Панченко К. А. Поджог Каира в 1321 г. и проблема христианского терроризма в Мамлюкском государстве

   (0 отзывов)

Saygo

Статья посвящена анализу межконфессиональных конфликтов в Мамлюкском государстве XIII–XIV вв., связанных с обвинениями христиан в поджогах городов. Преимущественное внимание уделено христианским погромам в Каире 1321 г. и последовавшему за этим катастрофическому пожару в городе. На основании сообщений различных хронистов предпринята попытка выяснить, действительно ли поджоги были делом рук подпольной христианской организации или же каких-то иных сил.

Обращаясь к теме, связанной с мамлюкским Каиром, автор должен признаться, что несколько выходит за традиционные пределы своей компетенции. Оправданием этому может служить разве что поразительная уникальность того феномена, которому посвящена настоящая статья. Как сказал о нем египетский историк аль-Макризи: «И было это из числа происшествий странных и событий редкостных»1. Действительно, за многие века межконфессиональных конфликтов и гонений на зиммиев в мусульманском мире едва ли найдется другой такой случай, когда христиане попытались ответить ударом на удар.

I. Исторические декорации

Итак, что мы знаем о событиях весны – лета 1321 г. в мамлюкской столице?

Самый известный рассказ о происходившем содержится у аль-Макризи (1364–1442) в двух не совсем совпадающих версиях, изложенных в его сочинениях «Китаб аль-хитат аль-макризийя» и «Китаб ас-Сулюк»2. Немногим уступает ему по объему и инфоративности рассказ современника и очевидца событий египетского энциклопедиста ан-Нувайри (1279–1333)3. Общая канва повествования у этих двух авторов схожа, но некоторые эпизоды помещены в разном порядке. В спор-ных случаях мы склонны отдавать предпочтение ан-Нувайри. Другим современником каирского пожара был историк ад-Давадари (ум. после 1335), писавший, впрочем, куда более лаконично4. Мусульманскую точку зрения, представленную этими авторами, любопытно сравнить с ракурсом христианского наблюдателя, коптского летописца первой половины XIV в. Муфаддаля ибн Аби-ль-Фадаиля5.

К сожалению, Муфаддаль тоже не очень многословен, ему явно неприятно было писать о христианском терроризме. Наконец, был еще один историограф — дамасский хронист аль-Бирзали (1337), чьи слова сохранила более поздняя хроника Ибн Касира (1300–1373)6. Из Дамаска пожар Каира виделся не таким апокалиптическим событием, как описывали его египетские авторы, однако краткость аль-Бирзали искупается тем, что он также был современником происходивших событий7. Таким образом, в нашем распоряжении шесть текстов.

Прежде, чем говорить о самом конфликте 1321 г., следует уяснить социально-политический фон эпохи. Как известно, межконфессиональные отношения в Мамлюкском государстве были более напряженными, чем это было свойственно в целом мусульманскому средневековью. Психологические последствия Крестовых походов (которые в XIV в. ни на Западе, ни на Востоке отнюдь не считали завершившимися), настроения многовекового джихада выплеснулись в антихристианских трактатах и проповедях таких властителей дум эпохи, как ханбалитский факих Ибн Таймийя, или в периодически повторявшихся кампаниях чистки государственного аппарата от христианских чиновников и введения других дискриминационных мер в отношении зиммиев8.

Мусульманское общественное мнение склонно было подозревать христиан в политической нелояльности. Зиммиев, в частности, периодически обвиняли в поджогах — плотно застроенные города сиро-египетского региона часто страдали от пожаров9. Так, например, Каир и Фустат много раз горели весной 1265 г.

Народ полагал, что пожары — дело рук христиан, которые мстили таким образом за поход султана Бейбарса на «франков» и разрушение им палестинских церквей — как раз в это время Бейбарс стер с лица земли Кесарию и Арсуф. Вернувшись в Каир, султан повелел предать казни верхушку христианской и иудейской общин города. В последний момент, впрочем, государь помиловал осужденных, но обязал их выплатить в казну, в качестве компенсации ущерба от пожаров, 50 или, по другим данным, 500 тыс. динаров10. Однако события 1321 г. по своему размаху намного превзошли случившееся при Бейбарсе.

В эти годы в Каире правил властный, жестокий и подозрительный султан ан-Насир Мухаммад11. Стабилизировав свою власть, он приступил к масштабным финансово-административным реформам. Некоторые современные историки отзываются об этих мерах очень позитивно12, однако значительная часть тогдашнего египетского общества думала иначе. В стране прошла перерегистрация сельскохозяйственных земель и перераспределение земельных держаний, в результате которого султан сосредоточил в своих руках значительную долю общественного богатства в ущерб мамлюкским эмирам и другим держателям икта13.

Новые правила сбора джизьи, подушной подати немусульман, предписывали эмирам самостоятельно организовывать его на своих землях — и эти средства засчитывались в стоимость икта. Однако закон оставил зиммиям множество лазеек для уклонения от уплаты, которые не в состоянии был отследить слабый фискальный аппарат эмиров. Султанские реформы были непопулярны; особенно критиковали новый порядок уплаты джизьи, который в мусульманских кругах считали заговором коптской бюрократии с целью подрыва благосостояния страны. Напомним, коптские чиновники преобладали в государственной администрации, они проводили перепись земель и сбор налогов, а во главе диванов — министерств стояли новообращенные ренегаты из коптской среды14.

Самой, пожалуй, одиозной фигурой среди них был Карим ад-Дин аль-Кабир, состоявший в должности назир аль-хасс — надзирающего за султанскими имуществами. Учитывая, что султанский домен составлял около 40 % сельскохозяйственных земель Египта, неудивительно, что Р. Ирвин называл эту должность второй по значению в государстве после султана. Помимо налоговых поступлений с земли, Карим ад-Дин ведал государственными монополиями, контролировал импортно-экспортные операции, торговлю зерном, сахаром и тканями, имел собственный бизнес в портах Красного моря. Понятно, что купцы, вынужденные продавать товар казне по твердым ценам или принимать по завышенному курсу порченную монету государственной чеканки, не очень любили Карим ад-Дина и других финансовых администраторов коптского происхождения15.

Карим ад-Дин стал центральной фигурой в потрясениях 1321 г., ненависть к христианам была сфокусирована именно на нем.

Уяснив политический фон событий, следует обратиться к пространственному контексту. Тогдашний Каир, тянувшийся по правому берегу Нила, состоял их двух городских агломераций, каждая с населением около 100 тыс. человек. Фустат, он же Мыср или Старый Каир, был расположен на юге, и аль-Кахира, или Новый Каир, — на севере. Между ними лежало слабо застроенное пространство протяженностью около 1,5 км, в том числе районы Хамра и Канатир ас-Сиба’, примыкавшие к каналу аль-Халидж, который шел параллельно Нилу. Там же, между Фустатом и аль-Кахирой, на отрогах горного массива Мукаттам располагалась Цитадель (кал’ат аль-джебель), султанская резиденция. Фустат вобрал в себя византийский Бабалайун. Именно здесь находились старейшие коптские и православные церкви, в том числе аль-Муаллака, кафедральный собор коптского патриарха. Аль-Кахира представляла собой прямоугольник фатимидских стен, окруженный разросшимися кварталами пригородов; ее пересекала главная улица от ворот Баб-Зувейла на юге до Баб ан-Наср и Баб аль-Футух на севере.

1280px-GD-EG-Caire-Copte074.JPG

Византийская крепость Бабалайун

1280px-Kairo_Ibn_Tulun_Moschee_BW_5.jpg?uselang=ru

Мечеть ибн-Тулуна — древнейшее здание Старого Каира (сер. IX в.) (см. ее местоположение на карте ниже - в самом низу)

Cairo_map_pre1200_byLanePoole.png

Каир до 1200 г.

CairoFustatBrickWall.jpg

Стены Фустата

Coptic%26Arabic.jpg

Коптские и арабские надписи в Старом Каире

mu1g-115-1.jpg

Генеалогия династии Бахритов

571px-Mihrab-minbar_an-nasir_mohammed.jpg

Михраб (ниша) и минбар (кафедра) в мечети Мухаммада I ан-Насира

681px-QalaunMosque1.jpg

Вход в мечеть Мухаммада I ан-Насира

При Салах ад-Дине весь мегаполис, включая оба урбанистических массива и цитадель, был обнесен общей стеной16. Между каналом аль-Халидж и руслом Нила, примерно на широте Цитадели, находился пруд аль-Бирка ан-Насирийа. Пруд этот по повелению султана начали выкапывать весной 1321 г., и именно с ним оказался связан казус белли, спровоцировавший дальнейшие потрясения.

II. Первый акт трагедии

Строительство водохранилища было организовано с максимальным размахом. Каждый из высокопоставленных эмиров получил зону ответственности — участок будущего котлована. Там мамлюкские военачальники выставили атрибуты своей власти — знамена и боевые барабаны. Эмиры направили на земляные работы подчиненных им рабов и солдат, задействовали вольнонаемных землекопов.

В середине зоны затопления стояла весьма почитаемая коптская церковь аз-Захра. Она стала препятствием для дальнейших работ по углублению котлована.

Эмиры обратились за указаниями к султану, и он распорядился обкопать церковь вокруг и оставить как бы висящей в воздухе на шляпке гигантского гриба. Просто срыть церковь было проблематично по юридическим причинам, и власти решили сделать так, чтобы аз-Захра обвалилась сама собой, якобы случайно. Однако планы эти держали в секрете, и эмирские слуги (гиляман аль-умара) осаждали власти, испрашивая разрешение снести мозолившую глаза церковь. Эмиры игнорировали эти просьбы, и тогда разрушительная энергия выплеснулась наружу17.

В пятницу 9 рабиа II 721 г. х. (8 мая 1321 г.), во время пятничной молитвы, когда в зоне котлована никого не осталось, туда ворвалась толпа простонародья. Схватив лопаты, люди с криком «Аллах акбар!» бросились на церковь. Мамлюки забили в барабаны сигнал к атаке, толпа, как писал ан-Нувайри, была похожа на армию, идущую на приступ. Церковь превратили в груду развалин. Христиане, находившиеся внутри, погибли под рухнувшими сводами или были убиты. Попробовав крови, толпа вошла во вкус и двинулась на соседние церкви18. Следующей была разрушена церковь Бу Мина в районе аль-Хамра. В храме хранилось множество драгоценных вкладов, пожертвованных жителями Фустата; все это было разграблено, как и запасы церковного вина. При штурме Монастыря Дев (Каниса-т аль-банат) толпой было убито несколько христиан и захвачено 60 мо-нахинь; монастырь был также разграблен и сожжен 19.

Можно попробовать представить, как все это выглядело в глазах каирских обывателей. Во время пятничной молитвы в мечети аль-Азгар, перед тем, как проповедник взошел на минбар, некий голодранец в толпе стал кричать: «Разрушайте храмы беззакония и неверия, [да пошлет вам] Всевышний Аллах благоденствие, победу и одоление!» Богомольцы сначала удивились, но все поняли, когда вышли из мечети и увидели столбы дыма над горящими церквями и бегущих мимо погромщиков с награбленным добром. Пропагандистское обеспечение погромов было хорошо продумано: людям объяснили, что султан издал указ разрушать мольбища иноверцев, и толпы горожан бросились на каирские церкви20.

Во время той же пятничной молитвы посреди мечети в цитадели некий человек закричал: «Сокрушите церковь, которая стоит в каль’а (Цитадели. —К. П.)!». Излишне объяснять, что христианских храмов не могло быть в султанской резиденции, сердце державы. Кричавший растворился в толпе раньше, чем его успели задержать, и озадаченный султан отправил нескольких сановников разобраться с ситуацией. В одном из кварталов Цитадели действительно обнаружили замаскированную церковь и разрушили ее21.

Церковь в Цитадели была устроена незаконно, и судьба ее была предрешена. Но когда султану донесли, что чернь громит церкви аз-Захра и Бу Мина, он отправил одного из ближайших своих эмиров Айтамиша наводить порядок. На полдороге эмиру сообщили, что погромы начались в аль-Кахире, горят церкви в кварталах ар-Рум, аз-Зувейла и церковь венецианцев. Рассудив, что важнее пресечь беспорядки в густонаселенном центре города, эмир ринулся туда. В это время на другом конце столицы, в Фустате, толпа пошла на церковь аль-Муаллака.

Христиане забаррикадировались внутри, погромщики стали поджигать двери.

Султан из Цитадели смотрел на дымы пожаров с нарастающим бешенством. Он рассылал эмиров с войсками во все очаги беспорядков, однако эмиры, похоже, чувствовали общественные настроения, и не очень торопились. До прибытия войск погромщики успевали разбежаться, кроме тех, кто, как пишет аль-Макризи, не мог этого сделать по немощи. Это были те, кто первыми добрались до запасов вина в разграбленных церквях и теперь лежали пьяными22.

Единственное столкновение мамлюков с каирцами произошло у церкви аль-Муаллака. Вали (градоначальник) Мысра со своими людьми поскакал впереди основных сил, рассчитывая разогнать чернь и отличиться. Чернь, вместо того, чтобы разбегаться, стала забрасывать его камнями, пока вали сам не обратился в бегство. Подоспевшие мамлюки Айтамиша вытащили сабли, намереваясь изрубить мятежников. Однако некий великий алим убедил эмира не делать этого.

Убоявшись последствий, Айтамиш велел убрать оружие и разогнать толпу без пролития крови. Охлос рассеяли, аль-Муаллака была спасена, благодаря чему и сейчас можно любоваться ее резным иконостасом X в. Оставив 50 мамлюков охранять церковь, Айтамиш вернулся в Цитадель23.

Итоги дня были катастрофическими. Аль-Макризи приводит длинный список разрушенных церквей в аль-Кахире, Мысре и окрестностях — в общей сложности 19 храмов24.

Все это происходило, напомним, в пятницу 8 мая. Через два дня прибыл гонец из Александрии с сообщением о беспорядках, происшедших во время пятничной молитвы 8 мая. Толпы простонародья обрушились на христианские храмы города, и, прежде чем мамлюки успели вмешаться, четыре церкви были обращены в руины. Вслед за этим прискакал гонец от губернатора провинции Бухейра с сообщением, что в прошлую пятницу чернь разрушила две церкви в Даманхуре. С другого конца Египта, из города Кус, донесли о разорении в тот же день шести церквей по призыву некоего простолюдина (раджуль мин аль-фукара). Подобные донесения приходили каждый день из самых разных городов, от Асуана до Думьята. Всего во время пятничной молитвы 9 рабиа II за какие-то полчаса-час в Египте было разрушено 60 церквей и монастырей25.

Нетрудно представить, с какой яростью воспринимал эти сообщения султан ан-Насир Мухаммад, осознавший, что в стране существует некое «теневое правительство», действующее параллельно с официальными структурами власти.

Те участники беспорядков, которых сумели задержать, были подвергнуты жестоким казням26. Летописец сообщает, что один из виднейших государственных чиновников назир аль-джейш Фахр ад-Дин, коптский ренегат, будучи мудрым человеком, старался не раздражать мусульманское большинство и всячески успокаивал султана. Карим ад-Дин, напротив, наущал ан-Насира Мухаммада против фанатичного охлоса. Кончилось тем, что назир аль-хасс был отправлен в Александрию на месте подсчитывать ущерб, нанесенный христианам. Эмиры со своей стороны пытались утишить гнев государя, указывая, что произошедшие события по своему масштабу и организованности никак не могут быть делом рук человеческих, но поступки людей направлялись волей Аллаха, разгневанного растленностью и беззакониями христиан27. Сам аль-Макризи, похоже, не воспринимал всерьез этот аргумент и был вполне способен отличить человеческие поступки от актов Божественного вмешательства. Попробуем и мы разобраться, что стояло за погромами 8 мая 1321 г.

III. Попытка осмысления

Фактор исламского религиозного фундаментализма следует отмести сразу — достаточно вспомнить пьяных погромщиков. Мы имеем дело с обычным выбросом социальной агрессии низов. К слову сказать, сословно-классовая природа выступлений четко осознавалась летописцами, именовавшими бунтовщиков «простонародье» (аль-‘амма), «беднота» (фукара), иногда в массе народа особо выделяли люмпен-пролетарские слои — аль-гауга’ («чернь»), аль-хавамиш («хулиганы»). Зачинщик беспорядков в г. Кус начинал свои погромные призывы обращением: «О бедняки!» (йа фукара)28. Р. Ирвин связывает антихристианские бунты 1321 г. с упомянутыми ранее непопулярными реформами29. Однако городские люмпены, как представляется, не были наиболее пострадавшими от реформ группами населения и по определению не способны были координировать свои действия в общеегипетском масштабе. Ясно, что за буйством черни стояли некие серьезные организаторы. Итак, кто?

Хотя целеустремленность и организованность отнюдь не свойственны египетскому национальному характеру, однако в египетском обществе мамлюкской эпохи была своя интеллектуальная элита, способная осмысленно реагировать на возникающие проблемы и имевшая определенные финансовые и организационные ресурсы. Речь идет о сословии улама, служителей исламского культа, значительная часть которых крайне негативно относилась к немусульманским меньшинствам и вполне могла выступить инициатором погромов. Вспомним, кстати, того алима, который предотвратил кровопролитие у аль-Муаллаки. Если попробовать найти персонального вдохновителя беспорядков, то первым, на кого можно подумать, будет ханбалитский факих Ибн Таймийа (1263–1328), вли-ятельный богослов и проповедник крайне фундаменталистского толка, предтеча ваххабитов. Однако у него имеется убедительное алиби: до февраля 1321 г. Ибн Таймийа сидел в заключении в дамасской цитадели, да и после освобождения оставался в Сирии30. Продуктивнее искать не персональных зачинщиков, а задуматься: как яйцеголовые интеллектуалы алимы могли мобилизовать городской охлос? Через какие механизмы?

С наибольшей вероятностью в этой роли могли выступать суфийские братства31. Это были надклассовые всесословные объединения, возглавлявшиеся теми же алимами. Братства представляли собой уже готовые ячейки конспиративной организации и были связаны системой неформальных, но от того не менее прочных контактов. В литературе описаны случаи участия суфийских лидеров Каира в народных движениях, правда, на примере банальных хлебных бунтов32.

Возможно другое предположение об организаторах беспорядков: это могли быть полууголовные квартальные группировки, широко известные в классическую исламскую эпоху под именами футувва, айярун, ахдас33. На примере мамлюкской Сирии, действительно, описаны квартальные молодежные банды зуар, которые занимались воровством, рэкетом, активно участвовали в городских восстаниях и столкновениях мамлюкских эмиров34. На мой взгляд, впрочем, проблематично допустить, что заурядные бандиты способны организовывать акции общегосударственного масштаба.

К теме городских восстаний в Мамлюкском государстве обращались различные авторы. Одни представляли люмпен-пролетариат как слепое орудие в руках мамлюкских эмиров, преследовавших собственные цели. Другие писали о наличии у простонародья своих идейно-политических ценностей и устремлений35. Анализировалось поведение «толпы» в ходе множества переворотов и восстаний, но почему-то никто, насколько известно, не обращался к сюжету погромов 1321 г.

По зрелом размышлении, автор готов склониться к версии о причастности к погромам эмиров из ближайшего окружения ан-Насира Мухаммада. Это был их «ассиметричный ответ» Карим ад-Дину, коптской бюрократии и политике перераспределения икта. Сказанное не отменяет того, что ранее говорилось о суфийских братствах и криминальных группировках как о возможных зачинщиках бунта. Из источников известно, что мамлюкские эмиры «крышевали» те или иные квартальные банды. Существовало тесное переплетение между суфийскими сообществами и группировками зуар36. Так что к майским погромам 1321 г. могли приложить руку все три силы. Правды мы, наверное, никогда не узнаем, однако описанные события заставляют задуматься об адекватности наших представлений о таких вещах как, выражаясь современным языком, «элементы гражданского общества» и пределы «азиатского деспотизма» на средневековом Востоке.

Впрочем, это была только половина истории. Самое интересное стало происходить примерно через месяц.

IV. Второй акт трагедии

Не успел еще закончится месяц рабиа II, как вспыхнул пожар в караван-сарае Фундук аль-Джабан у ворот Баб аль-Бахр и погибло много товаров. Горожане не обратили на это происшествие особого внимания, рассудив, что возгорание случилось по неосторожности. О сгоревшем караван-сарае упомянули только ан-Нувайри и Муфаддаль37, явно связывая его с последующим великим пожаром Каира. Остальные авторы не придали происшедшему большого значения, поскольку то, что началось в середине следующего месяца, затмило все пожары, бывшие на их памяти.

Первые возгорания были отмечены в субботу 15 джумада I (13 июня), горели вакфы госпиталя Маристан аль-Мансури. Огонь потушили к воскресенью, но сразу после этого загорелся квартал ад-Дейлем, где находился дом назир аль-хасса Карим ад-Дина. Сначала сгорел дом накыб аль-ашрафа38 Бадр ад-Дина и еще около 30 домов шерифов и других мусульман. Карим ад-Дин срочно вернулся из Александрии и нашел ситуацию более чем тревожной — сильный ветер, поднявшийся ночью, разнес пламя и непосредственно угрожал дому назир аль-хасса, где хранились значительные казенные ценности. Султан направил на борьбу с огнем нескольких эмиров с мамлюками. Но ветер крепчал, горело уже по всему Каиру. Трудно понять, почему каменные и глинобитные города Востока горели, как солома, но катастрофические пожары, как уже говорилось, действительно, происходили там регулярно. В понедельник сила пламени, как писал аль-Макризи, превысила силы человеческие. Ураганный ветер валил пальмы и топил корабли на Ниле. Люди, сгрудившись в мечетях и завиях, истово молились, думая, что настал Судный день. В наступающих сумерках султан смотрел на горящий Каир с высоты Цитадели, «и то, что увидел он, ужаснуло его», — писал хронист39.

Ибн ад-Давадари вспоминал: «И пришли злые дни, и каждый боялся за жизнь свою и имения свои… И стали христиане утверждать, что огонь этот послан с небес, воображая, будто бы это [кара] из-за разрушения церквей их»40.

Вторник назван был летописцами худшим днем. 24 эмира были брошены на тушение пожаров. Всех верблюдов султана и эмиров использовали для подвоза воды. В ворота аль-Кахиры пропускали только водоносов. Эмиры, наряду с мамлюками и горожанами, своими руками таскали бурдюки и заливали пламя.

Пытаясь остановить распространение огня в квартале ад-Дейлем и вынести казенное имущество из дворца Карим ад-Дина, власти приказали разрушить более 60 домов.

Не успели потушить квартал ад-Дейлем, как в ночь на среду загорелся район аз-Захир Бейбарс за воротами Зувейла. Пламенем было охвачено 120 домов, в том числе торгово-ремесленный комплекс Кайсария аль-фукара. Хаджиб и вали опять прибегли к разрушению зданий. Даже через сто лет, при аль-Макризи, на месте квартала так и оставался выгоревший пустырь. Около полудня пожар был локализован, но запылал дом эмира Салляра в квартале Бейна-ль-касрейн.

Пламя достигало 100 локтей в высоту, если верить летописцам. Тогда впервые поползли слухи, что пожары — дело рук злоумышленников, потому что в месте возгорания нашли зажигательные шнуры41.

Ан-Нувайри писал о толках, ходивших в те дни по Каиру. Одни полагали, что огонь действительно послан с неба; другие считали, что это диверсия внешних врагов; третьи винили в пожарах криминальные элементы, искавшие возможности для грабежа; были и те, кто подозревал в происходившем христиан42.

Меры противопожарной безопасности приняли истерический характер. Власти обязали жителей каждой улицы выкопать водоемы и держать наготове сосуды с водой на случай новых возгораний. Сразу подскочили цены на бочки и кувшины.

Тем не менее ни дня не проходило без новых пожаров. В ночь на четверг загорелся квартал ар-Рум и появились новые очаги огня вне аль-Кахиры. В городе уже в открытую говорили, что пожары устроены христианами в отместку за недавние разрушения церквей, тем более что жертвами огня часто становились мечети и мадрасы43.

В четверг (18 июня) слухи обрели реальное подтверждение. Трое христиан были уличены в поджогах в квартале аль-‘Атуф. Под пыткой они сознались, что ими устроены все прежние пожары. Как ни странно, власти отнеслись к этим показаниям весьма скептически. Арестованные оказались простыми феллахами, которым едва ли по силам было организовать поджог громадного мегаполиса. Признания, вырванные под пыткой, стоили немного. По словам ан-Нувайри, христиан оправдали и отпустили44.

Источник не указывает, какие конкретно инстанции вели следствие и принимали решение, но оно было полностью одобрено султаном, который упорно не верил в слухи о христианском заговоре. Ан-Насир Мухаммад обратил внимание, что многие возгорания начинались с крыш высоких зданий: центр аль-Кахиры был плотно застроен многоэтажными домами и дворцами эмиров. Весьма вероятно, что злоумышленники били из луков по крышам домов зажигательными стрелами. Это могло быть делом рук только профессиональных военных. Султан уже очертил круг подозреваемых: незадолго до того около 70 мамлюков — держателей икта были подвергнуты наказаниям за упущения в управлении своими землями45 (вероятно, нерадение об ирригационных системах). Эти люди вполне могли счесть себя обиженными и попытаться отомстить.

Однако уже на следующий день, в пятницу 19 июня, были схвачены еще четверо христиан, монахов из монастыря Дейр аль-Багль, которые добровольно, не дожидаясь пыток, признались во всем. Они взяли на себя вину за недавние пожары и рассказали о тайной организации христиан, жаждавших отомстить за погромы церквей и наладивших изготовление зажигательных смесей, которыми поджигали каирские мечети.

Арестованные раскрыли многие детали подпольной организации. По их словам, 14 монахов, живших в монастыре Дейр аль-Багль, составили заговор. Один из братии делал горючую смесь. Террористы разделили египетскую столицу на сектора, восемь человек ночами работали в аль-Кахире, шесть — в Мысре. Кстати, полнолуние в тот месяц наступило 10 июня, за две ночи до начала поджогов46. Самое «воровское» время.

Когда стала ясна картина заговора, монастырь Дейр аль-Багль был окружен и все находящиеся там схвачены. Следует пояснить, что «Дейр аль-Багль» — одно из названий монастыря аль-Кусайр на горе Мукаттам, известной православной обители, где в X–XI вв. находилась резиденция александрийских патриархов.

Получалось, что террористический заговор составили православные. Забегая вперед, можно сказать, что организация была куда более разветвленной и смешанной по конфессиональному составу. Православные и коптские монахи явили самую неожиданную форму экуменизма.

Однако в тот момент мамлюкские власти еще не осознали этого. Возможно, они были сбиты с толку валом чистосердечных саморазоблачений. Признаваясь во всех преступлениях, монахи надеялись, что их предадут смерти без долгих пыток. Тем самым они рассчитывали заодно и оборвать нити, которые помогли бы властям выйти на след других участников христианского подполья. Как ни парадоксально, интересы султанской администрации совпали с желаниями обреченных заговорщиков. Ан-Насир Мухаммад всеми способами хотел избежать социального взрыва, не допустить масштабных межконфессиональных столкновений. Очень удобно было «повесить» пожары на кучку православных и объявить, что копты-монофизиты, составлявшие основную массу египетских христиан, не имеют к терроризму никакого отношения47. Поджигателей надо было казнить как можно скорее, пока они не сделали новых признаний48.

В тот же день, в пятницу, четверо террористов были публично сожжены в квартале Салиба около мечети Ибн Тулуна. В городе начались стихийные антихристианские выступления, зиммиев избивали, тех, кто ездил верхом, сбрасывали на землю49.

Организация поджигателей, однако, была куда более широкой и законспирированной, чем это могло показаться в первый момент. На следующий день, когда султан проезжал через аль-майдан аль-кабир— площадь у подножия Цитадели, где огромная толпа скандировала: «Да пошлет Аллах победу исламу!», к нему доставили еще двух только что пойманных христиан-поджигателей. Султан приказал сжечь их, что и было сделано на глазах у народа50.

Тогда же толпа схватила другого христианина, заподозренного в попытке поджечь дом эмира Бектемира ас-Саки. Прежде чем его успели бросить в огонь, христианин заявил о готовности принять ислам, и толпа, сбитая с толку, пощадила раскаявшегося преступника. Карим ад-Дин одобрил происшедшее, что вызвало взрыв возмущения каирского простонародья. По другой версии, назир аль-хасс, видя нарастающую антихристианскую истерию, посетил султана, убеждая его принять жесткие меры по обузданию агрессивных настроений черни. Стоило Карим ад-Дину, облаченному в почетные одежды, спуститься из цитадели на майдан, как он был встречен градом камней и обвинений в сговоре с христианами51.

Назир аль-хасс бежал обратно во дворец. Султан, чувствуя, что ситуация опять выходит из-под контроля, начал совещаться с эмирами. Примечателен диапазон мнений, высказанных под рев толпы на майдане. Эмир Бактамур аль-Аби Бакри предложил вступить в переговоры с выборными от толпы. «Пойдет во благо, — сказал он, — если султан пошлет к народу объявить: “О хушдашийя52! Вы — наша райя53 и величайшее множество! И если возненавидели вы эту свинью [Карим ад-Дина], удалим мы ее от вас и облечем полномочиями другого!” И изменятся к лучшему мысли их»54. Султан разгневался, назвал советника ску-доумным и прогнал с глаз. Консультации продолжались. Эмир Керака Джамаль ад-Дин сформулировал то, что было на душе у многих: «Все это из-за христианских писцов. Народ ненавидит их. Думается мне, не стоит султану предприни-мать что-либо против простонародья, но надо уволить христиан из диванов»55.

Султан отверг и это предложение. Хаджиб Альмас предложил разогнать толпу военной силой — это был частый ответ властей на каирские манифестации. К такому мнению склонился и государь, воспринимавший нападение на своего министра как мятеж: плебс поднял руку на человека, высочайшей волей считающегося неприкосновенным. Ан-Насир Мухаммад повелел: «Клянусь Аллахом, надо обрушить меч на чернь и пролить кровь ее, чтобы не осмеливалось впредь простонародье [бросать вызов] царям»56.

Отряды конных мамлюков были отправлены хватать участников беспорядков. Однако из дворца опять произошла «утечка информации», или же эмиры не очень усердствовали57, но бунтовщики успели рассеяться. Лавки закрылись, народ попрятался, и эмиры проехали Каир насквозь до ворот Баб ан-Наср, никого не встретив. В борьбе с крамолой отличился только вали Каира, посланный прочесать район Булак у берега Нила. Султан проводил вали напутствием, что если он не выловит тех, кто бросал камни в Карим ад-Дина, то вместо бунтовщиков будет повешен сам. В результате мамлюки под начальством вали схватили около 200 человек — псарей и матросов, как пишет аль-Макризи, и доставили их во дворец58.

После захода солнца султан стал вершить правосудие: одних приговорили к повешению, других — к отсечению рук, третьих — к разрубанию пополам. Ночью установили столбы от ворот Зувейла до Конского рынка — расстояние порядка 1,5 км — а утром в воскресенье осужденных подвесили на них за руки, оставив медленно умирать под лучами африканского солнца. Хронист пишет, что эмиры плакали, соболезнуя казнимым, и ни одна лавка не открылась в Каире и Мысре — город ответил султану молчаливой забастовкой протеста. Кади Карим ад-Дин, направляясь, как обычно, из дома во дворец, должен был проехать через Баб-Зувейла и дальше по улице мимо тех, кого распяли из-за него. Кади не смог этого сделать, или, по другой версии, убоялся за свою жизнь, и поехал обходной дорогой. Карим ад-Дин оказался в политической ловушке: народ ненавидел его как покровителя христиан, а султан, жестоко наказывая за непочтение к своему министру, только усугублял ситуацию.

Тем временем во дворце перед султаном рубили руки и ноги арестованным накануне горожанам. Эмиры не смели высказаться в их защиту, видя нешуточный гнев государя. Тогда Карим ад-Дин простерся ниц и умолил султана помиловать осужденных. Ан-Насир Мухаммад смягчился, экзекуции прекратили, повешенных сняли со столбов59.

Вскоре после этого в городе вспыхнули новые пожары — у мечети Ибн Тулуна, в Цитадели, в районе аль-Макс у берега Нила и в других местах. Самым страшным стал пожар в караван-сарае фундук Турунтай, где хранились запасы масла, привезенного сирийскими торговцами. Масло горело не хуже, чем боевые зажигательные смеси. Сила пламени была такова, что 60 мраморных колонн фундука превратились в известь60 (для этого нужна температура не менее 1000 °C).

В тот же день, в воскресенье 23 джумада I (21 июня) были схвачены двое христиан (или даже монахов, по аль-Макризи), выходящих из мадрасы аль-Кахарийя. Утверждали, что они подбросили огонь в мадрасу, и руки у них пахли серой. Еще один христианин-поджигатель был задержан около мечети аз-Захира. Он был одет, как мусульманин, и от всего отрекался, но свидетели изобличили его в попытке поджечь минбар. Преступников доставили к вали Каира Алям ад-Дину Санджару. Все трое отвергали предъявленные им обвинения. Свидетельские показания были неубедительны. Дело казалось слепленным на пустом месте. Вали изругал своего помощника, который доставил к нему арестованных. Тогда тот устроил обыски в домах этих христиан и нашел там фитили, пропитанные горючим составом, и прочие ингридиенты зажигательных снарядов. Однако вали все равно предпочел ни о чем не докладывать султану и замять дело — слишком уж оно расходилось с официальной версией о том, что поджоги устроила кучка чужаков, с которыми уже покончено и которые не имели отношения к местным христианам61.

На следующий день, в понедельник, султан обсуждал с правоведами будоражившую общество тему введения дискриминационной одежды для христиан, в частности запрета на ношение ими белых тюрбанов. Ан-Насир Мухаммад не склонен был запрещать иноверцам белые цвета одежды, указывая, что христиане одевались так уже довольно давно, по крайней мере, до начала его царствования. Из всех мамлюкских султанов он, кажется, был наиболее благосклонен к христианам. Алимы были настроены традиционно конформистски; верховный кади ханафитского мазхаба заявил, что регулировать статус зиммиев ― прерогатива султана, и процитировал соответствующий юридический текст62.

После встречи с правоведами ан-Насир Мухаммад вкушал трапезу. В это время ближние эмиры предъявили ему зажигательные шнуры, найденные накануне у христиан, пытавшихся поджечь мечеть аз-Захира. Разгневанный султан потребовал разыскать этих христиан и пытать преступников, пока они во всем не сознаются. Подследственные, действительно, скоро дали признательные показания. Они подтвердили наличие разветвленной террористической организации, часть членов которой устраивала пожары в городе, а другие пробирались в сельскую местность и поджигали посевы. Причем было ясно, что преступники принадлежат именно к коптской монофизитской общине63.

Мусульманские власти, столкнувшись с феноменом христианского терроризма, оказались в некоторой растерянности. Карим ад-Дин в разговоре с султаном предложил обсудить ситуацию с коптским патриархом, предстоятелем египетских христиан; это был Иоанн (Йуанис) IX (1320–1328)64. Антихристианские эмоции в Каире были столь сильны, что патриарх, опасаясь за свою жизнь, уже предыдущую ночь провел в доме каирского вали. Теперь Йуанис был препровожден в дом Карим ад-Дина, куда вали доставил и троих арестованных заговорщиков. Они повторили свои показания. Хронист пишет, что патриарх плакал, слушая их. Как человек адекватный, он понимал, чем это грозит всем египетским христианам. Патриарх сказал: «Эти христианские безумцы подражали мусульманским безумцам, разрушавшим церкви»65. В «Китаб ас-Сулюк» его фраза приведена полнее: «Эти безумцы делали так, как поступали ваши безумцы. А власть (т. е. правосудие. — К. П.) у султана. А кто ест лимон — у того будет оскомина; а осел, если споткнется, утыкается зубами в землю»66. Если я правильно понимаю метафоры патриарха, то он хотел откреститься от всякой ответственности за поджигателей и их жизнями оплатить безопасность остальных христиан. Однако толпы каирского простонародья, собравшиеся перед домом назир аль-хасса, не видели разницы между лояльным и нелояльным христианином.

Масло в огонь подлило и то, что Карим ад-Дин, из почтения к престарелому патриарху, дал ему мула на обратный путь. Толпа посчитала это попранием норм шариата, и только конвой мамлюков спас патриарха от самосуда. А когда сам Карим ад-Дин отправился во дворец, ему пришлось ехать сквозь улюлюканье и поношения: «Что случилось с тобой, о кади, ты защищаешь христиан, поджигающих дома мусульманские, и усаживаешь их после этого на мулов!»67

Султан, извещенный обо всем происшедшем, велел сильнее пытать преступников. По мере новых признаний картина заговора становилась все яснее. В него оказались вовлечены и некоторые высокопоставленные чиновники из коптов и новообращенных мусульман, которые давали деньги на изготовление зажигательных снарядов68.

Источники содержат скупые сведения о самой технологии терактов. Горючее вещество называют «нефть» (ан-нифт), «смола» (аль-катыран) или говорят о смеси какого-то масла (аз-зейт) с серой. Напомним, руки у поджигателей пахли серой и, похоже, на одежде оставались следы горючих масел. Этой субстанцией пропитывали тряпье и фитили, которые потом упаковывали в виде неких зажигательных бомб, именуемых сихам (дословно «ракета», «фейерверк»). В размотанном виде зажигательные шнуры достигали 100 локтей и больше. Ночами боевики пробирались в город и, улучив удобный момент, поджигали фитиль и забрасывали свои снаряды на плоские крыши домов или подкладывали под деревянные двери. Один из поджигателей, пытавшийся уничтожить мечеть аз-Захира, использовал более сложную технологию: тряпка, пропитанная горючим, была замаскирована под бисквитное печенье. Злоумышленник крошил его около минбара, пока не пошел дым, т. е. вещество имело свойство самовозгораться. Судя по всему, зелье делали в нескольких местах, это значит, что технология не была сверхсложной и уникальной69.

Начались аресты людей, причастных к тайной организации. Среди схваченных были такие, кто, по свидетельству Ибн ад-Давадари, выдержал пытки и ни в чем не сознался70. Да и в любом случае, возможно, террористы просто не знали всей структуры заговора и количества вовлеченных в него людей. Поэтому полностью раздавить христианское подполье власти не смогли. Пожары не прекращались еще больше недели, и межконфессиональная обстановка в Каире все больше накалялась.

Кульминация наступила в следующий четверг, 25 июня. 20 тыс. каирцев вышли на площадь под Цитаделью. Когда султан проезжал через майдан, толпа стала скандировать в один голос: «Нет веры кроме ислама! Помоги Аллах вере Мухаммада ибн Абдаллы! О Малик ан-Насир! О султан ислама! Помоги нам против людей неверия и не помогай христианам!» Тысячи кулаков поднялись в воздух, сжимая палки-джеридыс прикрепленными к ним голубыми тряпками. Голубой цвет был символом дискриминации христиан, которые, по шариату, должны были носить отличительную одежду, в частности голубые тюрбаны. В толпе размахивали и желтыми тряпками ― это цвет тюрбанов, предписанных иудеям71. Обращает на себя внимание четкая организация манифестантов. Ее явно следует приписать тем же людям, которые устроили погромы египетских церквей. Какие-то активисты должны были приготовить цветные тряпки, раздать их митингующим и обеспечить синхронное выкрикивание лозунгов. Наверное, это было эффектное зрелище: султан, поднимаясь в цитадель, оглядывался через плечо и видел безбрежную пляску желто-блакитных лоскутов над майданом под оглушительный рев: «Нет веры, кроме ислама!» «И содрогнулся мир в ужасе от крика их, — написал аль-Макризи, — и вложил Аллах страх в сердце султана и сердца эмиров»72.

Это был переломный день. Султан, убоявшись смуты, пошел навстречу требованиям простонародья. Хаджиб спустился из Цитадели и объявил, что отныне всякий, кто изобличит христианина, носящего белый тюрбан или едущего верхом, получит его кровь и имущество. «Да поможет тебе Аллах!» — кричала толпа73.

Был издан соответствующий султанский указ, текст его полностью приводится у ан-Нувайри. Если опустить напыщенную религиозно-политическую риторику, суть постановления сводилась к следующему. «Сообщество растленных христиан, — говорилось в документе, — преступило и возжаждало и упорствовало в преступлениях, за которые полагается аннулирование покровительства [данного зиммиям]. И замышляли они “и ухитрились они великою хитростью” (Коран: Нух: 22) “и были введены в огонь, но не нашли для себя, кроме Аллаха, помощников” (Нух: 25). И предавались они устройству пожаров, которые потушил Аллах по милости своей… Мы выносим [по этому поводу] наше высокое мнение, последуя благородному шариату в каждом вопросе, и обновляем для них (зиммиев. — К. П.) условия завета Умарова74… Постановляется высоким султанским указом… установить [размер] джизьи для всех христиан вдвое по сравнению с прежним; и взять с каждого христианина две суммы денег: во-первых, обычную [джизью]… во всех землях по прежнему образцу… поступающую владельцам икта, и вторую добавочную, удвоенную ныне, ― в султанскую казну. И носить всем христианам голубые чалмы… и повязать им [пояс] зуннар на чресла свои. И не использовать ни одного из христиан в диванах и на султанской службе, равно как и на службе у эмиров…»75

Указ приводился в исполнение неукоснительно. Чернь избивала христиан на улицах, так что те избегали выходить из домов или одевались, как евреи, на которых народный гнев не распространялся. Многие коптские чиновники приняли ислам. Карим ад-Дин, впрочем, вскоре добился возвращения христиан на службу в султанскую канцелярию, во избежание полного развала делопроизводства76.

Уже после всего этого был изобличен, как кажется, руководитель христианского подполья — иеромонах монастыря Дейр аль-Хандак77, через которого шло финансирование производства зажигательных смесей. Вместе с ним было схвачено еще четверо монахов. В понедельник 2 джумада II (29 июня) всех их прибили гвоздями, видимо, к каким-то деревянным конструкциям, и провезли по Каиру и Мысру78.

Муфаддаль ибн Аби-ль-Фадаиль и ан-Нувайри рассказывают, что один из арестованных когда-то в детстве обратился в ислам вслед за своим отцом, десять лет был мусульманином, а потом вернулся в прежнюю веру. На следствии это выяснилось, и ему предложили снова принять ислам. Но он отказался и предпочел умереть прибитым гвоздями, вместе со своими товарищами79.

Хроника Ибн Касира сообщает, что после казни христианских террористов «успокоились дела и прекратились пожары»80. Однако каирские источники более точны: в ночь на 19 июля вспыхнул новый пожар, и не где-нибудь, а внутри Цитадели, в доме хаджиба эмира Альмаса81. Христианское подполье, казалось, было непобедимо. Однако это последний из поджогов, упоминаемых в источниках. Остатки заговорщиков, видимо, были дезорганизованы, не имели более зажигательного зелья, а уличный террор против христиан крайне затруднил их передвижения по городу.

Наиболее полная информация о численности участников заговора содержится у аль-Макризи. Если считать, что в Дейр аль-Багль были схвачены все 14 монахов-поджигателей, то общее число разоблаченных террористов достигло 26 человек: 14 православных и 12 коптов. Из них, похоже, уцелел только один — тот, который принял ислам в субботу 20 июня. Неизвестное количество подпольщиков осталось на свободе и затаилось. Ан-Нувайри, чье описание кажется более достоверным, чем у аль-Макризи, не называет точного числа людей, замешанных в этих событиях.

Пожар Каира спровоцировал серьезные подвижки в расстановке сил в государстве. Пошатнулось положение Карим ад-Дина, которого многие обвиняли в попустительстве христианскому терроризму. Целый ряд влиятельных эмиров, раздраженных финансовой политикой назир аль-хасса, теперь нашел повод выступить против него. Пытаясь оправдаться в глазах мусульман, Карим ад-Дин отправился в Александрию, где суровыми мерами принуждал христиан к выполнению наложенных на них ограничений82. Однако звезда всесильного министра стала закатываться. Как сказал Ибн Тагриберди: «И из-за [всего] этого избавил Карим ад-Дин мир от безобразного лица своего. И разрушил Аллах дома его после этого вскоре!»83

Через два года, в 1323 г., Карим ад-Дин будет смещен со своего поста и после конфискации имущества отправлен в ссылку — сначала в Шавбак, потом в Асуан, где его в конце концов найдут повешенным на собственном тюрбане84.

Прямая связь между пожаром Каира и падением Карим ад-Дина заставляет задуматься о возможных тайных пружинах драматических событий весны – лета 1321 г.

V. Конспирологический этюд

Уже при первом знакомстве с рассказом аль-Макризи трудно избавиться от мысли: а не было ли все это грандиозной провокацией, своего рода «поджогом рейхстага» с целью спровоцировать гонение на инаковерующих? Очень уж нетипичен сам феномен христианского терроризма. Однако это предположение кажется недостаточно обоснованным. Сожженный Каир — слишком большая цена за то, чтобы надеть на христиан голубые тюрбаны. Мамлюкские гонения на зиммиев — в 1301, 1354 и другие годы — начинались по самым ничтожным поводам.

В то же время, если мы примем версию о том, что погромы церквей мая 1321 г. были организованы кем-то из эмиров, закономерен вопрос: чего добились эти люди? Охлос выпустил пар, но вдохновители мятежа не получили ничего. Поэтому неизбежен был второй этап заговора эмиров. И ценой вопроса были не голубые тюрбаны, а голова Карим ад-Дина и увольнение коптских чиновников, т. е. смена внутриполитического курса.

Попробуем выстроить соответствующую конспирологическую гипотезу. Эмиры патронировали криминальные структуры, которые и выступили исполнителями терактов. Выбор целей террористических атак иногда очень симптоматичен — можно вспомнить поджог квартала ад-Дейлем в непосредственной близости от дома Карим ад-Дина. На пятый день пожаров, когда общественное мнение было уже достаточно «разогрето», к дому эмира Салляра подбрасываются бикфордовы шнуры и распускаются слухи о христианском заговоре. Потом следует ключевой этап операции — поимка поджигателей в четверг 18 июня (запуганных феллахов) и пятницу (православных из Дейр аль-Багль), а когда это не дало ожидаемого эффекта — трех коптов в воскресенье. Заметим, в последнем случае все трое были схвачены в стороне от мест преступления, и при них не было никаких вещдоков, кроме запаха серы. Те зажигательные снаряды, что «обнаружили» в их домах при обыске, вполне могли быть подброшены. А дальше, под пытками, обвиняемые могли признаться во всем что угодно. В городе начинается настоящий психоз, и толпа, которая иррациональна по определению, хватает и линчует подозрительных христиан, не утруждая себя сбором доказательств.

Должен признаться, что я не сторонник такой гипотезы, она получилась слишком шизофреничной. Но вот кто бы с ней, наверное, согласился, так это коптский хронист Муфаддаль ибн Аби-ль-Фадаиль. Нигде в своей «Истории» он не пишет, что христиане подожгли Каир. Говорится: «…заподозрили мусульмане, что это дело рук христиан, [мстивших] за свои разрушенные церкви… И начали усиливаться на одного из них и схватили его и привели его к вали Каира и выдвинули обвинения против него, и не нашли того, кто подтвердил бы их… И умножились вздорные слухи. Потом схватили трех человек и добавили к ним священника из [монастыря] аль-Хандак, и прибили их гвоздями, и обошли с ними аль-Кахиру и Мыср»85. Муфаддаль завершает свой рассказ фразой: «[Один] Господь знает правду об этом деле»86. Т. е. автор подчеркивает сомнительность официальной версии пожара Каира.

Современные историки тоже предпочитают высказываться лапидарно и обтекаемо. «Серия пожаров в Каире вызвала слухи об ответственности за это христиан», — пишет П. Холт87; «были слухи о христианских поджигателях», — упоминает Р. Ирвин88. Прямым текстом о «коптских монахах-заговорщиках», поджигавших мечети, говорит только А. Атийя89. Весьма курьезна позиция историка-миссионера Л. Брауна, который живописует мусульманское изуверство, столь ярко проявившееся в погромах церквей 1321 г., но ни словом не упоминает о последовавшем за этим поджоге Каира90.

По моему мнению, христианский заговор все-таки был. Подтверждением тому может служить большое число террористов, захваченных с поличным, — девять человек в пяти местах, по данным аль-Макризи, или даже десять, по ан-Нувайри. Для провокации это уже переизбыток «подсадных уток». Другим доказательством выступают свидетельства о массовых настроениях в среде христиан. Выше уже приводилась цитата Ибн ад-Давадари о том, что копты воспринимали пожар Каира как Божью кару на мусульман. Тот же автор пишет о поджигателях: «Дошло до меня, что они называли себя моджахедами»91. Вряд ли это можно выдумать. Вспомним также душещипательный рассказ Муфаддаля о христианине — бывшем вероотступнике, который отказался вернуться в ислам и предпочел мученическую смерть, — автор явно любуется своим героем и преподносит почти готовое житие новомученика.

Сложнее понять, почему в коптской общине, после 700 лет относительно гармоничного сосуществования с мусульманами, вдруг появились свои моджахеды и шахиды? Прав был патриарх Йуанис, поджог Каира представляется таким же бессмысленным и беспощадным выбросом агрессии, как и предшествовавшие ему погромы церквей. Христианский терроризм был непродуктивным и самоубийственным, он привел только к ухудшению положения христиан. Но почему у какой-то части коптской общины произошел сбой векового инстинкта самосохранения?

Как говорилось выше, феномен христианского терроризма, воплотившийся в поджоге Каира, представляется почти уникальным и потому сомнительным. Однако если быть абсолютно точным, в летописях содержатся рассказы об аналогичных эпизодах, имевших место не только в Каире при Бейбарсе, но и в Дамаске в апреле 1340 г. И прежде чем попытаться понять природу каирских поджогов, следует разобраться с историей пожара в Дамаске.

VI. Третий акт трагедии

Источники информации об этом происшествии почти те же, исключая хроники ад-Давадари и ан-Нувайри, умерших в 1330-х гг. Подробный рассказ оставил аль-Макризи, живший сто лет спустя, но опиравшийся на аутентичные документы. Это подтверждается несколькими текстуальными совпадениями его рассказа с повествованием современника событий Муфаддаля ибн Аби-ль-Фадаиля, также имевшего доступ к государственной документации. В остальном между этими авторами нет ничего общего: копт Муфаддаль очень скептически относился к версии о христианском терроризме и соответствующим образом ориентировал читателя. Зато противоположная точка зрения во всей полноте представлена другим современником, дамасским хронистом Ибн Касиром92, учеником Ибн Таймийи.

Обрисуем исторический фон. За 19 лет, прошедших после поджога Каира, состав действующих лиц сильно изменился. Умер в заключении вождь радикальных фундаменталистов Ибн Таймийя. На смену ему пришел самый неистовый из его учеников ханбалитский факих аль-Кайим ибн Джавзийя (ум. в 1350), подвизавшийся как раз в Дамаске. Вслед за султанским министром Карим ад-Дином было срезано еще несколько «поколений» непомерно возвысившихся чиновников из новообращенных коптов. Иные из эмиров, участников событий 1321 г., тоже были умерщвлены подозрительным султаном ан-Насиром Мухаммадом.

Стареющий властитель был озабочен проблемой передачи трона своим сыновьям. Ему нужно было «зачистить» политическое пространство, убрать всех конкурентов, способных бросить вызов правящей династии. А самым опасным из них был эмир Танкиз, он же самый старый и преданный соратник султана, вот уже 30 лет управлявший провинцией Дамаск, второй по значению в государстве после собственно Египта93. Как раз во владениях этого Танкиза и произошла чрезвычайная ситуация.

В ночь на 26 шавваля 740 г. х. (24 апреля 1340 г.) загорелся рынок в районе ад-Дахша, примыкающий с востока к мечети Омейядов. Пламя охватило дуканы войлочников и книготорговцев, а оттуда переметнулось на восточный минарет мечети, т. н. «минарет Иисуса». По мусульманскому преданию, именно на него должен будет спуститься пророк Иса ибн Марьям в день своего Второго Пришествия для битвы с Даджжалем-Антихристом. Теперь минарет горел, как свеча, пылали его лестницы и балюстрады и даже купол в форме торпеды. Эмир Танкиз со своими военачальниками поспешил на пожар. Саму мечеть Омейядов отстоять удалось, но камни минарета полопались от жары, и он рассыпался94. Мамлюки и горожане боролись с огнем два дня и две ночи, прежде чем затушили последние очаги пожара95.

Но уже через несколько ночей, в субботу 1-го зу-ль-када (29 апреля) вспыхнул новый пожар в районе к западу от мечети. Загорелась Кайсария аль-каввасин— торгово-ремесленный центр, где изготавливали и продавали луки.

Искры разлетались от горящего здания во все стороны. Занялась стена соседней мадрасы аль-Аминийя, конский рынок и рынок шатров, сгорели все деревянные конструкции и навесы. Народ подумал, что это мятеж и смута, в городе началась паника. Эмир Танкиз опять нагнал войска, гулямы таскали воду ведрами из реки Барада, благо до нее было недалеко, 300−400 метров. Воду выливали в центральный проход Кайсарии лучников, так что через нее потекла целая река.

На тушение пожара опять ушло двое суток. Кайсария выгорела дотла, пламя уничтожило 35 тыс. луков, не считая другого товара. По словам аль-Макризи, торговцы понесли убытки в 1 млн 600 тыс. динаров96, хотя эта сумма кажется слишком астрономической.

Ан-Насир Мухаммад выразил Танкизу благодарность за проявленное усердие и поручил ему дознаться, в чем причина возгораний. Умудренный опытом султан знал, что ночные пожары просто так не повторяются, «и не обошлось тут без злого умысла», как написал Муфаддаль97.

Танкизу не пришлось долго ломать голову. К нему явился ханбалитский кади в сопровождении алимов Ибн Кайима аль-Джавзийи и Аля ад-Дина ибн Манджа и указал, по какому следу надо идти. В народе уже вовсю обсуждали некое подметное письмо, где сообщалось, что тайна пожаров прояснится, если схватить гуляма Якуба, служившего катибу аль-джейш, высокопоставленному христианскому чиновнику Юсуфу ибн Муджалли. Бумага была подписана аль-мамлюк ан-насих— «раб, искренне советующий», т. е., говоря современным языком, «доброжелатель»98. «О господин наш, — убеждал кади Танкиза, — Если хочешь [дознаться, откуда] пожары, схвати Якуба… И он известит тебя об этом деле, если пытать его»99.

Поддавшись настойчивым уговорам, эмир повелел арестовать этого Якуба. Он был подвергнут пытке — легкой пытке, как специально отметил Муфаддаль. Однако этого оказалось достаточно, чтобы подозреваемый выдал своего хозяина и всю христианскую верхушку города, состоявшую, как оказалось, в заговоре100.

Предоставим теперь слово Ибн Касиру, который донес до нас версию ханбалитского официоза. Этот историк, кстати, ничего не сообщает о ходе следствия, а сразу начинает с его результатов, описывает общую схему заговора. «Группа предводителей христиан собралась в церкви своей (конечно, в церкви, где же еще? — К. П.) и собрали они вскладчину много денег (обязательно много. — К. П.) и заплатили их двум монахам, пришедшим к ним из страны румов, искусным в работе с горючими смесями (ан-нафт)»101. Аль-Макризи добавляет: «Два монаха, одного звали Миляни (вариант: Миляси, м. б. Мелетий? — К. П.), а другого ‘Азар [Лазарь], пришедшие из аль-Кустантинийи (Константинополя. — К. П.) вести джихад против народа мусульманского и святилищ его»102. Т. е. мы имеем и иностранных диверсантов — ничто не ново под луной.

Впрочем, не стоит торопиться обвинять жителей мамлюкского Дамаска в истеричной шпиономании. Мамлюкское государство действительно десятилетиями находилось в боевой готовности и ожидании неминуемой войны. Планы нового Крестового похода открыто дебатировались в Европе весь XIV век. И на Ближнем Востоке поход ждали на полном серьезе и со страхом. Менее чем за пять лет до описываемых событий папа римский и французский король Филипп VI Валуа провозгласили Крестовый поход за освобождение Гроба Господня. Многие восточные христиане с надеждой ожидали прихода «франков».

Армянский книгописец в Иерусалиме приписал на полях одного манускрипта: «Время было недоброе… но услышали весть добрую, что двинулись франки ради святого города Иерусалима. Да сбудется это»103. Августинский монах Иаков Веронский, совершавший тогда паломничество к Святым местам, в октябре 1335 г. почел за благо поспешно скрыться из Каира, т. к. ввиду слухов о Крестовом походе латинские христиане поголовно подозревались в шпионаже104. Некий «инок антиохийский» по имени Андрей явился в Авиньон с вестью о начавшихся в Мамлюкском государстве гонениях на восточных христиан, европейских паломников и купцов. Схватив под узцы королевского коня, он говорил Филиппу Валуа: «Молю Господа направить стопы твои к победе; если же нет… на тебя падет вся кровь, которая пролилась при одной вести о твоем походе!»105

В такой политической обстановке мамлюки в начале XIV в. разрушили все крепости на сирийском побережье и превентивно вырезали шиитов в Ливанских горах как потенциальную «пятую колонну».

Вернемся к рассказу Ибн Касира. Двое злоумышленников изготовили зажигательные бомбы в форме бисквитного печенья. Вспомним, кстати, что во время каирских поджогов двадцатилетней давности один из террористов тоже использовал бомбу, закамуфлированную под пирожное, которое он крошил на михраб мечети106. Однако в Дамаске зажигательные смеси изготавливались по более высоким технологиям. Они воспламенялись без бикфордовых шнуров, в результате какой-то внутренней химической реакции, причем возгорание происходило через четыре часа и более после начала процесса. Т. е. днем террористы, одетые как мусульмане, ходили по базару, не привлекая особого внимания,и, улучив момент, заталкивали «печенье» в щели дуканов, а ночью, когда вокруг никого не было, начинался пожар107.

Главной целью монахов была мечеть Омейядов. Не сумев поджечь ее с восточной стороны, террористы повторили попытку с западного направления.

Поджог Кайсарии лучников Ибн Касир трактовал как отягчающее обстоятельство, ибо это было место, «где делают оружие мусульман»108. Повествование Ибн Касира временами поднимается до высокой патетики: «И не было у них (поджигателей. — К. П.) иного желания, кроме того, чтобы вошел огонь в святыню мусульман. Но встал Аллах между ними и между тем, чего хотели они. И пришел наместник султана [Танкиз] и эмиры и встали между огнем и мечетью, да воздаст им Аллах добром»109.

Аль-Макризи излагает примерно такую же версию, но без особого пафоса. По его словам, в середине шавваля христианин ар-Рашид Саляма ибн Сулейман, писец эмира Алям ад-Дина Санджара, вместе с Юсуфом аль-Муджалли, катибом аль-джейш, вступили в сговор с двумя упомянутыми византийскими монахами. Встреча заговорщиков происходила, конечно, не в церкви, а в саду, принадлежавшем Юсуфу, видимо, в северных предместьях Дамаска. Изготовив зажигательные снаряды, переодетые монахи пришли на рынок ад-Дахша, выбрали там партию полотна, оплатили товар и оставили его на временное хранение в лавке торговца. В эти ткани террористы незаметно подсунули свои бомбы-«пирожные». Для второго поджога заговорщики прибегли к помощи христианина-хирурга, обретавшегося около ворот Кайсарии лучников. Ему заплатили 500 дирхемов и вручили псевдо-пирожное, начиненное горючей смесью, которое злоумышленник подбросил в одну из лавок кайсарии. Сделав свое дело, монахи-моджахеды бежали из Дамаска в Бейрут. У них было с собой письмо от христиан-заговорщиков к их (торговому?) агенту в Бейруте, который поспешил посадить террористов на первый же корабль, отплывающий на Кипр110.

Таким образом, искать исполнителей преступления было бесполезно. Оставалось разобраться с вдохновителями и организаторами. Эмир Танкиз провел массовые аресты христиан Дамаска, было схвачено 60 человек. Можно поставить вопрос, какой процент христианского населения города оказался под следствием? По данным Ибн Касира, четверть века спустя в Дамаске проживало около 400 христианских семейств111. Учитывая, что «Черная смерть» 1348 г. выкосила, по разным оценкам, от четверти до 40 % населения города112, можно предположить, что во времена Танкиза в Дамаске насчитывалось порядка 600 домов христиан. Т. е. масштабы репрессий были очень велики. Причем брали подозреваемых именно по социальному признаку — Ибн Касир называет арестованных руус ан-насара, «главы христиан»113. Все они подверглись конфискациям имущества и разнообразным пыткам. Постепенно круг обвиняемых сузился до 11 или 12 человек.

Муфаддаль и аль-Макризи перечисляют их поименно. Это Юсуф аль-Муджалли, катиб аль-джейш; его брат; Джурджис, катиб аль-хаутат114; писец Бахадура Аса, одного из мамлюкских военачальников; некий Симеон; брат его Бишара аль-Караки; Рашид Саляма ибн Сулейман, катиб эмира Санджара аль-Джамакдара, уже упоминавшийся; агент в Бейруте, который помог скрыться поджигателям; хирург, поджегший Кайсарию лучников; два мясника-христианина и человек, именуемый «Сабиль Алла»115.

Этот последний привлек к себе особое внимание современников и потомков. Он оказался единственным мусульманином из арестованных. Причем личностью более чем колоритной, и не только потому, что был голубоглазым блондином. Судя по описаниям, этот человек был юродивым дервишем, ходившим почти голым, кое-как обмотавшись шкурой. За 15 лет до того он появился в Каире, таскал за спиной огромный медный кувшин с водой, а в руках — стаканчики и кричал безумным голосом: «Сабиль Алла!» Это многослойный коранический термин, означающий, в частности, следование по пути Аллаха116. Следует отметить, что подобные юродивые суфии, эпатирующие общественную нравственность (иные из них обходились совсем без одежды), вызывали, мягко сказать, сильное неодобрение ханбалитских фундаменталистов. Юродивый водонос, прозываемый Сабиль Алла, бесплатно поил людей. Одни почитали его осененным божественной баракой, другие думали, что он вражеский соглядатай. Пробыв немалое время в Каире, блаженный дервиш совершил хадж в Мекку, потом пришел в Дамаск. Здесь он также угощал людей водой, а потом, как выяснилось, спутался с христианами и оказался замешан в организации поджогов117.

По словам Муфаддаля, этих одиннадцать обвиняемых по приказу наместника били до тех пор, пока они, не выдержав боли, не признались во всех инкриминируемых им преступлениях118. В субботу 22 зу-ль-када (20 мая) заговорщиков прибили гвоздями к деревянным брусьям, водрузили на верблюдов и провезли по Дамаску. Они умирали один за другим. Аль-Макризи пишет, что через два дня осужденных четвертовали, но, видимо, это было проделано уже с мертвыми телами119. По словам Ибн Касира, «потом сожгли их в огне, так что превратились они в пепел, да проклянет их Аллах!»120.

VII. Эпилог

История на этом отнюдь не закончилась. Во-первых, встал вопрос об имуществе, конфискованном у заговорщиков121. Танкиз распорядился употребить эти средства на восстановление рухнувшего минарета и компенсацию вакфам, пострадавшим от огня, т. е. на реконструкцию рынка ад-Дахша, имевшего, видимо, вакуфный статус122.

Обо всем происшедшем наместник отписал в Каир. Реакция султана была абсолютно непредсказуемой. Ан-Насир Мухаммад пришел в ярость, «и покраснело лицо его, — пишет Муфаддаль, — и изменило оно цвет, и стало ему тягостно»123. Султан воспринял происшедшее совсем не так, как изображали события ханбалитские идеологи. Ан-Насир Мухаммад сказал про Танкиза: «Воистину, сделал он это с христианами только из желания завладеть деньгами их»124.

Муфаддаль явно смакует позицию государя, разглядевшего истинную природу событий. Султан направил в Дамаск гневное письмо, в котором забросал Танкиза упреками: «Если сделал ты это с христианами, как поступят они в странах [своих] с теми мусульманами, которые [окажутся] среди них? А царства их — больше (т. е. сильнее. — К. П.), чем царства ислама. И какова будет участь [мусульманских] торговцев, странствующих [среди них]? Воистину, ты делаешь что-то, не думая о последствиях, а результат того, что ты наделал, ― это несчастье мусульман в странах христианских!»125

Можно было бы подумать, что речь тут идет о королевстве Арагон, где сохранялось значительное мусульманское меньшинство. Однако у аль-Макризи тоже приводится краткое содержание султанского письма, и там прямо назван Константинополь, жители которого, по мнению султана, теперь могут перебить мусульманских купцов126.

Скорее всего, мусульманские купцы беспокоили ан-Насира Мухаммада столь же мало, как и дамасские христиане. Он искал повод обвинить в чем-нибудь Танкиза. Отношения султана и его наместника стремительно ухудшались. Складывается впечатление, что мамлюкский властитель сознательно подталкивал дамасского губернатора к актам неповиновения, одновременно перетягивая на свою сторону его ближайших сподвижников и устраивая «утечки информации» о том, что султан по-прежнему благоволит Танкизу и ему нечего бояться. В пятницу 19 зу-ль-хиджа (16 июня) произошел открытый разрыв: султан созвал эмиров и объявил им, что Танкиз считается пребывающим в состоянии мятежа.

В Каире стали готовить карательную экспедицию (она неспешно выступила в поход только 20 июня); отряды бедуинов начали концентрироваться у Хомса, отрезая Танкизу пути к отступлению. Тем временем посланник султана Бахадур Халява аль-Авджаки мчался с грамотами к наместникам Газы и Сафада. Правитель Газы был, видимо, из людей Танкиза, и его лояльность пришлось «купить» обещанием передать ему дамасское наместничество. Проскакав за три дня 600 км, Бахадур аль-Авджаки вечером 19 июня (23 зу-ль-хиджа) вручил губернатору Сафада Таштамиру султанский приказ арестовать Танкиза. Преодолев одним броском 100 км от Сафада до Дамаска, Таштамир с небольшим отрядом всадников вошел туда на следующий день, 20 июня. Танкиз никак не ожидал подобной оперативности, он, скорее всего, даже не успел узнать о том, что против него в Каире готовят экспедицию. Мамлюки Танкиза в большинстве отвернулись от своего предводителя, потому что Бахадур аль-Авджаки уже передал им гарантии безопасности от султана. По иронии судьбы, ровно через месяц — день в день — после казни дамасских христиан Танкиз был схвачен, закован в цепи и отправлен в Египет127.

Объясниться с султаном ему не дали. Опального наместника довезли до Александрии, где стали допрашивать о лицах, которым он передал на хранение свои сокровища. Танкиз хотел было утаить часть богатств, но его пытали, пока он не выдал все до последнего дирхема, а потом казнили128. Арабские хронисты посвятили Танкизу сочувственные панегирики, поминая его справедливость, благочестие и заботу о простом народе. Памятуя о судьбе Карим ад-Дина, Танкиза и многих других, Роберт Ирвин написал по адресу ан-Насира Мухаммада: «Он демонстрировал искусство в выборе своих слуг, но был непостоянен и несколько параноидален в обращении с теми, кого выбрал. Несомненно, он был одним из величайших мамлюкских султанов; и, возможно, одним из самых омерзительных»129.

VIII. Подведение итогов

Впрочем, к теме христианского терроризма судьба Танкиза имеет только косвенное отношение. Важнее понять, что же произошло в Дамаске в конце апреля 1340 г. Как представляется, из хроник, написанных и христианином Муфаддалем ибн Аби-ль-Фадаилем, и даже мусульманином аль-Макризи, складывается однозначное впечатление, что мы имеем дело с достаточно грубой провокацией.

В отличие от каирских поджогов, тут обошлись без явственных мотивов, вещественных доказательств и пойманных с поличным террористов. Достаточно оказалось подметного письма, раба Якуба, который охотно «раскололся» и всех выдал, бесследно исчезнувших византийских диверсантов и признаний, вырванных под пытками. В результате организаторы процесса «срезали» всю христианскую верхушку Дамаска, людей, наиболее влиятельных и богатых. Хирург и два мясника оказались среди осужденных, видимо, из-за личных счетов, которые с ними кто-то имел. А безумный суфий слишком уж эпатировал ханбалитов.

Вот среди них, как кажется, и надо искать организаторов провокации. Возможна, конечно, иная версия: султан ан-Насир Мухаммад хотел как-то скомпрометировать эмира Танкиза. Но мне такое объяснение представляется слишком уж надуманным. Султан был достаточно коварен и хитроумен, чтобы найти не столь трудоемкие предлоги прогневаться на своего наместника. Тем более что Танкиз сам не раз «подставлялся», например, перехватывая дипломатическую корреспонденцию из Киликийской Армении или уклоняясь от выдачи своих дочерей замуж за сыновей султана130. Так что поджог, скорее всего, был делом рук лиц, связанных с наиболее фанатичными алимами, такими как аль-Каим ибн Джавзийя, и вдохновлен был идейными мотивами. Организаторы помнили о высокой результативности антихристианских мер, принятых после поджога Каира 1321 г., и захотели еще раз смоделировать подобную ситуацию. Нельзя сказать, что трагедия повторилась фарсом, но, в отличие от Каира, где, возможно, действовало реальное террористическое подполье, в Дамаске ничего подобного не было.

И в заключение вернемся к теме каирских событий 1321 г. Их следует рассматривать в максимально широком историческом контексте. Коптская община Египта в начале мамлюкской эпохи была динамичной и процветающей. При этом удельный вес коптов в населении страны падал. Высокий процент монашества и низкая рождаемость тормозили воспроизводство народа. Как считается, в христианской среде практиковалось искусственное регулирование рождаемости и различные методики контрацепции. Эти явления достаточно хорошо изучены на примере позднесредневекового Египта. Но если после пандемии «Черной cмерти» ограничение рождаемости стимулировалось нищетой и неуверенностью в завтрашнем дне, то у коптов XIII в. мотивы были совсем другие: поддержание высокого жизненного уровня в рамках небольшого замкнутого сообщества. Богатство коптов, их сильное чувство идентичности и внутриобщинная солидарность порождали неприязнь мусульманского окружения. При мамлюках демографический баланс резко качнулся в сторону мусульман и воспоследовало то, что историки назовут «столетием гонений»131.

Хронологические рамки этого периода определяют по-разному. На наш взгляд, это отрезок от правления Бейбарса (1260–1277) до Александрийского крестового похода 1365 г. На христиан Мамлюкского государства с частотой примерно раз в двадцать лет обрушивались жестокие гонения, приведшие к тяжелейшему кризису коптской и других христианских общин. Конфискация церковных вакфов и изгнание христиан с государственной службы подорвали основы процветания зиммиев. Начались массовые обращения в ислам, прежде всего интеллектуальной элиты. Доля христиан в населении Египта еще более резко сокращается. Нарастает культурный упадок: после XIV в. в коптской среде прекращается литературное творчество, замирает иконопись, пустеют монастыри, на 400 лет исчезают вообще почти все внутренние источники по истории коптов.

На фоне всех этих процессов становится более ясен масштаб событий, связанных с поджогом Каира 1321 г. и поджогом Дамаска 1340 г. Можно поверить в то, что как мышь, загнанная в угол, бросается на кошку, так и какая-то часть христиан, ощутив угрозу своему физическому выживанию, попыталась нанести ответный удар. Пользуясь терминологией А. Тойнби, столь неадекватный Ответ христиан был спровоцирован предельно жестким Вызовом. Погромы церквей мая 1321 г. по размаху и жестокости не имели аналогов в египетской истории, пожалуй, со времен аль-Хакима, если не более ранних. Восприняв это как угрозу геноцида, наиболее активная и, скажем так, неуравновешенная часть египетских христиан попыталась защищаться доступными способами. Результат, естественно, оказался противоположным желаемому: последовавшие гонения на христиан 1321 г. О. Мейнардус назвал «the final blow to the Copts»132.

Примерно такой же культурно-демографический упадок пережила в этот период и православная община сиро-палестинского региона. У нас практически нет православных нарративных источников по XIII–XV вв. Поджог Дамаска и его последствия — один из немногих эпизодов событийной истории мелькитов, который мы можем реконструировать, к тому же называя имена и даты. События в Дамаске апреля – мая 1340 г. во многом проливают свет на причины и обстоятельства того самого упадка, который переживали ближневосточные христиане.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Аль-Макризи, Таки ад-Дин Ахмад ибн Али. Китаб ас-Сулюк ли маарифа дуваль аль-мулюк. Т. 2 (2). Аль-Кахира, 1942. С. 216. Все цитаты из «Китаб ас-Сулюк», кроме особо оговоренных, относятся к этому тому.

2. Там же. С. 216–228; Аль-Макризи, Таки ад-Дин Ахмад ибн Али. Китаб аль-хитат аль-макризийя. Бейрут, 1959. Ч. 3. С. 425–432. К «Китаб ас-Сулюк» восходит сообщение о пожаре Каира 1321 г. другого египетского хрониста XV в. Ибн Тагри Берди (Ибн Тагри Берди, Джамаль ад-Дин Аби-ль-Мухасин Юсуф. Ан-Нуджум аз-Захира фи мулюк Мыср ва-ль-Кахира. Т. 9. Аль-Кахира. 1939. С. 63–72). Таким образом, самостоятельной ценности его текст не имеет.

3. Ан-Нувайри, Шихаб ад-Дин Ахмад ибн Абд аль-Ваххаб. Нихайят аль-араб фи фунун аль-адаб. Бейрут. Т. 33. Б. г. С. 7–19. Все цитаты из ан-Нувайри, кроме особо оговоренных, относятся к этому тому.

4. Ибн ад-Давадари. Канз ад-дурар ва джами аль-гурар. Каир, 1960. Т. 9. С. 305–306.

5. Kortantamer S.Agypten und Syrien zwischen 1317 und 1341 in der Chronik des Mufaddal b. Abi l-Fada’il. Freiburg, 1973. S. 441–443 (далее ― Муфаддаль).

6. Ибн Касир. Аль-бидайа ва ан-нихайа. Т. 7. Кн. 14. Бейрут, 1982. С. 98–99.

7. Как ни странно, другой сирийский историк того времени, правитель Хамы Абу-ль-Фида (1273–1331), ни слова не говорит о каирском пожаре, хотя именно весной 1321 г. Абу-ль-Фида находился в Каире по делам службы (Tarikh Abi-l-Fida. Constantinople. T. 4. 1870. P. 93).

8. См. например: Irwin R.The Middle East in the Middle Ages. The Early Mamluk Sultanate 1250–1382. L., 1986. P. 98-99; Browne L. E.The Eclipse of Christianity in Asia. N. Y., 1967. P. 174–178.

9. Irwin R.Op. cit. P. 98.

10. Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... Т. 1 (2). Каир, 1936. С. 535; Ан-Нувайри. Указ. соч. Т. 30. С. 73–74; Moufazzal Ibn Abi-l-Fazail. Histoire des sultans mamlouks // Patrologia Orientalis. T. 12. Fasc. 3. P. 473–477.

11. В юности он был дважды свергнут с престола и отправлен в ссылку. Окончательно вернув себе власть в 1310 г., султан удерживал бразды правления до своей смерти в 1341 г.

12. Lapidus I. Muslim Cities in the Later Middle Ages. Cambridge, 1984. P. 16.

13. Икта — земельные угодья, поступления с которых передавались представителям мамлюкской знати на условиях несения службы и содержания ими определенных воинских контингентов.

14. Irwin R. Op. cit. P. 109–111; Holt P.M.The Age of the Crusades. The Near East from the Eleventh Century to 1517. L.; N.Y., 1986. P. 116–117.

15. Irwin R.Op. cit. P. 112–113; Holt P.Op. cit. P. 118.

16. Большаков О. Г. Средневековый город Ближнего Востока VII — середины XIII в. М., 2001. С. 123–131 (см., в частности, план средневекового Фустата–Каира на с. 124).

17. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 425; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 216; Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 7.

18. Ибн ад-Давадари, Муфаддаль и дамасский хронист аль-Бирзали полагали, что первая церковь была разрушена по приказу свыше (по мнению первых двух авторов, приказ исходил от султана, по аль-Бирзали — от вали (губернатора), а потом толпа вышла из-под контроля и пошла крушить все церкви подряд, см.: Муфаддаль. Указ. соч. С. 443; Ибн ад-Давадари. Указ. соч. С. 306; Ибн Касир. Указ. соч. С. 98). Мы, однако, склонны отдать предпочтение более обстоятельному повествованию аль-Макризи, где прямо сказано, что церковь аз-Захра разрушили «без султанского указа» (Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 425), и свидетельству ан-Нувайри, говорившего, что эмиры не смогли воспрепятствовать погромщиками из-за их многочисленности (Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 8).

19. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 425–426; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 216–217; Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 8.

20. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 426–427.

21. Там же. С. 426; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 218.

22. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат… С. 426.

23. Там же. С. 426; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 217.

24. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 432; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 219–220.

Это были церковь в Цитадели, церкви аз-Захра, аль-Хамра, «Церковь Дев», Аби Мина, аль-Фаххадин, храмы в квартале ар-Рум, в квартале аз-Зувейла, у Хранилища флагов, в монастыре аль-Хандак, церковь венецианцев, а также восемь церквей в районах Мыср и Каср аш-Шемаа.

25. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат… С. 427; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 218–219. Аль-Макризи называет четыре церкви в Александрии, две в Даманхуре, четыре в провинции аль-Гарбийя, три в провинции аш-Шаркийя, шесть в провинции аль-Бахнасавийя; кроме того, в Суюте, Манфалуте и Минье пострадало в общей сложности восемь церквей, в Кусе и Асуане — одиннадцать и в аль-Атфихийе — одна.

26. Ибн Касир. Указ. соч. С. 99. Как писал об этом ан-Нувайри: «И запросил султан у кадиев о том, что надлежит [сделать] с теми, которые преступили запрещение его. И дали они (ка-дии. — К. П.) фетву о присуждении оных [к наказанию, меру которого] определит имам. И били

[плетьми] некоторых из них, а другим отрезали носы. И постановили, что те, кто изобличен как зачинщики преступлений, повинны смерти. И распилили пополам многих из них и повесили [тела] в разных местах для устрашения простонародья» (Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 9).

27. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 427; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк… С. 219.

28. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат… С. 427.

29. Irwin R. Op. cit. P. 113.

30. Ибн Касир. Указ. соч. С. 98; Encyclopedia of Islam. New edition. Leiden, 1986. Vol. 3. P. 953.

31. Автор благодарит проф. С. А. Кириллину за это указание.

32. Lapidus I. Op. cit. P. 104–106; Shoshan B. Popular Culture in Medieval Cairo. Cambridge, 1993. P. 9–21.

33. Автор благодарит доц. Т. К. Караева, поделившегося этим соображением. О военизированных городских группировках см.: Большаков О. Г. Указ. соч. С. 282–288; там же и библиография вопроса.

34. Lapidus I. Op. cit. P. 105, 107, 153–163.

35. Lapidus I. Op. cit. P. 146–147, 166–183;Shoshan B. Op. cit. P. 52–57.

36. Lapidus I. Op. cit. P. 105, 161–162.

37. Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 9; Муфаддаль. Указ. соч. С. 442.

38 Накыб аль-ашраф— глава корпорации потомков пророка (шерифов), пользовавшихся привилегированным статусом в средневековом мусульманском обществе.

39. Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 221. Ан-Нувайри тоже относит начало пожаров к субботе 15 джумада I, но утверждает, что первым загорелся квартал ад-Дейлем (Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 9).

40. Ибн ад-Давадари. Указ. соч. С. 326.

41. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 427–428; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 220–222; Муфаддаль. Указ. соч. С. 442.

42. Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 10.

43. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат… С. 428; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 222;Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 10.

44. Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 10-11.

45. Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 11.

46. Автор благодарит доц. П. В. Кузенкова за предоставление этой информации.

47. Православные (мелькиты) были весьма немногочисленны в Египте. Значительную их часть составляли арабоязычные выходцы из сиро-палестинского региона и монахи византийского происхождения, т. е. все они могли рассматриваться как чужаки. У ан-Нувайри православные заговорщики в одном месте названы ‘араб аль-маликийин, «арабы-мелькиты» (редкий случай употребления этнонима «араб» по отношению к христианам), в другом — гураба, «иноземцы» (Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 11, 14).

48. Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 11.

49. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 429; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 224. Ан-Нувайри сообщает, что казнь состоялась в субботу, похоже, в присутствии султана (Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 11).

50. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 430.

51. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат… С. 430; Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 12.

52. Хушдаш— термин иранского происхождения, обозначавший мамлюков одного хозяина, братьев по оружию. В устах мамлюкского султана, обращавшегося к каирскому плебсу, это была бы высшая форма социальной демагогии.

53. Напомним, что термин «райя» в Средние века не имел того уничижительного значения, который вложили в него позднейшие европейские ориенталисты. Он означал «пасомые», «паства», т. е. подданные, подлежащие заботе высшей власти.

54. Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 12.

55. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат… С. 430.

56. Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 13; Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 430.

57. То, что дело обстояло именно так, подтвердил один из этих эмиров, Сейф ад-Дин Бак-тамур аль-Хасами, в частном разговоре с историком ан-Нувайри: «Клянусь Аллахом, когда сказал мне это султан, испытал я… [такую] боль, что знает [только] Всевышний Аллах». Эмир понял, что он «должен пролить кровь множества мусульман» в ситуации, когда нельзя было отличить преступников от невиновных (Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 13).

58. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 430.

59. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 430–431.

60. См.: Там же. С. 431; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 226.

61. Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 14.

62. Там же. С. 14–15.

63. Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 15.

64. Муфаддаль. Указ. соч. С. 343.

65. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 429.

66. Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк… С. 224.

67. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 429;Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 224. Следует отметить, что, по словам аль-Макризи, эти трое христиан-поджигателей были схвачены в предыдущую пятницу, т. е. историк путает их с монахами из Дейр аль-Багль. Мы, однако, склонны отдать предпочтение версии ан-Нувайри, который говорит, что в пятницу 21 джумада I были арестованы православные монахи, а в понедельник следствие вышло на коптских участников заговора. Во-первых, ан-Нувайри был современником событий, а во-вторых, у аль-Макризи встречаются некоторые логические несостыковки.

68. Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 15; Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 429.

69. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 428–429; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 223; Ибн ад-Давадари. Указ. соч. С. 306;Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 14.

70. Ибн ад-Давадари. Указ. соч. С. 306.

71. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат… С. 431; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 226.

72. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 431; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 226.

73. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат… С. 431.

74. Имеется в виду апокрифический «Договор Умара», определение правового статуса зиммиев, приписывавшееся халифу Умару ибн аль-Хаттабу.

75. Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 17. Согласно ан-Нувайри, указ был датирован 27 джумада I, т. е. четвергом 25 июня. По аль-Макризи, демонстрация с флагами на майдане произошла в субботу 29 джумада I. Но коль скоро указ был издан после демонстрации, а ан-Нувайри использовал подлинник этого документа и привел его дату, следовательно, демонстрация имела место не позже четверга.

76. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 431; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 227; Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 18.

77. Коптский монастырь, расположенный к северо-востоку от Старого Каира, в современ-ном районе Аббасийя.

78. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 432; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 227; Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 19.

9. Муфаддаль. Указ. соч. С. 441; Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 19.

80. Ибн Касир. Указ. соч. С. 99.

81. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат… С. 432; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 228. Ан-Нувайри, впрочем, датирует этот поджог 27 июня, но сообщает о последовавших за этим пожарах в цитадели 28 июня и 6 июля. Пожар 6 июля (9 джумада II) назван им последним (Ан-Нувайри. Указ. соч. С. 19).

82. Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 228; Ибн ад-Давадари. Указ. соч. С. 306.

83. Ибн Тагриберди. Ан-Нужум аз-захира. С. 72.

84. Irwin R. Op. cit. P. 114; Holt P. M.Op. cit. P. 118.

85. Муфаддаль. Указ. соч. С. 441.

86. Муфаддаль. Указ. соч. С. 441.

87. Holt P. Op. cit. P. 118.

88. Irwin R.Op. cit. P. 113.

89. Atiya A.A History of Eastern Christianity. L., 1968. P. 97.

90. Browne L.Op. cit. P. 177.

91. Ибн ад-Давадари. Указ. соч. С. 306.

92. Ибн Касир. Аль-бидая ва-н-нихая. Т. 18. Каир, 1998. С. 414–415 (далее ссылки на каир-ское издание отмечаются: Ибн Касир. 1998).

93. Irwin R.Op. cit. P. 121.

94. Обрушилась, надо полагать, верхняя часть минарета, которую сейчас венчает шпиль османской постройки. Нижний же ярус башни, массивный паралеллипипед, возведенный при Айюбидах, остался неповрежденным. Глядя на эту циклопическую постройку, трудно представить, как вообще минарет мог загореться. Видимо, с двух внешних сторон он был облеплен лавками, ставшими легкой добычей огня. Искры попали в окна минарета и воспламенили ковры и деревянные лестницы. А дальше сработал эффект вытяжной трубы: столб пламени ударил снизу вверх, пожирая внутренность башни, но оставив нетронутыми толстые стены.

95. Муфаддаль. Указ. соч. С. 373; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк… С. 495; Ибн Касир. 1998. С. 414–415.

96. Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 495; Муфаддаль. Указ. соч. С. 373; Ибн Касир. 1998. С. 415.

97. Муфаддаль. Указ. соч. С. 373.

98. Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк… С. 495–496.

99. Муфаддаль. Указ. соч. С. 372.

100. Там же; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк. С. 496.

101. Ибн Касир. 1998. С. 414.

102. Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк… С. 496.

103. Микаэлян Г. Г. История Киликийского Армянского государства. Ереван, 1952. С. 456–457.

104. Хождение ко святым местам августинского монаха Иакова Веронского в 1335 г. // Сообщения Императорского Православного Палестинского Общества. 1896. С. 108.

105. Муравьев А. Н.История Св. града Иерусалима от времен апостольских и до наших. Т. 1. СПб., 1844. С. 241–242. Не будем сейчас перечислять реальных шпионов, засылаемых из Европы в Мамлюкский султанат, — в их числе были, кстати, и известные писатели-паломники.

106. Аль-Макризи. Китаб аль-Хитат... С. 429.

107. Ибн Касир. 1998. С. 414.

108. Там же. С. 415.

109. Там же.

110. Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 496.

111. Ибн Касир. Указ. соч. С. 315.

112. Dols M. The Black Death in the Middle East. Princeton, 1977. P. 219.

113. Ибн Касир. 1998. С. 415.

114. Характер этой должности не совсем ясен; предположительно, он связан с регистрацией финансовых резервов провинции (Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 497 (прим. 2)). У Муфаддаля две предыдущих персонажа слились в один: Джурджис назван братом катиба аль-джейш (Муфаддаль. Указ. соч. С. 372).

115. Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 497; Муфаддаль. Указ. соч. С. 372.

116. Автор благодарит проф. С. А. Кириллину за консультации по этому вопросу.

117. Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 497; Муфаддаль. Указ. соч. С. 372.

118. Муфаддаль. Указ. соч. С. 372.

119. Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк… С. 497; Муфаддаль. Указ. соч. С. 372.

120. Ибн Касир. 1998. С. 415.

121. Аль-Макризи называет эту сумму, но она выглядит неправдоподобно ничтожной — «свыше тысячи дирхемов» (Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 497). Возможно, автор пропустил несколько числительных перед словом «тысяча».

122. Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 497; Муфаддаль. Указ. соч. С. 372.

123. Муфаддаль. Указ. соч. С. 372.

124. Там же.

125. Там же.

126. Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 497.

127. Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк... С. 498–501; Муфаддаль. Указ. соч. С. 368–371.

128. Это произошло 15 мухаррама 741 / 11 июля 1340 г. (Ибн Касир. Указ. соч. С. 415; Муфаддаль. Указ. соч. С. 365; Юсуф Ибн Тагри Берди. Аль-Манхад ас-сафи ва-ль-мустав фи ба‘д аль-вафи. Каир, 1986. Т. 4. С. 159, 161).

129. Irwin R. Op. cit. P. 121.

130. Irwin R. Op. cit. P. 121; Аль-Макризи. Китаб ас-Сулюк… С. 497–498. У Р. Ирвина, как кажется, ошибочно говорится о проекте выдачи султанских дочерей за сыновей Танкиза.

131. Brett M. Population and conversion to Islam in Egypt in Medieval Period. Egypt and Syria in the Fatimid, Ayyubid and Mamluk Eras // OLA. 140. Leuven, 2005. P. 25–30.

132. «последний удар по коптам»; см.: Meinardus O. Coptic Christianity, Past and Present. P. 12 / Capuani M. Christia Egypt. Coptic art and Monuments Through Two Millenia. Cairo, 2002. P. 8–20. Среди историков, впрочем, нет единого мнения, какое из гонений XIV в. было самым фатальным.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Лим С. Ч. История айнского сопротивления японской экспансии в 1669-1789 годах в Эдзо
      Автор: Saygo
      Лим С. Ч. История айнского сопротивления японской экспансии в 1669-1789 годах в Эдзо // Вестник Сахалинского музея. - 2011. - № 17. - С. 169-194.
      Социально-экономическое развитие Эдзо в XVI - XVII веках
      XVI - XVII века были столетиями активного и отчаянного сопротивления айнского народа Эдзо японской экспансии. Нередкими были крупные и мелкие вооруженные выступления аборигенов против грубого вмешательства японцев в их жизнь, против хищнической эксплуатации природных ресурсов северного острова, подрывавшей основы айнского хозяйства, полностью зависящего от рыболовства, охоты и собирательства лесных дикоросов и прибрежных даров моря.
      Пока численный перевес был на стороне эдзосцев, они представляли постоянную угрозу японцам (вадзин), старающимся постепенно расширить японскую колонизацию с полуострова Осима в глубь острова Эдзо (Хоккайдо) с помощью своих торговых агентов. Дмитрий Позднеев пишет, что почти до начала XVIII века, то есть «...на период первых десяти правителей Мацумаэскаго дома падает постепенное сокрушение на Хоккайдоо прежней аинской силы и упрочение взамен ея японского влияния...»1.
      Айны еще долго жили по своим обычаям, говорили на своем языке и были независимы от княжества Мацумаэ. Управлялись своими старейшинами, которых они сами и выбирали. Если власти клана Мацумаэ посылали своих чиновников в глубь территории Эдзо, то только для того, чтобы провести торговый обмен с живущим там народом.
      Между японцами и аборигенами еще не было каких-либо обязывающих политических отношений.
      Эту ситуацию четко обозначил Хафукасэ, могущественный вождь айнов Исикари, посланный для переговоров в Мацумаэ в период войны 1669 года под руководством Сякусяин: «Князь Мацумаэ и я, вождь Исикари, у нас нет ничего, что нас обязывает делать по отношению друг другу. Я не буду препятствовать в делах князя Мацумаэ, так пусть и князь делает то же самое в отношении наших дел»2.
       
      Расширение территории княжества Мацумаэ на полуострове Осима в Эдзо в XVII веке3
      Расширение торговли по всему острову стимулировало развитие политических отношений японцев и айнов, а усиление экономической экспансии оказывало влияние на жизненный уклад аборигенов. В долине реки Исикари, где пища от охоты и рыболовства была в изобилии и торговля с японцами не столь интенсивной, меркантильный капитал японцев оказывал меньшее влияние на местное население. Айны Исикари не столь остро нуждались в японских товарах. Но для территорий, примыкающих к княжеству Мацумаэ, торговля играла важную роль. Там айны беспокоились, что им грозит голод, если не подходили торговые суда4.
      Все же к началу XVII века и ближние, и дальние айны были вовлечены в торговлю. Католический миссионер Анжелюс в 1618 году наблюдал прибытие айнов восточной и западной (Тэсио) частей острова на 100 лодках с кетой, сельдью, мехом, красивыми китайскими халатами, предназначенными для обмена с японцами и друг с другом. Для торговли с эдзосцами из Хонсю прибыло 300 больших судов японцев с рисом и сакэ5.
      Ф. Зибольд объясняет, каким образом именно рис и сакэ, а также и табак становятся основными товарами японцев для айнов: «Привоз ограничивается предметами, употребляющимися у японцев в домашнем обиходе, как, например, одеждой, домашней утварью, съестными припасами (особенно рисом), табаком, заки и соей. Впрочем, давно уже Айносы употребляют две последние статьи; потому что, когда начальник их является с данью в Мацумай, то для возвратных подарков выбирают именно эти две статьи, после аудиенции старшин и приличнаго им угощения. Создавая новые потребности, эта отрасль промышленности должна скоро получить огромное развитие. Уже ввоз табаку и заки в Иезо очень значителен. Кроме того, туземцы охотно покупают грубыя шерстяныя материи, горшки, фарфор и медные изделия, необходимыя для хозяйства, оружие и недорогия лаковые произведения...»6.
      История экспансии японцев в Эдзо неразрывно связана с историей княжества Мацумаэ, чьи правители подчиняли аборигенов как с помощью оружия, так и в процессе постепенной монополизации несправедливой торговли. В обмен на ценную красную рыбу, морепродукты и драгоценную пушнину японцы отдавали товары, основными из которых были рис, сакэ, рисовое сусло для сакэ, табак, подержанная одежда и металлические изделия. Там, где японцам не удалось завоевать земли аборигенов силой оружия, они сумели постепенно добиться своего торговлей и алкоголем.
      На первоначальном этапе соблюдалось разграничение территорий в Эдзо между японцами полуострова Осима и айнами, установленное сёгуном Тоётоми Хидэёси (1582-1598 годы) во избежание столкновений, и им же было указано японцам Осима не творить беззакония по отношению к айнам7, пишет Такакура Синъитиро. Но вся многовековая история немирных отношений айнов и японцев говорит о том, что японцы больше опасались воинственных туземцев и до поры до времени старались сохранить нейтралитет у дальних северных границ, когда в самой Японии еще продолжались ожесточенные междоусобные войны.
      Выгодный обмен с айнами и богатые природные ресурсы Эдзо увеличивают приток пришельцев с центральных районов Японии, особенно с торгового города Осака. Если в самом начале торговые посты (фактории) находились в трех основных портах: Мацумаэ, Эсаси (Эдзо) и Акита (Хонсю), то постепенно они распространяются по всему полуострову Осима, вытесняя айнов с их родовых угодий8.
      Клан Мацумаэ при Ёсихиро (годы жизни 1548-1616), хотя и провозгласил принцип «управление без насилия», предусматривавшее невмешательство в жизнь айнов, но чем дальше проникала японская торговля на территорию Эдзо, тем больше нарушался этот принцип, и торговцы, и чиновники могли обосновываться там, где хотели. Японские торговые суда уже в первые десятилетия XVII века дошли на востоке до Немуро, а на западе до Саробэцу9. И, несмотря на предостережение сёгуна Токугава Иэясу (1598-1616 годы) к Мацумаэ Ёсихиро, начинается не только свободное вхождение на эти территории, но и раздача княжеством эдзоских земель своим вассалам. Последние получали монопольное право торговли с айнами.
      С другой стороны, в период с 1624-го до 1643 года княжескими властями вводилось четкое разграничение территорий: Вадзинти (японцев) и Эдзоти (айнов), приведшее к запрету для айнов входить во владения княжества10. Конечно, и японцам не разрешалось свободно, без позволения чиновников Мацумаэ, проникать в Эдзоти, но все же они могли войти туда. А что касалось туземцев, заинтересованных в айнско-японских торговых операциях, запрет был строгим, что привязывало туземцев к торговле только через посредников клана Мацумаэ. Айны были недовольны этим, так как они не могли вести более выгодную и независимую торговлю с другими провинциями северо-востока Японии. Установление торговой монополии клана привело к злоупотреблениям по отношению к туземцам11. Бретт Уолкер пишет, что айны были раздражены строгими запретами в торговле, тем более что они испытывали возрастающую потребность в приобретении железных изделий, риса, сакэ. Еще в 1669 году они считали, что могут торговать там, где и с кем выгоднее. Он приводит высказывание мэцукэ Маки Тадаэмон (соглядатая из княжества Цугару) о том, что айны Исикари сами хотят вести непосредственную торговлю с городом Хиросаки (Хонсю), как это делали их предки до 1628 года (в 1628 году Токугава Иэмицу дал право торговой монополии клану Мацумаэ)12.
      Клан Мацумаэ ведет свою родословную с Такэда Нобухиро, возглавившего разрозненные силы японцев полуострова Осима (южная оконечность острова Эдзо) в борьбе против айнов, выступивших за изгнание пришельцев с их земель под руководством Косямаин в 1456 году. Вскоре после победы над айнами он женился на дочери главы клана Какидзаки и тем самым стал зятем влиятельной семьи. В 1514 году клан Какидзаки (Такэда) стал предводителем японцев в Осима, но оставался субъектом клана Андо в княжестве Цугару (Хонсю).
      Какидзаки (Такэда) Суэхиро понимает, что военные столкновения с айнами только уменьшают прибыль от торговли. В 1551 году он заключает соглашение с местными айнами на условиях того, что прибыль от эдзоской торговли будет поделена между вождями и вадзин13. «Суэхиро заключил мир с восточными и западными айну, роздал им всем ценные подарки и приобрел их расположение. Айну почитали Суэхиро как божество в человеческом образе и дали клятву, что они будут повиноваться ему от всего сердца и никогда не будут двоедушными» - цитирует Д. Позднеев выдержки из работы Окамото Рюноскэ «Хоккаидоо сикоо»14.
      Суэхиро оставляет за айнскими вождями право управления своим народом, но под постоянным контролем княжества. Айнский вождь Хаситаин из Сэтанай был поселен поближе к японцам в Каминокуни и стал «начальником западных айнов, а Цикомотаин из Сиринай был назначен начальником восточных айнов. Тогда была определена система торговли в Эдзоских землях и двум начальникам было назначено содержание рисом»15. Тем самым семья Какидзаки получает монопольное право в торговле с айнами и устанавливает японский контроль над землями полуострова Осима. В целом это была небольшая часть территории между Каминокуни и Сириути16. Но, как пишет С. Такакура, могущество Мацумаэ процветает с вытеснением айнов с полуострова Ватарисима (Осима)17 - их собственной территории. Теперь же айны будут вынуждены торговать с княжеством через их торговых посредников, и последствия этого окажутся бедственными и сокрушительными для всего айнского народа в будущем.
      В 1599 году дом Какидзаки получает имя Мацумаэ во время аудиенции в замке Осака у Токугава Иэясу, и тем самым в 1604 году маленькая вотчина на полуострове Осима стала называться княжеством Мацумаэ (по названию одного из первых японских поселений в Осима). Эдикт Токугава Иэясу, скрепленный черной печатью, подтверждает власть дома Мацумаэ над островом Эдзо, и не только над японцами-вадзин, но и над айнами, данную еще до этого предыдущим правителем Тоётоми Хидэёси. Д. Позднеев пишет: «...как Тоётоми Хидэёси, так и сёгуны Токугава относились к правителям Мацумаэ очень внимательно. Они оставляли им полную свободу действий на острове, не притесняли податями и, наоборот, отдавали в их полное распоряжение разного рода доходные статьи... Летописи несколько раз упоминают о том, что в исключительную собственность даймёосского дома передавались открываемыя на острове золотые копи»18. То есть центральные власти считали, что княжество Мацумаэ играет немаловажную роль как в деле защиты северных рубежей японского государства, так и в экспансии айнской территории и подчинении независимых и воинственных эдзосцев.
      По эдикту Токугава, правительство княжества получает монопольное право на торговлю в Эдзо. В этом документе конкретно указывалось, что, во-первых, следует считать незаконной торговлю в Эдзо без разрешения князя Мацумаэ. Во-вторых, незамедлительно сообщать властям о тех, кто занимается торговлей без должного разрешения. Кроме того, княжеству вменялось в обязанность защищать эдзосцев от посягательства извне19. Но постепенно клан Мацумаэ расширяет свои монопольные права и старается провести ряд новых налогов в Эдзо для пополнения своей казны. Во-первых, накладывается налог на все население острова, а также на золотодобывающие шахты японцев, с продаж соколов, а также вводится система окигути якусэн - налог на суда и путешественников как при входе в пределы Эдзо, так и при выходе из него20.
      В 1613 году недалеко от города Мацумаэ было обнаружено золото, и княжество дает разрешение на разработки в шахтах, которые затем стали быстро появляться по всему острову. К 1628 году стали действовать шахты и в отдаленных землях Эдзо: Хидака и Токати, а в 1669 году - на севере острова. Хотя власти запрещали японцам входить и оставаться в Эдзо, специально для золотых приисков было дано разрешение на привлечение значительного числа рабочей силы из самой Японии. Власти Мацумаэ имели ощутимые финансовые выгоды от поступления налогов с золотодобывающих предприятий. Существовал только один строгий запрет для приезжающих японцев - не привозить и тем более не продавать аборигенам огнестрельное оружие.
      Японские работники приисков оказались людьми не лучшего нрава, как и торговцы: они грабили айнские поселения, насиловали айнских женщин или насильно уводили их с собой. Кроме того, промывка золотого песка в реках нарушала нерестилища лососевых рыб21.

      Территории Эдзо - Вадзинти (Земля японцев), Западный Эдзо и Восточный Эдзо22
      Территория Эдзо делилась на восточную и западную, а также южная часть Сахалина, которую именовали как дальние земли Эдзо. Княжество Мацумаэ не имело права непосредственного контроля над эдзосцами, а имело только право торговой монополии23. Территорию княжества айны называли Сямоти24. Границы его были определены после демаркации инспекцией бакуфу в 1633 году. Земли эти были с богатыми рыбными угодьями, но мало пригодны для земледелия, и главным источником благополучия японцев здесь становится торговля с айнами25.

      Церемония уимам (торговля в виде обмена подарками) из серии "Курьезные виды на острове Эдзо" Симанодзё Мураками26
      Основной целью торговли семейства Мацумаэ с айнами является извлечение прибыли. В этих условиях торговая монополия, установленная с целью защиты аборигенов, потеряла первоначальное значение и была использована только для извлечения выгоды за счет обмана туземного населения. Это стало очевидно, когда японцы расширили свое влияние на острове, пишет С. Такакура27. Торговля носила внешне обряд уимам (по-айнски означало обмен подарками любезности28), когда айны отправлялись в Мацумаэ отдавать дань и получали в ответ подарки, полученные княжеством от торговли в Хонсю29.
      Позднее эта церемония означала официальный ритуал разрешения властями княжества торговли айнов на территории Мацумаэ. Непосредственно в Эдзо торговля находилась в целом в руках у айнов. Но власти княжества с целью контроля над айнской торговлей с японцами в Эдзо учредили систему акинайба тигёсэй (商場知行制) - систему управления торговлей, то есть провели административное деление территории (тигё) в Эдзо. В свою очередь князь Мацумаэ раздавал эти тигё своим вассалам (тигёнуси 知行主 - владельцы тигё) как их вотчины, но только с правом взимания торговых пошлин с участников торгового обмена. Первоначально в эти тигё приходили торговые суда владельцев вотчины, количество их заходов было произвольным, но после войны Сякусяин ограничили заходом только одного торгового судна в летнюю навигацию30.
      Таким образом, нарушение туземной монополии на торговлю началось с XVII века. Постепенно власти княжества Мацумаэ и его вассалы основали ряд своих торговых факторий (басё) на земле айнов, увеличивая вновь число заходов торговых судов в Эдзо31. На границе этих территорий были расположены военные посты, но граница эта не привела к автономности двух народов, отмечает С. Такакура32, то есть не помешала проникновению японских торговцев и предпринимателей в глубь острова Эдзо.
      Эмори Сусуму отмечает, что особенностью княжества Мацумаэ является то, что в отличие от экономических систем других феодальных вотчин (даймё) Японии, главным элементом в его хозяйстве является торговля33. На службе у мацумаэского князя было около 2000 вассалов (кэрай) Обычно в средневековой Японии жалованье выплачивалось рисом. Земли Эдзо были мало пригодны для выращивания риса, и японцы были вынуждены ввозить его в большом количестве, которого тем не менее часто недоставало. Поэтому власти Мацумаэ выдавали рис низшим вассалам, а высшим вместо рисового жалованья стали выделять участки земель (тигё) на территории айнов в Эдзо, на которых они могли использовать право взимания налогов с торговли. Земли раздавались вассалам в период с 1596-го по 1614 год. И так как сам даймё не мог точно знать размеры территории Эдзо, то «даже земли, раздававшиеся его вассалам, были только теми побережными участками, которые фактически принадлежали эдзоским племенам»34.
      Таким образом, не имея полного представления о географии острова Эдзо, тем не менее были взяты под контроль наиболее важные рыболовные угодья и традиционные места торговли айнов, который в дальнейшем позволил японским колонизаторам сравнительно быстро подчинить коренное население острова.
      Значительная часть поступлений в казну княжества шла и от ловли соколов на землях туземцев. В феодальной Японии была очень популярна охота с соколами. Клан Мацумаэ каждый год вылавливал несколько десятков соколов и выгодно продавал крупным феодалам (даймё) Японии. К 1669 году в Сикоцу и Исикари были установлены около 300 помещений для пойманных соколов. Клан Мацумаэ только с охоты на соколов ежегодно имел доход от тысячи до двух тысяч рё. Из 300 птичьих сторожек (ловушек) примерно 120-130 находились во владениях Мацумаэ35.
      Таким образом, основой хозяйства Мацумаэ была торговля, так как по сравнению с другими феодальными кланами они не могли успешно вести сельское хозяйство. В феодальной Японии крестьяне были основными плательщиками налогов, а в княжестве Мацумаэ - торговцы, считавшиеся в японском средневековом обществе самым низшим сословием, ниже крестьян. Купцы в Мацумаэ пользовались большой властью над местными охотниками и рыбаками.
      Товары для Эдзо доставлялись торговцами из центральной Японии. Сами купцы первое время не могли участвовать в торговле с айнами. Только чиновники клана допускались к айнам, то есть они были посредниками в цепочке купечество-клан-айны-клан-купечество. Чиновники княжества Мацумаэ принимали товары купцов, привезенные из центральных районов Японии, везли их к айнам и обменивали на товары местного промысла айнов (сушеную лососину, морскую капусту, меха, китайскую парчу и т. д.), затем ими уже рассчитывались с купцами. То есть процесс обмена проводился чиновниками Мацумаэ, и такое посредничество приносило немало выгод клану36.
      Товары, скупаемые в Эдзо с владений мацумаэских вассалов, поступали на рынки Киото и Осака. Купцы стали инвестировать свой капитал в эту выгодную торговлю и открывать свои конторы на Хоккайдо. Со второй четверти XVII столетия клан Мацумаэ стал постепенно подпадать под финансовую зависимость от торговой буржуазии, постепенно допуская ее к непосредственной торговле с туземцами.
      Очень быстро японские купцы сумели закабалить и туземное население. Айны брали у них в долг рис, сакэ и другие товары, за которые отдавали в большем объеме, чем было при участии чиновников княжества, тем, что добывалось охотой или сезонной рыбалкой. Часто долг оказывался выплаченным не полностью, он разрастался и в конечном итоге закабалял айнов. Старейшина Бикуни с Шикотана накануне восстания Сякусяин жаловался, что если в обмен на рис не хватало одной связки сушеных моллюсков, то на следующий год долг возрастал до 20 связок. А если не удавалось уплатить этот долг, то часто отбирали айнских детей37.
      С удорожанием жизни самураев, с возрастающей их склонностью к роскоши росли и расходы, и, чтобы иметь возможность их оплачивать, они стали отдавать свои угодья на откуп купцам из центральной Японии. К тому же и природные ресурсы для охоты и рыболовства уже оскудели. Если сельское хозяйство в Японии было условием экономической и социальной стабильности, то о Мацумаэ этого сказать нельзя38.
      Земли Эдзо разделили на тигё (知行) - участки земель для вассалов (тигёнуси - хозяин участка). Но с передачей этих участков на временный откуп торговцам, в качестве административной службы там устанавливались басё (場所 - торговые посты)39, среди них были, конечно, и басё княжества. В литературе больше используется термин басё, чем тигё, - это явное доказательство того, что все высшие кэраи дома Мацумаэ ради выгоды отдавали свои земли посредникам-купцам.
      В основе торговли управляющих тигё с айнами лежит традиция омуся (айны обменивались подарками во время встречи после долгой разлуки, поглаживая при этом друг друга). С появлением первых японцев на их землях в знак дружеского расположения айны стали обмениваться с ними дарами своей земли, при этом японцы везли именно те товары, в которых нуждались аборигены40.
      Басё еще называли акинайба (商場 - место торговли), т. е. главным их назначением на начальном этапе была торговля, куда посылались торговые суда. Как было сказано выше, постепенно басё отдавались откупщикам-посредникам, которые сами отправлялись не только торговать, но и собирать налоги. На первых порах с больших судов отправляли товар на берег на лодках и временно размещали в айнских домах, затем постепенно в этих местах стали строить торговые склады, появились почтовая служба и другие административные учреждения.
      На первоначальном этапе управляющие басё уважали и соблюдали суверенитет туземного народа, проводили дружеский и миролюбивый курс. Затем, с усилением позиций японцев, меняется и их курс, и они начинают вести несправедливую торговлю, постепенно закабаляя айнов и заставляя работать на них41.
      Так как не было ограничений на торговлю, то порой за год отправлялось до 300 судов. Их число увеличилось с введением ундзёкин (運上金) - налога на право торговли в Эдзо. Чем больше торговых судов проникало к айнам, тем больше было прибыли как у княжества Мацумаэ и его вассалов, так и у откупщиков-купцов. А до этого ежегодно княжество отправляло одно судно, совершавшее обход своих басё, оставляя товары и забирая все, что было собрано в уплату товара и налога42. По данным 1669 года, княжество получало значительные доходы от собственной торговли и от монопольного права на торговлю в Эдзо: доходы от княжеской флотилии в 8-9 лодок - 1000-2000 рё, от продажи соколов - 1000-2000 рё. Налоги на хозяйства, приходящие суда и путешественников составляли 600 рё43.
      «Главным контингентом богатаго класса в Мацумаэ были откупщики Эдзоских земель. Эти откупщики брали себе на откуп в различных местах участки, и хотя номинально они должны были заниматься воспитанием и образованием эдзосцев, то на деле они предавались исключительно торговле», - пишет Д. Позднеев44. Интересно, что торговых посредников обозначали иероглифом 鷹 – よう、おう、たか (ё:, оу, така), что может означать (в зависимости от его прочтения) и «хищник», и «ястреб», и «мошенник», и «торговец вразнос». Но происхождение его первоначально идет от понятия «охотиться на соколов». Японские охотники стали появляться вблизи айнских поселений и охотиться в угодьях коренных жителей, покушаясь не только на среду их обитания, но разрушая и источник доходов айнской торговли соколами45.
      Размеры территории, отводимой под контроль басё, не имели каких-либо стандартов, но чем дальше они находились от Мацумаэ, тем были обширнее. В басё входили не только рыболовные угодья айнских семей, но и общинные. Это неизбежно приводило к постоянным конфликтам между алчными агентами владельцев басё и исконными хозяевами этих земель - туземцами. К 1600 году по всему острову уже было около 400 басё. Они располагались главным образом вдоль реки Исикари, изобиловавшей лососями в период их нереста46. Ко времени восстания 1669 года басё еще не были установлены в отдаленных районах Эдзо и располагались только вдоль реки Хидака на востоке и Офую на западе47.

      Появление басё на территории эдзосцев48
      Басё, или контракты на торговую монополию, заключались на разные сроки: на 3 года или на 5, 7 лет. Зачастую эти сроки продлевались49. «Живший в городе Мацумаэ купец обращался с просьбою к хозяину земель, т. е. к самураю, получившему эти земли во владение, в которой излагал свое желание взять на себя заботу о благосостоянии эзоскаго народа, после чего он получал от хозяина право откупщика (укэионин - 請負人), смотря по размеру податей, которыя он бывал в состоянии здесь же уплатить. Это соглашение называлось «контрактом на участок» (басёукэой - 場所請負). Таким образом, заботы об эзоских народцах заключались в такой торговле в назначенном месте. Места, в которых жили контролеры, переводчики и сторожа, носили название унзёя - 運上屋»50.
      Тайный агент (мэцукэ), посланный в Эдзо княжеством Цугару (постоянный соперник клана Мацумаэ в торговле), Маки Тадаэмон докладывал, что причиной восстания айнов в 1669 году является несправедливая торговля, проводившаяся там с согласия князя Мацумаэ. Он пишет, что торговля в Эдзо осуществлялась только в торгово-административных постах (басё), что японцы заставляли туземцев покупать рис в мешках, в которых обычно было 7-8 сё (1 сё - 1,8 литра зерна), а на самом деле там находилось всего 2 сё. То есть объем рисовых мешков просто уменьшали, в то время как их число оставалось прежним, бессовестный обман был рассчитан на доверчивых аборигенов. Если раньше за 100 сушеных лососей давали примерно 1 мешок риса объемом 36 литров, то к 1669 году один мешок содержал всего 12-14 литров, а если не хватало одной партии моллюсков (500 раковинных моллюсков), то на следующий год айны должны были отдать 20 партий (10000 штук). Если абориген не мог выплатить долг, то забирали его детей. Также почти силком заставляли покупать и ненужные айнам товары51.
      Долги у айнов росли, и, как жаловался айнский старейшина Бикуни, приходится отдавать сына в уплату долга52. Цугарский мэцукэ пишет, что дело дошло до того, что айнские вожди отправились жаловаться на произвол торговцев в Мацумаэ, но их самих наказали. Так, вождь айнов Ёити по имени Кёкусикэ в свои 70 лет отправился в Мацумаэ с прошением к князю. Однако его встретили дурно, даже наказали за то, что он явился в запретную для айнов территорию. Вернувшийся ни с чем к себе, он был так разъярен, что был готов объединить айнов на борьбу против японцев53.
      Анализируя характер действий Мацумаэского княжества, С. Такакура считает, что Эдзо был для них торговой колонией, главной чертой которой являются непостоянство, временность и отсутствие политических дискуссий между правителями и управляемыми. Ясно, что данная колония является объектом эксплуатации про¬дукции колониального ареала. Власти Мацумаэ в ранний период достигли своих целей господства на этой земле не военными силами, а мирными отношениями с айнами - развитием торговли и транспорта, что принесло реальные финансовые выгоды клану54.
      С. Такакура дает описание из «Цугару Иттоси» (津軽一統志 - Записки княжества Цугару) о тогдашнем отношении к туземцам со стороны пришлых купцов и промышленников:
      Торговые суда посылались в Эдзо только в летний период. Купцы из Японии в основном занимались рыботорговлей, и выгоднее было открывать свои рыбные промыслы в Эдзо, заготавливать рыбу в течение осенних и весенних нерестовых периодов, хранить ее там до начала летней навигации. Здесь они могли заставлять работать на себя местное население, постепенно закабалявшееся долгами в несправедливой торговле. Так на земли Эдзо пришли рыбопромысловые предприятия с множеством японцев в штате: управляющие, надсмотрщики, клерки, сторожа и т. д.55.
      Тем самым японские рыбопромышленники покушались на самое существенное в жизни айнов. Они пришли на их территорию ловить рыбу. К тому же они использовали большие сети, увеличивая объем добычи. Это подрывало айнскую торговлю, так как они сбивали цены на рыбу, выловленную айнами, покупая ее у них по очень низкой цене56. Все это, естественно, обрекало туземцев к жизни в постоянном голоде, тем более что быстро истощались рыбные запасы острова Эдзо.
      Эксплуатация и несправедливость по отношению к айнам день ото дня усиливались. Даже те айны, которые жили в отдаленных районах, уже не могли не заметить и не почувствовать печальные последствия японской экспансии в своей повседневной жизни. Айнское общество с его первобытной демократией стало постепенно разрушаться. Ко всем прочим бедам экономического и социального характера свое разрушающее влияние на жизнь айнского народа оказали в тот год и природные катаклизмы. Произошли мощные извержения вулканов, сопровождавшиеся большими пожарами: в июле 1640 года Утиурадакэ (Комагадакэ) на острове Осима (Ватарисима), в 1663 году в Усудакэ, в 1667 году - Тарумаэдакэ. Огненная лава разбуженных вулканов разлилась на обширной территории, что нанесло ущерб не только полям и огородам, но и всей растительности. Жизнь айнов резко ухудшилась57.
      В XVII веке айны продолжали жить небольшими селения в 7-8 дворов во главе со старейшиной-вождем, но во второй половине века стали появляться более крупные поселения с более чем 20 дворами, имевшие более или менее постоянные места. Так, на западе Эдзо располагались 10 поселений айнов: Симакомаки, Сутцу, Бикуни, Фурухира, Ёити, Хассябу, Васибэцу, Тэсио, Соя, на востоке 9 селений - Усу, Осарубэцу, Сирануй, Юфуцу, Сикоцу, Мукава, Сару, Уракава, Кусури. Среди них в Ёити насчитывалось 40 дворов, в Юфуцу и Сикоцу проживало по 100 семей в каждом, то есть уже появились очень крупные поселения (сюраку), располагавшиеся у богатых рыбой устьев крупных рек Эдзо58.
      Несколько котан (поселений), располагавшихся поблизости, иногда объединялись под главенством союзного вождя. Так, например, известным айнским вождем в местечке Ёити был Хатироэмон (примерно в 1670 году). Он был сильным и влиятельным человеком, буквально диктовавшим свои условия торговли японцам из княжества Цугару59. Вождь союза племен (отона) в Симакомаки по имени Тёххэ (Тинэкори) имел влияние на айнские поселения до Суцуки на юге, а вождь Каннэкурума - от Иванай (岩内) до западного побережья. Вождь Ёротаин возглавлял айнские племена с устья реки Исикаридо Отарунай, на востоке Эдзо сильные племена были под началом вождей Айцураин, Окаффу, Цуясяин, Ясяин, Сити, Сякусяин, Бараякэ, Сиритэси60.
      Семьи айнов обычно состояли из супругов и их детей. Если же дети становились взрослыми и обзаводились семьями, то отделялись и жили в выстроенном ими же доме. Мужчины занимались охотой, рыбачили, а также делами, касающимися торговли. Они также проводили различные религиозные церемонии, связывавшие их повседневную жизнь с религиозными таинствами. Женщины поддерживали семейный очаг: собирали дикоросы в горах, прибрежные дары моря, занимались примитивным огородом, приготовлением пищи, изготовлением обуви и одежды, воспитывали детей. Кроме того, они вместе с мужьями в сезон нереста были заняты и в рыбалке, а также и на охоте в горах61.
      Туземные селения располагались вдоль крупных рек или на берегу моря у устья реки. Но если число семей возрастало и увеличивалась нагрузка на рыбные и охотничьи угодья, то они выбирали другие места в глубине острова. У них не было постоянного места для жилья62. У каждой айнской семьи были свои рыбные угодья (ивору) на реках, другие не имели права нарушать их границы. Нарушителей наказывали сбриванием бороды или пострижением волос. Соблюдение границ рыбных угодий было строгим для людей, живших в естественных условиях.
      С другой стороны, когда у общины ощущался острый недостаток пищи, они нарушали эти границы и между ними начиналась борьба. Вдоль рек можно было увидеть тяси - крепости, которые защищали рыбные промыслы от притязаний других племен63. Эти тяси послужили позднее в качестве крепостей в ходе боевых действий восставших айнов во главе с Сякусяин64.
      Нельзя утверждать, что хозяйство туземцев имело замкнутый характер, самообеспечиваемый за счет окружающей природной среды. Торговля (и не только с японцами) активно вошла в жизнь северных аборигенов уже давно. Как известно, ими велась обширная торговля и вне Эдзо, еще с того времени, когда японцы не прервали их связи с континентом через Сахалин. Айны в основном уже охотятся не для обеспечения собственных нужд в мясе, шкурах и мехе, а добывают пушнину для торговли65.
      Следующим условием изменения социально-экономического характера было то, что айнское общество, несмотря на всяческие запреты и притеснения княжества Мацумаэ, занимаясь рыбным промыслом, охотой, лесным и горным собирательством, продолжает заниматься и огородничеством66. Последнее давало айнам возможность не только несколько улучшить условия выживания, но и осуществлять торговый обмен и с другими аборигенами.
      Но самое существенное влияние на изменение образа жизни айнского общества оказала торговля с японцами и Мацумаэским княжеством. Это в конечном итоге приводит к появлению в айнском обществе более сильных в экономическом отношении (именно в местах рыбных промыслов - в долинах рек) айнских объединений. Стали выдвигаться не просто вожди отдельных племен, а именно вожди объединенных групп айнского народа - могущественные вожди. Появляются союзы и союзные вожди, располагавшиеся в Хидака в долине реки Сибэтяри, объединявшие айнов восточных земель Эдзо67.
      Таким образом, к концу XVII века становится заметным расслоение в айнских племенах как по силе влияния, так и по степени зависимости от торговли с княжеством Мацумаэ. Идет интенсивный процесс объединения айнских племен как экономического, так и политического характера с более или менее четким определением их территориальных границ. Вместе с тем можно согласиться с Р. Окуяма68, что айнское общество, долгое время находившееся в полной независимости, оказалось подорванным системой басё, в дальнейшем позволившей японским колонизаторам впрямую вмешаться в жизнь туземного населения Эдзо.
      Война Сякусяин против японской экспансии в Эдзо в 1669 году
      Необходимо отметить характер письменных источников того времени о социально-экономическом положении Эдзо до 1669 года, которые объяснили бы причины и условия начала большой войны айнов во главе с Сякусяин против японской экспансии. Историки отмечают наличие нескольких документальных источников, а именно как самого княжества Мацумаэ, так и его конкурентов и противников - феодальных домов Хиросаки, Мориока, Акита, Цугару на северо-востоке острова Хонсю, находившихся в постоянной вражде друг с другом за право преобладания в выгодной северной торговле.
      Соперничающие с Мацумаэ князья посылали своих шпионов в Эдзо, чтобы собрать компрометирующий материал против княжества Мацумаэ перед сёгунатом. Таким образом, они составляли официальные донесения для Токугавского сёгуната Эдо (Токио), которые часто расходились в оценках событий, данных в сообщениях княжества Мацумаэ. Но и к ним тоже следует относиться с большой осторожностью.
      Основными источниками для исследователей войны Сякусяин явились:
      1. 渋舎利蝦夷蜂起に付出陣書 («Сибэтяри Эдзо хоки ни фусюцу дзинсё» - Донесение о восстании в Сибутяри на о. Эдзо).
      2. 蝦夷談筆記 («Эдзо данхикки» - Записи Эдзо).
      3. 寛文拾年えびす蜂起集書 («Камбун сюнэн эбису хоки сюсё» - Сборник документов о восстании Эдзо в эру Камбун).
      4. 津軽一統誌、巻第十 («Цугару иттоси» - Записи Цугару, том 10).
      5. 福山秘府 («Фукуяма хифу» - Записки монастыря Фукуяма).
      В одном из основных источников 渋舎利蝦夷蜂起に付出陣書 («Донесение о восстании в Сибутяри на о. Эдзо») содержится доклад одного из военачальников клана Мацумаэ Хатидзаэмон о восстании Сякусяин. Если здесь описывается восстание и его подавление, то ничего не говорится о причинах восстания. Это и понятно: они писали только то, что было выгодно клану Мацумаэ.
      В другой работе 蝦夷談筆記 («Записи Эдзо») говорится о том, что в 1710 году в Мацумаэ сёгунатом был направлен военный советник Синдзаэмон (Нидзаэмон) с его учеником, сделавшему записи со слов переводчика айнского языка 勘右衛門, которому во время войны было 20 лет. Он рассказал все, что видел, когда сопровождал представителей клана Мацумаэ в качестве переводчика. Таким образом, эти записи, отличавшиеся от официальной хроники клана Мацумаэ, включают в себя довольно подробные описания, и думается, они не были столь далекими от истинных событий69 - считает Синъя Гё.
      津軽一統誌、巻第十(«Цугару иттоси» - Записи Цугару, том 10), документы клана Хиросаки (Хонсю), являются наиболее полными источниками о войне Сякусяин. В начале 1670-х годов, когда пламя войны с Сякусяин было почти потушено, власти княжества Хиросаки провели тщательное расследование для правительства Эдо, они страстно стремились показать ошибки в управлении и торговой деятельности клана Мацумаэ. Клан Хиросаки раздражало монопольное положение Мацумаэ в выгодной торговле и доступе к северным рыбным промыслам. В отличие от Мацумаэ записи Хиросаки доказывали, что именно клан Мацумаэ своей несправедливой политикой способствовал возникновению военного конфликта с аборигенным населением70.
      Х. Ои утверждает, что японские документы о войне Сякусяин непоследовательны, что многие специфические детали нереальны. Он критикует историков за доверие только к документам. Х. Ои указывает на то, что современные достижения археологических и этнографических изысканий выявили сложный комплекс проблем экономической, этнической, экологической и других сторон жизни айнского народа Эдзо, возникших в тот период. Все это и отвергает односторонний тезис о том, что война Сякусяин была только этнической войной между айнами и японцами. Конечно, Х. Ои считает, что ни айны, ни японцы не были объединенными этническими блоками. Так, например, два документа, которые Х. Ои рассматривает («Эдзо хооки» и «Цугару иттооси») были фактически написаны авторами, которые имели различные взгляды71.
      Мацумаэ Ясухиро, автор хроники «Эдзо хооки», имел родственные связи с кланом Мацумаэ. Однако Ясухиро был вассалом Токугава, посланным из Эдо как военный представитель сёгуна, и он не оправдал ожиданий семьи Мацумаэ. Он откровенно высказал свое мнение правительству, что на Вадзинти (Осима) нет порядка72, то есть он явно осуждал политику Мацумаэ по отношению к коренному населению. Составители «Цугару иттооси» имели совершенно другую программу, хотя их доклад был подготовлен по приказу сёгуна и содержал описания событий нескольких десятилетий ранее 1669 года. Клан Хиросаки направлял в отдаленные районы своих агентов, которые опрашивали айнских вождей, надеясь найти доказательства плохого управления клана Мацумаэ. Ослабление позиции храма Фукуяма (политический центр клана Мацумаэ) могло быть позитивным для экономического развития других районов северо-востока Японии, считали в княжестве Цугару.
      У айнов не было единства, его же не было и у японцев. Фактически Токугавское государство начала XVII века еще представляло собой лоскутное одеяло из маленьких государств, каждое из которых стремилось к расширению своего влияния в Японии.
      Б. Уолкер указывает на основные версии причин войны, встречающиеся в японской литературе. Во-первых, версия о том, что айны начали антияпонскую борьбу, представляя, что им угрожало неминуемое истребление как коренного народа Эдзо, мешавшего японской экспансии73.
      Говоря о второй версии, Б. Уолкер знакомит с предположениями М. Кайхо о том, что экономическая политика монастыря Фукуяма провоцировала выступления айнов против торговой монополии Мацумаэ и несправедливостей в торговом обмене. М. Кайхо говорит, что айны были недовольны строгими запретами, которые не давали им участвовать в торговле без японских посредников, тем более что у них росла потребность в железных изделиях, рисе, сакэ. Айны Исикари говорили чиновнику Хиросаки Маки Тадаэмон, что они стремятся снова сами вести торговлю с храмом Такаока в городе Хиросаки, как это делали их предки до 1628 года, до того, как Токугава Иэясу разрешил ввести право торговой монополии клану Мацумаэ74.
      Б. Уолкер же считает, что конфликт Сякусяин был и конфликтом экологического характера, а именно за рыбные и охотничьи угодья, то есть шла борьба за природные ресурсы Эдзо. Может быть, этническая ненависть оказала влияние на интенсификацию насилия, но не это явилось началом войны Сякусяин, считает он. Скорее, война началась с территориального спора между вождями двух соседних айнских племен - Хаэ и Сибутяри. Это был конфликт за пусть оскудевавшие, но возможности в торговле, за охотничьи и рыболовные угодья. Обычно разграничения территорий для хозяйственной деятельности айнских племен были условны. Но расширение торгового предпринимательства пришельцев из центральных районов Японии разрушало эти границы, сеяло рознь среди племен за право обладания лучшими охотничьими и рыбными угодьями, а значит, за возможность получать выгоды от торговли с японскими купцами75.
      С. Эмори тоже определяет два основных этапа развития войны за независимость айнов. Он считает, что междоусобная борьба между племенами Сибэтяри и Хаэ за рыболовные угодья (по-айнски - «ивор») постепенно выливается в антимацумаэское и антияпонское сопротивление, объединившее восточных и западных айнов Эдзо76.

      Карта театра военных действий в период войны Сякусяин в 1669 году77
      В местности Хидака, в долинах рек Сидзунай и Сару, и сегодня проживают в большинстве своем айны. На этой богатой дичью и рыбой земле в 1648 году началась междоусобная борьба между вождем союза айнов Сибэтяри (ныне Сидзунай) Камокутаин и вождем айнов Хаэ (в долине реки Сару) Онибиси, двумя крупнейшими группами айнов, за рыбные промыслы и охотничьи угодья. Айнские названия этих двух групп - сумункур (племя в Хаэ) и менасункур (племя в Сибэтяри).
      В тот период вождь айнов Сибэтяри Камокутаин имел влияние на территорию от устья реки Сибэтяри и до Урара, Момбэцу, Фуцунай, Мицуиси, Уракава, Унбэцу. Род Камокутаин пришел из Куннэцу в местности Токати, перевалив горы Хидака, в верховья реки Сибэтяри. И далее он прошел в низовье Сибэтяри и расположился на территории Фуцунай78.
      Айнские племена, объединенные кровнородственными узами, зависели от природных ресурсов, и отношения между группами не были пасторальными. Охота, рыболовство и собирательство, как лесное, так и морское, обеспечивали скудное существование аборигенов. Остров Эдзо, как и все острова Японского архипелага, постоянно подвергался различным природным катаклизмам: извержениям вулканов с разрушительными пожарами, землетрясениям, цунами, наводнениям от тайфунов, нарушавшим и без того тяжелую мирную жизнь.
      Для выживания айнские племена начинали передвижение в другие земли, неизбежно вступая в стычки с теми, кто там находился. Нередкими были случаи аннексии территории теми племенами, которые набирали мощь, вплоть до военных столкновений. В результате побежденные были вынуждены спасаться бегством. И сегодня о былом свидетельствуют легенды и остатки тяси как история жесточайшей борьбы за выживание в прошлом айнского народа. И местность Хидака тоже не была исключением. Особенно претендовали на эти территории айны из местности Токати79.
      То, что касается рода Камокутаин, а именно: когда его сородичи пришли и каким образом из земли Токати в местность Сидзунай, неизвестно. Еще в период жизни его отца Сэнтаин они располагались на обширной территории от Фуцуная до Сибэтяри. После смерти Сэнтаин вождем по семейному наследованию стал Камокутаин. Он соорудил на холме, с которого можно было видеть полностью земли в низовьях реки Сибэтяри, огромную крепость (тяси). Она должна была противостоять айнам сюмкур (сумункур) из племени Хаэ, которые располагались ниже (в трех километрах) и на противоположном берегу.
      Айны Хаэ (сюмкур) поселились главным образом в середине течения реки Хаэ и далее, у рек Сару, Момбэцу. Влияние вождя сюмкур распространялось до Ацубэцу, Пипоку (Бипоку). Нет никаких данных о том, когда айны Хаэ, продвигаясь к середине течения реки Хаэ, выстроили там тяси, но известно, что с вождем Камокутаин враждовал молодой вождь Хаэ - 20-летний Онибиси. Тогда еще у айнов не было безусловного наследования роли вождя, поэтому совет старейшин и решал, кто способен стать вождем. То, что вождем стал 20-летний Онибиси, возможно, определило этот выбор не только его происхождение из именитой семьи вождя, но и его личные качества.
      Б. Уолкер считает, что земли двух айнских союзов находились недалеко от княжества Мацумаэ, и борьба за выгодные позиции в торговле с японцами тоже послужила причиной их столкновений80.
      Японский ученый С. Такакура все же считает, что война туземцев во главе с Сякусяин была не междоусобной борьбой, а имела антияпонскую направленность, как до этого было выступление айнов во главе с вождем Хенауке в Сётанай в 1644 году (по данным С. Эмори - в 1643 году, также он указывает на крайнюю скудность оставшихся материалов об этом первом восстании айнов после создания княжества под новым именем - Мацумаэ)81. Этого мнения придерживается и С. Эмори, указавший на два основных условия, приведшие к мощной для того времени войне айнского народа против японской колонизации в Эдзо. Во-первых, образование и деятельность клана Мацумаэ способствовали значительным изменениям в худшую сторону в жизненных условиях айнов. Во-вторых, в самом айнском обществе до XVIII века появляются заметные признаки разложения родового строя, в результате чего выделились сильнейшие роды. В Эдзо появились крупные айнские объединения, которые сосредоточились в административных условных округах (акинайба тигё). Эти округа были созданы администрацией Мацумаэ и явились ядром антимацумаэского и антияпонского сопротивления82.
      Айны Сибэтяри находились в некотором отдалении от княжества Мацумаэ и были более независимыми и менее подверженными влиянию японцев, в то время как айны Хаэ располагались у устья реки Хидака и были в непосредственном контакте с кланом Мацумаэ, пытавшемся с их помощью оказать давление на вождей Сибэтяри, мешавшим японской колонизации в Эдзо83.
      В свою очередь вождь Онибиси безуспешно пытался вовлечь японцев в свое противоборство против Сякусяин. На самом деле, пишет Р. Сиддл, военные силы самого княжества были малы: даже в более поздние времена, как, например, в 1777 году, там было всего лишь 170 самураев и пеших воинов, а все население составляло около 26500 человек84. Естественно, можно судить, что в 1669 году их было значительно меньше.
      С другой стороны, как отмечает Окуяма Рё, междоусобная война между двумя племенами пагубно отражалась на торговле, поэтому княжество Мацумаэ, выступая в качестве посредника, безуспешно в течение 6 лет старалось примирить враждующие племена85. Межайнские распри могли навредить и охоте на соколов. Соколы для клана Мацумаэ представляли важный источник богатства.
      В 1648 году во время очередного пира вождей Камокутаин и Онибиси один из людей первого по имени Сякусяин (имя с айнского языка переводится как «справедливый айн»86) неизвестно по какой причине убил человека Онибиси. За это вождь племени Хаэ потребовал, по айнскому обычаю, цугунай (ценный подарок), но Сякусяин отказался выполнить это требование. Их взаимная вражда продолжалась в течение 6 лет и часто переходила в вооруженные нападения87.
      В 1653 году айны из союза Онибиси совершили налет на поселения в Сибэтяри и убили вождя Камокутаин. Княжество послало своих представителей к обеим сторонам для проведения переговоров о примирении, и те привезли с собой рис, сакэ и другие товары, должные способствовать умиротворению враждующих между собой айнов. В 1655 году у монастыря Фукуяма Онибиси и Сякусяин, ставший вождем после смерти Камокутаин, перед представителями княжества дали клятву о примирении.
      Д. Позднеев приводит описание вождей из японского источника: «Сагусаинъ 沙具沙允 иначе называемый Сюэсэнъ 秋扇 был начальникомъ восточнаго племени Сибуцяри 志毘茶利. Огромнаго телосложения и чрезвычайно сильный, он с легкостью поднимал несколько сот кинъ (фунтов). Влияние его было огромно. Его боялись и дальние и ближние Эзо. Сюнэнъ с самого начала имел план возстания и потому он построил в горах крепость. Из нея он смотрел вниз на протекавшую Сибуцяри-гава»88.
      В глазах японских властей он выглядит просто бунтовщиком, а не национальным вождем айнов, объединившим айнский народ против губительных последствий японской торговой колонизации Эдзо. Другая лестная оценка дается вождю Онибиси как человеку превосходных качеств, противостоявшему злодею. «Как раз в это время был некто Онибиси 鬼菱, глава в местности Хаи はい. Другое имя его было Онибэ 鬼部. Рост его был в 7 сяку89 и сила как у нескольких человек. Он обладал быстрыми движениями в несравнимой степени. По горам и долинам он передвигался и бегал с такою быстротою, что движения его можно было уподобить полету. Туземцы имеют у себя предание, что местность Хаи была именно тем пунктом, где проживал бежавший в Эзо Минамото Ёсицунэ. Поэтому, говоря о жителях данной местности, они выражаются: «хаикуру». (Куру значит на их языке все относящееся к высокопоставленному лицу). Онибиси также был рожден в этой стране и находился под японским влиянием. Он уже давно состоял в подчиненном отношении к Мацумаэскому клану. В поведении Сагусаин его всегда раздражали своеволие и необузданность последнего. Однажды Онибиси пришел в дом Сагусаин и узнал о злых планах его. Он подумал: если теперь же не убить Сагусаин, то он позднее поднимет возстание, вследствие чего для всех эзоских племен будет большой вред. Однако если я, думал Онибиси, находясь в столь близких местах, буду медлить и только тянуть время, это будет совершенною изменою верноподданническим чувствам»90.
      В записях «Фукуяма кюдзики» говорится, что в 1662 году вновь разгорелся нешуточный конфликт между двумя племенами в местности Хидака. По запискам клана Мацумаэ невозможно узнать подробности того инцидента, но можно кое-что узнать из исторических записей клана Хиросаки (Цугару иттоси) в главе Эдзо хоки сисай но кото - Дело о восстании в Эдзо: когда Сякусяин, поймав двух медвежат, спустился в низовье реки Сидзунай, то встретил Онибиси, и у них состоялась словесная ссора по поводу нарушений договоренностей по рыбным и охотничьим угодьям. Опять вспыхнул с новой силой раздор между двумя айнскими племенами91.
      Б. Уолкер в своей работе указывает более позднюю дату междоусобного раздора айнов. Мир в поселениях удерживался до 1666 года, после чего известный конфликт по поводу охотничьих и рыбных угодий появился вновь. В сообщении Мацумаэ Ясухиро, который вел войска против Сякусяин, отмечено, что причиной нового насилия явилось то, что айны Хаэ часто пересекали территорию Сибутяри и грабительски опустошали охотничьи и рыболовные угодья. Сверх того, напряженность усилилась, когда в 1666 году Онибиси попросил у Сякусяин медвежью клетку для ритуального убийства медведя, объясняя это тем, что его земля несчастлива - они не могут поймать ни одного медведя. Сякусяин игнорировал просьбу, чем привел Онибиси в ярость.
      Летом 1667 года айн из Хаэ (племянник Цукакопоси), также кровно связанный с Онибиси, поймал живого журавля, которого он надеялся продать. Он поймал журавля в районе реки Уракава, который Сякусяин считал сферой своего влияния. Разгневанный вождь пригласил этого человека в свою деревню, якобы выпить с ним сакэ, затем Ланринка, младший брат Сякусяин, убил несчастного гостя за то, что он был на земле Сибутяри без разрешения Сякусяин. Вскоре семья убитого потребовала у Онибиси наказать убийцу. Вначале вождь Хаэ согласился и подготовился вести военную экспедицию из 90 айнов Хаэ против Сякусяин, однако, по совету японского приятеля Бунсиро, главы прииска на реке Сибутяри, решил потребовать компенсации от Сякусяин в количестве 300 вещей. Но в конце концов он получил только 11, что, естественно, вызвало у Онибиси недовольство92.
      Таким образом, в центре этого спора был вопрос о размежевании охотничьих угодий между могущественными племенами туземного народа.
      Г. Синъя, говоря об основной причине междоусобной борьбы в южной части Эдзо, указывает на то, что вожди двух крупных айнских племен по-своему оценивали и воспринимали усиление японского влияния. Сякусяин всегда был настроен против разработок золота в верховьях реки Сибэтяри, так как промывание золотого песка в реке быстро разрушало естественные нерестилища лососевых рыб - основного источника питания аборигенов. К тому же климатические условия здесь были благоприятными для проникновения японцев: там было относительно тепло и мало снега. И это очень сильно беспокоило Сякусяин. И, вероятно, золотодобытчики, желавшие развернуть прииски по добыче золота в верховьях реки, решили использовать Онибиси, чтобы вытеснить Сякусяин. Все это продолжалось почти 20 лет, когда Сякусяин наконец решительно выступил против Онибиси - проводника японского влияния на айнской земле93.
      Можно определенно сказать, пишет Р. Сиддл, что японцы использовали Онибиси в борьбе с Сякусяин, и Онибиси стал жертвой этой политики. Ведь Онибиси тоже был влиятельной фигурой среди айнов западной части Сибэтяри. Р. Сиддл ссылается на исторические источники, указывающие, что именно недовольство грабительской торговлей японцев заставило Сякусяин задуматься о перемирии с Онибиси. Он посылал к нему своих гонцов с призывом объединиться в войне с княжеством Мацумаэ94.
      Сякусяин из своей крепости, стоящей на высоком берегу реки Сибэтяри, имел возможность наблюдать во всех подробностях деятельность золотодобытчиков в ее верховьях. Управляющий золотого прииска Бунсиро жил в доме, выстроенном на западном берегу Сибэтяри, прекрасно обозреваемый наблюдателями вождя Сякусяин. Последний должен был выполнить задание японских властей примирить Сякусяин и Онибиси, но, конечно, в интересах Мацумаэ. Сам он имел все основания опасаться, что межплеменные распри сократят его доходы с разработки золота на айнской земле. Для этого он решил использовать айнов Онибиси против Сякусяин, чтобы вытеснить аборигенов с их же земли95.
      20 апреля 1668 года Онибиси вместе со своими людьми отправился к Бунсиро. Видевший это из своей крепости, Сякусяин и несколько десятков его людей 21 апреля направились к дому Бунсиро, где должен был остановиться Онибиси, и окружили его. Испуганный Бунсиро выбежал из дома и стал кричать, что Онибиси явился советоваться о мирном решении споров между ними. Сякусяин этому не поверил, слишком много было таких переговоров, и Онибиси был убит96.
      После смерти Онибиси его люди продолжали враждебные действия с айнами Сибэтяри. Они неоднократно нападали на владения Сякусяин. Так, например, в 1669 году в конце июня они напали на усадьбу Сякусяин, сожгли ее и убили несколько человек97.
      Старшая сестра Онибиси, вышедшая замуж за Утомаса (его имя произносят еще как Утаф, Утоф)98 с долины реки Сару, решила, что ее муж заменит Онибиси в борьбе против Сякусяин. Она вернулась в Хаэ и отстроила заново крепость. Узнав об этом, Сякусяин посылает айнов Урагава в Хаэ с приказом разрушить крепость. Она сделала вторую попытку отстроиться, но погибла в сражении, и большинство ее людей разбежалось по горам.
      Оставшиеся сторонники Онибиси, вожди Тикунаси и Хароу, в декабре 1668 года отправились к князю Мацумаэ просить продуктов и оружия. В просьбе об оружии им было категорически отказано. Клан Мацумаэ выполнял строжайший запрет сёгуната о передаче или продаже огнестрельного оружия айнам. Они опасались, что им будет еще труднее противостоять айнам, вооруженным огнестрельным оружием99.
      В апреле 1669 года вождь айнов Сару Утомаса предпринял еще одну попытку получить от княжества Мацумаэ оружие. Власти Мацумаэ решили оставить Утомаса у себя, а его людей отправили в Сару и Сибэтяри с предложением примирения обеих сторон. Сякусяин понимал, что занимавшие нейтралитет власти Мацумаэ все же заинтересованы в усилении вражды среди айнов, ослаблявшей их, и согласился на примирение. Через некоторое время Утомаса умер от отравления в Мацумаэ. Может быть, власти Мацумаэ, опасавшиеся объединения айнских сил, и устроили провокацию с отравлением Утомаса? - задает вопрос Р. Синъя100. Другой японский автор - С. Эмори пишет, что Утомаса погиб во время извержения, когда возвращался из Мацумаэ101.
      Сякусяин немедленно воспользовался инцидентом с Утомаса и призвал всех айнов на острове Эдзо выступить против Мацумаэ и японцев. Он заявлял, что японцы хотят постепенно уничтожить айнский народ, чтобы свободно хозяйничать в их стране.
      Айны немедленно отозвались на этот призыв, и почти все вожди стали готовиться к штурму крепостей Мацумаэ и других японских поселений: от Сиранука на востоке и до Масикэ на западе. Следуя призыву Сякусяин, айнский народ почти одновременно поднялся на борьбу за изгнание японцев. Они напали почти на все торговые суда, бывшие в то время в Эдзо, разгромили их, убили членов команды и торговцев. Число сторонников Сякусяин насчитывало около 2 тысяч человек102. После многих лет противостояния друг другу айны Хаэ и Сару объединились и последовали за Сякусяин в антияпонской борьбе.
      В «Эдзо хооки» описывается, что после смерти Утомаса в 1669 году Сякусяин послал Тименха на запад, Уэнсируси - на восток встретиться с советом старейшин. Послание Сякусяин было простым: он объявлял, что представители клана Мацумаэ отравили Утомаса и что в дальнейшем они планируют убить всех айнов. Он призывал даже айнов Сахалина и южных Курил прибыть на Хоккайдо, выступить против Куннуи (золотой прииск японцев, находившийся на подступах к Мацумаэ) и захватить там провизию. Как объясняется в «Эдзо хооки», Сякусяин хотел создать единый фронт айнов против японцев и в свою очередь обещал союзникам те земли, которые они захотят, а также свободу от японцев103.
      Среди сторонников Сякусяин в борьбе против княжества Мацумаэ были и четверо японцев - охотников за соколами, состоявших в близких отношениях с его семьей. Об одном из них известна и другая версия, описанная Д. Позднеевым: «В этой местности имеются золотые прииски, и потому здесь происходило постоянное движение взад и вперед японцев; рудокопов здесь собиралось очень много. Среди них был некто по имени Сёодаюу 庄太夫, он происходил из округа Дэва 出羽 из местности Сэнхоку (仙北, женился на дочери Сюусэна и изменил свое имя на Риттооинъ 立頭允. Они обсуждали план об истреблении дома Мацумаэ и о том, чтобы подчинить себе все плавание коммерческих судов, приходящих сюда из всех провинций, и распоряжаться доходами всех Эзоских земель по своему усмотрению. Сёодаюу вовлек в это дело Сагусаин, и они желали поднять восстание»104. Японский ученый Сакураи Киёхико пишет, что тогда поговаривали о том, что они были христианами105. Такая догадка могла быть верной, так как в этот период проводились жесткие меры Токугавского сёгуната по полному искоренению христианства в Японии, многие его адепты были преданы жестокой казни. Н. Витсен в письмах иезуита Анджелиса находит: «В описании событий, происходивших в области религии в Японии в 1624 году, мы читаем, что некий священник проповедовал католическую веру в Мацумаэ, а другой священник по имени Якоб, португалец, около 1617 года перешел в Йесо. Он был первый, кто служил там обедню. (Вероятно, это Якоб Карвайлло (Karvaillo)»106.
      В июне 1669 года айнские отряды атаковали японцев в районе Сираой, на восточном побережье Эдзо. Меньше чем через месяц айны совершили нападение на непрошеных пришельцев недалеко от Ёити, на западном побережье. Они нападали на японцев, далеко проникших в их края, безжалостно убивали торговцев, охотников и золотоискателей. Оставшиеся в живых вадзин бежали в Мацумаэ. По данным записок «Цугару иттоси»: было убито японцев на тихоокеанском побережье в Сираой - 9, Хоробэцу - 23, Мицуиси - 10, Хороидзуми - 11, Токати - 20, Кусиро - 15, Сиранука - 13, то есть около 100 человек. На япономорском побережье: Исоя - 20, Сирикока - 30, Ёити - 43, Фурубира - 18, Отару - 7, Масикэ - 23 и других - всего около 240 человек. В других источниках зафиксировано меньшее количество - соответственно 120 и 153 человека. Айны разгромили на тихоокеанском побережье 11 судов, на побережье Японского моря - 8, по другим данным - около 30 судов107.

      Карта южной части Эдзо (Хоккайдо) в период войны айнов под руководством Сякусяин. 1669 год108
      «В том же году в 8-й лунъ (1669) из Мацумаэ в эти места прибыло свыше 30 казенных и купеческих судов для ведения торговли. По обычаю всех лет, когда они прибыли в Сибуцяри, то к ним немедленно же пришли подчиненные Сюусэна и на этот раз привели с собою особенно много эзосцев. Они обманно сказали: «В настоящем году улов лосося особенно хорош. Поэтому в отношении привезенных для торговли товаров мы дадим вам ту цену, какую вы только пожелаете». Затем приведенные подчиненными Сюусэн эзосцы взяли на плечи большую половину привезенных товаров и ушли. Экипажи судов, видя такое хорошее положение торговли, чрезвычайно обрадовались, но еще не понимали смысла всего происходившаго. И вот глубокою ночью, узнав о том, что весь экипаж судов спал, далекий от подозрений, несколько тысяч эзосцев произвели нападение на все 30 пришедших судов и убили с лишком 400 человек японцев. Их суда и товары они все разграбили. Из среды пришедших японцев только ничтожное число (пять человек) избежали смерти»109.
      Судя по тому, что 4 судна японцев благополучно вернулись после торговли в Соя и Рисири, только там айны не присоединились к освободительной войне Сякусяин. Вождь айнов Исикари Хаукасэ придерживался нейтралитета. Кстати, на этих двух территориях торговля была затруднительна, и японцев там появлялось мало, может, это и было причиной того, что айны не присоединились к восстанию110.
      Несмотря на то, что по тем временам расстояния между территориями участников войны были значительными и, казалось бы, связь могла быть затруднена, сторонники Сякусяин оказались умело организованными и до них быстро доходили все призывы и указы их лидера. Например, если провести линию через каждое селение из ставки Сякусяин в Сибэтяри до побережья Японского моря, до Ёити, видно, что расстояние составляло от 150 до 200 км. Айны пользовались различными средствами связи (дымом и огнями костров), которые передавали информацию от одной горы к другой. Сюда и доставлялись гонцами воззвания и обращения Сякусяин. Так, например, агенты Цугару писали, что вожди Ёити и Иванаи довольно подробно знали содержание обращения Сякусяин ко всем айнам с призывом начать освободительную войну111.
      Войска Сякусяин направились к княжеству Мацумаэ и 25 июля достигли Этомо (Муроран) - это почти в 10 днях пешим ходом до опорного пункта вадзин. Узнав об этом, большинство японцев, живших около замка Мацумаэ, спешно бежали в Хонсю. В тот период японское население составляло около 15 тысяч человек вместе с 80 вассалами княжества112.
      Мощное выступление айнов, невиданное по своим масштабам, всполошило не только княжество Мацумаэ, но и правительство Токугава. 25 июня власти княжества направляют сообщение о восстании айнов в Эдо (Токио), а также в княжество Хиросаки. Сообщение от Мацумаэ доставляется в Эдо 11 июля, а в Хиросаки - в конце июня. В Эдо чиновники находились в нерешительности, как передать сообщение о чрезвычайном происшествии в Эдзо сёгуну, и сообщили об этом только 13 июля. Опасались реакции правительства также и представители княжества Хиросаки, поэтому они передали свое сообщение в резиденцию Токугава, только когда убедились, что мацумаэсцы уже побывали там со своим докладом113.
      Но центральному правительству было трудно оказать им немедленную и непосредственную помощь, так как оно еще не сумело прийти в себя после подавления крестьянского мятежа (крестьян-христиан) в Симабара (1637-1638), потребовавшего огромных усилий и времени для ликвидации его последствий по всей стране. В этих условиях Токугавское правительство приказывает княжествам Цугару и Намбу (северо-восток Хонсю) направить свои войска к проливу Цугару (разделявшему острова Хонсю и Эдзо)114 и одновременно посылает в Куннуй на помощь Какидзаки Сакусаэмон 300 воинов. Правительство назначает главнокомандующим Мацумаэ Хатидзаэмон (Ясухиро) и приказывает ему отправиться в Эдзо. Таким образом, пишет С. Эмори, впервые центральное правительство принимает активное участие в делах Эдзо, в подавлении айнского сопротивления. Княжества Хиросаки, Мориока, Акита и Сэндай прислали в Мацумаэ огнестрельное оружие: от Хиросаки - 50 ружей, 5 тысяч пуль, порох, фитили, от Мориока - 50 ружей, от Акита - 100 ружей, Сэндай - 10 ружей115.
      В Куннуй отправляют отряд под командованием вассала княжества Какидзаки Куродо, который вместе с еще сотней рабочих прииска, то есть уже силами 500 с лишним человек, начинает строить земляные валы, ограду из бамбука в виде частокола и готовиться к отражению атаки айнов. Тем временем поступило вооруженное подкрепление с Мацумаэ Хатидзаэмон, и численность вооруженных японцев достигла одной тысячи человек116.
      По данным «Эдзо данхикки», численность войска Сякусяин составляла 2 тысячи человек. 4 августа войско клана Мацумаэ во главе с Хатидзаэмон объединенными силами начинает наступление. Силам Сякусяин было трудно противостоять армии с огнестрельным оружием, и они с большими потерями были вынуждены укрыться в горах. Вооружение айнов составляли охотничьи луки, копья с отравленными наконечниками и короткие ножи117. С. Такакура пишет, что в восстании участвовали совершенно не подготовленные к современной войне с применением огнестрельного оружия аборигены118.
      Обратимся к японскому источнику в книге Д. Позднеева: «Авангарды возмутившихся эдзосцев имели план поджечь поля, чтобы спалить затем и ограду, но осуществление его не удалось. Отступив, они перешли через реку Куннуй-гава и таким образом сражались. (Река эта маленькая, шириною только 5-6 кэнов119). Мацумаэское войско, построив в ряд свои огнестрельные орудия, стреляло в них. Все мятежники стреляли отравленными стрелами из луков, как градом, но так как наши войска были в доспехах, а рудокопы тоже под платьем носили брони, то стрелы их никому не наносили поранений. Число убитых нами мятежников нельзя было и сосчитать, так их было много. Бой начался в 6 часов утра и продолжался до 12 часов дня. Мятежники, не будучи в состоянии выдержать подобнаго напряжения, все убежали в горы»120.
      После боя у реки Куннуй айны Сякусяин, вооруженные только луками и копьями, продолжали сопротивляться. Но под дулами ружей они отступили. 21 августа основное войско Мацумаэ прибыло в Куннуй, и постепенно военное положение для айнов стало неблагоприятным. В этих условиях войско Сякусяин начинает отступать к своей крепости Сибэтяри. Войско же Мацумаэ погрузилось на судно, прибывшее в Камэда и, пройдя бухту Утиура, быстро продвинулось к Этомо. Здесь 628 человек разделились на 3 отряда и пошли к Пипоку, на подступах к крепости Сякусяин в Сибэтяри. Крепость Сякусяин в Сибэтяри находилась на обрывистом берегу высотой 70 метров. Можно сказать, что это было естественное укрепление, недоступное ружейному выстрелу121.
      С наступлением холодной и слякотной осени сложились неблагоприятные условия для борьбы войска Мацумаэ (японцев-южан) с восставшими туземцами. Да и положение Сякусяин становилось затруднительным из-за нехватки боеприпасов, к тому же проявлялись явные признаки колебания и неуверенности его союзников. Вместе с тем он видел трудности, испытываемые и войсками Мацумаэ. В создавшихся условиях он согласился на мирные переговоры. И, пишет Р. Сиддл, японцы, как обычно, коварно нарушили свое обещание122.
      23 октября после проведения переговоров японцы устроили пиршество в честь достигнутого мира, а потом вероломно напали на яростно сопротивлявшегося Сякусяин и его товарищей (14 человек) и убили123. Это событие описывается в японском источнике в презрительном тоне по отношению к Сякусяин и его сподвижникам. Но его мужество они не могли не отметить: «Сагусаин вскочил и, смотря сверкающими от гнева глазами, вскричал: «Гонза (т. е. Гонзаэмон) обманул меня. Поведение его подло». После этого высказанного упрека он спокойно сел на землю и был здесь умерщвлен»124.
      На следующий день войска Мацумаэ вошли в Сибэтяри, оставшееся без предводителей, захватили крепость Сякусяин, разрушили и сожгли ее. Так закончилась война айнов во главе с Сякусяин за свою независимость. Ему было тогда 64 года125.
      В этой войне не участвовали туземцы только одного или двух регионов. Таким образом, айнский народ почти на всей территории Эдзо поддерживал Сякусяин и участвовал в войне под его руководством. Можно сказать, что это был наивысший подъем народной борьбы против японского засилья и несправедливости, продолжавшихся почти 200 лет.
      Победа оказалась за японским государством в целом, а также и за кланом Мацумаэ. Айны были в неравных условиях: несмотря на численное превосходство, они оказались беспомощными со своими луками, стрелами и копьями против огнестрельного оружия. Японские власти очень строго следили, чтобы огнестрельное оружие не попало в руки айнов. Четверо японцев, которые боролись против Мацумаэ и пришли к айнам с ружьями, были приговорены к смертной казни. Одного японца специально привезли в Пипоку и устроили над ним публичную казнь огнем, чтобы другим было неповадно126.
      В период войны Сякусяин княжество Мацумаэ понесло значительные убытки от сокращения торговли в Эдзо. В обычный год на остров прибывало 300-400 торговцев, и даже до августа их было в Мацумаэ 140-150 человек. Теперь же их едва можно было насчитать 70-80 человек. Даже когда сопротивление айнов было подавлено, торговые суда почти не появлялись, так как была прервана торговля с туземцами. В княжестве накопился эдзоский товар: весенняя сельдь, осенняя морская капуста, моллюски, в то время как товаров из Японии было мало. Даже княжеские суда два года подряд не отправлялись с товаром для обмена в Эдзо. Само княжеское семейство было вынуждено питаться кашей из чумизы, смешанной с засушенной морской капустой. Конечно, от прекращения торговли потерпели и айны. Они страдали из-за отсутствия риса127.
      Княжество Мацумаэ после этого восстания расположило войска почти во всех районах по побережью Японского моря до мыса Соя, а туземных вождей заставило принять клятву-договор о верности и послушании.
      Тем самым продолжалось притеснение айнов на их землях, расширялась японская экспансия на север Хоккайдо. Все же японское правительство извлекло уроки из событий 1669 года. В договоре с айнскими вождями теперь были более или менее четко указаны условия торговли с туземцами. Так, например, 1 мешок риса (7-8 сё) оценивался в 5 меховых шкурок, 5 связок (100 штук) сушеной рыбы128.
      Вместе с тем основные положения этого договора предусматривали безусловное подчинение айнов власти как чиновников Мацумаэ и Токугавского сёгуната, так и любых японцев-колонизаторов, приходящих на земли аборигенного народа Эдзо.
      Основные положения договора-клятвы айнских вождей, данных японским властям Мацумаэ после поражения в войне 1669 года129
      1. Все распоряжения князя Мацумаэ, вне зависимости от их содержания, будут контролироваться до их полного выполнения нами (айнскими вождями), нашими родными, независимо от того, мужчина это или женщина.
      2. Если снова будет замышляться бунт, то о заговорщиках необходимо сообщать немедленно, чтобы незамедлительно были посланы войска для подавления бунтовщиков.
      3. Нельзя причинять никакого вреда любому сямо (японцу), который бы путешествовал по стране (Эдзо) по поручению князя. Любой сямо должен быть принят радушно, обеспечен продуктами, если бы даже он путешествовал по своим частным делам.
      4. Запрещено причинять вред угодьям орлов или золотодобывающим шахтам.
      5. Как будет приказано князем, мы обещаем иметь приемлемые и мирные отношения с торговыми судами. Покупка чего-либо из других стран запрещена, так же как и продажа своих товаров там. Тот, кто привезет кожу и сушеную лосось из других стран с намерением продать их здесь, будет наказан.
      6. По правилам торговли будут обмениваться 5 шкурок или 1 связка сушеного лосося за один мешок риса. Подарки, табак и металлоизделия будут оцениваться в зависимости от цен на рис. Если товаров будет в изобилии, то цены на шкурки и сушеную рыбу будут ниже.
      7. Нельзя причинять вред посланцам князя, пешим или конным. Необходимо за¬готавливать корм для собак, развозящих по стране чиновников.
      Этим договором японское правительство стремилось устранить все угрозы со стороны Эдзо, постепенно подчиняя коренных жителей и западных районов. Так, например, после 1685 года вождь западного Эдзо выплачивал ежегодную контрибуцию Мацумаэ. Айны, живущие от Уракава на восточном побережье и до Машикэ на западном побережье, поклялись, что будут торговать в пользу Мацумаэ, работать на посланцев князя и давать мясо для собак торговцев. В июле того же года айны Кусиро, Аккеси, Носаппу и Токати, которые не принимали участия в восстании, пришли в Куннуи и обещали мир, к ним присоединились айны северной части Масукэ, которые пришли в Ёити на следующий год. Таким образом в целом аборигенный народ Эдзо к концу XVII века оказался под властью Мацумаэ, все больше вмешивавшемся в их жизнь.
      Примечательно, что в восстании участвовали именно те, кто хотя бы один раз имел контакт с японцами, а те айны, которые жили в глубинке, не присоединились, а заключили позднее свои собственные мирные договоры с Мацумаэ, чтобы избежать репрессий со стороны японцев. Таким образом, война айнов под руководством Сякусяин была направлена против нашествия, контроля и разрушения народа японским торговым капиталом.
      Но в конце концов аборигены силой были поставлены в худшее положение, политическое и экономическое давление на них увеличивалось. После поражения Сякусяин эксплуатация природных ресурсов, основных источников поддержания жизни айнского общества, усиливается. Бесконтрольное проникновение японских купцов и рыбопромышленников из Эдо, Осака и других городов центральной Японии становится все более интенсивным. Это окончательно разрушило айнскую торговлю с ее древними связями в дальневосточном регионе. Японский торговый капитал уже принимал прямое участие не только в торговле, но и в добыче рыбы, морепродуктов и других природных богатств Эдзо. Рассчитываясь с княжеством Мацумаэ фиксированным налогом, японцы могли безгранично хозяйничать на землях айнов в созданных системах торгово-предпринимательских пунктов - басё.
      Напряженность в Эдзо сохранялась и после убийства Сякусяин, и только неоднократные карательные походы (в 1670 году к айнам Ёити, в 1671 году в Сираой, в 1672 году в Куннуй) позволили властям Мацумаэ восстановить несправедливую для туземцев, но очень прибыльную для японцев торговлю. Очаги айнского сопротивления переместились далеко на север и не гасли еще несколько лет. В конце концов даже такие гордые вожди, как Хаукасэ из Исикари, были вынуждены подчиниться Мацумаэ130.
      Война Сякусяин служит определенным рубежом в истории завоевания Эдзо. Сякусяин был харизматической личностью, объединившей разрозненные айнские племена в борьбе против японской угрозы с юга. На это и Эдо ответил объединением военных сил на северо-востоке страны, назначив своих военачальников в Мацумаэ. Этим подчеркивалась важность тех границ для защиты государства.
      Несправедливая торговля Мацумаэ и другие раздражающие айнов действия японцев явились причиной возникновения конфликта под руководством Сякусяин. В то же время они обеспечили условия поражения коренного народа. Могущественные вожди были порождены торговлей с японцами, они даже украшали себя, возвеличивая свое политическое могущество, теми товарами, к которым они имели доступ в местах торговли. И конфликт между племенами Хаэ и Сибутяри имел в корне борьбу за преобладание в охотничьих угодьях, в торговле и другом. Все это возвышало их роль в политическом и сакральном, а также экономическом значении. В середине XVII века торговля стала для айнского общества погребальным звоном, делает вывод Б. Уолкер131.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Позднеев Д. Материалы по истории Северной Японии и ее отношений к материку Азии и России. Иокогама, 1909. Т. 1. С. 92.
      2. Takakura Sin’ichiro. The Ainu of Northern Japan. Philadelphia, April, 1960. P. 26.
      3. Tabata Hiroshi. Basyo ukeoisei to ainu. Sapporo simposiumu «Kita kara no Nippon shi. Kinsei Ezoti shi no kotiku o mezashite». Sapporo, Hokkaido syuppankiga senta, 1998. P. 81.
      4. Takakura Sin’ichiro. Op. cit. P. 26.
      5. Sakurai Kiyohiko Ainu hisi. Tokyo, Kadokawa shyoten, 1967. P. 119.
      6. Зибольд Ф. Путешествие по Японии, или Описание японской империи в физическом, географическом и историческом отношениях. Перевод В. М. Строева. В 3-х т. СПб.: Типография А. Дмитриева, 1854. Т. 3. С. 253–254.
      7. Takakura Sin’ichiro. Op. cit. P. 26–27.
      8. Takakura Sin’ichiro. Op. cit. P. 25.
      9. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 90–91.
      10. Emori Susumu. Ainu minzoku no rekishi. Op. cit. P. 245.
      11. Takakura Sin’ichiro. Op. cit. P. 26–27.
      12. Walker, Brett L. Op. cit. P. 51.
      13. Siddle, Richard. Race… Op. cit. P. 31.
      14. Позднеев Д. Указ. соч. С. 72.
      15. Позднеев Д. Указ. соч. С. 72–73.
      16. Siddle, Richard. Race… Op. cit. P. 31.
      17. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 25.
      18. Позднеев Д. Указ. соч. Т. 1. С. 61.
      19. Позднеев Д. Указ. соч. С. 142; Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 25.
      20. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 25.
      21. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 28; Указ. соч. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 91–92.
      22. Matsumae no rekishi monogatari. Matsumae, Matsumae no syoshi o saguru kai, 1998. P. 18.
      23. Okuyama Ryo. Op. cit. P. 53–54.
      24. Сямо ти – земля японцев; сямо, сисаму на айнском языке означало сосед, так называли они японцев.
      25. Siddle, Richard. Race… Op. cit. P. 32.
      26. Howell, David. Op. cit. P. 98.
      27. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 26–27.
      28. Tabata Hiroshi, Kuwabara Masato, Funatsu Isao, Sekiguchi Akira. Hokkaido no rekishi. Tokyo, 2000. Р. 93.
      29. Siddle, Richard. Race… Op. cit. P. 32.
      30. Tabata Hiroshi, Kuwabara Masato. Ainu minzoku no rekishi to bunka. Tokyo, 2000. Р. 51.
      31. Siddle, Richard. Race… Op. cit. P. 32.
      32. Takakura Sin`ichiro. Op. cit.
      33. Emori Susumu. Hokkaido kinseisi no kenkyu. Sapporo, 1997. Р. 107.
      34. Позднеев Д. Указ. соч. С. 132.
      35. Omori Kosyo. Op. cit. P. 8.
      36. Sakurai Kiyohiko. Op. cit. P. 119.
      37. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 94.
      38. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 30.
      39. Okuyama Ryo. Op. cit. P. 54.
      40. Ibid. P. 54–56.
      41. Sakurai Kiyohiko. Op. cit. P. 119. Позднеев Д. Указ. соч. С. 134.
      42. Okuyama Ryo. Op. cit. P. 55.
      43. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 25.
      44. Позднеев Д. Указ. соч. С. 133.
      45. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 91.
      46. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 91.
      47. Okuyama Ryo. Op. cit. P. 55.
      48. Ibid. P. 55–56.
      49. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 31.
      50. Позднеев Д. Указ. соч. С. 134.
      51. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 28; Ibid. Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 189–190.
      52. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 28.
      53. Ibid.
      54. Ibid. P. 26.
      55. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 28, 31.
      56. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 26; Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 189–190.
      57. Sakurai Kiyohiko. Op. cit. P. 120.
      58. Emori Susumu. Hokkaido kinseisi… Op. cit. P. 201.
      59. Tabata Hiroshi, Kuwabara Masato, Funatsu Isao, Sekiguchi Akira. Hokkaido no rekishi. Tokyo, 2000. Р. 96.
      60. Emori Susumu. Hokkaido kinseisi… Op. cit. P. 201.
      61. Tabata Hiroshi, Kuwabara Masato, Funatsu Isao, Sekiguchi Akira. Op. cit. P. 95.
      62. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 96.
      63. Sakurai Kiyohiko. Op. cit. P. 121.
      64. Ibid. P. 120.
      65. Tabata Hiroshi, Kuwabara Masato, Funatsu Isao, Sekiguchi Akira. Op. cit. P. 96.
      66. Арутюнов С. А., Щебеньков В. Г. Древнейший народ Японии. Судьбы племени айнов. М., 1992. С. 50.
      67. Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 191.
      68. Okuyama Ryo. Op. cit. P. 55.
      69. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 86–87.
      70. Walker, Brett L. Op. cit. P. 52.
      71. Walker, Brett L. Op. cit. P. 61.
      72. Ibid. P. 61.
      73. Ibid. P. 51.
      74. Ibid. P. 51.
      75. Walker, Brett L. Op. cit. P. 52.
      76. Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 185.
      77. Walker, Brett L. Op. cit. P. 50.
      78. Omori Kosyo. Syakusyain senki. Tokyo, 2002. P. 9.
      79. Ibid. P. 10.
      80. Walker, Brett L. Op. cit. P. 48–49.
      81. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 29; Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 180.
      82. Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 189.
      83. Okuyama Ryo. Op. cit. P. 65–67.
      84. Siddle, Richard. Op. cit. P. 34.
      85. Okuyama Ryo. Op. cit. P. 65–67.
      86. Sin’ya Gyo. Syakusyain no uta. Tokyo, 1971. Песни Сякусяин. P. 161.
      87. Ibid. P. 98.
      88. Позднеев Д. Указ. соч. T. 2. С. 94.
      89. Сяку – 30,3 см.
      90. Позднеев Д. Указ. соч. Т. 2. С. 94–95.
      91. Omori Kosyo. Op. cit. P. 186.
      92. Walker, Brett L. Op. cit. P. 55.
      93. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 98.
      94. Siddle, Richard. Op. cit. P. 34.
      95. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 98.
      96. Ibid.
      97. Ibid. P. 99.
      98. Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 186.
      99. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 100.
      100. Ibid. P. 101.
      101. Emori Susumu. Ainu no rekishi... Op. cit. P. 186.
      102. Ibid. P. 186–188.
      103. Walker, Brett L. Op. cit. P. 62.
      104. Позднеев Д. Указ. соч. Т. 2. С. 94.
      105. Sakurai Kiyohiko. Op. cit. P. 123.
      106. Т. де Грааф, Б. Наарден. Описание нивхов и айнов и территорий их проживания в ХVII веке по книге Н. Витсена «Северная и Восточная Тартария» // Краеведческий бюллетень. 2005. № 4. С. 41.
      107. Позднеев Д. Указ. соч. Т. 2. С. 96
      108. Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 185.
      109. Там же. С. 96.
      110. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 102–103.
      111. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 104.
      112. Ibid.
      113. Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 192; Omori Kosyo. Op. cit. P. 192–193.
      114. Siddle, Richard. Op. cit. P. 34.
      115. Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 192–193; Omori Kosyo. Op. cit. P. 192–193.
      116. Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 192–193; Omori Kosyo. Op. cit. P. 192–193.
      117. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 104.
      118. Takakura Shin’ichiro. Op. cit. P. 29.
      119. Кэн – 1,81 м.
      120. Позднеев Д. Указ. соч. Т. 2. С. 97.
      121. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 105.
      122. Siddle, Richard. Op. cit. P. 35.
      123. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 106.
      124. Позднеев Д. Указ. соч. Т. 2. С. 101.
      125. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 106.
      126. Ibid. P. 107.
      127. Tabata Hiroshi, Kuwabara Masato, Funatsu Isao, Sekiguchi Akira. Hokkaido no rekishi. Tokyo, 2000. Р. 87–88.
      128. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 107.
      129. Sakurai Kiyohiko. Op. cit. P. 125.
      130. Siddle, Richard. Op. cit. P. 35.
      131. Walker, Brett L. Op. cit. P. 71.
      ЛИТЕРАТУРА
      Арутюнов С. А., Щебеньков В. Г. Древнейший народ Японии. Судьбы племени айнов. М.,1992.
      Грааф, де, Т., Наарден Б. Описание нивхов и айнов и территорий их проживания в ХVII веке по книге Н. Витсена «Северная и Восточная Тартария» // Краеведческий бюллетень. 2005. № 4.
      Зибольд Ф. Путешествие по Японии, или Описание японской империи в физическом, географическом и историческом отношениях. Перевод В. М. Строева. В 3-х т. СПб.: Типография А. Дмитриева, 1854. Т. 3.
      Позднеев Д. Материалы по истории Северной Японии и ея отношений к материку Азии и России. Иокогама, 1909. Т. 1.
      Siddle, Richard. Race, Resistance and the Ainu of Japan. London and New York, Sheffield Centre for Japanese Studies / Routledge Series, 1996.
      Takakura Sin’ichiro. The Ainu of Northern Japan. Philadelphia, April, 1960.
      Walker, Brett L. The Conquest of Ainu Lands. Ecology and Culture in Japanese Expansion, 1590–1800. University of California Press, Berkeley, Los Angeles, London, 2001.
      Emori Susumu. Ainu minzoku no rekishi. Tokyo, Sofukan, 2007. 639+36 р. 榎森進。アイヌ民族の歴史。東京、草風館. История айнского народа.
      Emori Susumu. Hokkaido kinseisi no kenkyu. Sapporo, 1997. 521 р. 榎森進。北海道近世史の研究。幕藩体制と蝦夷地・札幌、北海道出版企画センター、Исследования новой истории Хоккайдо.
      Emori Susumu. Ainu no rekishi to Bunka 2. Tohoku gakuin daigaku bungakubu kyoiku. Sendai, Sonobe, 2004. 254 р. 榎森進。アイヌの歴史と文化 2。東北学院大学文学部教授。仙台、株式会社ソノベ、Айнская история и культура.
      Matsumae no rekishi monogatari. Matsumae, Matsumae no syoshi o saguru kai, 1998. 18 р. 松前の歴史物語。松前の書誌を探る会。Рассказы об истории Мацумаэ.
      Okuyama Ryo. Ainu suibosi. Sapporo, Miyama syobo, 1979. 276 p. 奥山亮。アイヌ衰亡史。 札幌、みやま書房。История айнского общества и его разрушение.
      Omori Kosyo. Syakusyain senki. Tokyo, Jinbun butsu oraisya, 2002. 321 р. 大森光章。シャクシャイン戦記。東京、新人物往来者 Записки о войне Сякусяин.
      Sakurai Kiyohiko. Ainu hisi. Tokyo, Kadokawa shyoten, 1967. 220 p. 桜井清彦。アイヌ秘史。東京、角川書店 Скрытая история айнов.
      Shin’ya Gyo. Ainu minzoku teikoshi. Tokyo, San’ichi syobo, 1977. 320 р. 新谷行。アイヌ民族抵抗史。東京、三一書房 История сопротивления айнов.
      Sin’ya Gyo. Syakusyain no uta. Tokyo, Aoumi syuppan, 1971. 161 р. Песни Сякусяин.
      Tabata Hiroshi, Kuwabara Masato, Funatsu Isao, Sekiguchi Akira. Hokkaido no rekishi. Tokyo, Yamakawa suppansya, 2000. 332+44 р. 田端宏、桑原真人、船津功、関口明。北海道の歴史。東京、山川出版社、История Хоккайдо.
      Tabata Hiroshi, Kuwabara Masato. Ainu minzoku no rekishi to bunka. Tokyo, Yamakawa suppansya, 2000. 147 р. 田端宏、桑原真人。アイヌ民族の歴史と文化。教育指導の手引。東京、山川出版社 История и культура айнского народа.
      Tabata Hiroshi. Basyo ukeoisei to ainu. Sapporo simposiumu “Kita kara no Nippon shi. Kinsei Ezoti shi no kotiku o mezashite”. Sapporo, Hokkaido syuppankiga senta, 1998. P. 81.
      Howell David L. The Ainu and the Early Modern Japanese State, 1600–1868. Р. 96–101 // Ainu. Spirit of a Northern People. Edited by William W. Fitzhugh and Chisato O. Dubreuil. Arctic Studies Center National Museum of Natural History Smithsonian Institution in association with University of Washington Press. Los Angeles, Perpetua Press, 1999.
    • Чудинов А. В. "Русский якобинец" Павел Строганов. Легенда и действительность
      Автор: Saygo
      Чудинов А. В. "Русский якобинец" Павел Строганов. Легенда и действительность // Новая и новейшая история. - 2001. - № 4. - С. 42-70.
      История про то, как граф Павел Александрович Строганов во время Французской революции конца XVIII в. под именем гражданина Очера вступил в Якобинский клуб, - популярный сюжет отечественной литературы. Об этом и о других эпизодах жизни юного русского аристократа в революционной Франции, где он оказался вместе со своим гувернером Жильбером Роммом, ставшим впоследствии видным монтаньяром, писали А. И. Герцен, Ю. Н. Тынянов и М. А. Алданов1. Часто к судьбе Строганова обращались и историки, посвятившие ему ряд статей и глав монографий2. Однако до сих пор еще никому из ученых не удавалось использовать все источники по теме исследования, рассеянные по архивам Франции, Италии и России3.
      Наиболее широким кругом таких документов обладал первый биограф Ж. Ромма Марк де Виссак4, купивший у потомков знаменитого монтаньяра его личный архив. Но де Виссак ввел в научный оборот лишь небольшую часть этого фонда. К тому же, не будучи профессиональным исследователем, он не давал ссылок на источники. Завершив работу над книгой, он продал бумаги Ромма. Часть их разошлась в розницу через аукцион, основную же массу приобрел российский историк, великий князь Николай Михайлович, работавший над трехтомной биографией П. А. Строганова5. Помимо упомянутых документов Николай Михайлович изучил и частично опубликовал переписку Ромма с родственниками его ученика, а также письма самого Павла отцу, графу Александру Сергеевичу Строганову, хранившиеся в архивных собраниях России. Однако значительная часть материалов как фонда Ромма, так и фонда Строгановых осталась вне поля зрения этого историка, а осуществленная им публикация источников, особенно русскоязычных, содержит, к сожалению, много неточностей и искажений текста оригинала.
      После Октябрьской революции 1917 г. значительная часть бумаг Ромма попала из России в Италию. Они-то и легли в основу его новейшей биографии, написанной итальянским исследователем А. Галанте-Гарроне6. Рассказывая о деятельности Ромма и Строганова в 1789-1790 гг., этот автор опирался прежде всего на переписку Ромма с его друзьями из Риома, хранящуюся ныне в миланском Музее Рисорджименто.
      В. М. Далин, посвятивший пребыванию П. А. Строганова в революционном Париже специальное исследование, которое неоднократно переиздавалось как на русском, так и на французском языках7, был лишен возможности работать в зарубежных архивах с соответствующими документами, но зато использовал официальную корреспонденцию российского посла во Франции И. М. Симолина из фондов Архива внешней политики Российской империи (АВПРИ), которая не была доступна западным специалистам.
      И только совсем недавно благодаря участию в работе международного коллектива историков над многотомной публикацией писем и путевых дневников Ромма автор этих строк получил счастливую возможность ознакомиться со всеми известными к настоящему времени материалами по интересующей нас теме, разумеется, кроме тех, что были утрачены после революции 1917 г. На их основе я ниже и попытаюсь максимально подробно восстановить историю пребывания П. А. Строганова в революционной Франции.

      Александр Сергеевич Строганов с женой Екатериной Петровной и детьми. 1778

      Павел Строганов. 1795

      Шарль-Жильбер Ромм

      Теруань де Мерикур

      Последние монтаньяры. Шарль Роно, 1882
      * * *
      Начало отношениям Ж. Ромма и П. А. Строганова было положено в 1779 г., когда граф А. С. Строганов нанял француза-учителя для воспитания семилетнего сына Попо. Союз этот оказался поистине удивительным: и ученик, и наставник в будущем сыграли видную роль в истории своих стран. Ромм стал крупным деятелем Французской революции, депутатом Законодательного собрания и Конвента, "цареубийцей", проголосовавшим за казнь короля, автором революционного календаря, лидером последних якобинцев, осужденным на смерть после прериальского восстания в 1795 г. Павел Строганов остался в российской истории как ближайший сподвижник императора Александра I, участник и идеолог либеральных реформ начала XIX в., умелый дипломат и талантливый полководец, отличившийся в кампаниях 1808-1809 и 1811-1814 гг.
      С конца 1779 г. и до середины 1786 г. Ромм и его воспитанник жили в России. Они много путешествовали - от Белого моря до Черного, от западной границы до Урала. С июля 1786 г. маршруты их странствий пролегали уже по странам Западной Европы: Германии, Швейцарии, Франции. Повсюду Ромма и Попо сопровождал художник Андрей Воронихин, бывший крепостной Строгановых, в будущем - великий архитектор, зодчий Казанского собора в Петербурге. С 1787 г. к ним присоединились также юный барон Григорий Строганов, троюродный брат Павла, в дальнейшем - видный русский дипломат, и его француз-гувернер Ж. Демишель, земляк и друг Ромма. В 1788 г. вся компания покинула Швейцарию и направилась во Францию.
      О том, когда именно это произошло, между историками согласия нет. Едва ли не по каждому аспекту пребывания Ромма и Строганова в революционной Франции исследователями высказывались разные, подчас весьма далекие друг от друга взгляды. По словам великого князя Николая Михайловича, "в первых месяцах 1789 года Жильбер Ромм нашел возможным перебраться со своими питомцами в Париж, чтобы там завершить свою задачу. Они отправились через Лион сначала снова в Риом, осматривая на пути шелковые фабрики, угольные копи, оружейные заводы, и вскоре прибыли в Париж"8. По мнению же Галанте-Гарроне, Ромм и Строганов пересекли швейцарско-французскую границу летом 1788 г., в подтверждение он ссылался на следующие строки из послания Ромма его другу, директору риомской почты Габриэлю Дюбрелю: "Мы покидаем Женеву в поисках новых сюжетов для образования. Остаток теплого времени года мы хотели бы провести во Франции, в южных областях"9. И хотя письмо не датировано, итальянский историк полагает, что оно написано в июне-июле 1788 г.10
      В действительности же Ромм и Строганов прибыли во Францию в последней декаде мая 1788 г. В письме отцу из Женевы от 10 (21) мая Павел, сообщив, что Демишель уже несколько дней, как отбыл в Овернь, добавил: "Мы тоже скоро поедем. Все приготовления к нашему отъезду готовы, мы только ожидаем выздоровления моей кобылы, которая была очень больна"11. А в конце мая, как отмечалось в одном из писем племянницы Ромма Миет Тайан, ее дядя с учеником находились уже в Лионе, откуда первый прислал своей матери весточку, предупреждая, что на какое-то время они еще задержатся в этом городе12. Но уже 3 (14) июня Павел написал отцу из Риома13.
      Этот родной город Ромма был избран для продолжительной остановки не только потому, что наставник Павла после долгой разлуки хотел увидеться с родными, но, возможно, и по причине более прозаической - из-за отсутствия средств для более далекого путешествия. Старый граф по какой-то причине задерживал очередной перевод денег, и Ромм из письма в письмо напоминал ему о необходимости выслать их как можно скорее, чтобы они с Павлом могли продолжить поездку14. В ожидании ответа учитель с учеником отправились погостить к матери Ромма в Жимо, деревню вблизи Риома, где поселились в доме, который Ромм еще в 1782 г. через посредников купил на полученное в России жалование.
      По свидетельству Миет Тайан, приезда необычной пары ждали уже с начала мая. Мать Ромма пригласила также и остальных своих детей, чтобы после долгих лет разлуки они смогли повидаться с братом. Гости стали съезжаться еще с конца мая, но Ромм и его ученик все не появлялись. Их уже почти отчаялись дождаться. Но вот 13 июня, когда Миет, жившая в то лето у бабушки, сидела над очередным посланием кузине, ее раздумья оказались прерваны громким шумом, доносившимся снаружи. Снедаемая любопытством, девушка быстро завершила письмо: "Во дворе происходит что-то необычное... Я слышу: лошади, карета. Собаки, гуси, старая Кату (служанка, бывшая нянька Ромма. - А. Ч.) - все голосят одновременно. Прощай. Пойду узнаю, из-за чего весь этот содом"15. Причиной переполоха стал приезд долгожданного сына мадам Ромм с воспитанником - "русским принцем". Так жители Жимо окрестили молодого Строганова.
      Миет донесла до нас яркий словесный портрет юного Павла Строганова. "Им нельзя не восхищаться. Он соединяет престиж высокого положения со всеми преимуществами физической привлекательности. Он высок, хорошо сложен, лицо веселое и умное, живой разговор и приятный акцент. Он говорит по-французски лучше, чем мы.
      Иностранного в нем - только имя да военная форма, красная с золотыми аксельбантами. Его пепельно-русые волосы, постриженные на английский манер, вьются от природы и слегка касаются воротника. Такая прическа очаровательна, она удачно подчеркивает восхитительную свежесть его лица. Все в молодом графе Строганове, вплоть до уменьшительного имени Попо, исполнено обаяния"16.
      В Оверни Ромм и Строганов пробыли до 19 августа, и все это время учеба Павла не прекращалась ни на один день. Вместе с ним на "уроках" присутствуют племянники Ромма - Бенжамен Ромм, Жан-Батист и Миет Тайаны. В корреспонденции Миет мы находим подробное описание педагогических методов, применявшихся их наставником: "Он не требует от своих учеников повторять то, что им излагает. Он хочет лишь, чтобы они все поняли. Для этого есть один верный способ. Его рассказ всегда сопровождается демонстрацией. Он сравнивает малые предметы с большими. На берегу пруда можно вообразить, что видишь море; плывущая утка дает представление о навигации; птица, рассекающая воздух, рептилия, ползущая по земле, деревья, плоды и цветы - все служит тому, чтобы запечатлеть в наших умах понятия различных наук. Такая манера учить, прогуливаясь, не может не дать положительного результата. С г-ном Роммом ни одного мгновения не пропадает без пользы. По вечерам, перед сном, он играет с нами в игры, требующие математических расчетов. Развлекаясь, мы учимся считать, что показалось бы нам очень скучным, если бы нас заставляли заниматься этим по обязанности"17.
      Овернь с ее разнообразными ландшафтами и обилием природных ресурсов открывала широкие возможности для занятий естественной историей. Ромм и Строганов пешком и в карете путешествовали по плодородной равнине Лимань, изучали расположенные вокруг нее потухшие вулканы, пили воду из минеральных источников, осматривали месторождения битума. Но и о других науках не забывали. Наблюдение за лунным затмением 23 июня 1788 г. стало наглядным уроком астрономии. В знаменитой военной школе, расположенной в местечке Эфиа, Павел и его наставник участвовали в опытах с электричеством. В типографии Клермон-Феррана они знакомились с печатным делом. При посещении замков и храмов Ромм рассказывал ученику об истории Оверни.
      Обо всем этом мы узнаем из переписки Миет Тайан. А что привлекало внимание самого Павла? К сожалению, среди архивных материалов, относящихся к овернскому периоду, мне не удалось найти путевой дневник ("журнал") Строганова, где он, как сообщалось им в письмах отцу, делал заметки обо всем увиденном. Та из тетрадей дневника, что имеется в нашем распоряжении, была начата как раз в день отъезда из Оверни, о чем свидетельствует первая же фраза: "19 августа 1788 г. в 7 часов 30 мин. мы покинули Риом, ни с кем не попрощавшись"18. О том, что из увиденного произвело на юного графа наибольшее впечатление, можно судить только по трем его письмам, отправленным за это время отцу. Впрочем, данный источник, несмотря на ограниченный объем содержащихся в нем сведений, имеет свои преимущества. Ведение путевого "журнала" составляло для Павла обязанность, ибо рассматривалось как часть учебного процесса. Дневниковые заметки в дошедшей до нас тетради сухи и формальны. Зато в личной корреспонденции, где юноша не был связан требованием отражать все увиденное, он имел возможность писать лишь о том, что действительно вызывало у него наибольший интерес.
      В первом из писем Павел рассказывал о религиозном празднике в Риоме: "Мы сюда приехали в день святого Амабля, празднуемый торжественно здешними обитателями, потому что сей святой почитается покровителем здешняго города. В оной день бывает великой крестной ход и на завтре ярманка; приезжает к этому ярманка из далека, даже из Лиона. Мы смотрели этой ход, который весьма изряден для такого маленького города. Я думаю, что не трудно найтить лутчаго хода, но трудно найтить, где б народ весел был, как здешный"19.
      Второе послание отцу содержит подробное описание системы церковной благотворительности в Риоме: "Во время, которое я к вам не писал, мы видели здесь достопримечательное заведение; некоторыя из здешных господ сообщились числом до тридцати, чтоб подавать помощь бедным семьям, в городе и в окрестностях обитающим. Они имеют собрания в первое воскресение каждаго месяца, в которых здешной господин cure (кюре. - А. Ч.) им подает роспись всех тех бедных семей и их недостатков, для коих те господа складываются деньгами, в течение года до семи тысяч ливров. Оныя деньги отдают сестрам щедрости, имеющим должность приготовить платье, пищу, лекарства и пр. и разносить по домам тех семей"20.
      Третье из писем целиком посвящено взаимоотношениям Павла с его учителем. Судя по приведенным письмам, наиболее живой интерес из всего увиденного юноша проявлял к аспектам, так или иначе связанным с религией. С детских лет Павла Строганова отличала глубокая религиозность. Во многом это было связано с особенностями воспитания. Родным языком он считал французский. Когда же семья вернулась в Россию, мальчика стали усердно учить русскому языку и основам православия. Разумеется, ни в том, ни в другом Ромм не был компетентен, и задача преподавания этих предметов легла на плечи русских учителей. Более того, согласно педагогической теории Ж.-Ж. Руссо, которую Ромм положил в основу своей системы воспитания, регулярные занятия с ребенком следовало начинать лишь с 12 лет. Вот почему Ромм и приступил к ним лишь в 1784 г. Следовательно, с 7 до 12 лет, когда ребенок особенно восприимчив к новым впечатлениям, Попо систематически изучал лишь русский язык и религию. Да и позднее, как свидетельствуют письма юного Строганова из Киева 1785-1786 гг., эти предметы занимали наибольшую часть его учебного времени в течение всего периода пребывания в России21. Не удивительно, что ко времени отъезда за границу, где Павлу предстояло интенсивно осваивать естественные и точные дисциплины, его религиозные убеждения были уже прочными. Как отмечал Ромм в одном из писем, "особенно живой интерес он проявляет к Священному писанию. В те моменты, когда мы можем заняться чтением, я ему предлагаю различные интересные произведения, которые он мог бы слушать с удовольствием, но он постоянно предпочитает Ветхий или Новый Завет"22.
      В литературе нередко встречается мнение, что воззрения Павла Строганова полностью определялись Роммом и совпадали со взглядами последнего. Так, советская исследовательница К. И. Раткевич писала: "Воспитанником своим Ромм завладел всецело. Мальчик говорил его словами, думал мыслями, подсказанными наставником, реагировал на впечатления внешнего мира в соответствии с его принципами. Так продолжалось и тогда, когда он стал юношей"23.
      В действительности же их сосуществование было далеко не столь гладким и подчас омрачалось острыми конфликтами. Вступая в должность гувернера, Ромм питал надежду создать из своего воспитанника того самого "естественного человека", которого Руссо изобразил в знаменитом трактате "Эмиль, или о воспитании". Подписав договор с графом А. С. Строгановым, Ромм 11 мая 1779 г. делился с Дюбрелем планами на будущее: "Мы увидим Петербург, Голландию, Пруссию, Англию, затем я представлю своим добрым друзьям в Риоме ученика, достойного их, поскольку хочу сделать из него человека. Именно таким он выйдет из моих рук"24. Характерно, что Ромм почти дословно цитирует Руссо: "Выходя из моих рук... он будет прежде всего человеком"25.
      Однако живой ребенок оказался совсем не похож на выдуманного Руссо Эмиля, особенно когда подошел к подростковому возрасту. В письмах старшему Строганову Ромм не раз жаловался то на "излишнюю живость" Попо, то на его "инертность и лень". Учитель и ученик ссорились, не разговаривали порою по много дней. Тогда Ромм переходил на письменное общение с воспитанником, сочиняя длинные обличительные послания, вроде следующего: "Отказавшись от моих забот ради своей самостоятельности, вы впали в невежество, чревоугодничество, лень, неучтивость и самую возмутительную неблагодарность. Несчастный! Если это будет продолжаться, вы скоро станете самым презренным, самым отвратительным существом"26. К концу пребывания в России Ромм даже обращался к А. С. Строганову с просьбой об отставке с поста воспитателя: "Господин Граф, я признаю свое бессилие. Я чувствую себя абсолютно неспособным достичь даже посредственных успехов на этом тернистом поприще. Опыт более чем семи лет дает мне право признаться в своей полной непригодности. Теперь я жалею о том, что столь долго занимал место возле вашего сына, которое кто-нибудь другой мог заполнить с большей пользой для него и к большему удовлетворению для вас и всех тех, кто заинтересован в его воспитании"27.
      Конфликты между Роммом и его подопечным не прекратились и после отъезда из России. Во время одного из них Павел даже просил у отца разрешения покинуть Женеву и отправиться в действующую армию на турецкий фронт28. Однако ссоры с воспитателем, как правило, заканчивались раскаянием юноши. Так, уже через три дня после этой отчаянной просьбы Павел писал родителю: "Вы знаете, что мой величайший порок до сих пор есть ленность. Господин Ром много трудился, чтоб во мне искоренить оной. В том, как и во многих других вещах, я был столь глуп, его не хотел слушать, на то вас покорно прошу мне его простить, ибо чувствую, что тем вам и всем моим родным буду очень не угоден. Я взял сильное намерение его во всем слушать и совершенно надеюсь на вашу отеческую милость". После чего Ромм добавлял: "Господин Граф, постскриптум Попо дает вам понять, что в отношениях между нами далеко не всегда царит полное взаимопонимание. Его легкомыслие, а особенно ощущение собственных сил, придающее ему с каждым днем все больше энергии, заставляют его порою возмущаться теми ограничениями, которыми я сдерживаю его переменчивые капризы. Разума, того единственного средства, коим я бы хотел на него воздействовать, всегда оказывается недостаточно"29.
      Внешне же отношения Ромма с его подопечным выглядели почти идеальными. Со стороны невозможно было догадаться о существовавшем напряжении между учителем и учеником. Миет Тайан с восхищением описывала кузине тот спартанский образ жизни, к которому приучал Павла Строганова его наставник: "Нет необходимости обладать миллионами, моя дорогая подруга, чтобы жить в таких лишениях, как г-н Граф. Его воспитание, вместо того, чтобы учить пользоваться своим достоянием, формирует привычку обходиться без оного. Выросший в суровых условиях, он сумеет выдержать превратности судьбы, не жалея о том, к чему привыкают богачи. Предназначенный к военной службе, он порой должен будет обходиться без самого насущного. Привыкнув с ранних лет к лишениям, он станет страдать от них меньше, чем другие. Ему не придется отказываться от перины, чтобы спать на голых досках; ведь он никогда не знал мягкой постели. Последний из солдат спит в лучших условиях, чем он. Г-н Ромм утверждает, что именно такому режиму г-н Граф обязан своим хорошим здоровьем. Когда он (Ромм. - А. Ч.) взялся за его воспитание, тот, как и все дети богачей, был слабым, капризным и злым, постоянно плакал, требуя исполнения все новых прихотей, которые иногда невозможно было удовлетворять. Он был обузой для него (Ромма. - А. Ч.) и для других. Терпение и большие способности г-на Ромма позволили избавиться от всех этих мелких недостатков: характер его улучшился, здоровье стало совершенным. Подобная счастливая перемена доказывает преимущества системы, против которой мы роптали. Я начинаю верить, что мой Дядя прав"30. В словах Миет отчетливо слышен тот апломб, с которым Ромм, очевидно, объяснял своим слушателям достоинства осуществлявшейся им системы воспитания.
      Обладая почти неограниченной властью над подопечным, Ромм охотно демонстрировал ее в присутствии родных и земляков, публично заставляя Павла отказываться даже от самых невинных удовольствий, не совместимых, по мнению учителя, со спартанским образом поведения. О нескольких таких случаях Миет сообщала в письмах: "Ты будешь весьма удивлена, моя дорогая подруга, когда узнаешь, что граф не может съесть ничего из того, что захочет, не посоветовавшись со своим воспитателем. Я опасалась, что наша кухарка окажется недостаточно искусна для столь богатого наследника; однако приготовить то, что ему позволено, смогла бы и самая последняя судомойка: жареное мясо, пареные овощи, сырые яйца, молоко и фрукты. Вино - никогда, тем более ликер, и никакого кофе. Вот примерно и все обычное меню молодого человека, который однажды получит состояние в несколько миллионов. Моя мать, не знавшая о режиме графа, предложила ему котлеты в пикантном соусе. Он взял их, не обратив внимания, и уже начал есть, когда это заметил г-н Ромм. Он (Ромм - А. Ч.) подал ему знак, выражая свое неудовольствие. Ученик послушно положил на тарелку кусочек, который уже собирался нести в рот, возможно, сожалея, что не успел осуществить это намерение. Мы восхищались покорностью графа и критиковали суровость г-на Ромма. [...] Г-н Ромм молча выслушал то, что семья считала вправе ему высказать. Когда все закончили говорить, он встал и торжественно заявил, что все сказанное ему по поводу ученика вызывает лишь досаду, но никоим образом не изменит план воспитания. Твердый в своих решениях и в своих принципах, он никогда не уступает чьим-либо просьбам. Как ты понимаешь, после этого каждый предпочитает держать свое мнение при себе. Мы позволяем себе лишь потихоньку жалеть молодого графа, у которого непреклонность наставника, похоже, не вызывает такого же протеста, как у нас. Он так ему доверяет, что легко подчиняется всем ограничениям, которые тот на него налагает.
      Поведаю тебе об одном случае, показывающем, какое влияние он (Ромм - А. Ч.) на него имеет. Вчера Бенжамен, мой брат, и я пошли в сад играть в волан. Г-н Граф нас увидел и захотел присоединиться. Он только начал партию, когда пробило три. Г-н Ромм показал ему на часы. Попо попросил еще две минуты, на что мудрый ментор отвечал: "Сударь, если вы предпочитаете удовольствие работе, можете остаться, я вас не удерживаю". Попо понял, что тот хотел сказать, бросил ракетку и безропотно последовал за ним. Не знаю, кто заслуживает большего восхищения: ученик или учитель"31.
      И все же покорность Павла носила в значительной степени лишь внешний характер. Если в это время дело не доходило до открытого конфликта, как было в Женеве, то сие отнюдь не означало, что юноша исполнился сознательной готовностью следовать предписаниям педагогической системы Ромма. Он весьма болезненно переживал размолвки с учителем, ибо считал, что, допуская их, проявляет непослушание воле отца и, соответственно, нарушает долг христианина. Однако конфликты не прекращались. "Милостивой государь и почтенный отец мой, - писал Павел. - Я получил вчерась ваше письмо, писанное ко мне мая 26 дня. В самом деле, я в Женеве был с два месяца нехотевши никаким образом слушать господина Рома и так его раздражил, что он было хотел ехать в Россию после его свидания с его родными, но я, узнав мою вину, и мы помирились. Ежели мне случается иногда еще ему не послушаться, я сколь скоро что узнаваю, в чем виновен, то я ему прощение спрашиваю, но я стараюсь ему всегда послушаться"32.
      Но, как свидетельствовала Миет Тайан, близко наблюдавшая Павла Строганова на протяжении более двух месяцев, юноша, оказываясь вне поля зрения учителя, пренебрегал его запретами. Так, на сельском празднике 23 июня, когда Ромм отправил своего питомца вместе с другими молодыми людьми разносить гостям крепкие напитки, Павел тайком опустошил полбутылки анисовки, сознательно нарушив требования наставника, не разрешавшего ему пить даже кофе33.
      * * *
      Лето подошло к концу, и Ромм с подопечным покинули Риом, отправившись в путешествие по Франции. Маршрут был намечен еще в Женеве, о чем Ромм сообщал Дюбрелю в упоминавшемся выше письме без даты: "Мы хотели бы посмотреть, какие предметы первой необходимости производятся в Лионе, увидеть бумажное производство в Аннонэ, лесоперерабатывающие заводы, замечательное предприятие Крезо в Бургундии, откуда поедем пожить в один из южных городов"34. Эту программу Ромм и Строганов выполнили полностью, за исключением последнего пункта, изменить который их заставили начавшиеся во Франции политические события.
      В отправленном из Лиона письме от 27 августа (7 сентября) 1788 г. Павел так рассказывал отцу о первом этапе их вояжа: "Мы выехали из Риома августа 9-го дня (правильно: 19-го. - А. Ч.) и были потом в Сент-Этиене, в Форе, где видели заводы огнестрельных ружьев. Оттуда мы проехали в Аннонэ, где видели бумажныя, для письма фабрики господ Montgolfier и Johannot, лутчия из всех нами виденных; а оттуда приехали в Лион 24-го дня, где и теперь находимся. Я вам не описываю здесь все, что мы видели в тех заводах, потому что это бы было слишком длинно; но я буду вам оное сообщать в моем журнале"35. О следующем отрезке путешествия нам известно из записных книжек Ромма: он и его ученик посетили знаменитый уже тогда центр металлургии - заводы Крезо, где ознакомились с самыми передовыми для Франции того времени технологиями. "Семь лет назад, - пометил в блокноте Ромм, - Крезо еще ничего из себя не представлял, а сегодня это только что появившееся предприятие привлекает к себе взгляды всех просвещенных людей"36.
      В конце октября Ромм и Строганов вернулись в Лион. Похоже, именно здесь и было принято решение об изменении дальнейшего маршрута. Вместо южных провинций, как это планировалось ранее, учитель и ученик направились в Париж. В письме из Лиона от 21 октября (1 ноября) молодой человек сообщал отцу: "Брат (Г. А. Строганов. - А. Ч.) поехал вчера поутру в южныя провинции Франции; а мы скоро поедем смотреть соляныя варницы, существующия в Франш-Конте, и думаем соединиться с ним в Париже чрез полтора месяца"37. Что побудило Ромма изменить первоначальные намерения?
      8 августа 1788 г. Людовик XVI постановил созвать 4 мая следующего года Генеральные штаты. Происходившие до того времени политические события во Франции не только никак не влияли на разработанный Роммом план учебы воспитанника, но даже не находили никакого отражения в корреспонденции обоих. Однако всплеск общественной активности, вызванный известием о предстоявших выборах, не остался незамеченным. Ну, а поскольку главной целью продолжавшихся уже без малого 10 лет путешествий Ромма и Строганова было прежде всего знакомство со всевозможными достопримечательностями, наставник и его подопечный не могли оставить без внимания такую редкость, как собрание представителей трех сословий, ранее состоявшееся в последний раз в 1614 г. Очевидно, желание своими глазами увидеть подготовку к этому историческому событию и заставило Ромма направиться с учеником в Париж. Он так объяснил изменение своих планов матери в письме от 24 октября: "Хотя мы не являемся людьми государственными и нам нечего делать на общенациональных собраниях, которые вскоре состоятся, они, однако, внесли кое-какие коррективы в наши намерения. Мы едем в Париж на четыре месяца раньше"38. По наблюдению Галанте-Гарроне, о возникшем тогда у Ромма интересе к общественным делам свидетельствовало и то, что впервые в списке приобретенных им книг в ноябре появилась политическая брошюра "Письма о нынешних волнениях в Париже"39.
      Павел Строганов, рассказывая тетке в письме от 21 октября (1 ноября) о ближайших планах, также связывал свой приезд в Париж с созывом Генеральных штатов: "Мой кузен отправился вчера утром в вояж по южным провинции Франции, который продлится около двух месяцев. Мы же тем временем осмотрим солеварни во Франш-Конте, откуда поедем через Овернь в Париж. Кузен присоединится к нам в Париже в начале года, когда соберутся Генеральные штаты. Я с нетерпением буду ждать этого момента"40. Последняя фраза относилась к встрече Павла с троюродным братом, а отнюдь не к началу работы Штатов. Политика занимала пока скромное место среди его интересов: в письме отцу, отправленном в тот же день, о Генеральных штатах вообще не упоминалось. Такое умолчание отнюдь не было связано с желанием уберечь родителя от треволнений. Весть о созыве Штатов большинство французов встретило с энтузиазмом, и никто не мог предвидеть последовавших вскоре революционных событий. Кстати, о них Павел в дальнейшем информировал отца весьма подробно и регулярно. Осенью же 1788 г. он пока еще не придавал политическим событиям большого значения.
      И все же именно с этого времени их отзвуки нет-нет да и появлялись в его корреспонденции наряду с привычным перечислением увиденных достопримечательностей. Так, в направленном из Безансона послании от 16 ноября юноша сообщал: "Мы выехали из Лиона сего месяца 4-го дня и уже видели соляныя варницы Франш-Конте, о которых я вам буду говорить в моем журнале. Мы находимся теперь в сем городе во время весьма достопримечательное, ибо собрание провинции сей, не бывшее от 1614 года, теперь началось и привлекло великое множество приезжих"41.
      В исторической литературе высказывались разные суждения о времени прибытия Ромма и Строганова в Париж. Великий князь Николай Михайлович датировал их появление там началом 1789 г. Вероятно, вслед за ним такого же мнения придерживался и Далин: "Не окажись Ромм и его воспитанник в Париже в первые месяцы 1789 г., кто знает, как сложилась бы его жизнь"42. А по утверждению Галанте-Гарроне, "Ромм приехал в Париж 24 ноября 1788 г."43 Впрочем, ни одна из этих версий не подтверждается документами. В письме от 16 декабря 1788 г. Павел извещал отца: "Уже три дня тому назад как мы в Париже"44. Ну, а поскольку он обычно датировал свои послания либо одновременно числами старого и нового стилей, разница между которыми составляла 11 дней, либо (как, очевидно, и на сей раз) только старого, то, произведя соответствующие вычисления (16-3 + 11), мы получим 24 декабря. Первое из парижских писем Ромма графу Строганову45 датировано 17 декабря 1788 г., очевидно, также старого стиля, которым Ромм нередко пользовался при отправке корреспонденции в Россию.
      Нет единства мнений среди исследователей и относительно цели появления Ромма и его ученика в Париже. Великий князь Николай Михайлович считал, что, направляясь в столицу, наставник юного графа уже имел твердое намерение сменить деятельность преподавателя на карьеру политика: "Ромм едва ли был чистосердечен, когда писал своей матери, что "мы люди не политические, и нам нет никакого дела до народных сборищ". Напротив, никто так не увлекся окружающим, так резко не отказался от своих любимых занятий наукой и так сразу не вошел в сферу огня, с увлечением и страстью, как Жильбер Ромм. Все прошлое было им забыто в одно мгновение"46. По словам этого автора, произведенная по инициативе учителя замена фамилии его воспитанника на псевдоним свидетельствовала о заранее выношенном замысле Ромма заняться политической деятельностью: "Если он, въезжая в Париж, нашел более осторожным переменить фамилию графа Строганова на Очер, то ясно, что Ромм сознавал необходимость этой меры, и еще в горах Оверни, в начале 1789 года, его мысль определенно работала в известном направлении, весьма отдаленном от воспитательской деятельности"47.
      Возражая великому князю Николаю Михайловичу, Галанте-Гарроне полагал, что Ромм, изменив намеченный маршрут путешествия по Франции, поехал в Париж именно для того, чтобы продолжить образование своего подопечного. Однако итальянский исследователь считал, что такое образование состояло прежде всего в приобретении юным графом политического опыта, необходимого для будущего государственного мужа. Принятое Роммом решение отправиться в столицу, по мнению этого историка, "не было результатом компромисса между обязанностями наставника и нарождающейся страстью к политике; тем более это не было изменой его прежней деятельности; оно было продиктовано искренним убеждением, что понаблюдать воочию за перипетиями столь великих событий может оказаться не менее полезно для образования молодого русского, чем посещать промышленные предприятия и изучать иностранные языки"48. Но перемену фамилии Строгановым Галанте-Гарроне тоже связывал с политической ситуацией: "Зачем потребовалась такая мера предосторожности? Вряд ли тогда еще Ромм предполагал, что его ученик окажется замешан в политических событиях, однако он, несомненно, считал, что имя наследника русского аристократического рода будет в Париже помехой в то время, когда французская буржуазия начала борьбу за свои права и общественное мнение раскалилось до предела. Для юного российского аристократа лучше было сохранить инкогнито, чтобы раствориться в огромной толпе народа, который уже поднял голову и преисполнился надеждой"49. Далин также полагал, что Павел Строганов принял псевдоним по политическим мотивам, но датировал это несколько более поздним временем:
      "Вскоре, 7 августа (1790 г. - А. Ч.), он получил диплом члена Якобинского клуба... Из предосторожности он присвоил себе имя Павла Очера (так называлась речка, у которой в Пермской губернии был расположен один из уральских заводов Строгановых)"50.
      Изучение всей совокупности известных к настоящему времени документов позволяет уточнить представление о том, с какими целями Ромм и Строганов прибыли в Париж. Все вышеназванные авторы, помня о последующей судьбе Ромма, переоце- нивали влияние политического фактора на его планы того времени. Хотя желание воочию узреть исторические события, связанные с созывом Генеральных штатов, и побудило Ромма изменить маршрут путешествия, главной целью для него по-прежнему оставалось образование воспитанника, прежде всего в области естественных и точных наук. А где, как не в Париже, имелись для этого наиболее благоприятные возможности? В дополнении к упомянутому выше письму Павла от 16 декабря 1788 г. Ромм делился с отцом ученика следующими педагогическими соображениями: "Ваш сын должен прослушать здесь такие необходимые для своего образования курсы, как естественная история и горная химия, к коим мы добавим также все то, что позволит сделать оставшееся от занятий ими время. Здоровье у него весьма крепкое. Он прошел сотни лье пешком по декабрьским холодам через Франш-Конте, изучая солеварни. Ростом он уже значительно превзошел меня и, думаю, вас тоже, насколько я могу судить по памяти"51. Об основательности педагогических планов Ромма свидетельствовало и его письмо А. С. Строганову от 12 (23) февраля 1789 г., где изложена развернутая программа обучения Попо52. Этот документ в значительной степени проливает свет на причины изменения Роммом фамилии Павла. Жизнь инкогнито должна была, по мысли наставника, избавить молодого человека от необходимости вращаться в светских кругах с их многочисленными соблазнами, а потому рассматривалась Роммом как необходимое условие нравственного воспитания юноши. Вот почему решение о перемене имени было принято одновременно с принятием решения о поездке в Париж - в октябре 1788 г., когда еще никому и в голову не приходило, что некоторое время спустя во Франции возникнет необходимость скрывать аристократическое происхождение по политическим мотивам. Впервые упоминание о псевдониме Павла Строганова появляется в письме Ромма Дюбрелю, отправленном из Лиона 4 октября 1788 г.: "Я счел уместным изменить имя Попо. Барон (Г. А. Строганов. - А. Ч.) также захотел изменить свое, о чем он известит вас лично. Попо выбрал имя "Очер" по названию одного из владений его отца в Сибири. Пожалуйста, примите это во внимание. Во время пребывания в Париже его надо называть просто г-н Очер. Графа Строганова там быть не должно"53. Павел известил об этом решении отца в письме из Лиона от 21 октября (1 ноября): "Как господин Ромм хочет, чтоб я был не известен в сем городе (Париже. - А. Ч.), то он мне присоветовал переменить мое имя, и я избрал Очер - имя вашего завода"54.
      В Париже учебные занятия Павла Строганова продолжались, как и прежде, а объем их, возможно, даже увеличился. Согласно записям в книге расходов, которую вел Ромм, сразу после их приезда был нанят учитель немецкого языка, а позже Павел и присоединившийся к нему Григорий Строганов стали посещать курсы военного искусства55. Круг их общения также составляли в основном люди, связанные с науками. В письме от 12 (23) февраля Павел отмечал: "Мы здесь часто видим господина de Mailli, и у него видели часть привезенных им из России руд, кои доказывают чрез их драгоценность его великим охотником и бывшим в дружестве с теми, которые имеют лутчия рудники в Сибири"56. В письме от 31 марта (11 апреля) он сообщает отцу о встрече со знаменитым швейцарским натуралистом и философом Горацием-Бенедиктом де Соссюром57, с которым познакомился еще в Женеве. Письма Павла и его учителя в Петербург зимой и весной 1789 г. не содержат ни малейшего упоминания о политических событиях. Другой источник, а именно - переписка Ромма с его риомскими друзьями, также свидетельствует о том, что и наставник, и его ученик до мая 1789 г. обращали на политику мало внимания, сосредоточившись в основном на занятиях науками58.
      В апреле пришло сообщение из Петербурга о смерти барона А. Н. Строганова, отца троюродного брата Павла. Григорий начал готовиться к отъезду в Россию. Письмо от 31 марта (11 апреля), которым Павел откликнулся на столь печальное известие, ярко показывает глубокую и очень искреннюю религиозность этого еще совсем молодого человека: "Милостивой государь и почтенной отец мой. Я весьма сожалею о смерти дядюшки; это великая потеря для всей его фамилии, а наипаче для братца, весьма несщастливо, что ему должно было оставить свои учения в такое время, в которое они ему больше б пользу могли принести. Я чувствую, что сия потеря должна и вас весьма оскорблять, а особливо нечаянностию, ибо дядюшка помер в таких летах, в которых обыкновенно человек бывает крепче. Но надобно думать, что сие к лутчему зделано, ибо Бог ничего не делает, которое бы не было весьма хорошо; в коего вера тем весьма утешительна, что, ежели, с одной стороны, мы оскорблены чем-нибудь, можем, с другой, нас утешать тем, что противное тому хуже б было"59.
      * * *
      В мае, с открытием Генеральных штатов, распорядок занятий Павла Строганова претерпел серьезные изменения. Ромм и его подопечный начали регулярно посещать Версаль, где с трибуны наблюдали за работой Штатов. Вероятно, первое время Ромм полагал, что ему удастся совмещать столь интенсивное увлечение политикой с продолжением систематического образования ученика. В мае он направил А. С. Строганову письмо с пространным планом дальнейшей учебы его сына. Без указания даты оно впервые было опубликовано великим князем Николаем Михайловичем60. По мнению Галанте-Гарроне, документ составлен в апреле 1789 г. - накануне отъезда на родину Г. А. Строганова, т.е. до начала работы Генеральных штатов, сразу после которого Ромм, как полагал итальянский историк, оставил все свои педагогические начинания61. Судя по тексту письма, его, скорей всего, действительно повезли с собой в Петербург Г. А. Строганов и Демишель. Однако из Парижа они уехали не в апреле, как думал Галанте-Гарроне, а 12 мая62 - неделю спустя после открытия Генеральных штатов. Впрочем, последнее обстоятельство пока еще ничуть не мешало Ромму строить новые планы в отношении своего питомца: "К концу года мы намереваемся проехать в южные провинции, оттуда направимся в Германию, Голландию и Англию, дабы продолжить занятия по различным дисциплинам [...]. Пребывание в Германии будет преследовать цель упрочить наши навыки в немецком и приступить к изучанию права. После овладения этим языком, знать который в России настоятельно необходимо, я хочу, чтобы он (Павел. - А. Ч.) освоил английский, дабы суметь прочесть вышедшие на нем несколько хороших книг по искусству. Изучение этих языков окажется для него менее трудным, поскольку он довольствуется освоением прозы, которая всегда проще, чем речь поэта"63.
      Столь замечательным прожектам суждено было остаться только на бумаге. Водоворот революционных событий все глубже затягивал и учителя, и ученика. В монографии Галанте-Гарроне детально показан процесс быстрой радикализации в мае-июне 1789 г. взглядов Ромма, прежде безразлично относившегося к политике. О воззрениях его подопечного известно гораздо меньше. Логично предположить, что резкая смена обстановки, когда юноша, которого долгое время воспитывали анахоретом, вдруг оказался в гуще политических страстей, произвела на него достаточно сильное впечатление. Если еще осенью предыдущего года политика имела для Павла более чем второстепенное значение, то с июня 1789 г. она стала регулярно появляться в его письмах к отцу. Так, 15 (26) июня 1789 г. Павел сообщал: "Мы здесь имеем весьма дождливое время, что заставляет опасаться великаго голода, который уже причинил во многих городах бунты. Теперь в Париже есть премножество войск собрано, чтобы от возмущений удерживать народ, который везде ужасно беден"64.
      А Ромм в посланиях старшему Строганову, напротив, вообще не касался политических тем, рассказывая преимущественно об успехах юноши в учебе. Так, в письме от 16 (27) июня он сообщал: "Ваш сын добился успехов в плавании: дважды он пересек Сену в достаточно широком месте"65. И даже в день парижского восстания и взятия Бастилии, т.е. 3 (14) июля, Ромм в письме, ни словом не упомянув о происходившем на улице, ограничился обсуждением исключительно учебы: "Я не могу не обратиться к Вам снова с просьбой, повторяя которую, уже наскучил, но оная для нас важна, а именно - прислать нам те предметы, которые уже давно собираете для нас и которые могли бы расширить познания Вашего сына в географии, истории и экономике его родины. Он находится в добром здравии и добился больших успехов в тех физических упражнениях, которыми занимается, но особенно в плавании"66.
      Однако события 14 июля получили огромный резонанс не только во Франции, но и далеко за ее пределами, а потому дальнейшее умолчание о них Ромма могло вызвать недоумение старого графа. И когда Павел 9 (20) июля известил отца о случившемся:
      "Вы, может быть, уже знаете о бывшем в Париже смятении, и Вы, может быть, неспокойны о нас, но ничего не опасайтесь, ибо теперь все весьма мирно"67, - Ромм от себя добавил: "Господин Граф, мы могли бы Вам писать чаще, чтобы предотвратить тревогу, которую у Вас могут вызвать сообщения газет о происходящем в Париже. Теперь же вокруг нас все в совершенном спокойствии"68.
      С этого времени мало какое из писем уже не только Павла Строганова, но и Ромма обходилось без того или иного упоминания о событиях революции. 24 июля (4 августа) Попо рассказывал о посещении с наставником разгромленной народом Бастилии69. Сам Ромм в тот же день направил А. С. Строганову письмо с объяснением причин их задержки в Париже: "Мы отложили наше путешествие в южные провинции, поскольку при этом всеобщем брожении умов, которые повсюду заняты исключительно вопросами власти и управления, мы не смогли бы там столь же успешно обеспечить себе образование, развлечение и безопасность. Г-н де Лафайет, главнокомандующий городской милицией Парижа, и г-н Байи, мэр города, установили прекраснейший порядок во всех кварталах. Повсюду здесь царит спокойствие, и пребывание в Париже теперь более безопасно, нежели во всей остальной Франции"70. Утверждая последнее, Ромм мог сравнивать положение в столице с ситуацией в его родной Нижней Оверни, охваченной в те дни, как, впрочем, и вся остальная Франция, "великим страхом". Дюбрель сообщал Ромму, что провинция взбудорожена слухами о появившихся неизвестно откуда таинственных разбойничьих шайках, одно известие о приближении которых вызывает страшную панику71.
      Между тем "политическое образование" Ромма и Строганова продолжалось, поглощая почти все их время. Все другие занятия оказались заброшены. Поездки в Версаль стали едва ли не ежедневными, а с 11 августа Ромм даже снял там квартиру, которую они с Павлом покинули лишь в октябре, с переездом Национального собрания в Париж72. В послании Дюбрелю от 8 сентября Ромм так описывал освоение нового и для учителя, и для ученика "предмета": "В течение некоторого времени мы регулярно посещаем заседания Национального собрания. Они мне представляются отличной школой общественного права для Очера. Он проявляет к ним живой интерес, все наши разговоры теперь только об этом. Получаемые нами со всех сторон знания обо всех важнейших сторонах политического устройства столь прочно завладели нашим вниманием и настолько заполняют наше время, что любое другое занятие для нас оказывается почти невозможным"73.
      В какой степени эти "уроки" были усвоены Павлом Строгановым? Политика действительно стала наиболее подробно освещавшейся в его корреспонденции темой. Особое внимание он уделял положению с продовольствием, считая основной причиной народных волнений недостаток хлеба. Едва ли не в каждом письме он так или иначе касался этой темы, сообщая, как обстоят дела со снабжением населения продовольствием: 9 (20) сентября 1789 г. - "Здесь жатва хотя и была хороша, однако же весьма трудно достать хлеба, и не знают, к чему сие приписать; говорят, что много вывозят для императора (хотя вывоз весьма строго запрещен)"74; 23 сентября (4 октября) - "Здесь все весьма тихо, хлеб не редок, как был прежде, и так народ не бунтуется"75. Любопытно, что уже на следующий день после того, как это было написано, в Париже начались волнения, вылившиеся в поход плебса на Версаль. И в дальнейшем продовольственная проблема постоянно находила отражение в письмах Павла: 11 (22) ноября 1789 г. - "Все мирно теперь в Париже и хлеб не редок"76, 2 (13) декабря - "Здесь все мирно и уверяют, что меры взятыя снабдили Париж хлебом на целую зиму"77. Письмо от 17 (28) декабря 1789 г. также показывает, что перспективу гражданского умиротворения во Франции Павел Строганов связывал с благоприятным урожаем грядущего года. В небольшой приписке к этому посланию Ромм добавлял: "Мы можем лишь повторить, что порядок и безопасность укрепляются с каждым днем, что все идет к установлению мира и что мы здесь пользуемся всеми благоприятными возможностями, которые нам предоставляются в данных обстоятельствах"78. Любопытно, что двумя неделями позже младший Строганов почти дословно повторил то же самое: "Я не имею ничего другого вам сказать, как только, что здесь все спокойно и в мире"79.
      И это далеко не единственное совпадение в оценках ситуации учителем и учеником. Так, в их письме от 25 ноября (6 декабря) Ромм описывал ее в выражениях, весьма схожих с приведенными выше высказываниями Павла: "Здесь царят порядок и мир; хлеб, столь необходимый для их поддержания в народе, обилен и хорош"80. Есть и другие примеры, свидетельствующие о близости взглядов Ромма и младшего Строганова. Выше уже приводилась положительная оценка Роммом деятельности маркиза де Лафайета и Байи81. Так же отзывается о роли Лафайета в событиях 5-6 октября и Павел Строганов, выражая в письме отцу от 4 (15) октября как собственное мнение, так и мнение наставника ("я с господином Ромом думаю"). Отметим также, что из всех существовавших тогда версий о причинах стихийного похода парижан на Версаль Павел приводил ту, которой придерживались наиболее последовательные сторонники революции, а именно - "заговор" противников реформ: "Теперь Париж весьма спокоен, меры, которыя взял маркиз de la Fayette для сего, не оставляют никакого страха для совершеннаго мира; нынешния мятежи меня ни под каким видом не удивляют, но, на против, кажутся весьма натуральными, ибо французской народ переменяет свою constitution, что и причиняет великое множество не довольных, которыя думают привесть паки древную чрез оныя, они желают внутренней войны, и есть многия, кой боятся, чтоб она не случилась, но я с господином Ромом думаю, что это совсем без основания, по хорошим мерам, которыя против ея взяты. Не давно что было еще в Париже великое смятение, причиненное одним пиром, данным королевскими лейб-гвардиями, в котором они произносили в пресудствии короля и королевы многия ругательства против l' assemblee nationale (Национального собрания. - А. Ч.) и народнаго банта, которой есть синяго, краснаго и белаго цветов, бросив его под ноги, и тем вооружали против себя около пятнадцати тысяч человек из парижскаго гражданскаго войска, пришедших в Версалию под предводительством маркиза de la Fayette, сии последния их прозбами принудили короля со всею его фамилиею переехать в Париж, где он и пребывает в Tuileries (Тюильри. - А. Ч), охраняем гражданским войском, а не лейб- гвардиями; с тех пор все в Париже в современном мире. L'assemblee nationale также от ныне пребудет в Париже. Я вам советую не тревожиться о нас, ибо я уверен, что нечего бояться"82.
      Неоднократно встречающиеся совпадения в оценках событий Роммом и его подопечным являются свидетельством значительного влияния на Павла Строганова взглядов наставника. И все же из этой констатации еще отнюдь не следует, что ученик смотрел на происходившее исключительно глазами учителя и полностью разделял его воззрения. С появлением нового и общего для обоих увлечения политикой прежние противоречия в их личных отношениях не только не исчезли, но даже усилились. Если еще осенью 1788 г., во время путешествия по Франш- Конте, Ромм сообщал старшему Строганову о том, что вполне удовлетворен поведением воспитанника, который проявляет все большую готовность к послушанию83, то уже летом 1789 г. конфликты между учителем и учеником возобновились. 19 (30) августа Павел писал в Петербург: "Милостивой государь и почтенной отец мой. Мы получили ваше письмо, писанное из Сарскаго села от 21-го июля; я весьма чувствителен к милостям, которые вы для меня всегда имеете, а наипаче в сем случае; хотя я не всегда их достоин. Я чувствую, что уже несколько времени, как я не имею с господином Ромом такое поведение, каковым я ему должен; я его не слушаю, как должен слушать; и чувствую, что, имевши с ним худое поведение, я не держу слова, которое вам дал, и, следовательно, против Бога грешу; рассмотря все сие, я возбужден сие письмо к вам написать и сделать сие исповедание, надеявшись на вашу милость меня в том простить, ибо я весьма в сем поведении раскаиваюсь"84.
      Ромм же в письмах старому графу не раз жаловался на "моральную инертность" своего воспитанника85. К сожалению, из корреспонденции не ясно, в чем именно проявлялись разногласия между Роммом и младшим Строгановым. Возможно, повзрослевший Павел все больше тяготился мелочной опекой со стороны наставника? А может, просто сказалась разница в темпераментах?86 Во всяком случае она весьма заметна в отношении каждого из них к происходившим вокруг событиям. Задумчивый, чувствительный и глубоко религиозный юноша далеко не в полной мере разделял тот революционный энтузиазм, которым все больше проникался Ромм. Наставник Павла ощущал себя полноправным участником революции. Начав с того, что добровольно взял на себя миссию информировать земляков о работе Национального собрания, он к концу 1789 г. уже являлся одним из наиболее активных вдохновителей "левых" своего родного города. В письмах Дюбрелю, которые в Риоме зачитывались вслух перед многочисленной аудиторией, Ромм оправдывал совершавшиеся в стране акты революционного насилия. По горячим следам событий 5-6 октября он, например, писал: "Доводы одного лишь разума способны повлиять только на слабых и добрых, надо, чтобы разуму предшествовал террор, способный переубедить всех"87. И даже в письмах А. С. Строганову, где Ромм умалчивал о своем личном участии в политике, он не скрывал сочувствия к происходившим переменам. Так, когда отец Павла попросил его выкупить заложенные некогда графиней Строгановой фамильные ценности, Ромм, обсуждая возможность этой операции, мимоходом дал понять, что считает намерения сторонников преобразований благом, даже если они грозят обернуться старому графу во вред: "При том желании реформ, которое овладело всеми во Франции, некоторые люди требуют ликвидировать лотереи и Mont de piete (ломбарды. - А. Ч.). Поскольку подобная ликвидация вполне вероятна и была бы весьма желательна для общественного блага, то, если она будет иметь место, не повлечет ли она частного зла для вас? (курсив мой. - А. Ч.)"88. В письме тому же адресату от 14 (25) января Ромм на конкретных примерах показывал, сколь благотворно, по его мнению, влияет революция на общественную мораль89.
      Настроения же Павла Строганова, выраженные в письмах к отцу, составляли удивительный контраст с восторженным энтузиазмом Ромма. При несомненной симпатии к переменам в общественном устройстве Франции юноша смотрел на них доброжелательно, но все же с позиции стороннего наблюдателя, не ощущая себя участником происходившего и в какой-то степени даже испытывая от него душевный дискомфорт. Что у него вызывало действительно сильные переживания, так это трудности, с которыми тогда столкнулась Россия, - войны со Швецией и Турцией, угроза внутренних неурядиц. Лейтмотив корреспонденции П. А. Строганова зимой и весной 1790 г. - это повторявшееся из письма в письмо желание скорейшего прекращения раздиравших Европу войн и мятежей, установления гражданского согласия во Франции и замирения России с соседями. Так, в письме от 30 декабря 1789 г. (10 января 1790 г.) он сообщал: "Я желаю так же, как и вы, чтоб войны, существующия против моего отечества, скоро прекратились"90. Различия в восприятии Роммом и Строгановым окружавшей действительности ярко проявились в их совместном письме от 14 (25) января 1790 г. Если написанная Роммом и упомянутая выше часть этого послания целиком посвящена благотворному влиянию революции на нравы, то Павел, напротив, высказывал обеспокоенность возможными беспорядками в России: "Я здесь слышал, что был великой бунт в Москве, но что его скоро утишили; великое несчастие бы было, чтоб к двум иностранным войнам присовокупились еще внутренныя мятежи, но надобно чаять, что все несчастия не совокупятся вдруг оскорбить Россию; я бы весьма желал, чтоб новой год, в которой вошли и с коим я имею честь вас поздравить, был не столь мятежен, как прошедший, что предвещается по крайней мере для здешной земли, ибо хоть иногда и приключаются маленькия мятежи, то тотчас и утишаются, и теперь не токмо в Париже, но и в провинции все в мире"91.
      Не менее ярко характеризует умонастроение Павла и письмо от 28 января (8 февраля), где он восхищался действиями французского монарха по умиротворению общества и выражал тревогу из-за возможной болезни русской государыни: "Здесь мир от часу больше утверждается и теперь основан не поколебимым образом чрез поступок короля его пришествием a 1'assemblee nationale; от коих пор весь Париж в превеликой радости; везде поют молебны, даже и посреди площади Карузельской пели, и присягают всенародно законам и королю, как мущины, так и женщины; в речи короля 1'assemblee nationale приметили особливо сии слова: "се bon peuple qui m'est si cher, et dont on me dit que je suis aime quand on veut me consoler de mes peines" ("этот добрый народ, который мне так дорог и которым, как говорят мне, когда хотят утешить меня в моих печалях, я любим". - А. Ч.). Но вы все это подробнее увидите в ведомостях. Я здесь слышал, что наша государыня больна, и, незнавши, ежели ето правда, вас покорно прошу не оставить меня в незнании о сем"92.
      К счастью, сведения о мятеже в России не подтвердились, и это известие дало Павлу Строганову еще один повод высказаться в письме от 12 (23) марта в пользу внешнего и внутреннего мира: "Мы получили вчерась от вас письмо, чрез которое вы нас уведомляете, что господин Демишель выехал уже из Петербурга; мы верно его увидим прежде пятнадцати дней. Я весьма рад был увидеть в вашем письме, что сказано ложно о смятении в Москве бывшем, это бы было великое нещастие, ежели б во время, когда мы имеем две войны на руках, еще б внутренней мятеж случился; говорят здесь, что теперь есть возмущение в Польше и что поляки переменяют некоторые части их constitution; а в немецкой земле смерть императора причиняет немало шуму, и так почти вся Европа в безпокойстве, а мы здесь в превеликом мире"93.
      Думаю, нет оснований полагать, что в письмах отцу молодой Строганов был неискренен. Это Ромму, который опасался неодобрения старым графом своих методов "гражданского воспитания" его сына, приходилось проявлять осторожность. В письмах в Петербург Ромм по возможности обходил молчанием острые темы политики, но потом полностью отводил душу в посланиях риомским друзьям. Павел же, кроме отца, не имел не только постоянных корреспондентов, но и по-настоящему близких людей, если не считать младшей сестры, еще совсем ребенка. С отцом он откровенно делился мыслями, чувствами и наиболее яркими впечатлениями. В отличие от Ромма у него не было оснований затушевывать в письмах к старому графу происходившее вокруг. Напротив, Павел старался максимально подробно рассказать об увиденном. Более того, не ограничиваясь этим, он высылал отцу десятки революционных изданий. В пользу предположения, что такая инициатива принадлежала, скорей всего, именно ему, а не учителю, как полагал Галанте-Гарроне94, свидетельствует тот факт, что именно Павел сообщал в письмах отцу о таких посылках95. Ромм же - никогда. Да и большая часть сохранившегося в личном архиве Ромма перечня отправлявшихся в одной из таких посылок книг составлена рукой Попо96. Учитывая столь высокий уровень откровенности в переписке между отцом и сыном, едва ли есть основания полагать, что младший Строганов кривил душой, заявляя в посланиях родителю о своем предпочтении мирного развития событий революционным и военным потрясениям.
      Такое постоянство во мнениях свидетельствует об уже сложившейся и устойчивой основе мировоззрения юноши. Ее не смогло поколебать никакое влияние революционной среды, которое существенно усилилось с начала 1790 г. Регулярно посещая заседания Национального собрания, Ромм и его воспитанник стали одними из завсегдатаев трибуны, отведенной для зрителей. Эти люди настроены были в большинстве своем весьма радикально. Днями напролет они наблюдали за парламентскими прениями, всегда готовые возгласами одобрения поддержать ораторов "левой" и ошикать "правых". О царившей в их среде атмосфере экзальтации можно судить по зарисовке, сделанной Павлом Строгановым и сохранившейся в бумагах Ромма: "11 февраля 1790 г. за полчаса или, по меньшей мере, за четверть часа до открытия заседания Национального собрания граждане, занимающие трибуну Фейянов, заметили четырех человек, одетых в неизвестную форму, которых депутат-кюре посадил в углу зала со стороны патриотов (слева. - А. Ч.). Все спрашивали друг друга, что это за форма, и кто-то ответил, что это четыре офицера национальной гвардии Ренна. Его слова тут же заставили вспомнить о патриотизме бретонцев и о той пользе, которую они принесли революции. Трибуну охватило всеобщее ликование. Однако еще не было полной уверенности в том, что они из Бретани. Их спросили, и утвердительный ответ вызвал аплодисменты той части трибуны, которая могла их видеть. Граждане, занимавшие не столь удобные места, стали кричать, что тоже хотят их увидеть. Эти господа вышли на середину зала, и, когда вся трибуна смогла их рассмотреть, раздались всеобщие рукоплескания, перемежаемые криками: "Да здравствуют бретонцы! Да здравствует национальная гвардия Ренна!". После того как аплодисменты два или три раза переходили в овацию, один из завсегдатаев трибуны потребовал тишины и объяснил, сколь сильно трибуна желала бы принять в свое лоно этих храбрых патриотов. Он потребовал потесниться так, чтобы в середине первого ряда образовались четыре места, которые можно было бы предложить этим господам. Предложение оказалось принято с энтузиазмом и готовностью, тем более удивительной, что все и так уже сидели крайне тесно. Места были тут же освобождены и предложены этим господам, они согласились, и несколько человек составили депутацию для их сопровождения. Они уселись под овацию трибуны и крики "Да здравствуют бретонцы! Да здравствует национальная гвардия Ренна!". Дабы сделать все наилучшим образом, рядом с ними поместили двух человек, постоянно посещающих заседания и способных ответить на любые вопросы о Собрании, какие только могут у них возникнуть. В конце заседания эти господа попросили тишины и через одного из посаженных рядом с ними людей поблагодарили граждан на трибуне за проявленное к ним внимание. П. Очер, очевидец "97.
      Продолжительное общение с революционными энтузиастами из числа постоянных посетителей Национального собрания привело Ромма к идее создания политического клуба. 10 января 1790 г. он и еще несколько завсегдатаев трибуны Фейянов основали "Общество друзей закона". Помимо самого Ромма, его племянника Ж. Б. Тайана и "гражданина Очера", в члены клуба вошли видный журналист Бернар Маре, ученый-естествоиспытатель Луи-Огюстен-Гийом Боек и еще около 20 их единомышленников. Наиболее же колоритной фигурой среди них, несомненно, была Теруань де Мерикур. Уроженка Люксембурга, красавица 26 лет, она прославилась своим активным участием в походе парижан на Версаль 5-6 октября 1789 г. В дальнейшем ее постоянно можно было встретить в кругу радикальных революционеров, в частности, на трибунах Национального собрания. Там-то она и познакомилась с Роммом и его учеником, предложив им создать политический клуб. Первые заседания "Друзей закона" проходили у нее дома. Ромм стал председателем Общества, Теруань де Мерикур - архивистом.
      История этого клуба детально исследована Галанте-Гарроне, что избавляет нас от необходимости ее подробного изложения. Коснемся лишь деятельности в обществе Павла Строганова. В опубликованных итальянским историком протоколах "Друзей закона", охватывающих время с 10 января по 16 апреля 1790 г., гражданин Очер ни разу не встречается среди участников дискуссий. Да и вообще его имя упоминается лишь четырежды: 3 февраля он единогласно избран библиотекарем клуба; 21 февраля его полномочия в этом качестве подтверждены; на том же заседании и потом еще 24 февраля ему вместе с тремя другими членами поручено формальное задание - собрать сведения о кандидатах на вступление в общество98. Как видим, деятельность Строганова в рядах "Друзей закона" отнюдь не отличалась активностью; он выглядел на заседаниях молчаливым статистом. Зато Ромм был подлинной душой и лидером общества, одним из главных вдохновителей всех дискуссий.
      И все же участие Павла в политическом клубе должно было производить на юношу большое впечатление. Всего годом ранее он по воле наставника жил в изоляции, ведя, в соответствии с учением Руссо, существование "простое и уединенное". Искусственно оттягивая адаптацию 17-летнего юноши к взрослой жизни, учитель ему "дозволял лишь те удовольствия, которые тот имел в детстве"99. Даже посещение провинциального театра в Клермон-Ферране, как заметила наблюдательная Миет Тайан, оказалось для молодого Строганова в диковинку: уберегая его от влияния света, учитель ранее избегал подобных зрелищ100. Теперь же, среди "Друзей закона", Павел мог держать себя на равных с людьми, которые были его намного старше, чувствовать себя одним из них. Возможно также, что именно в это время ему довелось познать еще одну сторону взрослой жизни. Как сообщил де Виссак, Павел влюбился в Теруань де Мерикур и оказался связан с ней интимными отношениями: "Очер не смог устоять перед чарами этой распутной Юдифь, тем более опасной для русского юноши, что в любви она была холодна, в противоположность неистовству своих политических взглядов"101. Опираясь на богатый документальный материал, в дальнейшем частично утраченный, де Виссак не делал подстрочных ссылок, из-за чего сегодня трудно судить, на чем основано это утверждение.
      Занятый политикой и революционным воспитанием ученика, Ромм, похоже, на какое-то время упустил из виду, что их новые занятия могут вызвать неодобрение не только старого графа, но и властей России, подданным которой был Павел Строганов. Небольшое происшествие 18 февраля, напомнившее Ромму об этом, явилось для него неприятной неожиданностью. В его записной книжке оно изложено так: "У нас появился какой-то человек, искавший барона Строганова. Сам он представился инспектором полиции [...]. Он мне сказал, что 15 дней тому назад у г-на Монморена, министра иностранных дел, видел некоего господина, вернувшегося из России. Он расспрашивал о нашем пребывании во Франции, желая знать его сроки. [...] И наконец он сказал, что узнал о нашем месте жительства от г-на Машкова102. Он не спрашивал графа Строганова, а спросил г-на Ромма. Этот человек показался мне шпионом, и я заношу сюда для памяти подробности, подтверждающие такое подозрение"103. Встревоженный Ромм сообщил о случившемся отцу Павла, но и для того происшествие оказалось неприятным сюрпризом: "Визит полицейского агента, - написал он 12 марта, - мне так же не понравился, как и Вам; не знаю, чему его и приписать. Впрочем, мой дорогой Ромм, я уверен, что Вы слишком осторожны, чтобы не предпринять после этого мер. Скоро наступит теплое время, и я полагаю, что Вы воспользуетесь им, дабы сделать несколько путешествий. Жду от Вас соответствующих известий. В нашей стране умы слишком возбуждены; вся Европа внимательно наблюдает за происходящим, и, уверяю Вас, ничего хорошего от этого не ждут"104.
      Более чем прозрачную рекомендацию А.С. Строганова покинуть Париж Ромм и не подумал выполнять. С конца мая он был занят организацией крупной политической акции - празднования первой годовщины клятвы в Зале для игры в мяч105, которую принесли 20 июня 1789 г. депутаты Национального собрания, пообещав не расходиться, пока не примут конституцию. Разумеется, ни о каком отъезде для него не могло быть и речи. Вместе с тем были предприняты некоторые шаги, чтобы успокоить старого графа. В корреспонденции ему ни Ромм, ни даже Павел больше ни словом не касались политики, зато оба вновь вспомнили о научных сюжетах, уже давно исчезнувших из их писем. Совместное послание учителя и ученика А. С. Строганову от 21 мая (1 июня) посвящено встрече с де Мейсом106, обладателем обширной коллекции рисунков минералов, а также произведенной накануне в Париже неудачной попытке запуска воздушного шара. А в последних строках Ромм даже мельком упомянул о якобы предстоявшей поездке в провинцию: "Срок действия Вашего кредитного письма истек 13 апреля, то есть уже больше месяца тому назад. Я с нетерпением жду, когда Вы пришлете новое. Если Вы имели любезность сделать это сразу же, как только я Вас о том попросил, то я должен вскоре его получить, еще до того, как мы уедем в провинцию"107. По-видимому, несколько более определенно он высказывался на эту тему ранее, в письме, до нас не дошедшем. О том, что такое сообщение имело место, можно узнать из полученного 9-10 июня ответа А. С. Строганова, о коем известно из письма Павла от 13 июня: "Милостивый государь и почтенной отец мой, мы получили около трех или четырех дней тому назад от вас письмо, в котором вы нам изъясняете удовольствие, что мы хочем маленькое путешествие предпринять, мы в самом деле думаем в июле месяце иттить в Руан"108.
      Похоже, Павел искренне верил в то, что они с наставником вскоре покинут Париж, как того требовал его отец. Однако во второй части этого послания, написанной Роммом, нет не только такой уверенности, но и вообще какой-либо определенности на сей счет. Напротив, выдвигался предлог, позволявший отсрочить расставание со столицей на неопределенно долгое время: "Уже прошло примерно два с половиной месяца, как я попросил Вас обновить кредитное письмо. Срок действия последнего истек 13 апреля ст. ст. Я ничего не могу предпринять, пока не получу от Вас ответа на данный вопрос. В Париже у меня еще были бы некоторые ресурсы, где-либо в другом месте - нет"109.
      В действительности Ромм не был заинтересован в отъезде. Подготовка к выше упомянутому празднеству, занимавшая все его время, вступила в заключительную стадию. 19 июня Ромм во главе депутации из 20 членов "Общества Клятвы в Зале для игры в мяч", созданного для подготовки к празднику, представил в Национальное собрание мемориальную доску, которая должна была увековечить память о происшедшем год назад историческом событии. На другой день в Версале состоялось публичное открытие этой мемориальной доски, сопровождавшееся торжественными речами и массовым шествием по городу. Вечером под председательством Ромма состоялся банкет на 250 персон, включая таких видных деятелей революции, как А. Барнав, братья Шарль и Александр Ламеты, А. Дюпор, М. Робеспьер, Ж. Дантон. Очевидно, в праздничных мероприятиях участвовал и П. Строганов, поскольку его подпись среди других стояла под принятым по итогам торжеств и представленным 3 июля в Национальном собрание обращением "Общества клятвы в Зале для игры в мяч"110.
      Праздник 20 июня имел общенациональный резонанс и принес Ромму как главному организатору широкую известность. Тот ликовал, но уже 16 июля ему пришлось пережить жестокое огорчение. В этот день - о чем есть пометка в записной книжке Ромма111 - пришло письмо А. С. Строганова от 10 июня, теперь уже не с советом, а с категоричным требованием покинуть Париж: "Никогда, мой дорогой Ромм, мое доверие к Вам не уменьшалось, и не уменьшится; у меня есть слишком много оснований для него, и самая горячая признательность запечатлена в моем сердце. То, что я Вам писал относительно Вашего отъезда из Парижа, обусловлено обстоятельствами, коим я должен подчиниться; те же самые обстоятельства вынуждают меня вновь обратиться к Вам с этой просьбой самым настоятельным образом. Почему бы Вам не отправиться в путешествие и не пожить в Вене? [...] Ради Бога, мой дорогой друг, взвесьте хорошенько все, что я Вам говорю. Повторяю, у меня есть самые серьезные основания умолять Вас покинуть страну, в которой Вы находитесь. Прощайте, мой добрый друг"112.
      На какие обстоятельства намекал старый граф? Входивший в ближнее окружение Екатерины II, он видел, как обеспокоена императрица возможностью пагубного влияния революции на умы находившихся во Франции русских подданных. Об этой опасности ее предупреждал российский посланник в Париже граф И. М. Симолин в депеше от 3 (14) мая 1790 г.: "Я могу с уверенностью сказать, что пребывание во Франции становится опасным для молодых людей других наций; умы их возбуждаются и проникаются принципами, которые могут причинить им вред при возвращении в отечество"113. Предостережение было услышано, и в депеше от 4 июня вице-канцлер И. А. Остерман известил Симолина о повелении государыни всем русским подданным "не медля покинуть эту страну"114. Очевидно, таким поворотом событий и объясняется настойчивость, с которой А. С. Строганов рекомендовал Ромму и Попо уехать в Австрию.
      Письмо старшего Строганова, хотя и было отправлено чуть позже, нежели упомянутое распоряжение императрицы, попало к адресату значительно раньше. Лишь 27 (по ст. ст. 16) июля Симолин сообщил Остерману: "Я получил письмо, которое ваше сиятельство оказало честь мне написать 4-го прошедшего месяца, чтобы довести до моего сведения высокие намерения ее императорского величества по отношению к ее подданным, живущим во Франции с начала волнений, которые потрясают это королевство"115. И все же отец Павла опоздал со своим предупреждением: его сын уже попал под подозрение. В той же депеше Симолин докладывал в Петербург: "Меня уверяли, что в Париже был, а может быть, находится и теперь молодой граф Строганов, которого я никогда не видел и который не познакомился ни с одним из соотечественников. Говорят, что он переменил имя, и наш священник, которого я просил во что бы то ни стало разыскать его, не смог этого сделать. Его воспитатель, должно быть, свел его с самыми крайними бешеными из Национального собрания и Якобинского клуба, которому он, кажется, подарил библиотеку. Г-н Машков сможет дать вашему сиятельству некоторые сведения по этому поводу. Даже если бы мне удалось с ним познакомиться, я поколебался бы делать ему какие-либо внушения о выезде из этой страны, потому что его руководитель, гувернер или друг предал бы это гласности, чего я хочу избежать. Было бы удобнее, если бы его отец прислал ему самое строгое приказание выехать из Франции без малейшей задержки. Есть основания опасаться, что этот молодой человек почерпнул здесь принципы, не совместимые с теми, которых он должен придерживаться во всех других государствах и в своем отечестве и которые, следовательно, могут его сделать только несчастным"116.
      Из текста донесения Симолина видно, что к тому времени русское посольство в Париже уже пыталось вести наблюдение за молодым Строгановым. Об этом свидетельствуют и полученные из неназванного источника сведения о связях юного графа с революционерами, а также о соответствующем влиянии на него наставника, и задание священнику установить его местонахождение, и ссылка на имевшуюся у Машкова дополнительную информацию на сей счет. Машков выполнял в посольстве различного рода деликатные поручения секретного характера, в частности, связанные с разведкой117. На него же ссылался полицейский агент, чей визит 18 февраля так встревожил Ромма.
      Таким образом, своим письмом А. С. Строганов лишь ненадолго предвосхитил то, что от него вскоре официально потребовали российские власти. Хотя он и выразил свою волю в форме просьбы, однако сделал это столь определенно, что лишил наставника сына всякой возможности и далее откладывать отъезд. Ромм был в ярости: во-первых, ему предстояло покинуть столицу как раз в то время, когда его революционная карьера обретала весьма многообещающие перспективы, во-вторых, безвозвратно рушился план революционного воспитания ученика. Письма Ромма тех дней выдают его сильнейшее раздражение. 17 июля он жаловался графине д' Арвиль, с которой много лет был связан дружескими отношениями: "Хотят, чтобы я на нивах рабства заканчивал воспитание юноши, коему я хотел уготовить судьбу свободного человека. Неужели ради того, чтобы вырастить раба, куртизана, льстеца, я пожертвовал двенадцатью самыми лучшими годами своей жизни, общением с друзьями, пристрастиями и даже обязанностями, каковые мне было бы так сладко исполнять, живя рядом с матерью, столь мною любимой и обладающей всеми правами на мою заботу, которой я ее лишил, отправившись за границу?"118.
      Столь же откровенное недовольство сквозило и в его письме А. С. Строганову от 22 июля. Однако на сей раз Ромм предпочел умолчать о планах "воспитания свободного человека" и лишь излил обиду на якобы выраженное ему недоверие: "Впервые за то время, что я имею честь состоять при Вашем сыне, Вы мне дали почувствовать огромную разницу между отцом и воспитателем. Своим письмом от 10 июня ст. ст. Вы сообщили мне свое решение, настолько противоречащее плану, которому я следовал до сих пор и который Вы сами одобрили, что оно не может не повлечь за собой крушения всех надежд. Умения, каковые Ваш сын развивал с некоторым успехом, останутся абсолютно неполными, бесполезными, а то и опасными, не будучи доведены до необходимой зрелости, достичь которой позволят лишь время, наши путешествия по разным странам Европы, внимательное отношение и поддержка. Ваше доверие питало мою уверенность и служило мне утешением. Теперь же Вы меня его лишаете по соображениям, которые называете весомыми, но которые мне не сообщаете".
      Если отвлечься от велеречивых жалоб на допущенную по отношению к нему несправедливость, то окажется, что в пространном послании Ромм так и не назвал никаких реальных причин, побуждавших его настаивать на дальнейшем пребывании во Франции, тем более что он как бы и не отрицал необходимости посещения других стран для продолжения учебы воспитанника. В действительности же Ромм не хотел покидать Париж лишь потому, что намеревался и далее участвовать в революции. Ни о каких учебных занятиях с Попо давно уже не было и речи. Признаться во всем этом старшему Строганову он не мог, а потому вынужден был отделываться туманными намеками и недомолвками: "Если бы Вы мне сообщили имя человека, побудившего Вас к столь неожиданному решению, я бы ему охотно разъяснил, как это делал Вам и как всегда был готов делать, мотивы нашего пребывания во Франции, мои взгляды, надежды и опасения относительно исполняемых мною функций. Результатом разумной дискуссии могли бы стать меры, более устраивающие всех, а для нас с Вашим сыном - и большая определенность. Но предоставленный сам себе, я считал своей обязанностью использовать при осуществлении моего плана сначала те ресурсы, что нам предоставляет Франция, и лишь затем отправиться в Германию, Голландию и Англию за другими знаниями, которые можно успешно усвоить, лишь приблизившись к их источнику; надлежащие условия и время должны были обеспечить изучение ряда запланированных мною предметов, но Ваше письмо заставило меня впервые проникнуться недоверием к себе самому". Вынужденный подчиниться воле старшего Строганова и покинуть Париж, Ромм, однако, не поехал с учеником в Вену, а сообщил, что будет в Жимо "дожидаться окончательного решения" старого графа119.
      И вот, когда стало ясно, что их скорый отъезд из столицы неминуем, тогда-то и произошло событие, которое многие историки считают кульминацией пребывания Павла Строганова в революционной Франции, а именно - вступление "гражданина Очера" в Якобинский клуб. Согласно сохранившемуся в бумагах Ромма сертификату общества, это произошло 7 августа120. А уже 10 августа департамент полиции Парижского муниципалитета выписал путешественникам паспорт для следования в Риом121. Спустя еще три дня они отправилась в путь122. Таким образом, Павел Строганов реально состоял членом Якобинского клуба менее недели и в этом качестве мог посетить лишь одно-два заседания. Какой же тогда был смысл ему вообще записываться в якобинцы? При полном отсутствии какой-либо практической значимости этого шага Ромм, очевидно, придавал ему прежде всего символическое значение. С одной стороны, этот акт становился логическим завершением курса "политического воспитания" юноши, осуществлявшегося наставником в течение предыдущего года, своего рода инициацией, посвящением в "свободные люди". С другой стороны, Ромм тем самым как бы мстил А. С. Строганову за свои рухнувшие планы, самым грубым образом нарушая волю старого графа. Это предположение подтверждается тем, что запись Павла в Якобинский клуб произошла именно после того, как было получено письмо его отца с требованием покинуть Францию. Ранее Ромм с воспитанником не раз посещали заседания якобинцев в качестве зрителей123, но лишь теперь, накануне отъезда, было принято решение о вступлении Очера в клуб. По мнению Галанте-Гарроне, сделать это ранее не позволял юный возраст Павла. Однако 18 лет тому исполнилось еще в июне, и тем не менее до начала августа вопрос о вступлении в клуб перед ним не стоял.
      В завершение своего пребывания в столице Ромм и его ученик посетили 9 августа Эрменонвиль, где поклонились могиле Руссо, а четыре дня спустя отправились в Овернь. Судя по их письму от 19 (30) августа 1790 г., отправленному уже из Жимо, они покидали столицу с разным настроением. Тон Павла спокоен и даже жизнерадостен: "Вышедши из Парижа августа второго дня (по старому стилю. - А. Ч.); мы довольно счастливо сделали наш путь пешком и прибыли сюда 16-го дня [...]. Пришли сюда все здоровы и мало уставшие. Мы намерены здесь остановиться, потому что будет спокойнее, нежели в Риоме, которой только за полторы lieu (лье. - А. Ч.) от сюда"124. Напротив, Ромм почти не скрывал раздражения и писал едва ли не вызывающе, подчеркнуто демонстрируя, что никоим образом не разделяет негативного отношения старого графа к происходящему во Франции: "Верные своему намерению, о котором мы известили Вас в своем последнем письме, мы покинули Париж. Мы прервали все полезные отношения, которые связывали бы нас в столь сложной ситуации с теми событиями, что стали для истории величайшим чудом, а для правителей - величайшим уроком"125.
      Возможно, отказавшись от поездки в Вену и избрав местом временного пребывания Жимо, Ромм еще надеялся, что отец его воспитанника переменит решение и позволит им остаться во Франции. Так, 5 (16) сентября он писал старшему Строганову: "Я узнал, что князь Голицын с сыновьями заняли оставленную нами квартиру. Мне сказали, что он собирается незамедлительно ехать в Россию, оставив, однако, сыновей в Париже. Подобное решение со стороны русского делает еще более загадочным то, которое вы приняли в отношении своего сына"126.
      Но от старого графа уже мало что зависело. Упоминавшаяся выше депеша Симолина от 16 (27) июля с известием о "неподобающем" поведении Павла Строганова достигла Петербурга 24 августа (н.ст.) и вызвала высочайший гнев. Екатерина II приложила к ней следующую резолюцию: "Читая вчерашние реляции Симолина из Парижа, полученные через Вену, о российских подданных, за нужное нахожу сказать, чтоб оные непременно читаны были в Совете сего дня и чтоб графу Брюсу поручено было сказать графу Строганову, что учитель его сына Ром сего человека младого, ему порученного, вводит в клуб Жакобенов и Пропаганда (sic), учрежденный для взбунтования везде народов противу власти и властей, и чтоб он, Строганов, сына своего из таковых зловредных рук высвободил, ибо он, граф Брюс, того Рома в Петербург не впустит. Приложите сей лист к реляции Симолина, дабы ведали в Совете мое мнение"127. О том, что случившемуся с младшим Строгановым императрица придавала весьма серьезное значение, свидетельствует и запись от 26 августа в дневнике ее кабинет-секретаря А. В. Храповицкого: "Повеление к Симолину, чтоб в Париже всем русским объявили приказание о скорейшем возвращении в отечество. Там сын гр. Александра [Сергеевича] Строганова с учителем своим вошли в члены клуба Жакобинов de Propagand Libertate (пропаганды свободы. - А. Ч.)"128.
      Из Франции же и далее продолжали поступать компрометировавшие Павла Строганова сообщения. 11 сентября пришла депеша Симолина от 14 (25) августа, в которой посланник, отвечая на запрос из Петербурга о возможном участии русских в манифестации "представителей народов мира" (в действительности это были просто ряженые) перед Национальным собранием, докладывал: "Я склонен думать, что все русские, живущие в Париже, воздержались от участия в такой сумасбродной затее. Единственно, на кого может пасть подозрение, это на молодого графа Строганова, которым руководит гувернер с чрезвычайно экзальтированной головой. Меня уверяли, что оба они приняты в члены Якобинского клуба и проводят там все вечера. Ментор молодого человека, по имени Ромм, заставил его переменить свое имя, и вместо Строганова он называется теперь г. Очер; покинув дом в Сен-Жерменском предместье, в котором они жили, они запретили говорить, куда они переехали, и сообщать имя, которое себе присвоил этот молодой человек. Я усилил свои розыски и узнал через священника нашей посольской церкви, что они отправились две недели тому назад пешком, в матросском платье, в Риом, в Оверни, где они рассчитывают остаться надолго и куда им недавно были отвезены их вещи"129.
      Участь Павла Строганова была решена. 21 сентября его отец написал Ромму: "Любезный Ромм, я давно противился той грозе, которая на днях разразилась. Сколько раз, опасаясь ее, я просил Вас уехать из Парижа и еще недавно совсем выехать из пределов Франции. Право, я не мог яснее выразиться. Вас не довольно знают, милый Ромм, и не отдают полной справедливости чистоте Ваших намерений. Признано крайне опасным оставлять за границей и, главное, в стране, обуреваемой безначалием, молодого человека, в сердце которого могут укорениться принципы, не совместимые с уважением к властям его родины. Полагают, что и Вы, по увлечению, не станете его оберегать от этих начал. Говорят, что вы оба состоите членами Якобинского клуба, именуемого клубом Пропаганды, или Бешеных. Распространенным слухам и общему негодованию я противопоставлял мое доверие к Вашей честности. Но, как я уже выше говорил, буря, наконец, разыгралась, и я обязан отозвать своего сына, лишив его почтенного наставника в то самое время, когда сын мой больше всего нуждается в его советах. С этой целью я посылаю моего племянника Новосильцева"130.
      Пока Ромм не узнал - это произошло лишь два месяца спустя - о неблагоприятном для себя решении, он все еще питал надежду переубедить старого графа и оставаться с воспитанником во Франции. 4 ноября Ромм писал А. С. Строганову: "Ваше молчание тем более огорчительно для меня, господин Граф, что своим предыдущим письмом Вы повергли нас в полнейшую неопределенность относительно наших дальнейших действий. Я ответил Вам 10 августа, объяснив мотивы, по коим я не принял или, по меньшей мере, принял не целиком то сопряженное с большими неудобствами предложение, которое Вы нам сделали и с которым я лично не мог согласиться, не встревожив моих родных, моих друзей, и не повредив образованию и будущему Вашего сына"131.
      И на сей раз, объясняя свое нежелание покинуть Францию заботой о дальнейшем образовании Попо, Ромм был не вполне искренен. Точнее было бы вести речь о "политическом образовании". Оно активно продолжалось и в Жимо. Учебные же предметы, как и в Париже, оказались почти полностью заброшены. Ценным источником сведений о жизни Ромма и его воспитанника в Оверни осенью 1790 г. служат письма Миет Тайан. Сообщив в конце августа кузине о прибытии в Жимо дяди Жильбера, который "поддерживает народное дело", Миет продолжала: "Г-н Граф разделяет взгляды своего гувернера. Юность любит перемены. Я, как и эти господа, с головой ушла в революцию. Мы читаем вместе все газеты и говорим только о государственных делах. Бабушка (мать Ромма. - А. Ч.) смеется над нами. Она ничего не понимает в политике и высмеивает все, что мы говорим. Санкюлотская мода дает ей широкий простор для критики. Я согласна с тем, что эта мода не слишком впечатляюща. Она придает простецкий вид всем и, особенно г-ну Ромму. Его невозможно узнать после того, как он отказался от пудры и облачился в куртку и брюки. В этом костюме он весьма напоминает сапожника с угла улицы. Однако его принципы облагораживают его больше, чем хорошая одежда. Тот, кто любит роскошь, любит и привилегии, а привилегии составляют несчастье народов. Равенство - естественное право. В основе общественного устройства лежат различия между людьми, которые не должны существовать. Законы не могут быть более благосклонны к одним за счет других. Мы все - братья и должны жить одной семьей. Дворяне, считающие себя иными существами, нежели крестьяне, никогда не примут подобную систему. У них в голове слишком много предрассудков, чтобы услышать голос разума. Они негодуют на философов, просветивших народ. Сеньоры, столь досаждавшие до революции г-ну Ромму своими знаками внимания, теперь даже не пришли к нему с визитом"132. Очевидно, эти же принципы Ромм прививал и своему воспитаннику.
      Наставник Павла не ограничивался беседами на политические темы в семейном кругу, он вел активную революционную пропаганду и среди местных крестьян. В АВПРИ хранятся два доноса на Ромма, поданные российскому посланнику в Париже правым депутатом Национального собрания Гильерми и переправленные Симолиным в Россию вместе с депешами от 24 сентября (5 октября) и 18 (29) октября 1790 г. Ссылаясь на своего родственника, земляка Ромма, Гильерми рассказывал о том, что наставник юного Строганова устраивает для жителей Жимо "архипатриотические проповеди", публично порицает священника, возносившего молитвы за короля, убеждает слушателей, что вся власть "принадлежит Национальному собранию и только оно заслуживает их почтения и признательности"133. По словам Гильерми, Ромм учил крестьян: "Все, что им (крестьянам. - А. Ч.) говорилось о религии, является сплошным вздором, что их держали в сетях фанатизма и деспотизма, что они обязаны платить налоги, установленные Национальным собранием"134. Свою главную задачу автор доносов видел в том, чтобы предостеречь российское правительство об опасных последствиях того воспитания, которое молодой Строганов получал от своего наставника: "Этот г-н Ромм связан с современными философами, мало религиозными и весьма революционными, он воспринял их систему с жаром, приближающимся к безумию; он вдалбливает ее в разум и сердце своего ученика и хочет убедить его в том, что наивысшую славу тот обретет, произведя революцию в России. Это, действительно, может сделать его знаменитым, но такую систему его родные, возможно, не разделяют, а ее применение на практике, вероятно, никому не придется по душе"135.
      Политические разговоры, очевидно, действительно имели место. Об этом косвенно свидетельствует письмо М. Тайан Ромму после отъезда Павла в Россию, Стараясь смягчить учителю горечь разлуки с учеником, Миет рисовала перспективу, которая, как ей, очевидно, представлялось из бесед с дядей, была бы для того наиболее утешительна: "Я убеждена, что он (Попо. - А. Ч.) никогда бы Вас не покинул, если бы не приказ императрицы, коему он подчинился, ропща на варваров, вырвавших его из Ваших объятий. Этой тирании граф отомстит. Он распространит среди порабощенного народа тот свет, который познал в Вашей школе, он принесет с собою в эти дикие края семя той свободы, что должна обойти весь мир. Ожидая, пока Ваши мудрые советы принесут свои плоды (курсив мой. - А. Ч.), Попо придется много пострадать, ведь он возвращается к себе в страну с идеями, которые сделают его врагом правящих там тиранов"136.
      В какой степени были оправданны подобные надежды? Выше мы уже не раз приводили свидетельства того, что Павел Строганов с симпатией относился к идеям Французской революции. Но означает ли это, что Ромм сумел превратить своего ученика в "деятельного" революционера, в "первого русского якобинца" не по форме, а по убеждению?137 Для такого вывода у нас оснований нет. Якобинизм русского графа - парадокс, оказавшийся столь привлекательным для литераторов, - в действительности лишь красивая романтическая легенда. Последние месяцы пребывания "гражданина Очера" во Франции лишний раз подтверждают это. Если Ромм в Оверни с головой был занят политикой в качестве революционного агитатора, а с ноября - и как член муниципалитета Жимо, то его подопечный и здесь, как ранее в Париже, лишь наблюдал за революцией, пусть даже с несомненной симпатией к ее принципам, но совершенно пассивно, не проявляя ни малейшего стремления принять в ней участие. Загруженность же Ромма общественными делами позволяла Попо больше времени уделять своей личной жизни. Письмо М. Тайан конца сентября 1790 г. показывает, сколь разные интересы определяли поведение учителя и ученика: "Ты знаешь, моя дорогая подруга, заговорили о том, чтобы избрать г-на Ромма депутатом. Такой выбор сделал бы честь патриотам. Народ получил бы в его лице ревностного защитника. В ожидании того времени, когда его голос зазвучит с трибуны, он пользуется им для просвещения сограждан. Каждое воскресенье он собирает вокруг себя множество крестьян, которым читает газеты и объясняет новые законы. Я присутствовала на нескольких таких встречах и была удивлена тишиной, в коей они проходят, и вниманием, с которым его слушают. Священники и дворяне высмеивают эти собрания. Они приписывают г-ну Ромму такие амбиции, каковых у него в действительности нет. Они не верят, что он творит добро ради самого добра.
      Г-н Граф, пока его гувернер разглагольствует перед обитателями Жимо, пользуется моментом, чтобы развлекаться с юными селянками. Маблот мне говорила, что он обнимает и целует ее всякий раз, как они остаются наедине. Он не осмеливается на подобную вольность со мной, но смотрит на меня такими глазами, что мне становится страшно. Он очень изменился со времени предыдущего приезда. Теперь это уже не ребенок, с которым можно играть, не опасаясь последствий"138.
      Корреспонденция М. Тайан позволяет также по-иному, нежели это было сделано в ряде исследований, осветить историю с похоронами швейцарца Клемана, служившего у Строганова. Вот как интерпретировал этот эпизод великий князь Николай Михайлович: "Преданный слуга молодого графа, Клеман, серьезно заболел и умер. Верного спутника многих лет не стало. Ромм не допустил к ложу умирающего священника, и Клеман скончался без утешения религии. Даже похороны были гражданские. Слугу похоронили в саду Роммовского домика [...]. Весть об этих похоронах проникла в Париж, а оттуда дошла и до России. Конечно, это овернское "событие" вызвало в Петербурге больше удивления, чем негодования. Подпись русского графа, вместе с его псевдонимом, была обнаружена, а доверие графа А. С. Строганова к гувернеру его сына окончательно поколеблено"139. Де Виссак также придал гражданским похоронам Клемана характер антирелигиозной демонстрации140. В действительности же, как можно понять из писем М. Тайан, дело обстояло гораздо проще. Уроженец Женевы, Клеман принадлежал к протестантскому вероисповеданию, из-за чего местный кюре и не разрешил похоронить его на католическом кладбище. Ну, а поскольку протестантских кладбищ в окрестностях не было, Ромм и Строганов приняли решение устроить погребение в саду, напротив дома матери Ромма141. До сих пор в муниципалитете Жимо хранится книга записей за 1790-1791 гг., где зафиксировано официальное разрешение властей на захоронение покойного таким образом. Акт скреплен подписями мэра, муниципальных должностных лиц, местных нотаблей, а также Ж. Ромма, "Поля Очера", А. Воронихина, Дюбреля, Ж. Б. Тайана, всего 20 человек142. Тем самым организаторы похорон постарались придать церемонии максимально легальный характер, дабы, насколько это возможно, компенсировать вынужденное отступление от ее традиционного порядка. Иначе говоря, о какой-либо антирелигиозной демонстрации не было и речи.
      Существовала, однако, и такая область политики, к которой юный Строганов неизменно сохранял самый живой интерес. Его письма к отцу показывают, что и в Оверни, как прежде в Париже, он жадно ловил вести о международных делах России и прежде всего о ее войнах с Турцией и Швецией. Так, 5 (16) сентября он писал: "Я узнал с превеликою радостию, что Россия помирилась с Швециею, и весьма желаю, чтобы она также помирилась с турками"143. А вот строки из его послания от 4 ноября (н. ст.):
      "Я читал здесь в ведомостях, что было в Петербурге великое празднество на случай мира, заключенного со Швециею, и всегда с удовольствием слушаю, что радуются для одно (sic) примирения. Я его больше люблю, нежели радования, которых иногда делают для одной победы, в которой по большей части побеждающий теряет столько же, сколько и побежденный. Я слышал также, что помирились с турками, что весьма желательно"144.
      В начале ноября, после трех месяцев отсутствия вестей из России относительно будущей судьбы юного Строганова, до Риома дошли первые отголоски реакции российских властей на действия Ромма и его ученика. Эти тревожные новости поступили из Страсбурга от Демишеля, который остался там жить после возвращения из Петербурга. 27 октября он сообщил Ромму, что встретил знакомого гувернера, получившего накануне из России письмо от друга, где говорилось следующее: "Один француз, имя которого я забыл и который путешествовал с молодым графом Строгановым, был здесь всеми уважаем, но теперь его весьма порицают за поступок, предпринять каковой он заставил своего ученика, а именно - подписать вместе с другими русскими обращение к Национальному собранию, дабы получить место на трибунах в день праздника национальной федерации. Говорят даже, что, если слухи подтвердятся, молодой граф не сможет вернуться в Россию: сей шаг вызвал крайнее недовольство Двора"!145.
      Это предостережение Демишеля побудило Павла Строганова ответить ему пространным письмом со своего рода программным изложением своих политических взглядов. Этот документ был полностью опубликован великим князем Николаем Михайловичем146. Послание обильно насыщено риторикой, характерной для революционной эпохи, в чем, несомненно, сказалось влияние той среды, в которой юноша вращался на протяжении предыдущих полутора лет. Тут и гневные тирады против "деспотизма", и прославление "народа, поднявшего знамя свободы". И все же ключевой для характеристики его воззрений в целом является следующая фраза: "В письме, которое я с частной оказией отправил отцу и где соответственно мог ему открыться, я сообщил, как я восхищаюсь Революцией, но в то же время дал ему знать, что полагаю подобную революцию непригодной для России" (курсив мой. - А. Ч.).
      12 ноября в Страсбург прибыл Новосильцев, о чем Демишель двумя днями позже известил Ромма, как и о предрешенном отъезде Павла Строганова в Россию147. Получив эту весть, Ромм и его подопечный направились в Париж навстречу Новосильцеву. Расставание стало нелегким испытанием и для учителя, и для ученика. Хотя их отношения складывались порой весьма непросто, все же за те 12 лет, что воспитатель и воспитанник провели бок о бок, они крепко привязались друг к другу. Однако Павел не мог допустить и мысли о том, чтобы, оставшись, нарушить свой сыновний и гражданский долг. В начале декабря, уже на пути в Россию, он написал отцу из Страсбурга: "Я получил ваше письмо, и не без печали в нем читал, что мне надобно разстаться с господином Ромом после двенадцатигодового сожития, но сие повеление, сколь ни тягостно для меня, вы не должны сумневаться о моем повиновении и будте уверены, что все пожертвую, когда надо будет исполнить ваши повеления"148. И Ромм поддержал воспитанника в этой решимости. В первых числах декабря Новосильцев и младший Строганов покинули Париж. Пока путешественники добирались до границы, Павел и оставшийся в Париже Ромм еще продолжали обмениваться письмами149. Однако их дороги уже разошлись навсегда.
      Отколе Телемак к нам юный вновь явился
      Прекрасен столько же и взором и душей?
      Я зрю уже, что ток слез радостных пролился,
      Из нежных отческих Улиссовых очей!
      Се юный Строганов, полсвета обозревший,
      В дом ныне отческий к восторгу всех пришел;
      Граф юный, трудности путей своих презревший,
      Родителя в дому во здравии обрел.
      А что же Мантор с ним уже более не зрится?
      Как Фенелонова Минерва он исчез,
      Так баснь сия во яве совершится,
      Он Телемаковых достоин будет слез150.
      Примечания
      Работа выполнена при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда. Исследовательский грант 98-01-00089.
      1. См.: Герцен А. И. Доктор, умирающий и мертвые. - Герцен А. И. Собр. соч. в 30 т., т. 20, кн. 2. М., 1960, с. 520-555; Тынянов Ю. Н. Гражданин Очер. - Прометей, вып. 1. М., 1966; Алданов М. Юность Павла Строганова. - Алданов М. Очерки. М., 1995.
      2. Подробный анализ историографии темы см.: Чудинов А. В. "Русский принц" и француз-"цареубийца" (История необычного союза в документах, исследованиях и художественной литературе). - Исторические этюды о Французской революции. Памяти В. М. Далина (К 95-летию со дня рождения). М., 1998.
      3. Подробнее см.: Tchoudinov A. V. Les papiers de Gilbert Romme aux archives russes. - Gilbert Romme (1750-1795). Actes du colloque de Riom (19 et 20 mai 1995). Paris, 1996, p. 79-87; idem. Annales historiques de la Revolution francaise, 1996, N 304, p. 257-265.
      4. Vissac M. de. Romme Ie Montagnard. Clermont-Ferrand, 1883.
      5. Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов, т. 1-3. СПб., 1903.
      6. Galante Garrone A. Gilbert Romme. Storia di un rivoluzionario. Torino, 1959; idem. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire (1750-1795). Paris, 1971.
      7. Далин В. М. Жильбер Ромм, Павел Строганов и Санкт-Петербургский двор. - Вопросы истории, 1966, N 6, с. 207-213; его же. Первый русский якобинец. - его же. Люди и идеи. М., 1970, с. 9-21; Daline V. M. Gilbert Romme, Pavel Stroganov et la Cour de Saint-Petersbourg. A propos du retourde Stroganov et Russie. - Gilbert Romme (1750-1795) et son temps. Actes du Colloque tenu a Riom et Clermont (10-11 juin 1965). Paris, 1966, p. 69-80; idem. Le premier jacobin russe. - idem. Hommes et idees. Moscou, 1983, p. 7-21.
      8. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 61.
      9. Museo del Risorgimento di Milano (далее - MRM), Romme MSS, carton 1, d. 19.
      10. Galante Canone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 149.
      11. Российский государственный архив древних актов (далее - РГАДА), ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 112. Здесь и далее письма П. А. Строганова на русском языке публикуются с сохранением орфографии оригинала, проставлена лишь пунктуация, отсутствующая в изначальном тексте. Послания, написанные на французском, даны в переводе.
      12. Bouscayrol R. Les lettres de Miette Tailhand-Romme. Clermont-Ferrand, 1979, p. 28. Пользуясь случаем, благодарю семью покойного Р. Бускейроля, предоставившую в мое распоряжение это редкое издание.
      13. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 113-113об.
      14. Там же, л. 114, 116. См., например, письма Ромма А. С. Строганову от 20 июня, 20 июля и др.
      15. Bouscayrol R. Op. cit., p. 31-32.
      16. Ibid., p. 32.
      17. Ibid., p. 38-39.
      18. РГАДА. ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 345, л. 2.
      19. Там же, д. 348, л. 113-113об. П. А. Строганов - А. С. Строганову, 3 (14) июня 1788 г.
      20. Там же, л. 115.
      21. Там же, л. 25. П. А. Строганов - А. С. Строганову, 5 октября 1785 г.
      22. Там же, л. 277об. Ж. Ромм - А. С. Строганову, 5 (16) апреля 1787 г.
      23. Раткевич К. И. К биографии Жильбера Ромма. (Его рукописное наследство в архивах СССР). - Ученые записки Ленинградского государственного университета. Л., 1940, N 52. Серия исторические науки, вып. 6, с. 265. Ср.: "Его моральное влияние на Строганова было огромным". - Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 10.
      24. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 11.
      25. Руссо Ж.-Ж. Эмиль, или о воспитании. - Руссо Ж.- Ж. Педагогические сочинения. М., 1981, с. 30.
      26. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 49-51.
      27. Там же, с. 258.
      28. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 107-107об. П. А. Строганов - А. С. Строганову, 23 февраля (5 марта) 1788 г. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 353.
      29. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 108об. - 109. П. А. Строганов и Ж. Ромм - А. С. Строганову, 8(19) марта 1788 г.
      30. Bouscayrol R. Op. cit., p. 36-37.
      31. Ibid., p. 35-36.
      32. РГАДА. ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 117.
      33. Bouscayrol R. Op. cit., p. 43.
      34. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 19. См. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d'un revolutionnaire, p. 149.
      35. РГАДА. ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 118.
      36. MRM. Romme MSS, carton 2, d. 48.
      37. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 119.
      38. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 29.
      39. См. Ibidem.; Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 156.
      40. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 120-120 об. Оригинал по-французски.
      41. Там же, л. 122-122об.
      42. Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 9.
      43. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 157 (ср. р. 162).
      44. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 124.
      45. Там же, л. 299-299об.
      46. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 63.
      47. Там же, с. 64.
      48. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 155.
      49. Ibid., p. 157.
      50. Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 10.
      51. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 125.
      52. Там же, л. 301-302. Полный русский перевод текста письма см.: Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже (1789-1790 гг.). - Россия и Франция XV1II-XX вв., вып. 2. М., 1998, с. 56-58.
      53. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 19.
      54. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 119.
      55. MRM. Romme MSS, carton 2, d. 36. См. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 162.
      56. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 126.
      57. Там же, л. 128. См. также: Николай Михаилович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 354. Подробнее о швейцарских связях Ж. Ромма и П. А. Строганова см.: Tchoudinov A. Les voyages de Gilbert Romme et Pavel Stroganov en Suisse (1786-1788) d' apres les archives russes. - Les conditions de la vie culturelle et intellectuelle en Suisse romande au temps des Lumieres. Annales Benjamin Constant, v. 18-19. Lausanne, 1996.
      58. См. Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 162-167.
      59. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 128.
      60. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 273-275.
      61. Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 162.
      62. "Барон и г-н Демишель уехали 12 числа сего месяца, 18-го я узнал от Демишеля, что они благополучно прибыли в Страсбург и находятся в добром здравии". - РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 304. Ж. Ромм - А. С. Строганову, 14(25) мая 1789 г.
      63. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 274-275.
      64. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 130. См. также: Николай Михаилович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 355.
      65. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 305.
      66. Там же, л. 307.
      67. Там же, л. 131. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 356.
      68. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 131 об.
      69. Там же, л. 133. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 356.
      70. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 308.
      71. См. "Великий страх" в Оверни. Публ. К. И. Раткевич. - Красный архив, М., 1939, N 3(94), с. 255-259.
      72. MRM. Romme MSS, carton 2, d. 36. См. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 167.
      73. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 20. См. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 176-177.
      74. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 136. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1. c. 357.
      75. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 138. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1. c. 357.
      76. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 142.
      77. Там же, л. 146.
      78. Там же, л. 148-148об. Полностью опубликовано: Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже, с. 58-59.
      79. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1. д. 348, л. 150.
      80. Там же, л. 144 об.
      81. С таким же уважением Ромм отзывался о них и в письмах Дюбрелю. См. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 173.
      82. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 140-140об. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 358.
      83. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 123.
      84. Там же, л. 134.
      85. Там же, л. 308, 146об. См., например, письма от 24 июля (4 августа) и от 2(13) декабря 1789 г.
      86. Ромм и ранее высказывал недовольство по поводу "чрезмерной" медлительности воспитанника, его склонности к созерцательности и долгим размышлениям. - Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 323.
      87. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 20.
      88. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 135.
      89. Там же, л. 152об. Полностью опубликовано: Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже, с. 60.
      90. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 150.
      91. Там же, л. 152. См. также: Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже, с. 59-60.
      92. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 154. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1,с.359.
      93. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 156. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 360.
      94. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 236.
      95. См. его письма от 24 июля (4 августа) ("мы вам зделаем, может быть, скоро одну посылку, в которой я вам много книжек пошлю о нынешних делах") и от 4(15) октября ("я при сем прилагаю явочное письмо о посылке, вам уже известной"). - РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 133-133 об., 140 об.
      96. См. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 5.
      97. Ibidem. Оригинал по-французски.
      98. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 462, 467, 469.
      99. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 301. Ж. Ромм - А. С. Строганову, 12(23) февраля 1789 г.; Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже, с. 56.
      100. Bouscayrol R. Op. cit., p. 54.
      101. Vissac M. de. Op. cit., p. 122.
      102. А. Машков - секретарь российской дипломатической миссии в Париже. См. Желтикова С. О., Турилова С. Л. Состав российского дипломатического представительства во Франции в XVIII веке. - Россия и Франция XVIII-XX вв., вып. 3. М., 2000, с. 82, 87.
      103. MRM. Romme MSS, carton 2, d. 36.
      104. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 251.
      105. Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 225.
      106. Записная книжка Ж. Ромма содержит указание: "Де-Мейс - художник по миниатюре" и его парижский адрес. - MRM. Romme MSS, carton 2, d. 38.
      107. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348. Полностью опубликовано: Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже, с. 61-62.
      108. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 160.
      109. Там же, л. 161.
      110. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 227-234.
      111. Ibid., p. 237 note 4; MRM. Romme MSS, carton 2, d. 38.
      112. Государственный архив Российской Федерации (далее - ГАРФ), ф. 728, on. 1, т. 1, д. 312, л. 30-31. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 251-252.
      113. Французская революция 1789 г. в донесениях русского посла в Париже И.М. Симолина. - Литературное наследство, т. 29/30. М., 1937, с. 430.
      114. Архив внешней политики Российской империи (далее - АВПРИ), ф. Сношения России с Францией, оп. 93/6, д. 480, л. 50-50 об. См. также: Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 10.
      115. Французская революция 1789 г. в донесениях русского посла, с. 435.
      116. Там же, с. 436.
      117. См. Желтикова С. О., Турилова С. Л. Указ. соч., с. 82.
      118. Цит. по: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 238.
      119. См. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 275-278.
      120. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 4.
      121. Ibid., d. 5.
      122. См. цитируемое ниже письмо П. А. Строганова отцу от 19(30) августа 1790 г. В.М. Далин почему-то датировал уход Ромма и Строганова из Парижа "последними числами июля", хотя всего двумя страницами ранее сам же отметил, что Павел получил диплом члена Якобинского клуба 7 августа. - Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 10-12.
      123. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 235, note 1.
      124. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 162-162об.
      125. Там же, л. 163.
      126. Там же, л. 165.
      127. Французская революция 1789 г. в донесениях русского посла, с. 437.
      128. Дневник А. В. Храповицкого. М., 1901, с. 202.
      129. Французская революция 1789 г. в донесениях русского посла, с. 441.
      130. ГАРФ, ф. 728, oп. 1, т. 1, д. 312, л. 28-29; Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 252-253. М. де Виссак, а вслед за ним П. И. Бартенев и В.М. Далин ошибочно датировали это письмо 21 ноября. См.: Vissac M. de. Op. cit., p. 133-134; Бартенев П. И. Жильбер Ромм (1750-1795). К истории русской образованности нового времени. - Русский архив, 1887, N 1, с. 26; Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 15.
      131. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 169.
      132. Bouscayrol R. Op. cit., p. 108.
      133. АВПРИ, ф. Сношения России с Францией, оп. 93/6, д. 479, л. 205-208об. Цит. по: Daline V. M. Le premier jacobin russe, p. 12; см. также: Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 13-14.
      134. АВПРИ, ф. Сношения России с Францией, оп. 93/6, д. 479, л. 321-322. Цит. по: Daline V. M. Le premier jacobin russe, p. 15.
      135. Цит. по: Daline V. M. Le premier jacobin russe, p. 15.
      136. Bouscayrol R. Op. cit., p. 113.
      137. Ср.: Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 10, 17, 21.
      138. Bouscayrol R. Op. cit., p. 110.
      139. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 73-75.
      140. Vissac M. de. Op. cit., p. 132-133.
      141. Bouscayrol R. Op. cit., p. 111-112.
      142. Municipalite de Gimeaux. Registre municipal. 1790-1781, p. 11.
      143. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 164.
      144. Там же, л. 168.
      145. Bibliotheque Nationale. Nouvelle Acquisitions Rrancais (далее - BN. NAF), 4790.
      146. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 301- 304.
      147. BN NAF, 4790. Ж. Демишель - Ж. Ромму, 14 ноября 1790 г.
      148. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 170. Датировка этого письма П.А. Строгановым ошибочна: "декабря с. ш. 11-го 1790 года, н. ш. 1-го". По-видимому, правильно - 1(12) декабря.
      149. Опубликованы в кн.: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 304-308, 311-318. См. также анализ этих документов: Galante-Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 246-248.
      150. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 17. Надпись, сочиненная 1791 года на случай приезда из чужих краев в Петербург графа Павла Александровича Строганова.
    • Casey Silas. The System of Infantry Tactics
      Автор: Чжан Гэда
      Casey Silas. The System of Infantry Tactics
      Просмотреть файл Silas Casey (July 12, 1807 – January 22, 1882). The System of Infantry Tactics, 1862.
      Наставление по пехотной тактике, одобренное президентом САСШ А. Линкольном.
      Автор Чжан Гэда Добавлен 08.09.2015 Категория Военное дело
    • Casey Silas. The System of Infantry Tactics
      Автор: Чжан Гэда
      Silas Casey (July 12, 1807 – January 22, 1882). The System of Infantry Tactics, 1862.
      Наставление по пехотной тактике, одобренное президентом САСШ А. Линкольном.
    • Открытие великой реки Амазонок. Хроника и документы XVI века о путешествиях Франсиско де Орельяны
      Автор: Saygo
      Просмотреть файл Открытие великой реки Амазонок. Хроника и документы XVI века о путешествиях Франсиско де Орельяны
      Открытие великой реки Амазонок. Хроника и документы XVI века о путешествиях Франсиско де Орельяны / Перевод с испанского, вступительная статья и комментарии С. М. Вайнштейна. Ответственный редактор Я. М. Свет. - М., Географгиз, 1963. - 203 с. илл., карт.
      Содержание
      Франсиско де Орельяна и открытие Амазонки. С. Вайнштейн 5
      Свидетельство о добросовестной службе капитана Франсискоде Орельяны 29
      Комментарии 36
      Гаспар де Карвахаль. «Повествование о новооткрытии достославной Великой реки Амазонок» 39
      Начало похода Орельяны 44
      Сеньория Апарин 49
      Постройка второй бригантины 54
      Страна властителя Омагуа 65
      Земля Пагуаны 68
      Открытие Черной реки 69
      Провинция Позорных Столбов 73
      Благодатная земля и владение амазонок 75
      Сведения об амазонках 81
      Земля Карипуны 83
      Вблизи моря 84
      Последние усилия 87
      Плавание по морю до острова Кубагуа 90
      Разночтения и комментарии 92
      К вопросу о достоверности «Повествования» Карвахаля 116
      Определение расстояний и дат в «Повествовании» Карвахаля 119
      Деньги в Испании и Перу в 30-х—40-х годах XVI века 121
      Гонсало Фернандес де Овьедо-и-Вальдес. Отрывок из «Всеобщей и подлинной истории Индий, островов и материковой земли в море-океане» 123
      Глава I 125
      Глава II 127
      Глава III 133
      Глава IV 136
      Глава V 138
      Глава VI 139
      Комментарии 143
      Официальные документы экспедиции Орельяны 153
      1. [Письмо капитана Орельяны в Совет по делам Индий] 155
      2. [Акт о назначении Франсиско де Исасаги на должность эскривано] 158
      3. [Акт о вступлении во владение] 159
      4. [Требование спутников Орельяны о продолжении походаи согласие Орельяны] 160
      5. [Приказ] о сдаче чужих вещей] 165
      6. [Второй акт о вступлении во владение] 166
      7. [Письмо участников похода к капитану Орельяне с просьбой не оставлять своего поста и согласие Орельяны] 167
      Комментарии 170
      Капитуляция об исследовании, завоевании и заселении Новой Андалузии и обязательство Орельяны о соблюдении условий капитуляции 171
      Комментарии 183
      Акт об обследовании армады аделантадо дона Франсиско де Орельяны и об ее отплытии к амазонкам 191
      Комментарии 199
      Автор Saygo Добавлен 07.04.2015 Категория Америка