти трое христиан-поджигателей были схвачены в предыдущую пятницу, т. е. историк путает их с монахами из Дейр аль-Багль. Мы, однако, склонны отдать предпочтение версии ан-Нувайри, который говорит, что в пятницу 21 джумада I были арестованы православные монахи, а в понедельник следствие вышло на коптских участников заговора. Во-первых, ан-Нувайри был современником событий, а во-вторых, у аль-Макризи встречаются некоторые логические несостыковки.

68. Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 15; Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 429.

69. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 428–429; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 223; Ибн ад-Давадари. Указ. соч. С. 306;Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 14.

70. Ибн ад-Давадари. Указ. соч. С. 306.

71. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат… С. 431; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 226.

72. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 431; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 226.

73. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат… С. 431.

74. Имеется в виду апокрифический «Договор Умара», определение правового статуса зиммиев, приписывавшееся халифу Умару ибн аль-Хаттабу.

75. Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 17. Согласно ан-Нувайри, указ был датирован 27 джумада I, т. е. четвергом 25 июня. По аль-Макризи, демонстрация с флагами на майдане произошла в субботу 29 джумада I. Но коль скоро указ был издан после демонстрации, а ан-Нувайри использовал подлинник этого документа и привел его дату, следовательно, демонстрация имела место не позже четверга.

76. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 431; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 227; Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 18.

77. Коптский монастырь, расположенный к северо-востоку от Старого Каира, в современ-ном районе Аббасийя.

78. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 432; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 227; Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 19.

9. Муфаддаль. Указ. соч. С. 441; Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 19.

80. Ибн Касир. Указ. соч. С. 99.

81. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат… С. 432; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 228. Ан-Нувайри, впрочем, датирует этот поджог 27 июня, но сообщает о последовавших за этим пожарах в цитадели 28 июня и 6 июля. Пожар 6 июля (9 джумада II) назван им последним (Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 19).

82. Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 228; Ибн ад-Давадари. Указ. соч. С. 306.

83. Ибн Тагриберди. Ан-Нужум аз-захира. С. 72.

84. Irwin R. Op. cit. P. 114; Holt P. M.Op. cit. P. 118.

85. Муфаддаль. Указ. соч. С. 441.

86. Муфаддаль. Указ. соч. С. 441.

87. Holt P. Op. cit. P. 118.

88. Irwin R.Op. cit. P. 113.

89. Atiya A.A History of Eastern Christianity. L., 1968. P. 97.

90. Browne L.Op. cit. P. 177.

91. Ибн ад-Давадари. Указ. соч. С. 306.

92. Ибн Касир. Аль-бидая ва-н-нихая. Т. 18. Каир, 1998. С. 414–415 (далее ссылки на каир-ское издание отмечаются: Ибн Касир. 1998).

93. Irwin R.Op. cit. P. 121.

94. Обрушилась, надо полагать, верхняя часть минарета, которую сейчас венчает шпиль османской постройки. Нижний же ярус башни, массивный паралеллипипед, возведенный при Айюбидах, остался неповрежденным. Глядя на эту циклопическую постройку, трудно представить, как вообще минарет мог загореться. Видимо, с двух внешних сторон он был облеплен лавками, ставшими легкой добычей огня. Искры попали в окна минарета и воспламенили ковры и деревянные лестницы. А дальше сработал эффект вытяжной трубы: столб пламени ударил снизу вверх, пожирая внутренность башни, но оставив нетронутыми толстые стены.

95. Муфаддаль. Указ. соч. С. 373; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк… С. 495; Ибн Касир. 1998. С. 414–415.

96. Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 495; Муфаддаль. Указ. соч. С. 373; Ибн Касир. 1998. С. 415.

97. Муфаддаль. Указ. соч. С. 373.

98. Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк… С. 495–496.

99. Муфаддаль. Указ. соч. С. 372.

100. Там же; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк. С. 496.

101. Ибн Касир. 1998. С. 414.

102. Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк… С. 496.

103. Микаэлян Г. Г. История Киликийского Армянского государства. Ереван, 1952. С. 456–457.

104. Хождение ко святым местам августинского монаха Иакова Веронского в 1335 г. // Сообщения Императорского Православного Палестинского Общества. 1896. С. 108.

105. Муравьев А. Н.История Св. града Иерусалима от времен апостольских и до наших. Т. 1. СПб., 1844. С. 241–242. Не будем сейчас перечислять реальных шпионов, засылаемых из Европы в Мамлюкский султанат, — в их числе были, кстати, и известные писатели-паломники.

106. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 429.

107. Ибн Касир. 1998. С. 414.

108. Там же. С. 415.

109. Там же.

110. Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 496.

111. Ибн Касир. Указ. соч. С. 315.

112. Dols M. The Black Death in the Middle East. Princeton, 1977. P. 219.

113. Ибн Касир. 1998. С. 415.

114. Характер этой должности не совсем ясен; предположительно, он связан с регистрацией финансовых резервов провинции (Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 497 (прим. 2)). У Муфаддаля две предыдущих персонажа слились в один: Джурджис назван братом катиба аль-джейш (Муфаддаль. Указ. соч. С. 372).

115. Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 497; Муфаддаль. Указ. соч. С. 372.

116. Автор благодарит проф. С. А. Кириллину за консультации по этому вопросу.

117. Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 497; Муфаддаль. Указ. соч. С. 372.

118. Муфаддаль. Указ. соч. С. 372.

119. Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк… С. 497; Муфаддаль. Указ. соч. С. 372.

120. Ибн Касир. 1998. С. 415.

121. Аль-Макризи называет эту сумму, но она выглядит неправдоподобно ничтожной — «свыше тысячи дирхемов» (Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 497). Возможно, автор пропустил несколько числительных перед словом «тысяча».

122. Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 497; Муфаддаль. Указ. соч. С. 372.

123. Муфаддаль. Указ. соч. С. 372.

124. Там же.

125. Там же.

126. Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 497.

127. Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 498–501; Муфаддаль. Указ. соч. С. 368–371.

128. Это произошло 15 мухаррама 741 / 11 июля 1340 г. (Ибн Касир. Указ. соч. С. 415; Муфаддаль. Указ. соч. С. 365; Юсуф Ибн Тагри Берди. Аль-Манхад ас-сафи ва-ль-мустав фи ба‘д аль-вафи. Каир, 1986. Т. 4. С. 159, 161).

129. Irwin R. Op. cit. P. 121.

130. Irwin R. Op. cit. P. 121; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк… С. 497–498. У Р. Ирвина, как кажется, ошибочно говорится о проекте выдачи султанских дочерей за сыновей Танкиза.

131. Brett M. Population and conversion to Islam in Egypt in Medieval Period. Egypt and Syria in the Fatimid, Ayyubid and Mamluk Eras // OLA. 140. Leuven, 2005. P. 25–30.

132. «последний удар по коптам»; см.: Meinardus O. Coptic Christianity, Past and Present. P. 12 / Capuani M. Christia Egypt. Coptic art and Monuments Through Two Millenia. Cairo, 2002. P. 8–20. Среди историков, впрочем, нет единого мнения, какое из гонений XIV в. было самым фатальным.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • 300 золотых поясов
      By Сергий
      В донесении рижских купцов из Новгорода от 10 ноября 1331 года говорится о том, что в Новгороде произошла драка между немцами и русскими, при этом один русский был убит.Для того чтобы урегулировать конфликт, немцы вступили в контакт с тысяцким (hertoghe), посадником (borchgreue), наместником (namestnik), Советом господ (heren van Nogarden) и 300 золотыми поясами (guldene gordele). Конфликт закончился тем, что немцам вернули предполагаемого убийцу (его меч был в крови), а они заплатили 100 монет городу и 20 монет чиновникам.
      Кто же были эти люди, именуемые "золотыми поясами"?
      Что еще о них известно?
    • Клеймёнов А. Л. Дебют стратега: балканская кампания Александра Македонского 335 г. до н.э.
      By Saygo
      Клеймёнов А. Л. Дебют стратега: балканская кампания Александра Македонского 335 г. до н.э. // Вопросы истории. - 2018. - № 1. - С. 3-17.
      В статье рассматривается первая полномасштабная военная кампания в самостоятельной полководческой карьере Александра Македонского, проведенная против фракийских и иллирийских племен весной-летом 335 г. до н.э. Ее замысел подразумевал разделение македонской армии на три части. Две из них, возглавляемые Антипатром и Коррагом, должны были обеспечить безопасность Македонии, в то время как сам Александр с наиболее подвижными и боеспособными подразделениями войска осуществлял наступление. Удачная реализация данной стратегии позволила македонскому царю последовательно подавить сопротивление балканских «варварских» племен, а затем объединить войско для захвата Фив, восставших против македонского владычества.
      Александр Македонский вот уже в течение двух тысячелетий выступает в роли своеобразного эталона при оценке полководческого дарования или военных успехов. Древние сопоставляли с ним Гая Юлия Цезаря1, а Наполеон Бонапарт в юные годы зачитывался сочинениями Флавия Арриана и Курция Руфа, описавших походы македонского царя2. Сам великий корсиканец по окончании собственной военной карьеры не смог удержаться от соблазна сравнить себя с покорителем Персии3. Характер свершений Александра стал причиной особого внимания к его личности и военным способностям. Ведомая им армия, практически не зная поражений, прошла с боями от берегов Эгейского моря до Индийского океана, создав, пусть и на недолгий срок, одну из обширнейших империй в истории. Однако в полководческом таланте Александра сомневались всегда. Судя по письмам Демосфена, его успехи объясняли большим везением, причем настолько бесцеремонно, что даже великий афинский оратор, главный противник македонских царей, счел нужным указать на то, что победы Александра были, прежде всего, плодами его трудов (Epist., I, 13). Раскритикованная Демосфеном тенденция, тем не менее, оказалась весьма устойчивой и оказала заметное влияние на античную историографию4. Найти причину побед македонского царя вне его личного полководческого дарования неоднократно пытались и специалисты-историки. Одним из первых это сделал Ю. Белох, указавший, что главная заслуга в деле завоевании Азии принадлежала не самому царю, а высокопоставленному македонскому военачальнику Пармениону5. Последняя на сегодняшний момент объемная работа с оценкой по­добного рода вышла в 2015 г.: канадский исследователь Р. Гебриел в книге с говорящим названием «Безумие Александра Великого и миф о военном гении» изобразил македонского завоевателя психически неуравновешенной личностью, чьи победы, прежде всего, связаны с эффективной работой «военной машины», созданной его отцом Филиппом II6. Примечательно, что полная несостоятельность подобного рода оценок особенно отчетливо проявляется при внимательном взгляде на первую полномасштабную военную кампанию в самостоятельной полководческой карьере Александра, проведенную на Балканах в 335 г. до н.э.
      Ее причиной стала военно-политическая ситуация, в которой оказалось Македонское царство после убийства Филиппа II, произошедшего, по разным оценкам, летом7 или осенью8 336 г. до н.э. Античные авторы сообщают, что, помимо прочего, перед пришедшим к власти Александром встала необходимость усмирения восстания балканских варварских племен (Plut. Alex., 11; Diod., XVII, 8, 1; Just., XI, 2, 4; Arr. Anab., I, 1, 4). Основным источником сведений о данном периоде является сочинение «Анабасис Александра» Флавия Арриана, который при описании событий, развернувшихся на Балканах в 335 г. до н.э., как полагают, либо целиком опирался на сочинение Птолемея Лага9, либо сочетал его данные со сведениями Аристобула10. В этом труде участниками развернувшегося после смерти Филиппа восстания названы трибаллы и иллирийцы (Anab., I, 1, 4). Забегая вперед, заметим, что среди фракийцев, занявших антимакедонскую позицию, были не только трибаллы11, но и некоторые другие соседствовавшие с ними племена, а иллирийцы, выступившие против македонской монархии, были представлены сразу тремя крупными племенными образованиями — дарданами, автариатами и тавлантиями.
      Ситуация была крайне непростой. Юстин упоминает смятение, охватившее македонян, боявшихся, что в случае одновременного выступления иллирийцев, фракийцев, дарданов и других варварских племен устоять будет невозможно (XI, 1, 5—6). Плутарх, в свою очередь, пишет об имевшемся у варваров стремлении избавиться от «рабского» статуса и восстановить ранее существовавшую царскую власть (Alex., 11). Впрочем, считать основной целью всех поднявшихся против Македонии племен возвращение своей независимости, утраченной в результате завоевательной политики Филиппа, нельзя, так как господство македонской монархии над основными участниками антимакедонского выступления сомнительно. Трибаллы, судя по их военному столкновению с Филиппом II в 339 г. до н.э., закончившемуся для македонян плачевно, обладали полной политической самостоятельностью12. Также не следует преувеличивать степень распространения македонского влияния в Иллирии13. Общей целью участвовавших в антимакедонском выступлении племенных сообществ являлось возвращение к дофилипповским временам, включая возобновление практики грабительских набегов14. Подобный геополитический переворот был возможен только в одном случае: как отметил еще А. С. Шофман, интересы выступивших против Александра племен были бы обеспечены, «если бы на месте сильного Македонского государства лежала бессильная, раздираемая политической борьбой земля»15.
      Наибольшую опасность для Македонии традиционно представляли иллирийцы16. Их частые нападения в IV в. до н.э. были связаны не только с грабежом, но и с попытками завладеть землями в районе Лихнидского (Охридского) озера17. Филипп II в результате предпринятых военных и политических мер сумел снизить исходившую от иллирийцев угрозу. Прежде всего, в самом начале своего правления он нанес крупное поражение иллирийскому царю Бардилу в битве у Лихнидского озера (Diod., XVI, 4, 5—7). Именно с Бардилом, возглавлявшим племя дарданов, специалисты связывают включение района Охридского озера в сферу иллирийского влияния18. Благодаря первой важной победе Филипп сумел присоединить охридский район, чем существенно обезопасил свое царство19. Впрочем, несмотря на достигнутые успехи, давление иллирийцев на македонские границы сохранялось20. После внезапной смерти Филиппа возрастание активности иллирийцев на западных рубежах Македонии было вполне предсказуемо. Ситуация на фракийском направлении также не была простой. Благодаря завоевательной деятельности Филиппа фракийские земли вплоть до Дуная были подчинены: местные династы попали в вассальную зависимость, а население обложили данью21. Тем не менее, целостная система обеспечения господства во Фракии создана не была. Македоняне напрямую контролировали лишь крепости в ключевых районах страны, а зависимость фракийских царьков от Филиппа в ряде случаев была очень слабой или же вовсе отсутствовала22. В этих условиях антимакедонское движение могло быстро расшириться и набрать силу, поставив под угрозу не только власть македонского царя над здешними землями, но и безопасность государства Аргеадов, чье ядро, Нижняя Македония, в силу географических особенностей было весьма уязвимо для вторжений из Фракии23.
      Худшим сценарием для Александра было создание антимакедонской коалиции балканских варварских племен и синхронизация их действий на восточном и западном направлениях. О подобной возможности свидетельствовали, прежде всего, события 356 г. до н.э., когда против еще набиравшего силу Филиппа II объединились цари фракийцев, пеонов и иллирийцев (Diod., XVI, 22, 3). Примечательно, что во время кампании 335 г. ’до н.э. иллирийские племена продемонстрировали наличие у них возможности создать союз, направленный против монархии Аргеадов. Нельзя было сбрасывать со счетов и вероятность вступления варварских племен в альянс с греческими противниками Александра24. Вновь обращаясь к более ранним событиям, упомянем о том, что иллирийцы, пеоны и фракийцы, совместно противостоявшие Филиппу в 356 г. до н.э., заключили союзный договор с Афинами (IG, 112, 127). Александр должен был учесть возможность развития событий по данному сценарию, тем более что обстановка в Греции, несмотря на решительные действия, предпринятые сыном Филиппа сразу после восшествия на престол, оставалась явно неспокойной, и новый македонский царь не выпускал ее из поля зрения25. Даже если бы ситуация во Фракии и на иллирийской границе развивалась не столь опасным для Македонии образом, сохранение военной напряженности в этом регионе поставило бы Александра перед необходимостью оставить в Европе крупные военные силы и тем самым уменьшить потенциал армии, отправляемой в Азию26.
      Геополитическая обстановка вынуждала Александра действовать быстро и решительно. Невозможно согласиться с выводами о том, что он в рамках Балканской кампании 335 г. до н.э. предпринял простую показательную военную акцию для запугивания местных варваров27. Перед новым македонским царем стояла гораздо более ответственная и сложная задача: он должен был максимально быстро подавить антимакедонское выступление балканских племен и таким образом защитить территорию самой Македонии от возможного вторжения, сохранить ее статус как ведущей державы Балкан, а также продемонстрировать свою способность сберечь наследие отца и продолжить начатую им войну против Персидского царства. Александру предстояло решать эти важные задачи, используя лишь часть македонских войск и командных кадров. Дело в том, что виднейший военачальник Филиппа II Парменион начиная с весны 336 г. до н.э. находился в Малой Азии, где готовил плацдарм для полномасштабного вторжения в империю Ахеменидов, задуманного Филиппом28. Вместе с Парменионом в Азии находилось около 10 тыс. воинов (Polyaen., V, 44, 4). Это были как наемники, так и собственно македонские подразделения (Diod., XVII, 7, 10). Судя по некоторым косвенным данным, Парменион отсутствовал в Македонии до зимы 335—334 гг. до н.э.29. В период осуществления Александром похода против балканских варварских племен некоторая часть войска, возглавляемая Антипатром, осталась в Македонии (Агг. Anab., I, 7, 6). Антипатр, один из ближайших и опытнейших соратников Филиппа И, в период его правления неоднократно выполнял ответственные задания военного и дипломатического характера, а при отсутствии царя исполнял обязанности регента в Македонии30. Александр, очевидно, возложил на этого виднейшего аристократа обязанность управлять Македонией и в случае необходимости обеспечить контроль над неспокойной Грецией31.
      Лаконичные, но чрезвычайно ценные сведения о действиях македонского царя в тот период времени содержит чудом сохранившийся небольшой фрагмент неизвестного раннеэллинистического исторического сочинения, найденный в Египте в 1906 году. Согласно этому тексту, Корраг, сын Меноита, один из царский «друзей», был поставлен во главе большого войска, которое соответствовало потребностям, имевшимся на границе с Иллирией. Ему было предписано завершить укрепление военного лагеря. В тексте упоминается некая будущая опасность, а также такие географические объекты как Эордея и Элимиотида32. Н. Хэммонд убедительно интерпретировал представленный античный текст как сообщение о кампании 335 г. до н.э. против балканских варваров, в рамках начальной стадии которой Александр оставил часть имевшихся сил под командованием Коррага на иллирийской границе в пределах верхнемакедонских областей Линк или Пелагония, приказав из-за большой вероятности иллирийского вторжения укрепить военный лагерь, после чего сам двинулся через Эордею на юг, в сторону Нижней Македонии33. По мнению исследователя, обнаруженный фрагмент может являться частью несохранившегося сочинения олинфского историка Страттиса, черпавшего данные из дворцового журнала Александра «Эфемерид»34. Несмотря на слабую доказательность последнего предположения, общий вывод Хэммонда о том, что найденный текст является фрагментом утраченного описания Балканской кампании Александра, был поддержан и другими специалистами35.
      Имеющиеся данные позволяют утверждать, что стратегия Александра, выбранная для Балканской кампании, подразумевала обеспечение защиты македонских позиций в Греции и блокирование возможного вторжения иллирийцев. Александр переходил к реши­тельным наступательным действиям лишь на одном направлении. Необходимо отметить, что дополнительную «пикантность» предстоящему походу придавало то, что в нем не участвовали Антипатр и Парменион — лучшие военачальники Филиппа II. Молодой царь должен был рассчитывать преимущественно на свои полководческие способности. К сожалению, у нас нет точных данных о размере войска, непосредственно выступившего в поход вместе с царем. По мнению Хэммонда, несмотря на разделение войска, Александр повел с собой на север около 3 тыс. всадников, 12 тыс. тяжеловооруженных и 8 тыс. легковооруженных пехотинцев, то есть в этой кампании участвовало больше солдат собственно македонского происхождения, чем в знаменитом Восточном походе36. Эти цифры явно завышены и не учитывают как выделение войск Антипатру и Коррагу, так и то, что часть армии вместе с Парменионом все еще находилась в Азии. Ф. Рей полагает, что в наличии у Александра были 2 тыс. гипаспистов, 6 тыс. фалангитов, около полутора тысяч всадников, 3—4 тыс. наемных гоплитов и 4 тыс. легковооруженных пехотинцев37. Эти цифры следует оценивать как более близкие к истине, однако гораздо убедительнее выводы Дж. Эшли, согласно которым Александр взял с собой лишь упомянутые Аррианом при описании военных событий кампании подразделения. Автор предполагает, что корпус Александра был укомплектован верхнемакедонскими таксисами фаланги, легковооруженными пехотинцами, а также кавалерийскими илами из Верхней Македонии, Амфиполя и Ботгиеи и насчитывал в совокупности всего около 15 тыс. воинов преимущественно македонского происхождения. Отмечается, что отправившиеся с царем подразделения лучше других были приспособлены для сражений на пересеченной местности, а успех в предстоящей кампании зависел в большой степени от мобильности и индивидуального мастерства воинов38.
      Ограниченность привлеченных сил не может являться доказательством того, что поход являлся «короткой профилактической войной», масштаб которой был преувеличен Птолемеем, основным источником Арриана, как это указывается в научной литературе39. Сравнительно небольшой размер отправившегося с Александром корпуса свидетельствует, прежде всего, о непростом характере сложившейся стратегической обстановки, вынудившей нового македонского царя разделить свою армию. В то же время, размер войска, задействованного Александром во фракийском походе, вынуждает критично отнестись и к диаметрально противоположным оценкам, согласно которым новый македонский царь осуществлял «кампанию завоевания и покорения», отличную по своему характеру от военных экспедиций Филиппа II в тот же регион40. Александр, судя по всему, намеревался посредством демонстрации своей военной мощи пресечь выход из македонской сферы влияния сообществ, попавших в зависимость при его отце, а также силой распространить подобный формат взаимоотношений на еще неподвластные агрессивно настроенные племена региона, что, учитывая сложную стратегическую обстановку, являлось делом чрезвычайно важным и непростым.
      Имеющиеся данные позволяют полагать, что на начальной стадии развернувшейся военной кампании Александр, оставив Коррага для защиты западной границы от иллирийцев, прошел через Нижнюю Македонию к Амфиполю. Согласно Арриану, этот город стал отправной точкой похода на фракийцев. Указано, что армия выдвинулась в начале весны41, направившись из Амфиполя в земли так называемых «независимых фракийцев». Войска проследовали справа от города Филиппы и горы Орбел, затем пересекли реку Несс и на десятый день достигли горы Гем (Агг. Anab., I, 1, 4—5). Здесь мы сталкиваемся с одной из проблем, существенно осложняющих изучение Балканской кампании Александра. Речь идет о невозможности однозначного сопоставления указанных в источниках географических объектов с современными. В частности, несмотря на то, что Арриан оставил, казалось бы, вполне подробное описание маршрута Александра, его рассказ оставляет много неясностей, и потому единого мнения у исследователей о пути македонской армии нет42. Арриан упоминает, что в районе горы Гем произошло соприкосновение Александра с противником, занявшим вершину и перекрывшим ущелье, через которое шла дорога (Anab., I, 1, 6). Ввиду наличия различных трактовок географической информации Арриана, упоминаемый горный проход локализуется исследователями в районе либо Троянского43, либо Шипкинского44 перевалов. Из сообщения античного автора следует, что Александр, несмотря на попытки противника использовать пускавшиеся с высоты телеги для рассеивания македонского строя, опрокинул фракийцев решительной атакой фаланги, поддержанной с флангов гипаспистами, агрианами и лучниками. Было уничтожено около полутора тысяч варваров, при этом македонянам, несмотря на бегство большей части фракийского войска, удалось захватить сопровождавших его женщин и детей, а также обоз (Ait. Anab., I, 1, 7—13)45. Одержав первую в Балканской кампании победу, Александр, как сообщает Арриан, отправил захваченную добычу в «приморские города» (Anab., I, 2, 1). Цель подобного решения вполне ясна — молодой царь стремился избавиться от всего, что могло отягощать армию, снижая скорость ее передвижения. Перевалив через Гем, Александр, судя по указаниям все того же источника, вторгся в земли трибаллов и подошел к берегам реки Лигин, лежавшей в трех дня пути от Истра, если двигаться через Гем (Anab., I, 2, 1). Упомянутую Аррианом реку исследователи сопоставляют либо с Янтрой46, либо с Росицей, ее притоком47.
      Согласно «Анабасису Александра», правитель трибаллов Сирм, зная о приближении Александра, заранее отправил женщин и детей на остров Певка, располагавшийся на Истре (Дунае). Там же нашли убежище фракийцы, бывшие соседями трибаллов, а также сам Сирм. Большая часть трибаллов отошла к берегам Лигина, уже покинутым македонянами (Агг. Anab., I, 2, 2—3). Видимо, подобным, образом они стремились занять позицию между армией завоевателей и стратегически важным горным проходом, чтобы прервать сообщение противника с Македонией48. Александр не оставил этот маневр без внимания. Узнав о случившемся, он повернул назад и застал трибаллов за разбивкой лагеря. Последние, застигнутые врасплох, построились в лесу, но были выманены оттуда легковооруженной пехотой Александра, после чего подверглись фронтальному удару фаланги и атакам со стороны македонской кавалерии на флагах. Трибаллы были обращены в бегство. Они потеряли в бою 3 тыс. воинов, однако македоняне из-за лесистой местности и наступившей ночи не смогли провести полноценное преследование (Агг. Anab., I, 2, 4—7). Успех данного военного предприятия, безусловно, был обеспечен своевременным получением информации о перемещениях трибаллов и тактическим дарованием Александра, сумевшего выманить противника из леса и подвергнуть его атаке с трех сторон. Немалую роль сыграл и общий стратегический расчет Александра, укомплектовавшего свой экспедиционный корпус подразделениями, способными совершать стремительные марши и эффективно сражаться на пересеченной местности.
      Сообщается, что спустя три дня после сражения при Лигине Александр вышел к Истру (Агг. Anab., I, 3, 1). Здесь его целью стал остров, служивший убежищем для части трибаллов. Локализация данного острова, названного Аррианом и Страбоном Певкой (Агг. Anab., I, 2, 3; Strab., VII, 301), имеет существенное значение для определения маршрута продвижения македонской армии, однако, как и в предыдущих случаях, сопоставление Певки с каким-либо из современных островов проблематично. Одни из ученых, отождествляя занятую трибаллами Певку с одноименным островом в «Священном устье» Дуная (Strab., VII, 305), помещают этот объект неподалеку от места впадения одного из рукавов Дуная в море49. Другая группа специалистов справедливо подчеркивает, что приближение Александра к побережью Черного моря плохо соотносится с остальной информацией о маршруте движения его армии, в связи с чем предполагается, что Певка Арриана находилась достаточно далеко от устья реки, и этот остров невозможно идентифицировать из-за изменения русла Дуная с течением времени50. Как бы то ни было, согласно имеющимся данным, македонский царь предпринял попытку посредством пришедших из Византия военных кораблей высадить на острове десант, что окончилось неудачей из-за активных оборонительных действий неприятеля и неблагоприятных условий местности (Агг. Anab., I, 3, 4; Strab., VII, 301).
      Вскоре Александр провел еще одну военную операцию на берегах Дуная. Как сообщает все тот же Арриан, македонский царь решил атаковать гетов, собравшихся в большом количестве на северном берегу Истра. Отмечается, что у гетов было 4 тыс. всадников и более 10 тыс. пехотинцев. Александр, собрав лодки-долбленки, изъятые у местного населения, а также используя набитые сеном кожаные чехлы для палаток, переправил ночью на северный берег полторы тысячи всадников и 4 тыс. пехотинцев. Утром Александр перешел в наступление. Геты, не выдержав и первого натиска, ушли в пустынные земли, взяв с собой сколько возможно женщин и детей, при этом бросили свой город, доставшийся со всем имуществом македонскому царю (Anab., I, 3, 5—4, 5). Сражение Александра с гетами, учитывая упоминание высоких хлебов, может быть отнесено к июню 335 г. до н.э.51 Географическая локализация событий более трудна, однако исследователи предприняли попытки сопоставить упомянутый Аррианом город с известными гетскими городищами северного Подунавья, первое из которых расположено в районе современного румынского города Зимнича52, а второе — в нйзовьях реки Арджеш53.
      Конечно, нет оснований считать, что Александр нанес гетам по-настоящему мощный удар54. Реальным итогом демонстрации силы нового македонского царя в Придунавье стало последовавшее прибытие послов от местных племен. Арриан упоминает, что явились посланники племен, живших возле Истра, в том числе и послы Сирма, царя трибаллов. Автор приводит также анекдотичный рассказ о встрече Александра с послами кельтов (Anab., I, 4, 6—8)55. В военной кампании возникла пауза, которая объясняется тем, что Александр в течение нескольких недель определял характер взаимоотношений с населением региона, возобновлял или изменял действия союзных договоров с фракийцами, жившими у дельты Дуная, трибаллами и местными греками, определял характер возможных совместных оборонительных мероприятий против гетов и скифов56. Отметим, что неудачно завершившаяся попытка захватить Певку никак не сказалась на общем ходе кампании — Сирм в итоге вынужден был признать гегемонию Александра.
      Далее македонский царь, как сообщается, пошел в земли агриан и пеонов (Агг. Anab., I, 5, 1). Предположительно, агриане населяли верховья Стримона в районе современной Софии57. Каким именно маршрутом двигался Александр от Дуная к агрианам неизвестно, в связи с чем представленные в историографии версии58 следует оценивать как в равной степени убедительные. Арриан пишет, что в период продвижения Александра к землям агриан и пеонов он получил известие о восстании Клита, сына Бардила, поддержанном царем тавлантиев Главкией, а также о желании племени автариатов напасть на македонского царя в момент его продвижения. Указывается, что сложившаяся обстановка вынудила Александра повернуть назад (Anab., I, 5, 1). Высказано предположение, что выступление этих иллирийских племен было неожиданностью для Александра, планировавшего через территории агриан и пеонов возвратиться в Македонию59. Сложно согласиться с данным утверждением, так как прямые указания Арриана о желании замирить иллирийцев до отбытия в Азию (Anab., I, 1, 4), а также сведения о заблаговременном размещении корпуса Коррага у македоно-иллирийской границы позволяют говорить об изначальном намерении Александра предпринять активные действия в отношении западных соседей.
      Тем не менее, ситуация, в которой оказался македонский царь, была весьма непростой. Он должен был противостоять мощной иллирийской коалиции, которую образовали Клит, правивший жившими на территории современного Косово дарданами, и Главкия, возглавлявший тавлантиев — группу племен, населявшую земли в районе нынешней Тираны60. Неизвестно, находились ли с ними в сговоре автариаты. В любом случае это племя, населявшее, как предполагается, земли на севере современной Албании61, заняло явно враждебную позицию. Автариаты во времена Страбона были известны как самое большое и самое храброе из иллирийских племен (VII, 317— 318). Аппиан их называет сильнейшими на суше из иллирийцев (Illyr., 3). Арриан дает диаметрально противоположную характеристику автариатов, упоминая, что царь агриан Лангар, встретившийся с Александром на пути к своим землям, назвал автариатов самым мирным из местных племен, которое можно не брать в расчет (Anab., I, 5, 2—3). При этом мало вероятно, что до встречи с Лангаром молодой царь ничего не знал об автариатах. Александр должен был располагать некоторыми данными о землях македоно-иллирийского пограничья, так как в ранней юности сопровождал Филиппа в его иллирийских походах, а в период размолвки с отцом некоторое время провел в самой Иллирии62. Видимо, Александр обладал общими сведениями об автариатах, не вполне актуальными на тот момент времени, благодаря чему отнесся к замыслам представителей этого племени весьма серьезно. Как бы то ни было, опасения молодого полководца, видимо, нельзя считать беспочвенными: вражеское нападение на растянутую на горных дорогах армию могло привести к тяжелым последствиям.
      Выход из сложившейся ситуации был найден благодаря помощи со стороны агриан и решительным действиям самого молодого македонского царя. Арриан упоминает, что Александр, встретившись с Лангаром, с которым его связывали дружеские отношения еще со времени правления Филиппа, получил от царя агриан заверения в том, что автариаты не представляют большой опасности. В дальнейшем Лангар по просьбе македонского царя совершил опустошительный поход в земли этого племени, вынудив тем самым автариатов отказаться от воинственных планов (Anab., I, 5, 2—4)63.
      Судя по отрывочным данным, в тот же период времени Александр выделил из армии часть сил для самостоятельного выполнения некоего задания. Об этом сообщает второй фрагмент уже упомянутого выше неизвестного раннеэллинистического исторического сочинения. В этом тексте указано, что в период пребывания царя в землях агриан он отправил оттуда Филоту, сына Пармениона, с войском64. Характер сложившейся на тот момент обстановки заставляет признать обоснованным предположение Хэммонда, в соответствии с которым Филота был послан к иллирийской границе, в то время как сам Александр решал ряд важных вопросов взаимодействия с Лангаром65. Видимо, Филоте было поручено выяснить обстановку на предполагаемом пути следования войск и начать противодействие иллирийцам. Действия корпуса Филоты в совокупности с ликвидацией угрозы, исходившей от автариатов, позволили Александру взять ситуацию под контроль и продолжить продвижение на юго-запад.
      Согласно Арриану, после встречи с Лангаром Александр напра­вился к реке Эригон и городу Пелиону, самому укрепленному в стране и занятому в тот момент Клитом (Anab., I, 5, 5). Упомянутый автором Пелион может быть идентифицирован как македонская пограничная крепость, занимавшая стратегически важную позицию между Иллирией и Македонией где-то в районе современной Корчи66. Таким образом, Клит, сын побежденного Филиппом Бардила, перешел к активным действиям в землях к югу от Охридского озера, ранее находившихся под иллирийским контролем67. Возможность попытки дарданов взять реванш в этом ключевом регионе Александр, видимо, предвидел в начале анти македонского выступления варварских племен, в связи с чем и разместил часть войск под командованием Коррага в Верхней Македонии у иллирийской границы. Последнее обстоятельство позволяет объяснить, почему Клит ограничился занятием пограничного Пелиона и не осуществил вторжение в Верхнюю Македонию. Тем не менее, сохранение важной крепости за иллирийцами создавало угрозу осуществления ими набегов на северо-западные районы Македонии в будущем68.
      Александр не мог допустить возникновения данной ситуации. Среди исследователей нет единого мнения о маршруте, которым двигался македонский царь из земель агриан к Пелиону69. В любом случае, путь Александра должен был проходить через области Верхней Македонии, где, очевидно, он смог увеличить численность своего войска70. Наиболее вероятным источником подкреплений следует считать корпус Коррага. Не останавливаясь подробно на военных действиях под Пелионом, весьма подробно описанных Аррианом71 и неоднократно рассматривавшихся исследователями72, отметим, что проходили они в крайне тяжелых условиях. Угроза гибели армии и царя была настолько серьезной, что послужила основой для распространения в Греции слухов о смерти Александра, ставших поводом для волнений73. Благодаря превосходству македонян в военной подготовке и дисциплине, удачным и нестандартным тактическим решениям Александра, включавшим как смелое маневрирование, так и внезапную ночную атаку на неохраняемый лагерь противника, дарданы Клита и тавлантии Главкии были разбиты и отброшены от границ Македонии. Довершило разгром иллирийцев под Пелионом их долгое преследование. Согласно Арриану, македоняне гнали врага вплоть до гор в стране тавлантиев (Anab., I, 6, 11). Расстояние от них до Пелиона, по современным подсчетам, составляло около 100 км74.
      После решения иллирийского вопроса македонский царь стремительно двинулся к Фивам, восставшим против македонской гегемонии. Арриан подробно описывает маршрут и скорость движения македонской армии, указывая, что, проследовав через Эордею и Элимиотиду, Александр перешел через горы Стимфеи и Паравии и на седьмой день прибыл в фессалийскую Пелину. Выступив оттуда, он на шестой день вторгся в Беотию (Anab., I, 7, 5). Таким образом, всего за тринадцать дней было пройдено около 400 км75. Марш оказался настолько стремительным, что, как пишет Арриан, фиванцы узнали о проходе Александра через Фермопилы, когда он с войском был уже в Онхесте (Anab., I, 7, 5). Здесь сказались тренировки времен Филиппа II, в ходе которых личный состав македонской армии обучался проходить значительное расстояние без использования в обозе большого количества повозок (Front. Strat., IV, 1, 6; Polyaen., IV, 2, 10)76. Быстрому продвижению армии должно было отчасти способствовать и то, что местность, через которую проходил маршрут, позволяла обеспечить армию продовольствием (в виде продуктов животноводства) и вьючным скотом77. Согласно Диодору, Александр подошел к Фивам с армией, насчитывавшей более 30 тыс. пехотинцев и не менее 3 тыс. конницы. Указывается, что это были воины, ходившие в походы вместе с Филиппом (XVII, 9, 3). Иными словами, македонский царь привел к Фивам практически всю полевую армию своего отца78. С учетом этих данных неслучайным представляется замечание Арриана, что Александр в Онхесте был «со всем войском» (Anab., I, 7, 5), как и упоминание Диодором прибытия македонского царя из Фракии «со всеми силами» (XVII, 9, 1). Возможно, Александр сумел по пути в Фивы собрать воедино все свое войско, чтобы использовать его мощь для захвата одного из сильнейших полисов Греции. В качестве косвенного подтверждения этого вывода могут быть использованы данные Полиэна, называющего Антипатра одним из участников осады Фив (IV, 3, 12), хотя его сведения, как и другие доводы в пользу личного присутствия этого старого соратника Филиппа, вызывают некоторые сомнения79. Антипатр вполне мог ограничиться отправкой подкреплений царю, оставшись руководить делами в Македонии. Объединение армии должно было произойти еще в период продвижения царя по землям Верхней Македонии, причем необходимо заметить, что темп продвижения Александра к Фивам оставался чрезвычайно высоким. Это могло быть обеспечено благодаря выдвижению сил Антипатра навстречу царю, через гонцов отдавшему соответствующее распоряжение. Объединенное македонское войско, как известно, сумело захватить и разрушить Фивы, что привело к существенному укреплению власти Александра над устрашенной Грецией80. Ключевую роль в этом сыграло невероятно быстрое появление македонской армии под Фивами, позволившее изолировать фиванцев и подавить антимакедонское выступление греков в зародыше81.
      Подводя итог рассмотрению весенне-летней кампании 335 г. до н.э., проведенной Александром против фракийцев и иллирийцев, не согласимся с ее излишне критичной оценкой, озвученной Э. Ф. Блоедовым82. Напротив, Балканская кампания должна быть оценена как успешная по любым критериям83. Во Фракии новый царь Македонии сумел возобновить прежние зависимые отношения с одними племенами и распространить македонскую гегемонию на сообщества, до того сохранявшие самостоятельность. Особенно удачным было решение иллирийской проблемы, стоявшей перед Филиппом II в течение большей части его правления: как отмечено исследователями, прямым следствием победы Александра под Пелионом стала спокойная обстановка на иллйрийской границе в течение всего периода правления великого завоевателя84. Без сколь-нибудь существенных потерь Александр одержал верх над противниками, которых ни в коей мере нельзя назвать слабыми, чем раскрыл свое высокое полководческое дарование85.
      Молодой македонский царь блестяще справился с первым серьезным испытанием в своей самостоятельной полководческой карьере. Важно, что совершено это было без помощи со стороны лучших военачальников Филиппа, задействованных в тот промежуток времени на других направлениях. Конечно, получить исчерпывающее представление о стратегии Александра в Балканской кампании 335 г. до н.э. нельзя из-за ограниченности Источниковой базы и невозможности однозначного сопоставления указанных в античной письменной традиции топонимов с современными географическими объектами. Тем не менее, комплекс имеющихся данных позволяет охарактеризовать стратегию кампании как смелую и, вместе с тем, хорошо продуманную. Она подразумевала разделение армии на три автономных части, перед каждой из Которых стояла особая задача. Первую часть войска, размещенную в Македонии, возглавил Антипатр, в чью зону ответственности входила также Греция. Корраг во главе крупных сил расположился в районе македоно-иллирийской границы для защиты Верхней Македонии от возможного вторжения. Сам Александр с отборными и наиболее подвижными подразделениями совершил поход против восставших фракийцев и иллирийцев, пройдя по высокой неправильной параболе от северо-восточной границы Македонии до ее западных рубежей. Сильной стороной выбранной молодым царем стратегии было то, что она предусматривала как разделение армии, так и осуществление «выхода» из этой комбинации посредством последовательного объединения частей войска для разгрома иллирийцев и совместного молниеносного броска на Фивы. Александр продемонстрировал, что является достойным наследником своего отца, способным сохранить его завоевания в Европе и приступить к реализации неосуществленных планов Филиппа, связанных с захватом владений империи Ахеменидов.
      Примечания
      Работа подготовлена в рамках Государственного задания №33.6496.2017/БЧ.
      1. Аппиан, находя много общего между Цезарем и Александром, пишет об их сопоставлении как о распространенном и оправданном явлении (В.С., II, 149). Плутарх, как известно, в своих «Сравнительных жизнеописаниях» поместил биографии этих военачальников в паре.
      2. ROBERTS A. Napoleon the Great. London. 2014, p. 12.
      3. JOHNSTON R.M. The Corsican: A Diary of Napoleon’s Life in His Own Words. N.Y. 1910, p. 498.
      4. BILLOWS R. Polybius and Alexander Historiography. In: Alexander the Great in Fact and Fiction. Oxford. 2000, p. 295.
      5. БЕЛОХ Ю. Греческая история T. 2. M. 2009, с. 432—433.
      6. См.: GABRIEL R.A. The Madness of Alexander the Great: And the Myth of Military Genius. Barnsley. 2015.
      7. УОРТИНГТОН Й. Филипп Македонский. СПб.-М. 2014, с. 242; ВЕРШИНИН Л.Р. К вопросу об обстоятельствах заговора против Филиппа II Македонского. — Вестник древней истории. 1990, № 1, с. 139.
      8. БОРЗА Ю.Н. История античной Македонии (до Александра Великого). СПб. 2013, с. 293; BOSWORTH А.В. A Historical Commentary on Arrian’s History of Alexander. Oxford. 1980, vol. p. 45—46; HAMMOND N.G.L. ТЪе Genius of Alexander the Great. London. 1998, p. 25; DEMANDT A. Alexander der Grosse. Leben und Legende. München. 2013, S. 76.
      9. BOSWORTH A.B. Op. cit., p. 51; PAPAZOGLOU F. The Central Balkan Tribes in Pre- Roman Times: Triballi, Autariatae, Dardanians, Scordisci and Moesians. Amsterdam. 1978, p. 25.
      10. HAMMOND N.G.L. Alexander’s Campaign in Illyria. — The Journal of Hellenic Studies. 1974, vol. 94, p. 77.
      11. Район их традиционного расселения располагался к западу от Искара, однако к указанному времени трибаллы, возможно, сместились на восток, к Добрудже. См.: DELEV Р. Thrace from the Assassination of Kotys I to Koroupedion. — A Companion to Ancient Thrace. Oxford. 2015, p. 51.
      12.     ДЕЛЕВ П. Тракия под македонска власт. — Jubilaeus I: Юбелеен сборник в памет на акад. Димитьр Дечев. София. 1998, с. 39.
      13. См.: GREENWALT W.S. Macedonia, Illyria and Epirus. In: A Companion to Ancient Macedonia. Oxford. 2010, p. 292; LANE FOX R. Philip’s and Alexander’s Macedon. In: Brill’s Companion to Ancient Macedon: Studies in the Archaeology and History of Macedon, 650 BC - 300 AD. Leiden. 2011, p. 369-370.
      14. GREENWALT W.S. Op. cit., p. 294.
      15. ШОФМАН A.C. История античной Македонии. Казань. 1960, ч. I, с. 117.
      16. УОРТИНГТОН Й. Ук. соч., с. 31.
      17. GREENWALT W.S. Op. cit., p. 280.
      18. HAMMOND N.G.L. Illyrians and North-west Greeks. In: The Cambridge Ancient History. Vol VI. Cambridge. 1994, p. 428-429; GREENWALT W.S. Op. cit., p. 284.
      19. БОРЗА Ю.Н. Ук. соч., с. 272; WILKES J.J. The Illyrians. Oxford. 1992, p. 120.
      20. БОРЗА Ю.Н. Ук. соч., с. 273; ERRINGTON R.M. A History of Macedonia. Oxford. 1990, p. 42; WILKES J.J. Op. cit., p. 120-121; BILLOWS R.A. Kings and Colonists: Aspects of Macedonian Imperialism. Leiden. 1995, p. 4.
      21. УОРТИНГТОН Й. Ук. соч., с. 175.
      22. ДЕЛЕВ П. Op. cit., с. 40—42; ПОПОВ Д. Древна Тракия. История и култура. София. 2009, с. 115.
      23. ХАММОНД Н. История Древней Греции. М. 2008, с. 564—565.
      24. LONSDALE D.J. Alexander the Great: Lessons in strategy. L.-N.Y. 2007, p. 111—112.
      25. FARAGUNA M. Alexander and the Greeks. In.: Brill’s companion to Alexander the Great. Leiden-Boston. 2003, p. 102—103.
      26. ASHLEY J.R. The Macedonian Empire: The Era of Warfare under Philip II and Alexander the Great, 359 - 323 BC. Jefferson. 1998, p. 167.
      27. GEHRKE H.-J. Alexander der Grosse. Miinchen. 1996, S. 30; DELEV P. Op. cit., p. 52.
      28. УОРТИНГТОН Й. Ук. соч., с. 241; ХОЛОД М.М. Начало великой войны: македонский экспедиционный корпус в Малой Азии (336—335 гг. до н.э.). — Сборник трудов участников конференции: «Война в зеркале историко-культурной традиции: от античности до Нового времени». СПб. 2012, с. 3.
      29. HECKEL W. The marshals of Alexander’s empire. L.-N.Y. 1992, p. 13.
      30. THOMAS C.G. Alexander the Great in his World. Oxford. 2007, p. 152—153.
      31. HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. A History of Macedonia. Vol. III: 336-167 BC. Oxford. 1988, p. 32.
      32. Cm.: HAMMOND N.G.L. A Papyrus Commentary on Alexander’s Balkan Campaign. In: Greek, Roman and Byzantine Studies. 1987, vol. 28, p. 339—340.
      33. Ibid., p. 340-341.
      34. Ibid., p. 344—346; EJUSD. Sources for Alexander the Great. Cambridge. 1993, p. 201-202.
      35. Cm.: BOSWORTH A.B. Introduction. In: Alexander the Great in Fact and Fiction. Oxford. 2000, p. 3, anm. 4; BAYNHAM E. The Ancient Evidence for Alexander the Great. In: Brill’s companion to Alexander the Great. Leiden-Boston. 2003, p. 17, anm. 6; cp.: ИЛИЕВ Й. Родопите и тракийският поход на Александър III Велики от 335 г. пр. ХР. In: Личността в историата. Сборик с доклади и съобщения от Националната научна конференция на 200 г. от рождението на Александър Екзарх, Захарий Княжески и Атанас Иванов. Стара Загора. 2011, с. 279—281.
      36. HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., р. 32.
      37. RAY F.E. Greek and Macedonian Land Battles of the 4th Century BC. Jefferson. 2012, p. 139.
      38. ASHLEY J.R Op. cit., 167.
      39. NAWOTKA K. Alexander the Great. Cambridge. 2010, p. 96.
      40. ASHLEY J.R. Op. cit., 167.
      41. Видимо, в начале апреля. См.: HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 34.
      42. См.: ФОР П. Александр Македонский. M. 2011, с. 39; PAPAZOGLOU F. Op. cit., р. 29—30; BOSWORTH А.В. A Historical Commentary on Arrian’s..., p. 54; HAMMOND N.G.L. Some Passages in Arrian Concerning Alexander. — The Classical Quarterly. 1980, vol. 30/2, p. 455-456; ASHLEY J.R. Op. cit., p. 167; NAWOTKA K. Op. cit., p. 96; WORTHINGTON I. By the Spear: Philip II, Alexander the Great, and the Rise and Fall of the Macedonian Empire. Oxford. 2014, p. 128; ИЛИЕВ Й. Op. cit., с. 279.
      43. ФОР П. Ук. соч., с. 39; BOSWORTH А.В. A Historical Commentary on Arrian’s..., p. 54; ASHLEY J.R. Op. cit., p. 168; O’BRIEN J. Alexander the Great: The Invisible Enemy. L.-N.Y. 1994, p. 48;
      44. ГРИН П. Александр Македонский. Царь четырех сторон света. М. 2005, с. 86; HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 34; BURN A.R. The Generalship of Alexander. In: Greece and Rome. 1965, vol. 12/2, p. 146; RAY F.E. Op. cit., p. 139; WORTHINGTON I. Op. cit., p. 128; DEMANDT A. Op. cit., S. 97.
      45. Возможные реконструкции хода этого сражения см.: BOSWORTH А.В. A Historical Commentary on Arrian’s..., p. 56-57; HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 35; ASHLEY J.R. Op. cit., p. 168-169; RAY F.E. Op. cit., p. 139-140; HOWE T. Arrian and “Roman” Military Tactics. Alexander’s campaign against the Autonomous Tracians. In: Greece, Macedon and Persia: Studies in Social, Political and Military History in Honour of Waldemar Heckel. Oxford. 2014, p. 87—93.
      46. ДРОЙЗЕН И. История эллинизма. T. 1. Ростов-на-Дону. 1995, с. 101; ГРИН П. Ук. соч., с. 87; BOSWORTH А.В. A Historical Commentary on Arrian’s..., p. 56; PAPAZOGLOU F. Op. cit., p. 30-31.
      47. HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 35; NAWOTKA K. Op. cit., p. 96.
      48. ASHLEY J.R. Op. cit., p. 169.
      49. АГБУНОВ M.B. Античная лоция Черного моря. М. 1987, с. 146; ЯЙЛЕНКО В.П. Очерки этнической и политической истории Скифии в V—III вв. до н.э. — Античный мир и варвары на юге России и Украины: Ольвия. Скифия. Боспор. Запорожье. 2007, с. 82.
      50. BOSWORTH А.В. A Historical Commentary on Arrian’s..., p. 57; PAPAZOGLOU F. Op. cit., p. 32.
      51. HAMMOND N.G.L. Alexander’s Campaign in Illyria, p. 80.
      52. GRUMEZA I. Dacia. Land of Transylvania, Cornerstone of Ancient Eastern Europe. Lanham-Plymouth. 2009, p. 27.
      53. НИКУЛИЦЭ И.Т. Геты IV—III вв. до н.э. в Днестровско-Карпатских землях. Кишинёв. 1977, с. 125.
      54. ПОПОВ Д. Ук. соч., с. 116.
      55. Видимо, информация об этом восходит к Птолемею. Cp.: Strab., VII, 302. Об этом см. также: BOSWORTH А.В. A Historical Commentary on Arrian’s..., p. 51; cp.: HAMMOND N.G.L. Alexander’s Campaign in Illyria, p. 77.
      56. HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 38; О специфике установленного Александром в регионе режима также см.: БЛАВАТСКАЯ Т.В. Западнопонтийские города в VII—I веках до н.э. М. 1952, с. 89—90; DELEV Р. Op. cit., р. 52.
      57. ДРОЙЗЕН И. Ук. соч., с. 104; BOSWORTH А.В. A Historical Commentary on Arrian’s..., p. 65; HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 39-40; О районе расселения агриан подробнее см.: ДЕЛЕВ П. По някои проблеми от историята на агрианите. — Известия на Исторически музей Кюстендил. Т. VII. Кюстендил. 1997, с. 9-11.
      58. ФУЛЛЕР ДЖ. Военное искусство Александра Македонского. М. 2003, с. 249; ФОР П. Ук. соч., с. 39; BOSWORTH А.В. A Historical Commentary on Arrian’s..., р. 65-68; HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 40; ASHLEY J.R. Op. cit., p. 171.
      59. ГАФУРОВ Б.Г., ЦИБУКИДИС Д.И. Александр Македонский и Восток. М. 1980, с. 83; ASHLEY J.R. Op. cit., p. 171; NAWOTKA K. Op. cit., p. 98.
      60. HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 40.
      61. HAMMOND N.G.L. Alexander’s Campaign in Illyria, p. 78.
      62. HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 41.
      63. Предположение о том, что вместе с Лангаром в этом походе участвовал Александр (см.: ГАФУРОВ Б.Г., ЦИБУКИДИС Д.И. Ук. соч., с. 83) следует признать слабо обоснованным.
      64. Цит. по: HAMMOND N.G.L. A Papyrus Commentary on Alexander’s Balkan Campaign, p. 340.
      65. Ibid., p. 342-343.
      66. ФОР П. Ук. соч., с. 39; HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 41; WILKES J.J. Op. cit., p. 123.
      67. WILKES J.J. Op. cit., p. 124.
      68. ASHLEY J.R. Op. cit., p. 171.
      69. Cm.: BOSWORTH A.B. A Historical Commentary on Arrian’s..., p. 68; HAMMOND N.G.L., WALBANK F.W. Op. cit., p. 40-41.
      70. HAMMOND N.G.L. Alexander the Great: King, Commander and Statesman. London. 1981, p. 49; ASHLEY J.R. Op. cit., p. 171.
      71. Cm.: Arr. Anab., I, 5, 5—6, 11.
      72. ДРОЙЗЕН И. Ук. соч., с. 105-108; ФУЛЛЕР ДЖ. Ук. соч., с. 249-252; ГРИН П. Ук. соч., с. 88—91; HAMMOND N.G.L. Alexander’s Campaign in Illyria, p. 79—85; BOSWORTH A.B. A Historical Commentary on Arrian’s..., p. 71—73; ASHLEY J.R. Op. cit., p. 171-173; RAY F.E. Op. cit., p. 141-142.
      73. Cm.: Arr. Anab., I, 7, 2; Согласно Юстину, Демосфен утверждал, что Александр и вся его армия погибли в бою против трибаллов, и даже представил свидетеля, якобы раненного в фатальном для македонского царя сражении (XI, 2, 8—10).
      74. HAMMOND N.G.L. The Genius of Alexander the Great, p. 39.
      75. KEEGAN J. The Mask of Command. N.Y. 1987, p. 72; HAMMOND N.G.L. The Genius of Alexander the Great, p. 44; WORTHINGTON I. Demosthenes’ (in)activity during the reign of Alexander the Great. In: Demosthenes: statesman and orator. L.-N.Y. 2000, p. 92.
      76. Это было нацелено, прежде всего, на обеспечение высокой мобильности войск в условиях горной местности. См.: ENGELS D.W. Alexander the Great and the Logistics of the Macedonian Army. Berkeley-Los Angeles. 1978, p. 22—23.
      77. HAMMOND N.G.L. The Genius of Alexander the Great, p. 44.
      78. Согласно тому же Диодору, в битве при Херонее войско Филиппа состояло из более 30 тыс. пехотинцев и не менее 2 тыс. всадников (XVI, 85, 5).
      79. HECKEL W. Op. cit., р. 32.
      80. Подробнее см.: КУТЕРГИН В.Ф. Беотийский союз в 379—335 гг. до н.э.: Исторический очерк. Саранск. 1991, с. 164.
      81. GEHRKE H.-J. Op. cit., S. 31.
      82. BLOEDOW E.F. The Balkan Campaign of Alexander the Great in 335 BC. In: The Thracian World at Crossroads of Civilization. Bucharest. 1996, p. 166.
      83. ASHLEY J.R. Op. cit., p. 174.
      84. HAMILTON J.R. Alexander’s Early Life. In: Greece and Rome. Second Series. 1965, 12/2, p. 123; GREENWALT W.S. Op. cit., p. 295.
      85. HAMMOND N.G.L. The Genius of Alexander the Great, p. 39.
    • "Друзья царя" в эллинистической монархии
      By Saygo
      Зарапин Р. В. Друзья царя в эллинистической монархии // Вестник РУДН, серия Всеобщая история, 2009, № 3, C. 6-25.
    • Зарапин Р. В. Друзья царя в эллинистической монархии
      By Saygo
      Зарапин Р. В. Друзья царя в эллинистической монархии // Вестник РУДН, серия Всеобщая история, 2009, № 3, C. 6-25.
      В эпоху эллинизма царь являлся не просто олицетворением государства, но и жизненно необходимым элементом его существования, высшим чиновником с неограниченной компетенцией. Конечно, всеми государственными вопросами монарх лично заниматься не мог. Именно для осуществления политики государства и создавался аппарат центрального и местного управления, во всех эллинистических государствах состоящий из людей, известных как «друзья» и «родственники» царя. Институт «друзей» царя существовал и в доэллинистической Македонии (getairoi tou basileos), и в Римской империи (amici principi или amici Augusti), а у Птолемеев «друзья царя» (filoi tou basileus) появляются уже в текстах конца IV в. до н.э. Л. Мурен приводит сведения о двадцати трех «друзьях царя», живших в конце IV — начале II в. до н.э.1. Семеро из них (Никанор (PP, II, 2169; PP, VI, 14616), Селевк (PP, VI, 14625; PP, VI, 16094), Андроник (PP, VI, 10062a; PP, VI, 14582), Киллес (PP, II, 2164; PP, VI, 14609), Аргайос (PP, VI, 14587), македонец Калликрат (PP, VI, 14606) и Деметрий Фалерский (PP, VI, 16514, 16742)) были «друзьями» Птолемея I; один (Сострат Книдский (PP, I, 185; PP, VI, 16555)) служил и Птолемею I, и Птолемею II; четверо (Антигон (PP, VI, 14583), Калликрат Самосский (PP, I, 894; PP, III, 5164; PP, IV, 10086; PP, VI, 14607), Пелопс (PP, VI, 14618) и Дионисий (PP, VI, 14599)) находились при дворе Птолемея II. Деятельность Аполлодора (PP, VI, 14585, 14888) относится ко времени Птолемеев II и III; Антиоха (PP, III, 4999; PP, VI, 14584), Кастора (PP, VI, 14608) и Симмия (PP, VI, 14628) — ко времени Птолемея III; Афениона (PP, VI, 14578) — к эпохе Птолемея III и Птолемея IV. Наконец, еще шестеро «друзей царя» служили Птолемею IV: это Сосибий (PP, I, 48; PP, II, 2179; PP, III, 5272; PP, IV, 10100; PP, VI, 17239), Птолемей, сын Хризерма (PP, III, 5238; PP, VI, 14624), Агафокл, Формион (PP, VI, 14635), Аристократ (PP, VI, 14591) и Птоле­мей Александриец (PP, VI, 14693).

      Македонский кавалерист в беотийском шлеме с Сидонского саркофага (IV в. до н. э.)
      По своей природе институт «друзей царя» носит общеэллинистический характер; носители этого титула, как мы увидим впоследствии, были отмечены не только в Египте, но в государстве Селевкидов, Пергаме, Вифинии2 и других странах региона. В отечественной историографии появление «друзей царя» рассматривается как начальный этап складывания эллинистического чиновничества на основе армии3.
      Одним из основных источников этого института является македонская традиция. Воины в доэллинистической Македонии являлись настоящими друзьями (гетайрами) царя, помогавшими ему не только службой, но и советом, и высказывавшими свое мнение публично. Институт гетайров — след архаичных греческих обычаев, существовавших с древнейших времен4, — в практически неизменном виде сохраняется до последней трети IV в. до н.э.
      Многочисленные источники содержат упоминания о «друзьях», служивших правителям в древности (Ael. Var. hist., XIII, 4; Plut. Pelop., XXVII; Homer. Il., D, 204, 523; E, 663; Z, 170, 260). Есть данные и о «друзьях» Филиппа (Iust., XI, 1, 5), которые были равными царю по крови и рангу5. Среди этих «друзей» выделяются Парменион, Антипатр (который служил еще Пердикке), Алкимах, Клит, Аттал. О степени их влияния мы можем судить, зная, что Пармениона и Аттала Филипп посылает в первый «пробный» поход в Азию (Diod., XVI, 89; 91, 2; XVII, 2, 4; 5—6), доверяя им войско, то есть фактически уступая свои функции командующего. При Александре этот институт переживает серьезные изменения, продиктованные в первую очередь сменой этнической опоры царской власти. На первом этапе похода в круг «друзей» Александра входили в основном представители верхнемакедонской (Кратер, Пердикка) и столичной (Гефестион, Леоннат, Лисимах) знати; некоторые из них были «друзьями» еще Филиппа (так называемая «старая гвардия»6 — Аттал, Парменион, Филота, Антипатр, Антигон), а некоторые — ровесниками самого Александра7. Они разделяли все заботы царя и имели доступ ко всем политическим делам (Arr. Anab., II, 7, 2; 25, 1). Национальные и социальные рамки круга «друзей» позднее были царем значительно расширены; места ближайших советников занимают Птолемей, Гарпал, Неарх, Лаомедон, Эригий (последние трое — греки); следует обратить внимание на включение Александром в число «друзей» врача, спасшего ему жизнь (Diod., XVIII, 31, 4), и доступ в конницу гетайров варваров (Arr. Anab., VII, 6, 3—5; Curt., VI, 11, 11). Александр Македонский еще советуется со своими воинами на берегу Инда (Arr., V, 25) и в Описе (Arr., VII, 9, 1; Diod., XVII, 79; Plut. Alex., XLIX; Curt., VI, 9), однако после окончания восточного похода функции этих советчиков становятся столь узкими, что Ф. Шахермейр небезосновательно называет «друзей» «послушными марионетками» Александра8. Свою роль играет и смена элит, когда в руководство империей проникает все больше и больше греков и персов (Iust., XII, 12; Plut. Alex., 71).
      В этой связи нельзя не остановиться на карьере Птолемея, который становится приближенным Александра и входит в круг его «друзей» еще в Македонии (Plut., Alex., 10). В битве при Иссе наряду с Пердиккой, Кеном, Мелеагром и Аминтой он командует своим войском (Curt., III, 9, 7); приводит к Оксу наемников (Curt., VII, 10, 11); пытается остановить царя и удерживает его вместе с Пердиккой, Лисимахом и Леоннатом, когда тот пытается убить Клита (Curt., VIII, 1, 45—46); дежурит у царских покоев (Curt., VIII, 6, 22); во время Индийского похода (Curt., VIII, 10, 21; 13, 18—19) и после него (Curt., IX, 10, 6—7) командует отдельным подразделением. Именно за ним ухаживает Александр после ранения Птолемея во время индийского похода (Curt., IX, 8, 22—27; Iust., XII, 10, 3).
      Сам Птолемей обзаводится «друзьями» еще в период борьбы за власть в Египте после первого раздела сатрапий между диадохами (Diod., XVIII, 14, 2; 28, 6; 33, 4—5). Сословный состав его «друзей» традиционен для эпохи эллинизма — это изгнанники, артисты, философы, доктора, ученые, принимающие активное участие в политической жизни страны9. Отношения между Птолемеем и его «друзьями», как и во всех эллинистических монархиях, основывались на взаимодоверии и взаимопомощи (Diod., XXI, 12). Этот титул является личным (см., напр., OGIS, 256; Plut. Alex., 41—42), и выбор «друзей» производился исключительно царем: это верно как для Птолемеев (прямое указание: Plut. De exilio, 601), так и для Селевкидов (I Macch., 10, 65). Царь мог «унаследовать» друзей своего отца; наиболее характерный пример в истории эллинистического Египта — Афенион, служивший Птолемею III, Птолемею IV и Птолемею V (Jos. Ant. Jud., XII, 171); Аполлодор, Аристократ и Птолемей Александриец также продолжили служить преемнику того царя, который даровал им титул «друга». Подобная практика была свойственна и Селевкидам (RC, 32). Вероятно, такой преемственности способствовал институт соправления, распространенный и у Птолемеев, и у Селевкидов. С другой стороны, царь в любой момент мог избавиться от неугодных ему «друзей» и отобрать все дары: это происходит с Деметрием Фалерским (Diog. Laert., V, 78) и «другом» Птолемея VI Галастом (Diod., XXXIII, 20); аналог этому мы видим и у Селевкидов (Diod., XXXIV, 3).
      Деятельность «друзей царя» была весьма многогранна. Можно выделить несколько ее направлений. В конце IV — начале III в. до н.э. почти все «друзья царя» были так или иначе связаны с военными походами, причем некоторые, такие, как завоеватель Келесирии и Финикии Никанор (Diod., XVIII, 43, 2; App. Syr., 52), являлись стратегами. Приведем несколько примеров.
      Селевк, бежавший от Антигона Одноглазого к Птолемею, считается одним из инициаторов создания в 316 г. до н.э. коалиции Птолемея, Кассандра и Лисимаха против Антигона (Diod., XIX, 56—58; App. Syr., 53; Paus., I, 6, 4); во время собственно войны с Антигоном он не только осуществлял командование, но патрулировал с флотом финикийский берег (Diod., XIX, 58, 5—6), готовил морскую экспедицию в Ионию и Лидию и в 315 г. до н.э. непосредственно вел осаду Эритры (Diod., XIX, 60, 3—4), являлся инициатором отправки на Пелопоннес экспедиции Поликлета (PP, V, 13784) с 50 кораблями (Diod., XIX, 62, 4—5; 64, 4), захватил кипрские города Керинею и Ларетос, добился поддержки действий коалиции со стороны царя Стасиойка из Мариона, принял меры против вторжения династа Аматуса, осадил Китион (Diod., XIX, 62, 2) и принял участие в экспедициях на Лемнос (Diod., XIX, 68, 3) и Кос (Diod., XIX, 68, 4). Он подтолкнул Птолемея к завоеванию Келесирии (Diod., XIX, 80, 3), вместе с будущим царем Египта командовал египетскими войсками в операции против Деметрия Полиоркета в 312 г. до н.э. (Diod., XIX, 81, 5) и в битве при Газе (Diod., XIX, 83—85), которая в итоге позволила ему претендовать на восстановление в Вавилоне и получить войска от Птолемея (Diod., XIX, 86, 5; 90—91; Porph. in Hieron. Comm. in Dan., XI, 5 (FGH, 260, F. 42); App. Syr., 54; Paus., I, 16, 1; Liban. Orat., XI, 82; FGH, 239)10. Другой друг и стратег Птолемея, Киллес, должен был после битвы при Газе изгнать Деметрия Полиоркета из Сирии, однако был захвачен в плен (Diod., XIX, 86, 1—2)11. Аргайос и македонец Калликрат в 310 г. до н.э. были посланы в карательную экспедицию против царя Саламина Кипрского — Никокреона — вместе с войсками стратега Кипра Менелая (PP, VI, 14537) осадили его дворец, и Никокреон покончил жизнь самоубийством12.
      Военная сторона деятельности была важной и для «друзей» Птолемея II. Так, Антигон около 275 г. до н.э. навербовал для египетской армии кельтских наемников (Scholia Kallimach. Hymn. Delos vv. 175—187; Paus., I, 7)13, а Пелопс, вероятно, командовал гарнизоном14. К ним примыкает наварх Калликрат Самосский (RC, 14; OGIS, I, 29; Poseidippos in Athen., VII, 318d), о деятельности которого на этом посту четких данных мы не имеем15. Полководцы есть и среди друзей Птолемея IV: Сосибий, о влиянии которого на государственные дела будет сказано позже, помимо прочего, выступил с армией против Антиоха III (Polyb., V, 63, 1; 63, 4; 65, 9; 66, 8; 67, 1; 67, 3), а в битве при Рафии вместе с Андромахом (PP, II, 2150) командовал фалангой, которая сыграла решающую роль в победе Птолемея IV (Polyb., V, 83, 3; 85, 9). Очевидно, его деятельность не сводилась к простому исполнению приказов: он принимал участие и в планировании операций, свидетельством чего является приписываемый ему (правда, неудачный) план по спасению соперника Антиоха — Ахея, окруженного в цитадели Сард (Polyb., VIII, 15, 2; 15, 4; 15, 6—7; 17, 6).
      Нельзя сказать, что и после 205 г. до н.э. военные исчезают из числа «друзей» царя: друг Птолемея VI, принц Афамании Галаст в 152—145 гг. до н.э. во главе египетских войск воевал в Сирии против Деметрия I, Деметрия II и Александра Балы (Diod., XXXIII, 20); Египтянин (Plut. Pomp., 77) Ахилла, amicus regis Птолемея XIII (Caes. Bell. Civ., III, 104, 1; PP, II, 2154; PP, VI, 14594; ATPE, 029), отвечал за армию (App. Bell. Civ., II, 84; Caes., loc. cit), занимал должности praefectus regius (Caes., III, 104, 2), стратега (Plut. Caes., 49) и стратиарха (Dio Cass., XLII, 4, 1); он же возглавил заговор против Помпея, в котором непосредственное участие принимали войска (Plut. Pomp., 77—78).
      К военной стороне деятельности «друзей царя» примыкает внешнеполитическая. Зафиксировать их посольские и представительские функции чрезвычайно важно в свете подчеркнутого ранее персонального характера эллинистической монархии; исполнение таких функций должно было свидетельствовать о не меньшем доверии со стороны царя, чем руководство армией. Друг Птолемея II Калликрат Самосский около 262—260 гг. до н.э. находился с царской миссией в Милете (RC, 14, l.9), а позже совершил поездку в Палестину (PCZ, I, 59006, ll.21-22, 38-40; P. Mich. Zen., 100), хотя о ее официальном характере уверенно говорить нельзя. Несколько позже Афенион был послан царем в Иерусалим, чтобы потребовать уплаты налогов от первосвященника Онии (Jos. Ant. Jud., XII, 159; 171)16. Уже упоминавшийся Сосибий после победы при Рафии в 217 г. до н.э. ездил в Антиохию, где ратифицировал мирный договор между Птолемеем IV и Антиохом III (Polyb., V, 87, 5; 87, 8).
      Такая деятельность «друзей царя» также не является удивительной, поскольку зафиксирована в Египте и во II—I вв. до н.э. Нумений в начале 168 г. до н.э. находился с миссией на Крите (ICr., IV, 208A, l.4-5), а позже ездил в Рим, чтобы поблагодарить сенат за вмешательство, которое привело к отступлению Антиоха IV из Египта (Polyb., XXX, 16; Liv., XLV, 13, 4—8); друг Марка Антония Алекс, или Александр (Jos. Bell. Jud., I, 393; Ant. Jud., XV, 197; PP, VI, 14484; ATPE, 031), ездил по его поручению к царю Ироду (Plut. Anton., 72). Она зафиксирована и в других эллинистических государствах. Так, друг Птолемея IV Формион, вероятно, прибыл в Египет с посланием от Филиппа V (OGIS, I, 81, ll.5-6, 14)17.
      «Друзья царя» имели большой вес и при решении вопросов внутриполитического характера. Нередко они занимали важнейшие государственные посты, такие, как губернатор Киликии Антиох (Hieron. Comm. in Dan., XI, 9 (FGH, 260. F.43)), отмечаемый в источниках в 246/5 г. до н.э. (PP, III, 4999; PP, VI, 14584; ATPE, 014) и иногда отождествляемый с Антиохом, сыном Кратида — эпонимным жрецом Александрии. Однако среди «друзей царя» преобладали носители дворцовых титулов: друг Птолемея IV (Polyb., V, 38, 6; XV, 34, 4; Plut. Kleom., 33) логограф Птолемея III (P. Oxy., XX, 2258) Сосибий, сын Диоскурида, в 243—240 гг., вероятно, был диойкетом (SB, III, 7178, ll.1, 10; PCZ, III, 59368, ll.1, 8, 12 (= SB, III, 6769), PSI, V, 524, l.1); друзья Птолемея XIII Потин и Ахилла называются «постельничими» (kateunastes) и «воспитателями» (tithenos) (Plut. Pomp., 77). Важно, что еще в III в. до н.э. «друзья царя» занимаются по поручению Птолемеев экономикой страны. Единственное, однако весьма показательное упоминание об этом связывается с Калликратом, которому должность наварха не мешала потребовать от диойкета Аполлония (PP, I, 16) через одного из его подчиненных, Зоила (PP, I, 1682), уплаты налога на флот (P. Mich. Zen., 100, ll.1-3; PCZ, I, 59034, 1. 1; PSI, IV, 435). К этой же сфере деятельности «друзей царя» относится и выполнение ими личных поручений царя полувоенного или полудипломатического характера. Так, Симмий был послан Птолемеем III исследовать земли ихтиофагов (Agatharch. in Diod., III, 18, 4—7 (GGM, I. P. 135, l.18 sqq))18, а «друг» Птолемея VI Деметрий (PP, VI, 14598) командовал кораблем, который по требованию Гая Попилия Лената должен был забрать Полиарата Родосского (Polyb., XXX, 9, 3 - 12)19.
      Однако дело состоит вовсе не в придворных титулах, а в том реальном влиянии, которое «друзья царя» оказывали на государственные дела. Уже неоднократно упомянутый Сосибий называется «самым влиятельным из друзей царя» (Plut. Cleom., 33), «ведавшим и распоряжавшимся всем без изъятия» (Ibid., 34). Влияние сказывается и в том, что filoi принимают участие в многочисленных придворных интригах и политических играх. Начинается это довольно рано: еще Деметрий Фалерский после смерти Птолемея I впал в немилость и был изгнан в хору за то, что советовал покойному царю оставить наследником не Птолемея II, а Птолемея Керавна (Diog. Laert., V, 78), и вскоре умер в Бусиритском номе близ Диосполиса (Suidas, s.v). Все тот же Сосибий открыто выступает против Мага, а также интригует против прибывшего в Александрию в ссылку спартанского царя Клеомена III (Polyb., V, 35, 7—13; 36, 2—6; 37, 11; 38, 1; 38, 3—4; 38, 6; XV, 25, 1—2; Plut. Kleom., 33—35; Zenobios (CPG, I), III, 94). В то же время на стороне Клеомена III (PP, VI, 16118) выступает другой «друг царя» — Птолемей, сын Хризерма (Plut. Kleom., 36)20. К более позднему времени относятся интриги друга Птолемея VI Дионисия, пытавшегося поссорить царя с Птолемеем VIII и поднявшего мятеж после провала своих планов21. К этому же ряду относится друг Птолемея I Калликрат (Diod., XX, 21, 1), которого источник прямо называет льстецом (kolaks) (Euphantos in Athen., VI, 251d (= FGH, 74 F.1)) и который сопровождал царя в поездке в 308 г. до н.э. на Делос и посвятил царю две делосские золотые короны (IG, XI, 2, 161B, ll.54-55, 89—90; 162B, l.43; 164A, l.92; 199B, l.62; 203B, ll.54-55, 77—78; 208, l.9; 219B, l.9; 223B, ll.10-11; 287B, ll.6-7, 63; ID,296B, l.27; 314B, ll.111-112; 315, l.5). Закономерным итогом развития данной тенденции будет создание в I в. до н.э. «царского совета», который при Птолемее XIII возглавил евнух Потин22, в латинских письменных источниках определяемый как «amicus regis» (Caes. Bell. Civ., III, 104, 1; App. Bell. Civ., II, 84). Сначала он устроил заговор с целью устранения Гнея Помпея Магна, который после поражения при Фарсалии бежал в Александрию (Caes. Bell. Civ., III, 104, 1—2; Liv. Periochae, 112; Luc. Phars., VIII, 482—535; Plut. Caes., 48; Plut. Brut., 33; Plut. Pomp., 77; App. Bell. Civ., II, 84; II, 86; Flor. Hist. Rom., II, 13, 52; Ampelius. Liber Memor., 35, 5; Anonym. de Viris Illustribus, 77, 9; Zonaras, X, 9), а потом возглавил заговор против императора (Caes. Bell. Civ., III, 108, 1—2; 112, 11; Liv. Periochae, 112; Luc. Phars., X, 94—103, 333—519; Plut. Caes, 48—49; Plut. Brut., 33; Plut. Pomp., 80; App. Bell. Civ., II, 90; II, 101; Flor., II, 13, 60; Dio Cass., XLII, 36; 39, 2).
      Начиная как минимум с 60-х годов III в. до н.э. — времени складывания общегосударственного царского культа — «друзья царя» — Калликрат (P. Hib., II, 199; P. Yale, I. P. 66—67), Пелопс (PP, III, 5227), Сосибий (PP, III, 5272) и Птолемей, сын Хризерма (PP, III, 5238) — исполняют функции жрецов культа Александра и Птолемеев в Александрии. Помимо этого, Калликрат около 270—266 гг. до н.э. основал культ Арсинои-Афродиты и святилище на мысе Зефирион близ Канопоса (Poseidippos in Athen., VII, 318d)23, а также посвятил канопосское святилище Исиды и Анубиса Птолемею II и Арсиное II (SB, I, 429). Многие высокопоставленные египетские чиновники (и даже некоторые чиновники во внешних владениях Птолемеев) совмещают административные посты с выполнением жреческих функций. В сущности, здесь сплелись все традиции — и в первую очередь египетская. Уже в птолемеевское время была составлена надпись Самтауи-Тефнахта24, который являлся гераклеопольским номархом и одновременно верховным жрецом богини Сохмет.
      Имена многих «друзей царя» неразрывно связаны с эллинистической культурой. Первым в этом ряду мы должны поставить Деметрия Фалерского — философа, историка, ритора, филолога и поэта, который после смерти Кассандра бежал из Афин и нашел приют у Птолемея I (Plut. De exilio, 601). Именно Деметрий Фалерский считается одним из основателей Мусейона и Библиотеки25.
      Современником Деметрия Фалерского был Сострат Книдский, «друг» Птолемея I и Птолемея II (Strabo, XVII, 1, 6). Архитектор и инженер, кроме зданий в Книде (Plin. N.H., XXXVI, 83; Luc. Amores, 11) и Дельфах (FdD, III, 1, 298— 299)26, он построил ряд зданий в Египте (Luc. Hippias, 2; OGIS, I, 66, n. 1), в том числе знаменитый Фаросский маяк (Strabo, XVII, 1, 6; Plin. N.H., XXXVI, 83; Luc. Quomodo historia sit conscr., 62; Suidas, s.v.; Steph. Byz., s.v. Faros), простоявший более полутора тысячелетий и разрушенный землетрясением 1375 г.27. Деятельность прочих приближенных Птолемеев имеет гораздо менее яркий характер: Калликрат установил в Олимпии статуи Птолемея II и Арсинои II (OGIS, I, 26, l.3; 27, l.3), Симмию, возможно, принадлежит упоминаемый Маркианом перипл Красного моря (Markianos // GGM. I. P. 565. ll.30-31), Сосибию — несохранившийся труд Peri basileias, посвященный Птолемею III или IV (Athen., IV, 144e)28, а Агафоклу — комментарии к написанной Птолемеем IV трагедии «Адонис» (Scholia Aristoph. Thesmoph., 1059). Вместе с тем никто из глав Александрийской библиотеки29 — ни Зенодот из Эфеса, ни Каллимах, ни Аполлоний Родосский, ни Эратосфен — не принадлежат к числу «друзей» первых Птолемеев.
      Очевидно, влияние «друзей царя» распространялось не только на собственно Египет и заморские владения Птолемеев, но и на сопредельные территории. Свидетельством этого является почет, оказываемый приближенным Птолемеев в Эгеиде. Большинство «друзей царя» являются проксенами (к этому времени проксения уже приобрела характер исключительно почетного титула, не связывающего своего носителя практически никакими обязательствами): Калликрат — в Эфесе (PP, VI, 14606), Сострат Книдский — на Делосе (IG, XI, 4, 563; 1038; OGIS, I, 67; FdD, III, I, 298, ll.4-5; 299, l.2 (= OGIS, I, 66); Choix., 21—22) и в Кирене (IG, XI, 4, 1190), Калликрат — в Олоусе (Крит) (Inscr. Cret. I. P.245—252, No. 4a, ll.37-38), Сосибий — в Орхомене (IG, VII, 3166, ll.3-4), друг Птолемея VI — в Гортине (Inscr. Cret. IV, 208a, ll.4-5). Есть много примеров почитания «друзей царя» без объявления их проксенами: так, Калликрат почитался на Самосе, Делосе (SIG, I, 420; IG, XI, 4, 1127), а также в Палайпафосе и Курионе на Кипре30; Пелопс и Дионисий — на Самосе (SEG, I, 364. ll.2-4,9; SEG, I, 365, l.2-4); Аполлодор — в Дельфах (FdD, III, 4, 27, l.1); Кастор — в Афинах (IG, II—III, 838, ll.10-11, 16— 20); Формион — в Оропе (Беотия) (PP, VI, 14635); Сосибий — на Делосе (IG, XI, 4, 649) и в Танагре (OGIS, I, 80, l.3), а также частными лицами — александрийцем Агатобулом (PP, VI, 15784) в Книде (OGIS, I, 79, l.1-2) и личным доктором Птолемея IV физиком Андреем, посвятившим Сосибию свою работу (Soranos, II, 17, 53).
      В самом Египте некоторым «друзьям царя» предоставлялась dorea («дар») в виде земли (Сосибию — в Гераклеопольском номе (P. Tebt., III, 860, ll.17, 18, 20, 61, 67, 110) и в Теносе (IG, XII, 5, 872, ll.115, 117)) или дохода (Агафокл (BGU, VI, 1415, l.2; P. Wilb., 2, ll.3-4; P. Strassb., 294, ll.4-5; P. Ryl., IV, 592, ll.8,11)). Этот «дар», очевидно, является пожизненным, но в принципе отчуждаемым царем: так, Птолемей VIII забрал у Галаста землю, дарованную Птолемеем VI (Diod., XXXIII, 20). Именами «друзей царя», вероятно, называются географические объекты: в честь Калликрата — озеро (P. Petrie, III, 56b, l.9; PP, I, 894) и деревня в Арсиноитском номе (PSI, IV, 353, l.2; PCZ, IV, 59596, l.22; SB, IV, 7451, l.73), а также деревня в Дельте (P. Tebt., III, 889, l.38); в честь Пелопса — группа островов31; в честь Агафокла — два острова в Красном море32.
      Итак, деятельность центрального аппарата государства Птолемеев в III в. до н.э. была фактически невозможна без участия немногочисленных, но весьма активных «друзей царя», которые по поручению Птолемеев занимались как внешне- и внутриполитическими вопросами, так и проблемами экономического развития страны. Деятельность некоторых «друзей» носила поистине всеобъемлющий характер. По сути, отдельные filoi подменяют собой царя во главе государства — иначе невозможно объяснить, почему Полибий говорил о Сосибии как об «опекуне» Птолемея IV (Polyb., XV, 25, 1) и человеке, который не просто имел наибольшее влияние на царя (Polyb., V, 35, 7), но попросту стоял во главе государства (Polyb., V, 63, 1). Следует обратить внимание на то, что такая ситуация совершенно не характерна для конца IV в. и первой половины — середины III в. до н.э., когда у власти находились первые представители династии Птолемеев — сильные и активные Птолемеи I, II и III. Это закономерным образом совпадает с общим кризисом в государстве Птолемеев, начало которого приходится на период царствования Птолемея IV.
      Мы видим, что «друзья» нередко по долгу службы находились не в столице и не всегда были членами свиты; единственное, что их объединяло — личная связь с царем. Гетерогенность этой категории33 унаследована с македонских времен. В сущности, «друзья» эллинистических царей — это те же гетайры, однако этот институт Александром был объединен с персидскими дорифорами34. Однако и институт «гетайров» не исчезает в птолемеевском Египте. Источники сохранили сведения об Агафокле Самосском, который традиционно включается в число «друзей», однако называется гетайром (getairos) (Athen., VI, 251e = Polyb., XIV, 11, 1; Aeg., 32 (1952). P. 210—211) и возлюбленным (eromenos, concubinus) Птолемея IV (Scholia Aristoph. Thesmoph., 1059; Porphyrios in Hieron., Comm. in Dan., XI, 13-14 = FGH, 260 F. 45), чьим кравчим он был в детстве (Polyb., XV, 25, 32). Очевидно, привязанность царя в данном случае была личной, а не продиктованной деловыми качествами Агафокла. В то же время характер деятельности гетайра практически ничем не отличается от круга дел прочих «друзей царя». На наш взгляд, это доказывает, что институт гетайров не мог быть единственным источником института эллинистических «друзей царя», но постепенно так называемая свита и filoi сближаются, формируя в условиях общего кризиса некую массу, которая начинает оказывать большое влияние на ход дел в государстве.
      Кризис государства неизбежно сказывается и на институте «друзей царя». Чем занимаются последние «друзья» — окружение Клеопатры VII? Один из них, Аполлодор Сицилийский, в 48 г. до н.э. тайно доставил ее во дворец для первого знакомства с Цезарем (Plut. Caes., 49; Zonaras, X, 10; RE, Suppl. 3 (1918), col. 134; PP, VI, 14586); другой, Архибий, после смерти Клеопатры заплатил Цезарю две тысячи талантов, чтобы спасти ее статуи от разрушения (Plut. Anton., 86)35. Очевидно, институт «друзей царя» играл большую роль во внешней и внутренней политике государства Птолемеев. В 1992 г. появилось исследование профессора Афинского университета К. Бураселиса «Царские filoi и amici императора. Сходства и различия между эллинистической и римской моделями монархического правления», в котором на основании исследования этого общественного института доказывается сильное сходство эллинистических монархий и Римской империи36.
      К «друзьям царя» тесно примыкают еще две группы приближенных к трону, появившиеся в середине III в. до н.э., — люди, носящие звания «телохранитель» (somatofulaks tou basilews) и «старший телохранитель» (arhisomatofulaks tou basilews). Телохранители были и у македонских царей, причем они появились еще до Филиппа. Источником пополнения этой социальной группы, очевидно, были пажи37. Известны как минимум два соматофилака Александра — Менет (Diod., XVII, 64, 5) и Певкест (Arr., I, 38; Arr. Ind., XVIII, 6; Curt., IX, 5, 14, 17—18; Plut. Alex., 63); сохранилось упоминание о его телохранителях — аргираспидах, участвовавших в битве при Гавгамелах (Curt., IV, 13, 26—27). Значительно позже соматофилаком Александра становится Птолемей (Curt., IX, 8, 23), который не только охраняет царя, но и занимается другими делами, которые, в частности, мешают ему выполнять свою основную функцию (IX, 5, 21). Институт «телохранителей» не был чужд и персам: Геродот сообщает (Herod., VII, 83) о том, что 10 тысяч отборных воинов, находившихся при персидском дворе, назывались «бессмертными», а первая тысяча этих воинов состояла исключительно из представителей персидской знати и была личной гвардией царя. Возможно, именно к персидским «телохранителям» восходит должность хилиарха: во времена Ахеменидов этим термином обозначался начальник отряда из 1000 царских телохранителей, а в империи Александра Македонского его получает Пердикка, положение и функции которого соответствовали первому министру. Впоследствии носители титула «соматофилак» появляются практически во всех эллинистических государствах, в том числе таких, где местные традиции, как мы видели, были достаточно сильны, как, например, в Вифинии (App. Mithr., 5).
      В Египте число соматофилаков было крайне невелико. Источники содержат данные о девяти носителях этого титула (PP, II, 4325—4432), однако Л. Мурен помещает в свою просопографию только пятерых, причем четверо из них жили в III в. до н.э. (ATPE, 033—036, 0131). Самое раннее упоминание этого титула предположительно относится к 239 г. до н.э., однако о соматофилаке Айнесидеме (SEG, II, 880; SB, I, 1685; PP, II, 4326; ATPE, 033) мы абсолютно ничего не знаем. Деятельность еще трех соматофилаков относится к самому концу III в. до н.э., времени царствования Птолемея V. Все они — Мойраген (Polyb., XV, 27, 6; 27, 6—11; 28, 1—9; 29, 1; PP, II, 4330a; ATPE, 034), Сосибий Младший, сын упоминавшегося ранее «друга царя» Сосибия (Polyb., XV, 32, 6—8; 30, 7; 31, 4; 31, 6; XVI, 22, 1—2; 22, 11), и акарнанец Аристомен (Polyb., XV, 31, 6; PP, I, 19; PP, III, 5020; PP, VI, 14592)38 упоминаются с этим титулом только у Полибия и исключительно в связи с «другом царя» Агафоклом Самосским, который вместе с «другом царя» Сосибием в соответствии с завещанием Птолемея IV (Polyb., XV, 25, 1—2; 25, 4—5) являлся опекуном (epitropos) малолетнего Птолемея V. Не останавливаясь на вопросе, насколько надежно доверять единственному источнику, отметим, что их положение в государстве было слишком разным для носителей одного и того же титула: Мойраген был арестован по приказу Агафокла, Сосибий Младший за него заступался, а Аристомен вообще был его протеже (Polyb., XV, 31, 7—9). Когда в 203/2 г. до н.э. стратег Пелузия Тлеполем (PP, I, 50, 337; PP, II, 2180; PP, VI, 14634) поднимает восстание против Агафокла и Сосибия39, на его сторону переходят македонские отряды столицы, а Агафокл и его родственники погибают, Сосибий Младший, поддержанный своим братом Птолемеем (PP, VI, 14779; Polyb., XVI, 22, 11), получает государственную печать (Polyb., XVI, 22, 1 - 2)40; Аристомен ведет с македонскими солдатами переговоры об Агафокле (Polyb., XV, 31, 6—12), а после замены Тлеполема Аристоменом становится наставником (kathegetes) Птолемея V (Plut. Quomodo..,7 1c) — должность, сопоставимая с рангом премьер-министра (ATPE, 036). О его влиянии на рубеже III и II вв. до н.э. свидетельствует факт расправы Аристомена с известным в Египте этолийцем Скопасом (PP, II, 2177; PP, VI, 15241), который после падения Тлеполема сосредоточил в своих руках военное командование, а осенью 197 г. до н.э. был вынужден отравиться вместе со своими друзьями и родственниками (Polyb., XVIII, 53, 5—8; 54, 1—7). Впрочем, эта же участь постигла и самого Аристомена, который вскоре попал в немилость и отравился (Diod., XXVIII, 14; Plut. Quomodo.., 71c-d).
      Об Аристомене известно больше, чем о соматофилаках Мойрагене и Сосибии Младшем, однако этот титул он носит только у Полибия. Прочими источниками он называется лишь опекуном Птолемея V (Diod., XXVIII, 14; Agatharchides. De Mari Erythraeo, 17 // GGM. I)41. М. Лоне один раз называет его соматофилаком42, а другой — архисоматофилаком43. Эта терминологическая путаница, очевидно, была свойственна и современникам Аристомена. Андрей (PP, II, 4327; PP, VI, 14581; ATPE, 037) и Сосибий Тарентский (PP, II, 4331; PP, VI, 14630; ATPE, 038), упоминающиеся у Псевдо-Аристея и Флавия ([Pseudo-] Aristeas. Epist. ad Philocr., 40; Jos. Ant. Jud., XII, 50) как ton arhisomatofulakon Птолемея II, не могли носить этого титула во второй четверти III в. до н.э., так как документальные свидетельства его появления относятся к середине II в. до н.э. В совокупности с другими доказательствами данный анахронизм позволил установить подложный характер письма44, на самом деле относящегося ко II в. до н.э.45, и выдвинуть не совсем убедительное46 предположение, что Аристей заимствовал свое имя у Аристея из Аргоса, прибывшего в Александрию в 272 г. до н.э.47. Обратим внимание, что архисоматофилак Андрей (а именно как архисоматофилак он включен в просопографию Мурена) (Jos. Ant. Jud., XII, 50) в том же самом источнике упоминается как соматофилак (Jos. Ant. Jud., XII, 18), а в другом источнике того же автора — описательно как ten tou somatos autou fulaken enkeheipismenos (Jos. Contra Apionem, II, 46—47). В совокупности с небольшим числом упоминаний это позволяет предполагать, что термин «архисоматофилак» — не производный от «соматофилак», как принято считать48, а, возможно, его разновидность. Конечно, число упоминаний не может служить решающим доказательством — некоторые должности в Птолемеевском Египте упоминаются источниками по одному-два раза, — однако здесь речь идет не об армейских должностях, а о людях, занимающих видное место в государстве и просто обязанных попасть на глаза историкам. Оставшиеся случаи вполне могут быть сокращениями или следствиями неправильной реконструкции. Так, реконструкция единственного упоминания о соматофилаке во II в. до н.э. (PSI, VII, 815, ll.1-2; 816, l.7) весьма сомнительна, поскольку Эней (PP, I, 375, 640; ATPE, 0131) является в первую очередь стратегом Афродитопольского нома в Фиваиде.
      Почему же термин «соматофилак» употребляет Полибий? Здесь речь о сокращении или неправильной реконструкции, несомненно, идти не может. Полибий просто переносит на Египет терминологию остального эллинистического мира, который термина «архисоматофилак» не знает, — он встречается только в птолемеевском Египте49. Так, соматофилаки существовали в государстве Селевкидов (Э. Бикерман называет их «адьютантами»50), где выполняли точно такие же почетные функции, как архисоматофилаки у Птолемеев; личной же охраной и эскортом царя являлись копьеносцы — doruforoi (Polyaen, VIII, 50; Plut. Moral., 184a). Вслед за Полибием и более поздние авторы, не видя функциональной разницы между соматофилаком и архисоматофилаком, смешали эти два понятия.
      Число зафиксированных источниками архисоматофилаков птолемеевского Египта значительно больше; просопография В. Переманса и Э. Ван’т Дака содержит 40 имен (PP, II, 4284—4324), три из которых относятся к концу III в. до н.э. (ATPE, 039-041). Эти случаи никак нельзя назвать показательными: об архисоматофилаке Птолемее (ATPE, 041) нельзя сказать ничего определенного (P. Tebt., III, 773, l.2; PP, I, 40), а двое остальных — безымянный архисоматофилак и диойкет Хрисипп, — по всей видимости, связаны с сельским хозяйством: первый упоминается в связи с виноградниками (melangeiou ampelonos), а второй, несмотря на то, что постоянно жил в Александрии, трижды за неполных четыре года посетил Арсиноитский ном (P. Petrie, III, 53, l.2-4; PCZ, 10250; P. Grenf., II, 14, l.2). Архисоматофилаки появляются не только в Египте, но и во внешних владениях Птолемеев — на Кипре (Агий в Цитиуме (PP, II, 4284; OGIS, I, 113, l.2-3), Аммоний в Аматосе (PP, II, 4285) и Эвксимброт в Ларетосе (PP, II, 4295; AfP, 13 (1938), P. 24. N 11, ll.1-2)) и в Кирене (Филон (146 г. до н.э.) (SEG, IX, 55, ll.1-3)). Справедливости ради необходимо отметить, что в истории Пергама архисоматофилаки вообще неизвестны, а соматофилак отмечен лишь однажды. Это некто Клеон, сын Стратага из Пергама, носитель обычного титула go somatofulaks (OGIS, 329).
      В III в. до н.э. «друг царя» и «архисоматофилак» являются должностями, а не титулами, поскольку единственный человек, который упоминается одновременно как «друг» (Jos. Ant. Jud., XII, 17; XII, 53; Zonaras, IV, 16) и «соматофилак» («архисоматофилак») (Jos. Contra Apionem, II, 46—47), — Аристей (PP, II, 4328; PP, VI, 14588 и 16965). Чуть выше мы анализировали сведения о фигурирующих в письме Псевдо-Аристея архисоматофилаках Андрее и Сосибии Тарентском, также упоминаемых Иосифом Флавием. Однако за этим историком давно известна способность заимствовать из разных источников и соединять различные, часто противоречащие друг другу версии событий51. В возможное совмещение двух должностей не верит и крупнейший специалист по титулатуре птолемеевского Египта Л. Мурен52, который не включает Аристея в свою просопографию (впрочем, это не мешает ему рассматривать Андрея и Сосибия Тарентского как реальных лиц, правда, действовавших не в III, а во II в. до н.э.). Кроме того, следует учитывать, что античные авторы четко разграничивают «друзей царя» и «гетайров»; даже если последний термин употребляется редко, смысл его остается неизменным; не случайно у Цезаря (Caes. Bell. Civ., III, 109, 3) двое приближенных Птолемея III — Диоскорид (PP, VI, 14601, 16594) и Серапион (PP, VI, 14627, 16633) — выступают как necessarii (а не amici) монарха (существительное «necessarius» имеет значение «близкий человек» с дополнительным значением «интимный друг»53). Как тут не вспомнить придворных пергамских царей Эвмена II и Аттала II Сосандра (RC, 61; 65) и Меногена (OGIS, 291—296), которые официально носят титул go anankaios! Для III в. до н.э., пожалуй, правильнее говорить о друзьях царя, а не о «друзьях царя»; своих «друзей» (в кавычках или без) имели многие люди не обязательно царского достоинства.
      Принято считать, что в начале II в. до н.э. проанализированные выше должности перерастают в систему почетных титулов, даваемых honoris causa. Это связывается с тем, что в 197—194 гг. до н.э. Птолемей V Эпифан вводит шесть таких рангов: go sungenes, ton diadohon, ton proton filon, ton filon, ton somatofulakon, go arhisomatofulaks54. Если четыре последние титула в той или иной степени являются вариациями ранее существовавших должностей, то go sungenes («родственник») и ton diadohon («диадох») ранее не фиксировались. Около 145 г. до н.э. Птолемей VIII Эвергет II вводит еще два почетных титула — goi gomotimoi tois sungenesin («приравненные к родственникам») и goi isotimoi tois protois filois («равный по званию первым друзьям»)55. Источником этой почетной титулатуры В. Эренберг считает титул архисоматофилака56.
      Все введенные титулы могут быть разделены на четыре большие группы:
      1. «Друзья» (в другом смысле, отличном от понимания III в. до н.э.; титул зафиксирован в формах ton filon tou basileos (2 случая второй половины — середины II в. до н.э. (ATPE, 0092, 00106)), goi filoi (23 случая 186—116 гг. до н.э. (ATPE, 0091, 0093—00105, 00107—00115)), goi isotimoi tois protois filois (8 случаев второй половины II в. до н.э. (ATPE, 00116—00123)), goi protoi filoi (67 случаев II-I вв. до н.э. (ATPE, 00126, 00127, 00129—00135, 00137—00141, 00143— 00180, 00182—00197)) и ton proton filon tou basileos (6 случаев II в. до н.э. (ATPE, 00124, 00125, 00128, 00136, 00142, 00181))).
      2. «Архисоматофилаки» (в формах go arhisomatofulaks (32 случая 197—130 гг. до н.э. (ATPE, 0040—0071)) и ton arhisomatofulakon (18 случаев 156—110 гг. до н.э. и 1 случай 69—60 гг. до н.э. (ATPE, 0072—0090))).
      3. «Родственники» (в формах goi gomotimoi tois sungenesin (11 случаев 125— 60 гг. до н.э. (ATPE, 00198—00208)) и goi sungeneis (141 случай II—I вв. до н.э. (ATPE, 00209—00349))).
      4. «Диадохи» (38 случаев II—I вв. до н.э. (ATPE, 002—0039)).
      Все эти титулы носили личный, а не наследственный характер57 и не предполагали наличия специальной задачи их обладателя58. Поразительно, что некоторые титулы привязаны к определенным областям государства Птолемеев: так, титулы goi isotimoi tois protois filois и goi gomotimoi tois sungenesin отмечены только в Среднем Египте, Фиваиде и на Кипре. Конечно, это может быть простым совпадением, однако не может не наталкивать на определенные размышления: возможно, эти титулы «равных» присваивались жителям только данных административных единиц, в то время как чиновники центральной администрации или верхушка местной власти носила другие титулы. Вопрос с аналогичной египетской титулатурой пока до конца не ясен. Источниками зафиксированы титулы sn nswt и rh nswt59, однако их значение неизвестно.
      Носители титула «диадох» по своему социальному составу и должности были весьма близки носителям титула «архисоматофилак». Стратегами нескольких номов были и диадох Даймах60, и архисоматофилак Сотион61; должность стратега нома примерно в одно и то же время были диадох Кидий62 и архисоматофилак Гиероним63; фрурархами во внешних владениях служили диадох Ладамос64 и архисоматофилак65; должность эпистата Патиритского нома в разное время были диадох Дионисий66 и архисоматофилак Гермокл67.
      Если предположение В. Эренберга о том, что «диадохи» являлись претендентами на более высокий пост68, верно, этот институт может соответствовать селевкидскому корпусу пажей, насчитывавшему при Антиохе IV до шестисот человек (Polyb., XXXI, 3, 17) и считавшемуся «питомником военачальников и наместников» (Curt., VIII, 6, 6). Известно о существовании подобного института и в древней Македонии69.
      Нельзя не обратить внимание, что к концу II в. до н.э. оба эти титула, сначала даровавшиеся высшим чиновникам, присваиваются и чиновникам среднего и даже низшего звена. В отношении других титулов этого не наблюдается; более того, носителями титула goi sungeneis на протяжении двух веков истории империи Птолемеев остаются высшие государственные чиновники — стратеги Кипра (например, Птолемей Макрон (SIG, II, 585, l.139; SEG, XVI, 785, 794; SB, VIII, 10012, 10015; OGIS, I, 105; Polyb., XXVII, 13; ICr., IV, 209A, ll.2-3; IG, II—III, 908, 1,4 (= OGIS, I, 117); II Macch., X, 12—13; PP, VI, 15069; ATPE, 0350)), Фиваиды (Платон (P. Adler, 10, l.4; P. Bouriant, 10, l.1 (= SB, III, 6643); 11; 12, l.1; SB, III, 6300, l.1; P. Bad., II, 16; PP, I, 198; ATPE, 059), Арсиноитского нома (Парфений (P. Tebt., I, 101, ll.2-3; PP, I, 299; ATPE, 075), Лисаний (P. Tebt., I, 41, ll.11-12, 35— 36; P. Mil. Vogl., III, 128, l.1; PP, I, 276; ATPE, 076), Аполлоний (P. Tebt., I, 43, ll. 33-34; PP, I, 223; ATPE, 078)), других номов Египта, Киликии, эпистратеги хоры, эпистолографы, диойкеты и др. Из числа «родственников» во второй половине I в. до н.э. (то есть в самом конце эпохи Птолемеев) выделяются «братья царя» — титул, ранее в эллинистическом Египте не встречавшийся. Это стратеги нескольких номов Пахом-Гиеракс (Graffiti Philae, 327; SB, I, 1560; PP, I, 265, 302; PP, III, 5711; ATPE, 0127) и Паменхес (AEZ, 57 (1922). P. 88—90; PP, III, 5688; ATPE, 0128), а также два стратега Тентиритского нома — Панас (PP, I, 293; ATPE, 0137) и его сын Птолемей (Aeg., 29 (1949). P. 22—24; PP, I, 322; ATPE, 0138). Последний, упоминающийся в источниках от 27 декабря 13 г. до н.э. (т.е. уже в римский период), носит уже титул «брат фараона»; сходный титул — «брат семьи фараона» — был зафиксирован и раньше, в 60—50-е гг. до н.э., применительно к стратегу нескольких номов в Фиваиде Монкоресу (PP, I, 283, 284; II, 2121; II, 5640, 5641; ATPE, 0124) и его сыну Памонтесу уже в начале римского периода (PP, II, 2125; PP, III, 5690; ATPE, 0129). Напомним, что у Селевкидов значительно раньше были зафиксированы титулы «брат» (OGIS, 138) и даже «отец и брат» (SEG, VII, 62, 33), что позволяет предполагать наличие определенного селевкидского влияния на политические процессы, протекавшие в государстве Птолемеев. Родственные связи носителей появившихся в позднептолемеевском Египте титулов (Панас — Птолемей и Монкорес — Памонтес) заставляют предполагать, что титул «брат фараона» («брат семьи фараона») передавался по наследству, а значит, в корне отличался от прочих почетных титулов, присуждавшихся исключительно за заслуги.
      В связи с этим нельзя не поставить вопрос о происхождении данных почетных титулов и, соответственно, об их иерархии. Говоря о «друзьях», мы подчеркнули, что этот институт имел македонское происхождение. Действительно, о «друзьях» персидских царей источники не сообщают ничего. Впрочем, Курций упоминает «друзей» Пора (Curt., VIII, 14, 9), но, скорее всего, он калькирует реалии современного ему мира на то, что происходило во времена Александра, а кроме того, здесь речь придется вести не о персидском, а об индийском влиянии, что, конечно, маловероятно. Однако сказать, что институт «друзей» совсем не имел восточных параллелей, нельзя.
      При персидском дворе существовал титул «родственники» (cognatos regis (Curt., III, 3, 14)), носители которого имели право на поцелуй самого царя (Arr., VII, 11, 6). Иногда под «родственниками» могут подразумеваться настоящие члены семьи — персидский военачальник Фарнак — брат жены Дария (Diod., XVII, 21, 3) или его зять, сатрап Ионии Спифробат, которого в сражении против македонцев сопровождали уже его собственные родственники (Diod., XVII, 20, 2). Однако упоминание о пятнадцати тысячах «родственников» (Curt., III, 3, 14) не позволяет предположить, что все они действительно принадлежали к семье царя.
      Персидская знать в значительной степени носила придворный, а не наследственный характер. Показательным в этом отношении является проникновение в число знати неперсидской элиты, которое началось как минимум при Дарии III70.
      История появления в эллинистических монархиях титула «родственник» прекрасно известна из источников. По свидетельству Арриана (Arr., VII, 11, 6—7), некий Каллин, возмутившись высоким положением, которое персы занимали при дворе Александра, добился того, чтобы царь включил в число своих «родственников» и македонцев. Так персидский титул получил новую жизнь. Следует напомнить, что в Египте он появился только во II в. до н.э., в то время как у Селевкидов он существовал изначально (может быть, даже в более конкретных формах: один из главных помощников Антиоха III, Антипатр, носит титул «племянник царя» (Polyb., V, 79, 12; 87, 1; XXI, 16, 4), хотя, возможно, он действительно состоял с Антиохом III в родстве по линии матери71. Напротив, титул «друг царя» у Селевкидов появляется лишь в начале II в. до н.э., то есть примерно тогда же, когда в Египте происходит реформа придворных титулов. Первое употребление титула «друг» зафиксировано в письме Селевка IV городу Селевкии-в-Пиерии в 186 г. до н.э. (OGIS, 45). Но, даже появившись, этот титул занял лишь подчиненное положение в Передней Азии; «родственники» представляли собой высшие круги знати, лиц, наиболее приближенных к царю (прямые указания — I Macch., 3, 32; II Macch., 11, 12; OGIS, 259)72. Предтечей «друзей царя» в государстве Селевкидов, возможно, были «фавориты», которые вели вместо монарха международные переговоры (так, в 193 г. до н.э. переговоры с римлянами вел Минион (Liv., XXXV, 15)), представляли царя во время отъезда (Андроник представлял Антиоха IV (II Macch., 4, 31)), оказывали влияние на царя (II Macch., 4, 44) и даже правили за него (киприоты Темисион и Аристос — вместо Антиоха II (Phylarch, 6 (FGH, 81) = Athen., X, 438d)).
      Таким образом, в государстве Птолемеев получила развитие македонская традиция «друзей», в то время как Селевкиды сохранили унаследованный от персов общественный институт «родственников». Сословную или функциональную разницу между египетскими «друзьями» и переднеазиатскими «родственниками» выявить невозможно. Остается констатировать, что это — один и тот же институт, имеющий, правда, разные корни. Что стало причиной такого разделения, можно лишь предполагать. Вероятно, на структуру титулов в государстве Селевкидов большое влияние оказали традиции вавилонского двора Александра, при котором, собственно, и происходило появление титула «родственник». Птолемей, в свою очередь, мог механически перенести на египетскую почву македонские реалии.
      Реформа начала II в. до н.э. (очевидно, проводившаяся и Птолемеями, и Селевкидами) заставляет предполагать, что в это время происходит определенное взаимовосприятие культурных норм, возможно, инспирированное какими-либо совместными акциями внешнего характера. «Друзья» появляются в Передней Азии, где занимают подчиненное положение по отношению к «родственникам». Разница между раннептолемеевскими и селевкидскими «друзьями царя» хорошо видна: если первые выполняют реальные функции в системе управления государством, то вторые могут рассматриваться как компаньоны царя73, которые сопровождают его как на войну и охоту (Plut. Mor., 184d), так на прогулку (Polyb., V, 56, 10), и выручают в беде (Plut. Mor., 508d; Jos. Antt., XIII, 368). Может быть, правильно сопоставить их с пергамскими носителями титула diatribon para toi basilei — Менандром (SIG, 655), Феофилом (IG, II, 947) и Эпигоном Тарентским74.
      «Родственники», в свою очередь, встраиваются в придворную систему государства Птолемеев. В этой связи нельзя обойтись и без постановки вопроса об иерархии придворных титулов в эллинистическом Египте II—I вв. до н.э. Для решения данного вопроса немаловажный характер может иметь анализ ситуации, в которой носители разных титулов действуют вместе или в сходной ситуации. К сожалению, таких данных в источниках крайне мало. 11 декабря 117 г. до н.э. в суде Гермия (Фивы) одновременно и в одном и том же качестве (UPZ, II, 162, I,ll.4-6) заседали архисоматофилаки Полемон (PP, II, 4311; ATPE, 0327) и Гераклид (PP, II, 4299; ATPE, 0328), «друзья царя» Аполлоний (ATPE, 0329) и Гермоген (ATPE, 0330), а также диадох Панкрат (ATPE, 0331). Стратег Мемфисского нома Посидоний (PP, I, 310; ATPE, 091, 0299) в 158—157 гг. до н.э. называется «другом царя» (UPZ, I, 12; 14), а в 156 г. до н.э. — архисоматофилаком (UPZ, I, 15; 16; 122; 123). Точно так же диойкет Диоскурид (PP, I, 27; ATPE, 0162) в 157 г. до н.э. называется «другом царя» (UPZ, I, 14, l.123), а в 156—155 гг. до н.э. — архисоматофилаком (P. Berl. Zill., I, l.22). Если придворные титулы действительно имели такую важность, как это пытается представить Л. Мурен, такая небрежность в их определении или столь частая их смена имеет более чем странный характер. Остается лишь предположить, что в государстве Птолемеев, по крайней мере, во второй половине II в. до н.э., было возможно сочетание титулов «друг царя» и «архисоматофилак» у одного лица. Такое допущение позволило бы объяснить относящийся как раз к середине II в. до н.э. и рассматривавшийся выше случай Аристея, который у Иосифа Флавия выступает и как «друг», и как архисоматофилак. Аналогичная ситуация имела место и чуть ранее, в 70-е гг. II в. до н.э., когда стратег Фиваиды Гиппал практически одновременно упоминался и как архисоматофилак (P. Lond., inv.610, l.166), и как ton proton filon (SB, V, 8876; P. Tebt., III, 895, l.1).
      Следует обратить внимание на чрезвычайно дробную дифференциацию носителей титула «друг». Таковая дифференциация может иметь селевкидские корни; Э. Бикерман75 полагал, что Селевкиды именно из Азии унаследовали свои как минимум четыре градации «друзей»: «друзья царя» (Polyb., XXXI, 3, 26; I Macch., 7, 8; Jos. Antt., XIII, 225), «почетные друзья» (RC, 45), «первые друзья» (OGIS, 225; 256; I Macch., 10, 60; 11, 27; II Macch., 89; Liv., XXXV, 15, 7) и «первые и весьма почитаемые друзья». Эти градации, по мнению Э. Бикермана, варьировались в зависимости от степени близости к царю76. Четыре варианта этого титула зафиксированы и для Пергама: go filos (SIG, 651), go filos protos (MAMA, VI, 68), ton filon ton protimomenon («высокопочитаемые друзья»; RC, 50) и даже ton filon en timei tei protei onta («пребывающие в высшей чести друзья»; RC, 49). «Родственники» в Пергаме встречаются один раз в форме go sungenes (OGIS, 290) и еще один раз — в форме go oikeios77, однако их с успехом заменяют «совоспитанники» (go suntrofos tou basileos), которых — с совершенно одинаковой формулировкой титула78 — насчитывается четверо: это уже упоминавшийся Сосандр (Polyb., XXXII, 15, 10), Андроник (OGIS, 323; Polyb., XXXII, 16, 2; App. Mithr., 4 - 5), Аполлонид (OGIS, 334) и Феофил (SEG, XIV, 127).
      На основании всего вышеизложенного можно сделать вывод: институт «друзей царя» был воспринят в Египте еще в конце IV — начале III в. до н.э. и в начале II в. до н.э. утратил реальный статус, превратился в почетный титул, уже в этом виде был заимствован Селевкидами и наложился на уже существовавший в их государстве институт «родственников», создав нижний уровень двора. Далее развитие института «друзей царя» в Египте и государстве Селевкидов пошло сходными путями. Реформа Птолемея V привела к созданию института «родственников» и в Египте, однако ярко выраженного доминирующего положения «родственники» изначально не получили. В то же время институт «друзей царя» постепенно деградировал и к концу эллинистической эпохи окончательно сблизился со своим селевкидским аналогом. Тот же процесс шел и в других эллинистических государствах: источники, к примеру, содержат упоминания о «друзьях» Митридата Евпатора (Strabo, XI, 2, 18).
      И только теперь мы можем поставить вопрос о значении института «друзей царя» в истории раннеэллинистической монархии. Г. С. Самохина, правильно указывая на структурообразующий характер этого института, сразу приступила к анализу «совета друзей», который, как мы видели выше, по крайней мере, в Египте, появляется очень поздно и никак не может выполнять функции руководящего органа в период становления и укрепления неограниченной власти Птолемеев. Ф. Уолбэнк полагал, что основной причиной образования слоя «друзей царя» (думаю, к их числу можно отнести и соматофилаков (в Египте — архисоматофилаков)) являлось стремление обеспечить видимость легитимной власти новой и весьма слабой монархии; при отсутствии легитимности власти не было и слоя, на который в первое время могли бы опереться Птолемеи, следовательно, появление «друзей» было жизненно необходимо, а их происхождение не имело никакого значения79. Показательной в этом плане является надпись Антиоха I (OGIS, 219), где «друзья» и армия упоминаются сразу после богов как помощники царя.
      Ко II в. до н.э. в различных государствах появляются династии — возникает понятие легитимности, и институт друзей — сначала в Египте, а менее чем через десять лет в государстве Селевкидов — трансформируется, свидетельствами чего являются, например, восстание Молона против Антиоха III (Polyb., V, 52—54) или восстание Ахея (Polyb., V, 57). «Друзья» выстраиваются в иерархию и пытаются пробиться ближе к царю. Это общая тенденция во всех эллинистических государствах, однако наиболее ярко она проявляется в Египте, где в начале II в. до н.э. появляется большое количество титулов «друзей»: то, что раньше предполагалось, теперь закрепляется официально, на формальных основаниях распределяя посты в бюрократии.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Mooren L. The Aulic Titulature in Ptolemaic Egypt. Introduction and Prosopography. — Brussel, 1975 (далее — ATPE), 01—023. Существует также многотомное просопографическое исследование «Prosopographia Ptolemaica»: Peremans W., Van’t Dack E. Prosopographia Ptolemaica. L’administration civile et financiere. — Leuven — Paris — Leiden, 1950 (далее — PP, I); Peremans W., Van’t Dack E. Prosopographia Ptolemaica. L’armee de terre et la police. — Leuven — Leiden, 1952 (далее — PP, II); Peremans W., Van’t Dack E., Meulenaere H. de, Ijsewijn J. Prosopographia Ptolemaica. Le clerge, le notariat, les tribunaux. — Leuven — Leiden, 1956 (далее — PP, III); Peremans W., Van’t Dack E. Prosopographia Ptolemaica. L’agriculture et l’elevage. — Leuven, 1959 (далее — PP, IV); Peremans W., Van’t Dack E. Prosopographia Ptolemaica. Le commerce et l’industrie, le transport sur terre et la flotte, la domesticite. — Leuven, 1963 (далее — PP, V); Peremans W., Van’t Dack E., Mooren L., Swinnen W. Prosopographia Ptolemaica. La cour, les relations internationals et les possessions exterieures, la vie culturelle. — Leuven, 1968 (далее — PP, VI).
      2. Robert L. Etudes anatoliennes. — P., 1937. — P. 238.
      3. Самохина Г.С. Держава первых Антигонидов (К вопросу об организации и структуре ранне-эллинистического государства): Автореф. дисс. ... канд. ист. наук. — Л., 1976. — С. 8.
      4. Daskalakis A. The Hellenism of the Ancient Macedonians. — Thessalonike, 1965. — P. 31.
      5. Jouguet P. Macedonian Imperialism and the Hellenization of the East. — L.- N.Y., 1928. — P. 63.
      6. Heckel W. The Marshals of Alexander's Empire. — L.- N.Y., 1992.
      7. Зельин К.К. К вопросу о социальной основе борьбы в македонской армии 330—328 гг. до н.э. (Заговор Филоты) // Проблемы социально-экономической истории древнего мира. Сборник памяти акад. А.И. Тюменева. — М.-Л., 1963. — С. 260—262, 266.
      8. Schachermeyr F. Alexander der Grosse. Ingenium und Macht. — Graz, 1949. — S. 402.
      9. Walbank F.W. The Hellenistic World. — L., 1981. — P. 76; Бикерман Э. Государство Селевкидов. — М., 1985. — С. 39.
      10. Will E. Histoire politique du monde hellenistique (323—30 av. J.-C.). — Vol. I. Nancy, 1966. — P. 48—53; RE, 2A (1923), col. 1211—1213; RE, 23 (1959), col. 1612—1616.
      11. RE, 1 (1894). — Col. 2162. — No 11.
      12. Mitford T.B. Opusc. Athen., 3. — 1960. — P. 198. N. 6; RE, 2 (1896), col. 685, No. 7; RE, 23 (1959), col. 1614.
      13. RE, 23 (1959), col. 1650; Will E. — Op. cit. — Vol. I. — P. 126.
      14. Robert L. Etudes epigrafiques et philologiques. — Paris, 1938. — P. 116.
      15. См.: Hauben H. Callicrates of Samos. A Contribution to the Study of the Ptolemaic Admi­ralty // SH, 18. — Leuven, 1970.
      16. RE, 2 (1896), col. 2039. No. 4; RE, 18, I (1939), col. 475. No. 2; Will E. Op. cit. — Vol. II. — P. 163.
      17. RE, 23 (1959), col. 1685.
      18. RE, 3A (1929), col. 142—143. No. 2; col. 144. No. 3; col. 144 s.v. Simmeas.
      19. RE, 4 (1901), col. 2802. No. 46; RE, 21 (1952), col. 1438—1439.
      20. RE, 23 (1959), col. 1761—1762. No. 40; Ijsewijn J. Observationes prosopographicae ad Sacerdotes Eponymos Lagidarum pertinentes // Aeg., XXXVIII (1958). — P. 167; Fraser P.M. Ptolemaic... Vol. I. — P. 104—105; Vol. II. — P. 191. — Not. 87.
      21. RE, 5 (1905), col. 913. No. 70; RE, 19 (1938), col. 1164—1165 s.v. Petosarapis; Bevan E.R. Histoire des Lagides. — P., 1934. — P. 289—290; SEHHW. Vol. II. — P. 719—723.
      22. RE, 22 (1954), col. 1176—1177, No. 1, 2; PP, VI, 14620; ATPE, 028.
      23. Fraser P.M. Ptolemaic Alexandria. — Oxf., 1972. — Vol. I. — P. 239—240, 568—569; Vol. II. — P. 389. — Not. 393.
      24. Тураев Б.А. История древнего Востока. — Л., 1936. — Т. 2. — С. 164.
      25. См.: Wehrli F. Demetrios von Phaleron (Die Schule der Aristoteles. Texte und Kommentar. Heft IV). Basel — Stuttgart, 1968. — S. 9—20; FGH, 228; RE, 4 (1901), col. 2817—2841, No. 85; Re, Suppl. 11 (1968), col. 514—522.
      26. RE, Suppl. 7 (1940), col. 1221—1222.
      27. См. также.: Fraser P.M. Op. cit. — Vol. I. P. 18—20; Vol. II. — P. 50. — Not. 111; P. 52. — Not. 121.
      28. Fraser P.M. Op. cit. — Vol. II. — P. 1004. — Not. 1.
      29. Список см.: Ильинская Л.С. Античность. Краткий энциклопедический справочник. — М., 1999. — С. 340.
      30. Mitford T.B. The Inscriptions of Kourion. — P. 87—89. — No. 40.
      31. RE, 19 (1938), col. 392—393, s.v. Pelopsinselchen (nesides Pelopos); Fraser P.M. Op. cit. — Vol. I. — P. 104; Vol. II. — P. 191. — Not. 85.
      32. RE, 1 (1894), col. 759, s.v. Agathokleous nesoi.
      33. ATPE. P. 17.
      34. Ehrenberd V. The Greek State. — L., 1969. — P. 165.
      35. RE, 2 (1896), col. 466, No. 3; PP, VI, 14593.
      36. См.: Подосинов А.В. Античная история в европейских школьных учебниках (Конференция в Дельфах, 4—9 апреля 1992 г.) // ВДИ. — 1993. — № 2. — С. 251—254.
      37. Fraser P.M. Op. cit. — Vol. I. — P. 102.
      38. RE, 2 (1896), col. 948. No. 2.
      39. См.: Ранович А.Б. Эллинизм и его историческая роль. — М.-Л., 1950. — С. 216.
      40. RE, 3A (1929), col. 1152. No. 4; PP, I, 12.
      41. См. также: Fraser P.M. Op. cit. — Vol. I. — P. 541; Vol. II. — P. 775. — Not. 172.
      42. Launey M. Recherches sur les armees hellenistiques. — Vol. I. — P. 1949. — P. 206—207.
      43. Ibid. — Vol. II. — P., 1950. — P. 1137.
      44. Van’t Dack E. La date de la lettre d’Aristee // SH. 16. — P. 263—278.
      45. См.: ATPE. — P. 28. — Not. 2; P. 29. — Not. 6.
      46. ATPE. — P. 28. — Not. 3.
      47. Stambaugh J.E. Aristeas of Argos in Alexandria // Aeg., 47 (1967). — P. 69—74.
      48. ATPE. — P. 15.
      49. Ibid. — P. 1.
      50. Бикерман Э. Указ. соч. — С. 38.
      51. Кошеленко Г.А. Государство Селевкидов и Пергамское царство // Источниковедение древней Греции (эпоха эллинизма). — М., 1982. — С. 126.
      52. ATPE. — P. 27.
      53. Латинско-русский словарь / Сост. И.Х. Дворецкий и Д.Н. Корольков; под общ. ред. проф. С.И. Соболевского. — М., 1949. — С. 577, s.v. (2).
      54. См.: ATPE. — P. 2.
      55. ATPE. — P. 2. — P. 29. — Not. 3; традиционный в отечественной историографии перевод см.: Фихман И.Ф. Введение в документальную папирологию. — М., 1987. — С. 174.
      56. Ehrenberd V. The Greek State. — L., 1969. — P. 165.
      57. Ibid. — P. 165.
      58. ATPE. — P. 9.
      59. ATPE. — P. 33—34.
      60. 178—166 гг. до н.э.; BGU, X, 1907, l.1; SB, V, 8033; PP, I, 238; ATPE, 0117.
      61. 175—170 гг. до н.э.; SB, VIII, 10163, l.5—6 (= SEG, XX, 641); Fraser P.M. Op. cit. — Vol. II. — P. 325. — Not. 12; PP, I, 335; PP, VI, 16957; ATPE, 064.
      62. Стратег Гераклеопольского нома (167—159 гг. до н.э.); P. Hamb., I, 57, l.21; 91, l.1; UPZ, I, 9, l.12; 10, l.28-29; 11, l.19; PP, I, 274; ATPE, 095.
      63. Стратег Фиваиды (169—164 гг. до н.э.); SB, I, 1436, 1.5-9; RE, 8 (1913), col. 1539— 1540; PP, I, 192; PP, II, 1916; ATPE, 050.
      64. Командующий гарнизоном Феры (Кикладские острова; 170—164 гг. до н.э.); OGIS, II, 735, 11.3-5, 11—12, 21 (= IG, XII, 3, Suppl. 1296); Fraser P.M. Op. cit. — Vol. II. — P. 150. — Not. 211; PP, VI, 15115; ATPE, 0365.
      65. Командующий городом Китион (Кипр; 163—145 гг. до н.э.); OGIS, I, 113, 1.2-3; PP, II, 4284; ATPE, 0362.
      66. Ок. 134 г. до н.э.; P. Giss., I, 108, 11.12,18; UPZ, II, 185, I, 1.1-2; P. Lond., 683; PP, I, 376; ATPE, 0144, 0195.
      67. 111—110 гг. до н.э.; UPZ, II, 189, 1.1-2; 191, 1.17; 193, 11.30, 36—37; PP, I, 378; ATPE, 0145.
      68. Ehrenberd V. The Greek State. — L., 1969. — P. 165.
      69. См.: Hammond N.G.L. The Macedonian State. The Origins, Institutions and History. — Oxf., 1989. — P. 140—148.
      70. Иванчик А.И. История державы Ахеменидов: источники и новые интерпретации // ВДИ. — 2000. — 2. — С. 186.
      71. Бикерман Э. Указ. соч. — С. 25.
      72. Ehrenberd V. Op. cit. — P. 165; Бикерман Э. Указ. соч. — С. 42.
      73. Бикерман Э. Указ. соч. — С. 48.
      74. Allen R. The Atta1id Kingdom: A Constitutiona1 history. — Oxf., 1983. — P. 226. — No 26.
      75. Бикерман Э. Указ. соч. — С. 42.
      76. Там же. — С. 46.
      77. Allen R. Op. cit. — P. 223. — No 18.
      78. Перевод см.: Климов О.Ю. Коллегия атталистов в Пергаме // ВДИ. — 1986. — 4. — С. 102—108.
      79. Walbank F.W. The He11enistic Wor1d. — L., 1981. — P. 75.
    • Вержбицкий К. В. Падение Сеяна (а был ли заговор?)
      By Saygo
      Вержбицкий К. В. Падение Сеяна (а был ли заговор?) // Мнемон. Исследования и публикации по истории античного мира: Сб. статей под ред. проф. Э. Д. Фролова. Вып. 14. Санкт-Петербург, 2014. - C. 203-210.
      Как известно, историку античности сплошь и рядом приходится иметь дело не только с различными мнениями и противоречивыми суждениями по поводу событий и фактов древней истории, но и с еще более важным и сложным вопросом о достоверности самих событий и фактов. Века и даже тысячелетия, отделяющие нас от древности, безвозвратно поглотили большую часть литературного наследия греко-римского мира. Дошедшую до нас традицию можно уподобить фрагменту статуи, по которому искусствоведы пытаются определить, какова была эта скульптура в своем первоначальном виде. Также и мы, антиковеды, по отдельным дошедшим до нас произведениям древних авторов и их фрагментам пытаемся воссоздать целостную картину истории. При этом, ввиду того, что сведения наших источников по многим вопросам носят неполный или вовсе отрывочный характер, а сами эти источники зачастую отделены от описываемых в них событий длительными временными промежутками, в науке не единожды возникали и продолжают возникать сомнения относительно реалистичности многих деталей. В римской истории такие сомнения связаны, по большей части, с ее ранним периодом, однако подобные «спорные территории» встречаются даже в традиции об императорской эпохе. В частности, уже долгое время предметом спора является сюжет о заговоре Луция Элия Сеяна, префекта претория и ближайшего помощника императора Тиберия.
      Уже в древности падение всесильного временщика представлялось многим неразрешимой загадкой. «За какое преступление он был наказан? Кто донёс на него, и кто выступил свидетелем?» - вопрошает Ювенал (Sat., X, 69 sq.). Официальная версия, которую передает Светоний, ссылающийся на мемуары Тиберия, гласит, что император покарал префекта за то, что тот кознями погубил детей Германика (Tib., 61). Светоний также сообщает, что Сеян готовил переворот, но не приводит никаких деталей предполагаемого заговора, а говорит лишь о почитании золотых изображений префекта претория и о всенародном праздновании его дня рождения (65). Сведения, предоставляемые по этому поводу Иосифом Флавием, несколько более определенны: Сеян подкупил войска (очевидно, преторианские когорты) и вовлек в заговор многих видных сенаторов и вольноотпущенников Цезаря. Автор «Иудейских древностей» называет нам и того, кто предупредил Тиберия о грозящей ему опасности: вдова Друза Старшего Антония в подробном письме рассказала обо всем императору (AJ, XVIII. 6, 6). О стараниях Сеяна подладиться к войнам столичного гарнизона, втереться к ним в доверие, говорит и Тацит в IV книге «Анналов» (2). Кроме того, по словам Тацита, префект завел себе немало друзей среди представителей сенаторского сословия, для которых он добывал должности и доходные места в провинциях (ibid.). Но наиболее подробный и детальный рассказ о роковых для фаворита Тиберия событиях 31 г. содержится в «Римской истории» Диона Кассия (LVIII, 6 sqq.). Греческий историк считает что император, сам возвысивший префекта до статуса второго лица в государстве и даже сделавший его членом своей семьи1, сам же затем и избавился от него (ibid., LVIII, 3, 9).
      Эта позиция разделяется и многими современными исследователями2. Так, А. Боддингтон считает, что Тиберий намеревался объявить своим наследником Гая Цезаря, а Сеяна - регентом при нём, так как Калигула был слишком молод и нуждался в опытном и надёжном советнике3. Но среди правящей элиты нашлись влиятельные силы, решительно воспротивившиеся этим планам. Против Сеяна выступили его бывшие союзники легат Нижней Германии Луций Апроний и его зять легат Верхней Германии Гней Корнелий Лентул Гетулик. Хотя ранее они поддерживали префекта претория, видя в нём ценного партнёра, перспектива превращения в его подчинённых их не устраивала4. Не считаться с мнением этого клана Тиберий не мог, так как за Гетуликом и его тестем стояли рейнские легионы. Враги префекта возвели на него тяжкие обвинения, главным из которых было разжигание вражды в императорской семье, но, безусловно, не это было причиной его падения, чтобы ни писал в своих мемуарах Тиберий5.
      Равным образом и Д. Хенниг, автор монографического исследования о Сеяне, считает версию событий, предшествовавших падению префекта претория, в античной традиции, в целом, недостоверной, а обвинения в заговоре против принцепса - недостаточно мотивированными. Сеян хотел играть при Тиберии ту же роль, что и Марк Агриппа при Августе, а после его смерти рассчитывал стать регентом при малолетнем Тиберии Гемелле. Отстранение императора от власти было ему невыгодно, так как его политическое положение основывалось не на собственном влиянии и весе, а на доверии, которое питал к нему Тиберий. К несчастью для Сеяна в лице Квинта Невия Корда Сутория Макрона у него появился опасный конкурент, с помощью наветов и интриг убедивший принцепса в необходимости сместить префекта в тот самый момент, когда до осуществления его планов оставался всего один шаг6.
      По мнению В. Н. Парфенова, нет никаких оснований считать Сеяна заговорщиком. Не будучи самостоятельной политической фигурой и не располагая сколько-нибудь заметной поддержкой среди римской правящей элиты, префект был полностью зависим от своего могущественного патрона, и когда последний решил избавиться от него, не смог (да и не мог!) ничего предпринять7. Враги Сеяна, соединившись с некоторыми из его прежних союзников (Суторий Макрон, Сатрий Секунд и т.д.), пустили против него в ход его же оружие - интриги, наветы и козни, и сумели должным образом настроить Тиберия, после чего трагическая развязка была уже неизбежна8.
      Нам кажется, что сомнения в реальности заговора Сеяна и поиски в связи с этим иных причин отстранения от власти и гибели императорского фаворита возникают в основном из-за отсутствия в нашей традиции какой-либо информации о его деталях. Сам по себе этот факт легко объясняется утратой большей части V книги «Анналов». Тем не менее, будет не лишним разобрать этот вопрос немного подробнее.
      Возьмём для сравнения такое достаточно хорошо освещённое в источниках событие как заговор Катилины. Благодаря главным образом Саллюстию и Цицерону нам известно немало подробностей, но предположим, что ближайшие по времени источники не сохранились, и мы были бы вынуждены судить о нём лишь на основании сообщений Плутарха, Аппиана и ещё более поздних авторов. Вряд ли получившуюся в таком случае картину можно будет назвать полной. Но и так в истории движения катилинариев существует немало неясностей и тёмных мест. Вообще, заговоры, тайные общества и движения как предмет изучения представляют серьёзную проблему вследствие конспирации, к которой, естественно, вынуждены прибегать их участники. Поэтому, было бы наивным думать, что в случаях, подобных заговору Сеяна, можно добиться полной ясности, как бы нам этого ни хотелось.
      Очевидно, что наиболее сильным возражением является позиция Диона Кассия, противоречащая точке зрения других источников в лице Иосифа Флавия, Тацита и Светония. Однако в историографии давно было предложено вполне убедительное объяснение этому несоответствию: греческий историк был свидетелем устранения префекта претория Плавциана, продолжительное время пользовавшегося столь большим влиянием на Септимия Севера, что тот даже согласился женить своего сына Каракаллу на дочери последнего, Плавцине (Dio, LXXVI, 1, 2; Herod., III, 10, 5; SHA, X, 14, 8). Эта женитьба, однако, ни сколько не умерила той ненависти, которую испытывал к префекту сын императора, а скорее даже увеличила ее, так как Каракалла питал к своей супруге полнейшее отвращение и много раз клялся убить как ее саму, так и ее отца (Dio, LXXVI, 3, 1; Herod., III, 10, 8). С этой целью он подкупил нескольких центурионов, чтобы они показали, что получили от Плавциана тайный приказ умертвить императора и двух его сыновей. Этой клевете поверили, и дело кончилось для Плавциана плохо: он потерял не только всю свою власть и огромное богатство, но и саму жизнь (Dio, LXXVI, 3 sq.)9. Принято считать, что и в Сеяне Кассий Дион увидел уже знакомый ему на примере Плавциана образец человека, высоко вознесшегося над прочими благодаря расположению императора, но затем, по мановению августейшей руки, низвергнутого в пучину смерти10.
      В самом деле, в описании Дионом событий, связанных, соответственно, с падением Сеяна и убийством Плавциана, немало общего. Сеян, в период своего наивысшего могущества, казался подлинным императором Рима, тогда как Тиберий - всего лишь правителем острова Капри, но и Плавциан на пике своей славы, казалось, поменялся местами с Септимием Севером: последний играл роль префекта, а Плавциан - роль императора. Сеян получал донесения от преданных ему людей в окружении Тиберия, из которых он знал все о намерениях своего повелителя, но ни кто не сообщал принцепсу о намерениях префекта. Точно так же и Плавциан знал все, что Септимий Север говорил или делал, но никто не был посвящен в тайны Плавциана. В правление Тиберия граждане клялись Фортуной Сеяна, но ровно то же самое происходило и при Севере, только в подтверждение клятв призывалась уже Удача Пдавциана. В честь обоих префектов возводились многочисленные статуи, затмевавшие числом и великолепием императорские изображения. Наконец, в LVIII книге Диона Кассия есть даже прямое сопоставление Сеяна и Плавциана (Dio, LVIII, 2. 7. 4, 1. 5;1. 14, 1; LXXVI, 14, 6 sq. 15, 1). Таким образом, представление, что история возвышения и гибели Плавциана была спроецирована Дионом на похожие события времен Тиберия можно считать близким к истине.
      Впрочем, и Дион Кассий, по крайней мере однажды, указывает на намерение Сеяна осуществить переворот, использовав для захвата власти преданных ему воинов преторианских когорт. Это намерение, так и оставшееся неосуществленным, возникло у него, когда Тиберий объявил своим наследником только что надевшего мужскую тогу и удостоенного жреческого сана Гая Цезаря (ibid., LVIII, 8. 2 sq.). Если сообщение Диона верно11, у Сеяна просто не оставалось бы другого выхода, кроме как попытаться подбить своих гвардейцев на мятеж. Напомним, что именно префект претория был главным организатором расправы над матерью и братьями Калигулы, так что приход к власти представителя уничтоженной им же семьи ничего хорошего ему, очевидно, не сулил. В таком случае, событие, известное нам как заговор Сеяна, по-видимому, представляло собой не что иное, как реакцию префекта претория на начавшееся возвышение Гая. Однако В. Н. Парфенов решительно и вполне обоснованно возражает против такого взгляда: в самом деле, зачем императору, у которого был наследник, связанный с ним кровным родством по прямой нисходящей линии, оставлять свою власть и положение приемышу, отпрыску ненавистной ему Агриппины12 и не слишком-то любимого им племянника13? Эти доводы покажутся еще более вескими, если вспомнить, сколько усилий положил Тиберий на то, чтобы руками Сеяна и его присных расчистить путь к власти для своего родного внука, Тиберия Гемелла (Suet. Tib., 55). И, тем не менее, факт остается фактом: Калигула не был уничтожен ни до, ни после казни Сеяна, хотя «проницательный старик14», как называет императора Светоний (Calig., 11), должен был прекрасно осознавать, каким опасным конкурентом младший сын Германика окажется для его наследника. Гай Цезарь был на семь лет старше Гемелла, за ним стояла громкая слава его отца, которого, в свое время, большинство римлян желало бы видеть императором вместо Тиберия. И если он (Тиберий) так и не отдал приказ убить Гая, то, очевидно, он оценил и принял все последствия этого решения, какие бы мотивы им при этом не руководили.
      Кстати, о мотивах. Возможно, Тиберий намеревался использовать популярность Гая Цезаря, или скорее его отца, Германика, у столичного населения, как козырную карту в назревавшем конфликте с Сеяном. Ничего невероятного в этом нет, напротив, показательно, что точно также император планировал использовать и старшего брата Калигулы, Друза, который в то время был еще жив и содержался в подземелье Палатинского дворца (Tac. Ann., VI, 23; Suet. Tib., 65, 2; Dio, LVIII, 13, 1)15. Во всяком случае, сведения, предоставляемые по этому поводу Дионом Кассием, наводят именно на такую мысль: всеобщее ликование в связи с провозглашением Гая наследником удержало префекта от попытки под­нять меч восстания, хотя воины столичного гарнизона были всецело на его стороне. При этом, по словам Диона, Сеян горько сожалел о том, что промедлил с выступлением и не поднял мятеж в то время, когда он вместе с Тиберием исполнял консульскую должность (Dio, LVIII, 8)16. Конечно, с исчезновением Сеяна указанный выше мотив переставал действовать, зато могли явиться новые обстоятельства, также благоприятствовавшие Гаю. Таким обстоятельством, несомненно, стало предсмертное письмо Апикаты, бывшей супруги префекта претория (во всяком случае, этот документ считался ее предсмертным письмом). Из него Тиберий узнал истинную причину смерти своего сына Друза (ibid., LVIII, 11. 6 sq.17), а на его родного внука Гемелла пала тень незаконного происхождения.
      Впрочем, нам лучше покинуть зыбучие пески предположений и гипотез и вернуться на твердую почву достоверно известных фактов. Преемник Августа не объявлял Калигулу своим наследником, коль скоро против этого предположения имеются весьма веские доводы. Одно несомненно: в августе18 31 г. он вызвал в императорскую резиденцию на Капри младшего из сыновей Германика, против которого обвинитель Секстий Пакониан уже готовил процесс (Tac. Ann., VI, 3; Suet. Calig., 10). Этого сигнала самого по себе было достаточно, чтобы спровоцировать Сеяна на выступление: префект претория сделал блестящую карьеру в правление «проницательного старика» в том числе потому, что и сам был отнюдь не глупым человеком. В таком случае, он должен был прекрасно понимать, что Гай Цезарь (пока был жив) оставался потенциальным претендентом на «престол», а в таком качестве он был ему, несомненно, очень опасен.
      Какое-то, по-видимому, непродолжительное время, Сеян мог надеяться, что расправа над Гаем лишь отложена. Его агенты даже на Капри не оставляли Калигулу в покое, надеясь вырвать у него выражения недовольства участью, постигшей его мать и братьев, но он ни разу не поддался на провокации (Suet. Calig., 10, 2). К тому же одним тревожным сигналом дело не ограничилось: за первым последовали новые, показывающие, что префект уже далеко не в том фаворе у Тиберия, в каком был прежде.
      Этим новым сигналом стала неудачная попытка обвинения в оскорблении величия Луция Аррунция, наместника Ближней Испании, находившегося, впрочем, в Риме и управлявшего вверенной ему провинцией через своих легатов. Тиберий и на этот раз не только решительно пресек все поползновения префекта претория, но даже выпустил специальный эдикт, запрещавший обвинять наместников, пока они находятся при исполнении своего служебного долга (Dio., LVIII, 8. 3). Такого с Сеяном не случалось никогда: до сих пор все, кого он намеревался погубить, послушно шли в расставленные им сети; теперь же от него ушли сразу двое: можно не сомневаться в том, что фаворит Тиберия, как опытный царедворец, сразу почуял неладное: он понял, что безвозвратно утратил свое влияние на принцепса и, в чем нет никакого сомнения, начал готовиться к худшему.
      Но даже если бы и этого оказалось мало, чтобы дать понять Сеяну, что удача, прежде во всем ему способствовавшая, отвернулась от него, а его августейший друг больше не питает к нему прежнего доверия, следующий сигнал должен был неминуемо рассеять все иллюзии на сей счет, если, конечно, они вообще имели место. Речь идет о том, что Тиберий под разными благовидными предлогами запретил префекту не только посещать Капрею, но даже приближаться к ней (Dio, LVIII, 4, 9. 7, 5). И хотя свой демарш принцепс сопроводил обещаниями, в скором времени прибыть в Рим самолично, подсластил посулами, выразив твердое намерение предоставить в ближайшем будущем трибунскую власть (ibid., LVIII. 9. 2)19, многоопытный Сеян вряд ли мог обманываться этими надеждами. Напротив, он должен был прекрасно понимать, что фактическое изгнание его с острова, хоть и преподнесенное в праздничной обертке, равносильно его отставке, так как все его положение базировалось ни на чем другом, как на личном влиянии на императора и на доверии принцепса к нему. Теперь, когда ни того, ни другого уже не было, что могло ждать Сеяна? Какие перспективы открывались перед некогда всесильным временщиком? В лучшем, хотя и крайне маловероятном случае, он был бы отставлен со всех постов и должностей и обречен прозябать в деревенской глуши, и это после того, как он был без пяти минут соправителем Тиберия (ibid., LVIII, 6, 2)! В случае худшем, притом гораздо более вероятном, его ждала смерть от петли палача. Но даже если бы Тиберий и оставил его в живых (свежо предание, да вериться с трудом!), ему вряд ли удалось бы надолго пережить своего покровителя: весьма вероятный переход власти к Гаю (о чем мы уже говорили выше) также означал для него смерть. Итак, выбора у него не было.
      Смелому, решительному человеку, каким был Сеян20, нелегко было смериться с неизбежным и покорно ждать неминуемого конца: он должен был попытаться предпринять хоть что-то, чтобы отразить роковой удар, пусть даже затеваемое им предприятие было заранее обречено на провал. Впрочем, людям свойственно скорее самообольщаться на собственный счет, чем трезво взвешивать на весах сомнений все pro et contra: возможно, что и наш префект был склонен думать, что раз уж он, простой римский всадник, смог подняться до уровня второго лица в государстве, то и из нынешних своих затруднений он как-нибудь выкрутится.
      Вероятно, у него были основания рассчитывать на преданность воинов преторианских когорт, которыми он командовал уже более пятнадцати лет; возможно, переоценивая свои шансы на успех и собственную значимость, он полагал, что его могут поддержать и некоторые провинциальные наместники21.
      То, что расчет его в итоге не оправдался, не должно служить основанием для сомнений в реальности этого заговора. Уже самый масштаб и характер тех мер, которые были приняты Тиберием, показывают, что мы имеем дело далеко не с фикцией. Строжайшая конспиративная завеса, призванная усыпить бдительность префекта претория, тщательная изоляция его от преторианских когорт, оптический телеграф, передававший в императорский дворец на Капри последние новости о положении дел в столице, готовые к отплытию корабли, на которых император мог бы бежать из своей островной резиденции: все это покажется бессмысленным, если принять мнение тех, кто отрицает реальность заговора Сеяна22. Тиберий и его новые приближенные (Макрон, Лакон и проч.) могли, конечно, приписать префекту намерение совершить переворот, чтобы оправдать учиненную над ним расправу, но подходить столь фундаментально к подавлению выдуманного ими же самими мятежа, это уж увольте! Все вышесказанное вкупе с поразительным единодушием трех наиболее авторитетных источников (Иосифа Флавия, Тацита и Светония), помноженное на встречающиеся и у Диона Кассия, чье мнение всегда с особой охотой поднимается на щит противниками теории заговора, упоминания о намерении Сеяна совершить переворот, позволяют нам ответить на вынесенный в заглавие риторический вопрос: «А был ли заговор?» Конечно, был!
      Примечания
      1. Через брак с Юлией, дочерью Друза Младшего и Ливиллы.
      2. Обзор литературы вопроса см.: Парфенов В.Н. Сеян: взлет и падение // АМА. Вып. 10. Саратов, 1999. С. 63 слл.
      3. Boddington A. Sejanus. Whose conspiracy? // AJPh. Vol. LXXXIV, 1963. P. 4 f., n. 10.
      4. Boddington A. Sejanus. Р. 14 ff.
      5. Boddington A. Sejanus. 12 f., 16.
      6. Hennig D.L. Aelius Sejanus. Untersuhungen zur Regierung des Tiberius. München, 1975. S. 70 ff., 75, 150 ff., 158 f.
      7. Парфенов В.Н. Сеян... С. 75 слл.
      8. Парфенов В.Н. Сеян. С. 80 слл., 86 слл.
      9. Геродиан передает эту же историю иначе: Плавциан действительно замыслил убийство, но был предан тем, кого сам же избрал его исполнителем (Herod., III, 11 sq.).
      10. Koestermann E. Der Sturz Sejanus // Hermes. Bd. LXXXIII, 1955. S. 350 ff., 369 ff.; Парфенов В.Н. Сеян... С. 71.; Князький И.О. Тиберий: третий Цезарь, второй Август. СПб., 2012. С. 292.
      11. В точности сведений Диона по этому поводу не сомневается, к примеру, Э. Баррет: Баррет Э. Калигула / Пер. с англ. С. Володиной. М., 1999. С. 87 слл.
      12. О том, что враждебность Тиберия к Агриппине, по-видимому, не распространялась на ее младшего сына, см.: Баррет Э. Калигула. С. 72 слл.
      13. Парфенов В.Н. Сеян. С. 87.
      14. Перевод М.Л. Гаспарова. По-латыни «sagacissimus senex».
      15. Сомнения в достоверности этой информации высказывает Д. Шоттер. См.: Shotter D. The fall of Sejanus. Two problems // ClPh. Vol. LXIX, 1974. P. 44 ff.
      16. В первые месяцы 31 г.
      17. Во всех подробностях сложная интрига, жертвой которой пал Друз, описана у Тацита (Ann., IV, 3. 7 sq.). Несмотря на всю сомнительность источника, из которого происходят первоначальные сведения об этой истории, кажется, что она и в самом деле могла иметь место. См.: Князький И.О. Тиберий... С. 293 слл.
      18. Гай Цезарь появился на свет в канун сентябрьских календ. На Капри ему исполнилось девятнадцать, он впервые сбрил бороду и, наконец, надел мужскую тогу, впрочем, без всяких торжеств, которыми обыкновенно сопровождались подобные события в жизни членов императорского дома (Suet., Calig., 8, 1. 10, 1).
      19. Ранее Сеян был наделен проконсульским империем (Dio, LVIII, 7, 4).
      20. О его храбрости и гражданском мужестве говорит хотя бы такой факт, как посещение им опального Тиберия на острове Родосе, с чего, собственно, и началась их дружба. Характеристику Сеяна см.: Бейкер Дж. Тиберий. Преемник Августа / Пер. с англ. Н.А. Поздняковой. М., 2004. С. 216 слл.
      21. Шансы Сеяна на успех переоценивают даже некоторые современные историки. См.: Marsh F.B. The reign of Tiberius. London, 1931. P 190 f.
      22. Общий ход событий изложен у Диона Кассия (LVIII, 6 if.). Об оптическом теле­графе говорит Светоний в биографии Тиберия (65, 2).
      Список использованной литературы
      Баррет Э. Калигула / Пер. с англ. С. Володиной. М., 1999.
      Бейкер Дж. Тиберий. Преемник Августа / Пер. с англ. Н.А. Поздняковой. М., 2004.
      Князький И.О. Тиберий: третий Цезарь, второй Август. СПб., 2012.
      Парфенов В.Н. Сеян: взлет и падение // АМА. Вып. 10. Саратов, 1999. С. 63-88.
      Boddington A. Sejanus. Whose conspiracy? // AJPh. Vol. LXXXIV, 1963. P. 1-16.
      Hennig D.L. Aelius Sejanus. Untersuhungen zur Regierung des Tiberius. München, 1975.
      Koestermann E. Der Sturz Sejanus // Hermes. Bd. LXXXIII, 1955. S. 350-373.
      Marsh F.B. The reign of Tiberius. London, 1931.
      Shotter D. The fall of Sejanus. Two problems // ClPh. Vol. LXIX, 1974. P 42-46.