Sign in to follow this  
Followers 0

Характер связей Египта с Сирией и Палестиной в период Древнего и Среднего царства по данным археологии

   (0 reviews)

Неметон

Связи Египта в додинастическую и раннединастические эпохи с Сирией и Палестиной носили обширный характер, что подтверждается данными археологии. Обнаружение в различных населенных пунктах Палестины алебастровых сосудов времен I династии, фрагментов сосудов с именем Нармера позволило некоторым ученым предположить прямое господство Египта I династии над Палестиной. Однако, данные находки свидетельствуют о существовании контактов между Египтом и Палестиной, что подтверждается наличием палестинской керамики в царских могилах Абидоса. О египетском присутствии на Синае в эпоху первых двух династий данных нет, но, вероятно, что использование полезных ископаемых Синайского полуострова было начато фараонами уже в додинастическую эпоху с обработки меди и бирюзы.

narmer.jpg.698785a83f21337b2dbca5c3c878c

Если в период Древнего царства III – VI династий имеются следы египетского присутствия на Синае в виде эпиграфических и изобразительных граффити на скалах близ рудников, то в Палестине достоверно датируемых памятников нет. Контакты с Сирией ограничивались, по-видимому, Библом, как важнейшим центром торговли ливанским кедром, в котором нуждался Египет для архитектурных построек, сооружения саркофагов, украшения храмов. Раскопки, проведенные в Библе в 1937-1958 гг. выявили контакты Библа с Египтом начиная со II династии, подтверждаемые находками фрагмента каменного сосуда с именем Хасехемун и развивавшиеся в классический период с разной степенью интенсивности. Находки разнообразны: каменные сосуды всевозможных форм, вотивные таблицы, цилиндрические печати и верхняя часть статуи фараона Ниусерре (V династия). Библ находился в особом положении по отношению к Египту: его правители носили титул «господин чужестранных земель», а между богинями города Баалат Гебал и египетской Хатхор должны были существовать самые тесные связи.

В Египте свидетельством контактов с восточным Средиземноморьем являются изображения прибытия торговых представителей в заупокойных храмах Сахуры и Ниусерре, фараонов V династии; отрывок из знаменитой биографии Уни (нач. VI династии) – рассказ о военном походе в Южную Палестину, а также текст времен VI династии, обнаруженный в погребении Хеви в Асуане, в котором Хнумхетеп, подчиненный Хеви, утверждает, что совершил 11 путешествий в Библ и Пунт. В 1977 году при раскопках в Эбле были найдены фрагменты каменных сосудов, выполненные из алебастра и т.н. «диорита Хефрена», указывающие на их египетское происхождение. Аналогичные предметы (алебастровые, диоритовые чаши и цилиндрические сосуды) были найдены в царских могилах I и II династий в Саккаре, погребальном комплексе (IV династия),

snefru.jpg.edd80f37866d11d2d3c403f14fc48

среди остатков погребальных принадлежностей Хетепхерес – матери Хеопса, а также в погребальных комплексах Микерина и гробницах жен Пиопи I. Кролме того, в царском дворце Эблы были найдены горлышки двух диоритовых сосудов,  надписанных именем Хефрена (IV династия),

hefren.thumb.jpg.34be6d6c2c73cb237324387

и круглая алебастровая крышка с высеченным царским картушем с частью титула Пиопи I (VI династия): «Любимый Обеими Землями, царь Верхнего и Нижнего Египта, сын Хатхор, правительницы Дендеры, Пиопи».

snefru.jpg.edd80f37866d11d2d3c403f14fc48

Главная проблема заключается в выяснении того, как эти изделия попали в Северную Сирию. На этот счет существует ряд гипотез:

- через Библ оказались в Сирии в результате торговли.

- Сосуды попали в Эблу в качестве военной добычи после конфликта с городом – портом.

- Посредством прямой связи Египта и Эблы, как центра лесозаготовки, производства шелка, обработки и сортировки лазурита.

Puti_iz_Egipta_v_Siriyu.thumb.PNG.901a77

Обнаружение фрагментов сосудов Пиопи I и Хефрена, разделяемых двумя столетиями, в царском дворце Эблы, может означать, что они хранились как особо древние изделия, ценность которых определялась дороговизной чужеземного камня и/или подарками известного правителя древнего мира. В случае их происхождения из Библа, можно предположить, что сосуды Хефрена могли хранится в Библе до времени Пиопи I, а затем попали в Эблу в результате торгового обмена или в качестве военной добычи.

Период между кон. VI – нач. XII династии характеризуется перерывом в контактах Египта с Сирией и Палестиной. В «Поучении египетского мудреца», автор сетует на прекращение морских путешествий, доставлявших необходимые материалы для изготовления саркофагов и бальзамирования. К нач. XII династии возобновляются походы к рудникам Синая, связи с Палестиной и Сирией расширяются. Обломки статуй частных лиц из Египта, датируемые Средним царством, были найдены в палестинских поселениях Телль Эль – Аджжула, Мегиддо, Гезер. Было обнаружено подножие статуи принцессы Себекнефру XI династии, скарабеи и печати правителей XII династии Сесостриса I,

sesostris_1.jpg.6f3a2f0308ec8f145a47e48b

Сесостриса II,

sesostris2.jpg.3ea2ba3dbd852d0b4eddaf251

Сесостриса III

sesostris_3.thumb.jpg.e6166dd92c9aa655fa

и Аменемхета III.

amenemhet_3.jpg.7a19d11cd9244a590fb480e2

Присутствие фараонов и лиц царского дома времен Среднего царства особенно заметно в Сирии: в Угарите были найдены бусины Сесостриса I и два сфинкса Аменемхета III (еще один был найден близ Алеппо); в Катне - сфинкс дочери Аменемхета II; в Бейруте - сфинкс Аменемхета IV;

amenemhet_4.thumb.jpg.37ef880e38ee98ff1d

в Кафр-Джарре – сфинксы Сесостриса I и Сесостриса II.

Наиболее значимые находки были сделаны в Библе, в гробницах вельмож Абишему и Ипшемуаби, где обнаружены ларчики с именами Аменемхета II и Аменемхета IV. В безымянной гробнице найдена пектораль Аменемхета III. Свидетельством о ближневосточном присутствии в Египте Среднего царства является повесть о Синухете, Тексты проклятий, изображения азиатов на стенах гробницы в Бени-Хасане, граффити на Синае, пекторали Аменемхета III из Дахшура, биографии египетских вельмож, военные походы на территорию Палестины Сесостриса III против Сихема, клад в фундаменте храма в Тоде эпохи Аменемхета II (ювелирные изделия, чаши, слитки золота и серебра, фигурки и цилиндрические печати из лазурита с клинописными надписями).

В период XIII династии связи Египта с Палестиной не прерывались: в Иерихоне обнаружены два скарабея Хетипибра; в Телль Эль-Аджжуле – скарабей Неферхотепа I; в Библе – рельеф Неферхотепа I

neferhetep_1.jpg.89a851cea7fb3a0fbd6cc39

и скарабей Уахибра; у Баальбека – подножие статуэтки Себекхетепа IV.

sebekhotep_4.thumb.jpg.c60b758f43e820cbf

Египетские изделия, обнаруженные в Эбле, были привезены в период XIII династии. В 1978 году в слоях, относящихся к 1800-1650 гг. в «Гробнице принцессы», «Гробнице повелителя коз» и «Гробнице с цистернами» были обнаружены изделия египетских ремесленников или находящиеся под египетским влиянием. Особый интерес представляла находка из «Гробницы повелителя коз» - рукоять парадной булавы, выполненная из белого известняка, на которой было обнаружено имя фараона XIII династии Хетепибра (1771-1765 гг. до н.э), что позволили датировать и другие находки из подземелий Эблы. Этот фараон известен также по надписям на камне из Аснута в Среднем Египте и на подножии статуи из Телль Эд-Даба в восточной Дельте, которые имеет интересную особенность: в текстах он назван «сыном азиата» или «сыном крестьянина». На памятнике из Телль Эд-Даба он назван «возлюбленным Птаха-к–Югу-от-Его-Стены». В первом случае имя показывает его простонародное происхождение; второе указывает на Птаха Мемфисского и первоначально статуя должна была находиться в храме божества в древней столице, что говорит о силе фараона.

Заключительный этап XIII династии и период гиксосов представлен в Эбле скарабеем с искаженным именем Дедумеса Джеднефера и цилиндрической печатью в гиксосском стиле периода Среднего царства.

vladeniya_giksosov.PNG.55d8830ecf8eceef7

Вопрос о связях Эблы и Египта должен рассматриваться в общем контексте политической ситуации 1 пол. II тыс. до н.э, сложившейся в долине Нила и восточном Средиземноморье. На этот счет существует несколько теорий:

- У.Ф. Олбрайт считал возможным прямое господство Египта над Сирией и Палестиной в эпоху Среднего царства

olbrayt.jpg.b8e69c078d0fb234ac610f708caa

- Д.А. Уильсон и У.А. Уорд считали, что отношения носили торгово-дипломатический характер

- Д. Вейнстайн считал, что египетские изделия могли оказаться в Палестине через торговые города Библ и Угарит

- В. Хельк считал, что только именные подарки фараонов местным правителям были доставлены в эпоху Среднего царства (уже упоминавшиеся ларчики с именами Аменемхета II и Аменемхета IV из царских гробниц в Библе).  Все остальные предметы привезены гиксосами, грабившими дворцы и храмы.

giksosyi.jpg.3199196ba188b31352e6ec4c23d

Теория У.Ф. Олбрайта сомнительна, в то время, как теория В. Хелька может объяснить, почему статуя Хетепибра, посвященная храму Птаха, оказалась перенесена в столицу гиксосов в восточной Дельте. Но она не учитывает влияния Египта II тыс. до н.э на восточное Средиземноморье, что нашло отражением использовании в сирийской глиптике египетских иероглифических мотивов. В этой связи теория Д. Вейнстайна представляется более обоснованной. Библ, как и в эпоху Древнего царства, пользовался особыми привилегиями, фараоны посылали ценные дары местным правителям, носившими египетские титулы и украшавшими свои вещи египетскими надписями. Угарит также поддерживал тесные связи с египетским двором XII династии.

Т.о, прибрежные города Библ, Угарит и Бейрут распространяли египетские изделия на Ближнем Востоке. Кроме того, важную роль играли Катна и Нейраб близ Алеппо. Эбла, несмотря на уменьшение могущества по сравнению с аккадским периодом, оставалась важным центром международной торговли. Не исключено, что Египет поддерживал с этими городами прямые дипломатические отношения. Среди находок в Сирии наиболее полно представлены предметы XII династии, что свидетельствует об усилении египетской экспансии в Сирии и Палестине по мере укрепления династий Сесострисов и Аменемхетов. Дальнейшее развитие отношений в эпоху XIII династии является признаком относительной стабильности внутреннего положения в Египте.

пиопи 1.jpg


1 person likes this
Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Васильев Л. С. Происхождение древнекитайской цивилизации
      By Saygo
      Васильев Л. С. Происхождение древнекитайской цивилизации // Вопросы истории. - 1974. - № 12. - С. - 86-102.
      Китай - страна древнейшей культуры. Некоторые националистски настроенные маоистские историки открыто спекулируют в наши дни на этой древности, стремясь использовать превратно истолковываемые исторические данные в определенных политических целях. В этой связи приобретает особую актуальность вопрос о причинах заметной близости, а в некоторых отношениях и идентичности культур древнекитайского неолита (Яншао, Луншань) и бронзы (Шан-Инь) в бассейне реки Хуанхэ с аналогичными культурами западных районов Евразии, развившихся по времени ранее. Суть дела состоит в том, что древнекитайский культурный комплекс зародился позднее, но развитие его шло затем довольно быстро. За счет чего же темпы эволюции древнекитайской культуры были ускорены?
      В поисках ответа на этот вопрос исследователь неизбежно сталкивается с проблемой той роли, которую играют внешние влияния и взаимообмен культурными ценностями в истории человечества. Проблема эта не нова. Никто в принципе не может отрицать значение внешнего фактора для процесса культурной эволюции. Однако далеко не все в состоянии в полной мере его оценить. Многие рассматривают внешнее воздействие в качестве второстепенного фактора, лишь кое-что добавляющего к закономерной и обусловленной внутренними причинами эволюции. Между тем роль внешнего влияния различна на разных этапах развития любой этнокультурной общности, в тех либо иных условиях существования племени или государства. Например, уже сложившееся древнекитайское общество мало зависело от воздействий извне. Даже такие мощные иноземные культурные влияния, как буддизм, настолько перерабатывались, ассимилировались и китаизировались, что теряли свой первоначальный облик и вписывались в традиционные формы китайской культуры. Иное дело - самая глубокая древность, когда только еще закладывались основы китайской цивилизации, когда не существовало возникшей позже и казавшейся столь могущественной в своей консервативной стабильности национально-культурной традиции. В далекой древности роль внешних воздействий, будь то миграции племен, торговый обмен, военные походы или проникновение идей, могла оказаться не просто более значимой, но и в какой-то степени определяющей пути и темпы дальнейшей эволюции. Эту роль подчас удачно сравнивают с катализатором1, который резко ускоряет реакцию и без которого нередко реакция вовсе невозможна.
      Современная наука утверждает, что развитие мировой цивилизации - единый, взаимосвязанный и взаимообусловленный процесс2. Каждая, даже изолированная этнокультурная общность эволюционирует по сравнительно общим для всех законам. В то же время проявляются эти законы по-разному, хотя бы и в сходных или сравнимых условиях (природный фактор, возможности для контактов), к примеру, в Европе, Индии и Китае. Когда же обширная группа племен оказывается в изоляции, как, например, аборигены Австралии, то именно отсутствие возможности общения с внешним миром сказывается роковым образом на замедлении темпов их развития, несмотря на благоприятные природные условия. Поэтому взаимный обмен информацией - одно из условий развития человеческого общества3. Благодаря ему достижения одних становятся достоянием многих, и это резко ускоряет развитие в целом.
      Речь идет не о всякой информации. Второстепенные изобретения и новшества сотни раз могли дублироваться в разных регионах мира в обществах, находившихся примерно на одинаковой ступени развития. Но чем важнее открытие, тем менее вероятно его дублирование4. Хотя бы потому, что такого рода изобретения, как добывание огня, открытие злакового земледелия, металлургии, использование колеса, были не случайным озарением гения, а результатом тысячелетних целенаправленных поисков передовых отрядов человечества. Эти поиски требовали колоссальной затраты ума, энергии, сил и средств, и картина мира была бы весьма удручающей, если бы каждое древнее общество вело такие поиски самостоятельно и изолированно, не пользуясь информацией о достижениях других. Нет сомнения в том, что подобная информация способствовала резкому убыстрению темпов эволюции тех обществ, которые были готовы к восприятию и реализации успехов, достигнутых другими.
      Каналы информации не всегда и не везде функционировали быстро и успешно. Иногда создавались такие ситуации, при которых в различных концах Земли возникали сходные и параллельные явления, вызванные потребностями жизни, законами эволюции. Однако они, как правило, отличались своеобразием. Если же они не нивелировались рано или поздно в результате обмена информацией, то расхождения со временем могли становиться весьма значительными, что, в свою очередь, могло вести к существенным различиям в результатах5. В принципе постоянный взаимный обмен информацией в рамках если не человечества в целом, то по крайней мере крупных континентов (Старого Света, Нового Света) был естественным условием существования обществ, которые по тем или иным причинам оказались или могли оказаться в числе передовых, уже закладывавших фундамент будущей цивилизации.
      Это становится особенно наглядным при рассмотрении так называемой неолитической революции, то есть комплекса тесно связанных друг с другом важнейших нововведений (земледелие, скотоводство, керамика, оседлость и строительство, прядение и ткачество, развитые ритуалы и культы и т. д.), появление которых знаменовало собой поистине революционный скачок - переход от присваивающего хозяйства к производящему. Эта своеобразная революция, благодаря которой человек получил возможность создавать и накапливать прибавочный продукт, что явилось основой возникновения цивилизаций городского типа и древнейших государств, длилась (несколько тысячелетий (X-VI тыс. до н. э.) и протекала, по имеющимся данным, только в одном регионе (в пределах Старого Света) - в холмистых районах и предгорьях Западной Азии (Загрос, Анатолия, Палестина). Именно здесь, как об этом свидетельствуют общепризнанные ныне выводы Н. И. Вавилова6, были одомашнены дикие животные и растения7, сделаны важнейшие неолитические открытия, сложился производящий образ жизни. Затем под давлением избытка населения8 первые земледельцы и скотоводы стали расселяться в соседних районах, в частности в плодородных долинах рек Нила, Тигра, Евфрата, Инда, где и возникли в последующее время очаги первичных цивилизаций.
      В долинах Тигра, Евфрата, Нила развитый неолитический комплекс появился примерно в V тыс. до н. э., в долине Инда - чуть позже, причем большинство специалистов утверждает, что истоки индийской, месопотамской, древнеегипетской цивилизаций в конечном счете восходят к Западной Азии. Единственный, к тому же наиболее далекий, поздний и своеобразный древнейший очаг первичной цивилизации в долине одной из плодороднейших рек Евразии Хуанхэ не имеет, как может показаться на первый взгляд, прямого отношения к ближневосточной неолитической революции. Но так ли это на самом деле?
      Известно, что Яншао, первая культура земледельческого неолита в бассейне Хуанхэ, принадлежала к серии так называемых культур расписной керамики и, как и все другие культуры этой серии, генетически восходящие к той же ближневосточной зоне, была хорошо знакома со всеми достижениями неолитической революции. Яншаосцы умели выращивать злаки (в основном чумизу), занимались скотоводством (разводили свиней, приручали собак), жили в оседлых поселениях, хорошо знали неолитические орудия производства из камня, кости и дерева, были знакомы с прядением и ткачеством, с производством керамики различных типов, в том числе украшенной богатым и наполненным ритуальной символикой орнаментом и росписью. Другими словами, в бассейне Хуанхэ, как это было и в бассейнах Нила, Инда, Тигра и Евфрата, зерновое земледелие появилось в виде развитого и вполне зрелого неолитического комплекса, имевшего в качестве предыстории тысячелетия постепенной эволюции. Но если в большинстве случаев эта эволюция точно локализовалась и фиксировалась, благодаря чему истоки знаний и опыта древнейших земледельцев Египта, Двуречья или Индии являются по существу бесспорными, то в отношении истоков Яншао дело обстоит намного сложнее.
      С одной стороны, между зерновым земледельческим неолитом Яншао и аналогичными культурами Западной Азии сходство заметно и несомненно. Оно заключается в самом главном - в факте знакомства с зерновым земледелием, домашним скотоводством, в образе жизни, верованиях и представлениях, в том числе в погребальном обряде, символике и семантике росписи на керамике. Сходство здесь выражается в том, что в бассейне Хуанхэ представлен, по сути дела, тот же самый комплекс достижений развитого неолита (за очень немногими исключениями), который встречается и в бассейнах Нила, Инда, Тигра и Евфрата. Немало сходного и в деталях, причем наиболее убедительным это становится при ознакомлении с росписью на керамике, семантика и символика которой, равно как и техника, орнамент и принципы изображения у яншаосцев в основном те же, что и на Ближнем Востоке9. Не случайно после первых же находок шведским археологом И. Андерсоном стоянок типа Яншао в начале 20-х годов версия о связях с западными культурами и о некитайском происхождении Яншао получила широкое признание среди специалистов10. Не удивительно, что в те годы многим казалось, что вопрос ясен и яншаоский неолит убедительно подтверждает идею об однородности человеческой культуры. Однако более тщательное изучение яншаоского неолита показало, что он довольно существенно отличается от западноазиатского неолита.
      Во-первых, яншаосцы оказались явно выраженными монголоидами, поэтому более логично предположить их генетическую связь с китайско-монгольским палеолитом, восходящим к эпохе синантропа, а не с неолитом ближневосточной зоны. Во-вторых, наиболее явно выраженные аналогии в области росписи оказались по времени более поздними, принадлежащими лишь к эпохе Яншао в целом11. В-третьих, яншаоский неолит имел немало своеобразных черт (преобладающий вид злаков - чумиза, а не пшеница или ячмень, как на Ближнем Востоке; вид домашнего скота - свинья, а не овца или коза; вместо домов из сырцового кирпича яншаосцы строили полуземлянки каркасно-столбовой конструкции и т. д.). Все эти соображения, в том числе трудно опровергаемый тезис о том, что между Западной Азией и Хуанхэ - огромные расстояния, где пока не обнаружено никаких связующих звеньев, легли в основу позиции тех, кто решительно отвергает идею о притоке информации извне как решающем моменте генезиса китайского неолита12.
      Если к этому добавить, что в 50-е и начале 60-х годов в результате работы китайских археологов количество материалов заметно возросло (почти все эти внушительного объема материалы опубликованы на китайском языке, а для их анализа нужно немалое время и определенная специализация), то окажется неудивительным, что ныне все меньшее число синологов может квалифицированно судить о том, как же в действительности обстоит дело с яншаоским неолитом и его истоками. Китайские археологи в подавляющем большинстве склонны вообще игнорировать проблему генезиса Яншао. Позиция их примерно такова: Яншао - древнекитайская культура, возникла в самом Китае, принадлежала протокитайцам-монголоидам; как, где и когда она формировалась, неясно; но это не означает, что должно говорить о каких-то влияниях или тем более заимствованиях; напротив, яншаоский неолит возник в центре бассейна Хуанхэ и затем распространялся во все стороны, в том числе и на запад. Такая точка зрения нашла прямое отражение в ряде археологических публикаций, в частности в изданных вне Китая13. Со сторонниками ее нелегко спорить, но это не означает, что их позиция в решении вопроса о генезисе Яншао неуязвима и верна. Достаточно внимательно разобраться в печатавшихся в КНР в основном до 1965 г., то есть до начала "культурной революции", публикациях китайских археологов, в их спорах друг с другом о различных культурах, вариантах и этапах Яншао, в их интерпретации имеющегося материала, достаточно посмотреть на все это непредвзятым взглядом с учетом общих закономерностей эволюции мировой цивилизации, чтобы вопрос о генезисе китайской цивилизации, в частности Яншао, предстал в ином свете. При этом важно заметить, что обильные материалы археологических публикаций 50-х-60-х годов убедительно подкрепляют уже высказанную выше общую идею о роли внешней информации в ускорении темпов развития.
      Итак, как же возникла культура Яншао? Один из немногих исследователей, который во всеоружии современных знаний задается этим вопросом, Чжан Гуан-чжи, в поисках ответа на него потратил немало сил и времени, но не сумел добиться заметного результата. Так, тезис Чжан Гуан-чжи, что развитому неолиту Яншао должен был предшествовать более примитивный неолитический (даже субнеолитический, то есть знакомый лишь с отдельными достижениями неолита и незнакомый с другими, в том числе важнейшими, например, с зерновым земледелием) горизонт, в целом не вызывает сомнений. Такой древнейший субнеолитический пласт фиксируется в сибирско-монгольском и юго-восточноазиатском регионах, причем (особенно в Юго-Восточной Азии) задолго до Яншао. Но вблизи бассейна Хуанхэ следов этого горизонта археологи пока не обнаружили. Другой тезис Чжана Гуан-чжи - о самостоятельной неолитической революции, которая должна была протекать где-то в бассейне Хуанхэ или поблизости от него, явно повисает в воздухе. И не только потому, что следов такого рода революции, на которую в ближневосточной зоне ушли долгие тысячелетия и которая отнюдь не может быть иголкой в стоге сена, здесь пока нет. Причина еще и в том, что никакая эволюция субнеолита сибирско-монгольского или юго-восточноазиатского типа не могла бы привести к неолитическому комплексу Яншао без получения недостающей информации извне. В какой-то степени это ощущает и сам Чжан Гуан-чжи, который допускает возможность импульса извне, хотя и считает его роль незначительной, представляющей "чисто академический интерес"14.
      Между тем этот импульс означает нечто большее, чем полагает Чжан Гуан-чжи. Функции его едва ли свелись к тому, что он познакомил протояншаосцев "с идеей производства пищи", хотя само по себе это имеет далеко не "чисто академический интерес". По сути дела, вопрос сводится к тому, что определенный комплекс вполне развитых неолитических достижений оказался каким-то образом известен протояншаосцам, жившим в то время скорее всего еще не в бассейне Хуанхэ и в культурном отношении стоявших на уровне субнеолитических племен горизонта шнуровой керамики сибирско-монгольского или юго-восточноазиатского типа. Именно в результате этого плодотворного синтеза не понадобилось никакой многотысячелетней неолитической революции, а обогатившиеся за счет заимствования извне протояншаосцы начали осваивать и заселять бассейн Хуанхэ. Но где и когда произошел такой синтез?
      Земледельческий неолит расписной керамики в бассейне Хуанхэ представлен многими сотнями стоянок, которые примерно поровну распределяются между двумя основными зонами - западной, ганьсуйской, и центральной, шэньси- хэнаньской. Стоянки, как правило, однослойны и тонки (в среднем 1,5 - 2 м), что соответствует приблизительно полутора-двум сотням лет обитания, причем несколько более мощные (до 5 - 7 м), в том числе двух- и трехслойные, встречаются преимущественно на западе, в ганьсуйской зоне, где неолит расписной керамики просуществовал дольше. Древнекитайский неолит в центральной зоне имеет два основных варианта - Баньпо и Мяодигоу, разница между которыми сводится к тому, что в Баньпо расписной керамики меньше, а роспись более скудна и элементарна по сравнению с Мяодигоу15. Вопрос о соотношении обоих вариантов не решен16, но наиболее заслуживающей внимания представляется точка зрения Ши Син-бана и Су Бинци о том, что оба варианта существовали скорее всего параллельно17. Впрочем, в любом случае это еще не решает вопроса о генезисе Баньпо и Мяодигоу. В центральной зоне нет следов дояншаоского неолита, из которого можно было бы вывести и Баньпо, и Мяодигоу, а друг из друга эти варианты с их различным стилем и рисунками явно не выводятся. Зато истоки обоих этих вариантов можно обнаружить в западной зоне Яншао. Но китайские археологи в своих нескончаемых спорах по вопросу о соотношении Баньпо и Мяодигоу обходят это молчанием. Более того, они неустанно говорят о первичности центральной зоны Яншао по отношению к западной и тем самым как бы заранее отвергают возможность какой-либо иной постановки вопроса.
      В ганьсуйской зоне яншаоские стоянки распадаются на западную и восточную субзоны. При этом в первой преобладают стоянки типа ганьсуйского Яншао (Мацзяяо), во второй фиксируются стоянки типа "Яншао в Ганьсу", близкие к Яншао центральной зоны. Китайские археологи отметили закономерность: ближе к стыку между субзонами (междуречье Вэйхэ и Таохэ) стоянки Яншао имели сильную примесь Мацзяяо, а Мацзяяо - Яншао, тогда как более или менее "чистые" стоянки типа Мацзяяо или Яншао тяготели соответственно к западному и восточному краям зоны18. Другими словами, обе культуры как бы смешивались друг с другом и, чем ближе к стыку, тем интенсивнее. Казалось бы, отсюда должен следовать вывод об одновременности столь явно взаимодействовавших друг с другом родственных культур.
      Однако китайские археологи заранее исходят из того, что культура Яншао предваряет культуру Мацзяяо, и это ставит их в сложное положение. В своем стремлении отстоять первичность Яншао они опираются на данные стоянки Вацзяпин в Ганьсу, где верхний слой более или менее "чистого" Мацзяяо перекрывает нижний смешанный ("Яншао в Ганьсу" с примесью Мацзяяо)19. Этот факт, несмотря на свою единичность, не только не был поставлен под сомнение или признан случайным, но, напротив, был воспринят в качестве убедительного доказательства первичности Яншао вообще, а также первичности Яншао и в центральной зоне, откуда китайские археологи выводят "Яншао в Ганьсу". При этом, однако, как-то забывается, что, несмотря на всю свою "первичность", культура "Яншао в Ганьсу" все-таки смешивалась с культурой Мацзяяо, то есть практически они существовали одновременно. Заметим, что тезис о смешении этих культур выдвинули сами китайские археологи, причем в смешанных яншао-мацзяяоских стоянках действительно фиксируется смешение элементов Яншао и Мацзяяо, а не трансформация первых во вторые. Значит, были две разные культуры, родственные друг с другом, и они взаимодействовали. Как это принято считать в китайской литературе, Яншао появилась из центральной зоны. Но каково же тогда происхождение взаимодействовавшей с нею Мацзяяо?
      Если принять версию о приоритете Яншао центральной зоны, создается заколдованный круг: в самой центральной зоне происхождение обоих вариантов, Баньпо и Мяодигоу, неясно; не выяснено и происхождение Мацзяяо в ганьсуйской зоне. Четко вырисовывается одно: культура "Яншао в Ганьсу" пришла из центра, а это для китайских археологов самое главное. Подкреплению данного тезиса служат и опубликованные в 1972 г. в Китае первые результаты радиокарбонного анализа: 5600-6080 лет тому назад (±150) для Баньпо и 4150 - для Мацзяяо20. Другими словами, хронологический разрыв между Баньпо и Мацзяяо, то есть между Яншао центральной зоны и "Яншао в Ганьсу", оказался равным 1,5 - 2 тысячелетиям. Напомним, что даже в лабораториях с гораздо большим опытом при радиокарбонном анализе ошибки (причем ошибки в масштабах тысячелетий) встречаются довольно часто21. Можно, конечно, понять преувеличенный разрыв между явно родственными и к тому же взаимодействовавшими друг с другом культурами, располагавшимися по соседству (разделенными едва ли 200 - 300 км по хорошему пути вдоль р. Вэй), и иначе - как стремление по возможности убедительнее доказать первичность культуры центральной зоны. Но это-то и вызывает сомнения. Разрыв явно невероятный, он сам нуждается в объяснении и ничего не проясняет.
      Можно, однако, взглянуть на приведенные факты и с несколько иных позиций, обратив внимание на те обстоятельства, которым китайские археологи обычно не придают особого значения. Прежде всего отметим, что в Ганьсу в отличие от центральной зоны не зафиксировано вариантов типа Баньпо или Мяодигоу в культурах собственно Яншао. А ведь если бы ганьсуйская зона была вторичной, то эти варианты неизбежно должны были бы себя каким-то образом проявить. Между тем в яншаоских стоянках Ганьсу фиксируются черты обоих вариантов в виде недифференцированного целого. Далее, между вариантом Мяодигоу в центральной зоне и ганьсуйским Яншао археологи нашли определенное сходство22, а это примечательно, если напомнить, что в самой центральной зоне истоки варианта Мяодигоу пока не прослеживаются. Все это вкупе с противоречиями, связанными с вопросом о взаимодействии Яншао и Мацзяяо в Ганьсу, о которых уже упоминалось, дает основание пересмотреть ставшую столь привычной для китайских археологов презумпцию первичности центральной зоны и выдвинуть новую интерпретацию накопленных археологией фактов.
      Предположим, что Мацзяяо и собственно Яншао, которые будто бы смешивались друг с другом в Ганьсу, есть на самом деле не две вступавшие во взаимодействие различные культуры, а два родственных варианта, уходящие корнями к общему истоку в центре ганьсуйской зоны и расходящиеся к ее полюсам, на запад и на восток от междуречья Таохэ и Вэйхэ. Формально это вполне оправданно: деление на Яншао и Мацзяяо, введенное в 40-е годы И. Андерсоном, условно, а родство этих культур несомненно. С чисто же археологической точки зрения это не только приемлемо, но даже предпочтительно: исчезают противоречия, связанные с проблемой генезиса Мацзяяо и смешения собственно Яншао с неизвестно откуда взявшейся и заведомо будто бы более поздней культурой Мацзяяо; разрешается проблема Мяодигоу, уходящей корнями в Ганьсу; наконец, проясняется и проблема генезиса Баньпо, которая для центральной зоны пока тоже не решена. Единственное, что противоречит выдвигаемому предположению (кроме оставленных нами пока в стороне данных радиокарбонного анализа), это принятая исследователями трактовка стоянки Вацзяпин. Однако более внимательная оценка всех данных, уточняющая характер слоев, фактически снимает и это противоречие: ведь верхний слой ("чистое" Мацзяяо) стоянки перекрывает нижний, смешанный, характерный именно для стыкового района верховьев Вэйхэ, о чем пишет сам автор публикации23. Другими словами, данные из Вацзяпин подкрепляют вывод о том, что в центре ганьсуйской зоны ранее существовала некая смешанная пракультура протояншао-мацзяяоского типа. Имеющийся археологический материал дает основание полагать, что двигавшиеся на восток вдоль Вэйхэ потомки одной из ветвей этой пракультуры приобретали постепенно те культурные признаки, которые стали характерными сначала для "Яншао в Ганьсу" (недифференцированное собственно Яншао с небольшим количеством признаков Мацзяяо), а затем, по мере удаления, - для Яншао центральной зоны с ее уже выделившимися основными вариантами Баньпо и Мяодигоу. Другая ветвь потомков пракультуры, двигаясь на запад, привела со временем к формированию более или менее "чистого" Мацзяяо, слой которого и оказался напластованным на ранний слой смешанной пракультуры в Вацзяпин.
      В ходе этого раздвоения смешанной пракультуры и возникли вначале варианты Мацзяяо и "Яншао в Ганьсу", а затем и вся культура Яншао центральной зоны (основные стоянки которой, в том числе Баньпо и Мяодигоу, находят аналогии в Ганьсу). В этом случае легко объяснить не только отсутствие следов добаньпоского и домяодигоуского земледельческого неолита в центральной зоне, но и недифференцированность "Яншао в Ганьсу", и близость последнего к Мацзяяо, и даже тяготение наиболее смешанных стоянок яншао-мацзяяоского типа к определенному центру в междуречье Таохэ и Вэйхэ. Неясным остается лишь один вопрос: откуда же появилась эта пракультура? Если первые следы китайского земледельческого неолита фиксируются не в центре Хуанхэ, а близ ее истоков (на крайнем западе собственно Китая), то поиски специалистами аналогий и возможных истоков Яншао на западе закономерны и оправданны24. Открытие же в пригималайской Индии специфической субнеолитической культуры охотников и собирателей типа Бурзахом (близ Сринагара), явно бывшей выплеском монголоидной сибирско-северокитайской зоны раннего неолита, позволяет предположить, что коль скоро культура такого типа, преодолев мощные горные хребты, оказалась в Индии, то это означает, что подобные хребты были проходимы и до III тыс. до н. э., которым датируются ранние слои Бурзахом25.
      По-видимому, спорадические контакты охотников и собирателей субнеолита типа Бурзахом с земледельцами развитого неолита, мигрировавшими в поисках новых земель где-то в районе Северной Индии или Афганистана, могли способствовать накоплению информации у местных племен, даже заимствованию основных идей и принципов доместикации - одомашнивания злаков и скота, а также знакомства с расписной керамикой и т. п. Стоит обратить внимание и на то, что изготовлением такой керамики занимались женщины, которых в случае столкновения обычно брали в плен и включали в состав племени-победителя. Если же мигрировавшее в ходе постоянных перемещений племя уже обогатившихся информацией и подготовленных к переходу к земледелию собирателей и охотников оказывалось в более или менее благоприятных районах предгорий, где оно могло найти условия для перехода к оседло-земледельческому образу жизни, для доместикации каких-то новых злаков (чумиза) и видов скота (свинья), оно могло преодолеть тысячелетия неолитической революции за несколько веков. После этого какая-то группа потомков этого племени могла, двигаясь в поисках новых земель, появиться в конечном счете в междуречье Таохэ и Вэйхэ и отсюда начать освоение бассейна Хуанхэ.
      Вот гипотетическая реконструкция возможного процесса. Преимущества ее состоят в том, что она, во-первых, учитывает и включает в определенную систему все известные археологам факты; во-вторых, позволяет разрешить те противоречия, о которых упоминалось выше; наконец, эта гипотеза дает возможность поставить проблему генезиса китайского земледельческого неолита на реальную почву и объяснить как факты несомненной общности Яншао с другими культурами расписной керамики Евразии, так и причины существенных его отличий от всех них, причем необходимо подчеркнуть, что возникший в ходе сложного этнокультурного синтеза неолит Яншао был именно китайской культурой, а насельники его - первыми и бесспорными протокитайцами.
      На смену недолговечной культуре Яншао в бассейне Хуанхэ на рубеже III-II тыс. до н. э. пришел луншаноидный горизонт черно-серой керамики, распространившейся затем и к югу от Хуанхэ. Хотя культура Луншань формировалась в основном на базе Яншао, она имела и существенные отличия. Ей были знакомы окультуренные в Западной Азии злаки (пшеница, ячмень, просо), выведенные там же породы домашнего скота (бык, баран), новые типы сосудов (в том числе трипод "ли" на полых ножках в форме вымени), гончарный круг и практика скапулимантии (гадание на костях животных). Есть основания полагать, что в процессе генезиса Луншань, как и в случае с Яншао, сыграли роль и внешние компоненты. Эта новая культура также была результатом сложного процесса синтеза разных элементов.
      По мере распространения земледелия на периферии ближневосточной зоны, особенно в степной полосе к северу от нее, в мало приспособленных для земледелия условиях, в III тыс. до н. э. сложилась группа скотоводческих неолитических племен26, которые не только активно перемещались на огромной территории от Причерноморья до Монголии, но и постоянно вбирали в себя все новые племена субнеолитических охотников и собирателей, в том числе обитавших в восточной части этой зоны монголоидов. В ходе этого процесса неоскотоводческие племена к северу от Хуанхэ могли приобрести те культурные элементы (одомашнивание рогатого скота, знакомство с гончарным кругом и связанное с ним изготовление нерасписной черно-серой посуды, ставшей объектом производства специалистов-ремесленников, а также характерная для скотоводов скапулимантия и сосуды типа "ли"), которые затем стали достоянием Луншань. Видимо, именно взаимодействие племен этого типа с земледельцами-яншаосцами и привело к формированию луншаньского культурного комплекса, начальным этапом существования которого следует вероятнее всего считать культуру Цицзя в Ганьсу.
      Эта культура характеризовалась почти полным, отсутствием расписной керамики (вследствие чего Андерсон ошибочно датировал ее дояншаоским временем) и преобладанием грубого керамического инвентаря различных оттенков, от коричнево-красноватого и черного до серого и белого. Керамика Цицзя, восходящая большинством форм к Яншао, отличается не столько обилием новых типов (например, трипод "ли"), сколько иной орнаментацией: преобладали шнуровой и гребенчатый орнаменты, а также лощение тонкостенных сосудов. По-видимому, для лощения использовался гончарный круг, который для выделки сосудов, возможно, и не применялся. Каменный инвентарь Цицзя напоминает яншаоский, но здесь встречаются и ножи типично луншаньской серповидно-полулунной формы. Строения - яншаоского типа, но с известковой обмазкой стен, что характерно для Луншань. Цицзясцы разводили рогатый скот, знали скапулимантию, изготовляли мелкие поделки из меди, бывшие, видимо, предметами импорта или изделиями из самородного металла27. Итак, культурный облик Цицзя позволяет заключить, что складывавшаяся в Ганьсу на яншао-мацзяяоской основе культура получила важнейшие свои новшества (рогатый скот, гончарный круг, новые приемы обработки керамики, знакомство с металлом) извне, скорее всего благодаря контактам со скотоводческой периферией к северу и северо-западу от Ганьсу.
      В центральной зоне тоже шел процесс культурной трансформации Яншао: в переходной культуре типа Мяодигоу-II преобладает уже серая и красноватая шнуровая керамика, появляются каменные ножи полулунной формы, известковая обмазка стен и др., хотя неясно, появлялись ли эти нововведения в результате только спонтанной эволюции или здесь имело место взаимодействие с Цицзя. Однако в любом случае тип Мяодигоу-II был переходным, на базе которого сформировались местные модификации развитого Луншаня, шэньсийская и хэнаньская. Более восточный, хэнаньский вариант отличает знакомство с гончарным кругом и черной лощеной керамикой; трипод "ли" для него не характерен, нет следов того, что разводили рогатый скот и была известна скапулимантия. Более западному и соседнему с Цицзя шэньсийскому варианту свойственно хорошее знакомство с рогатым скотом, скапулимантиеи и триподом "ли", но черная керамика и гончарный круг играют в нем незначительную роль28.
      Иными словами, шэньсийский вариант как в культурном, так и в географическом плане стоит как бы посредине между ганьсуйским Ци-цзя и хэнаньским Луншанем. Если расположить все варианты в одну линию, то окажется, что (при практически равной интенсивности археологического изучения Ганьсу, Шэньси и Хэнани) они связаны определенной закономерностью: богато представленная сотнями стоянок западная Цицзя сменяется на востоке менее представительными (самое большее - десятки стоянок) вариантами; от обладавшей мощным культурным комплексом Цицзя наблюдается переход к более скромной сумме все тех же признаков в Шэньси (нет гребенчатой и белой керамики, меди) и еще более скудному их набору в Хэнани (нет рогатого скота, отсутствует скапулимантия, почти нет сосудов "ли"). Уменьшение суммы одних и тех же принципиально важных нововведений луншаноидного горизонта с запада на восток наводит на мысль, что именно в этом направлении шел поток культурных влияний. Однако сама по себе сумма нововведений определяет далеко не все: хэнаньский вариант с его широким применением гончарного круга и обилием черной тонкой лощеной керамики по уровню развития явно превосходил шэньсийский. На базе хэнаньского Луншаня сложился на востоке Китая, в Шаньдуне, баотоуский вариант, хотя ряд специалистов считает, что в процессе генезиса этого варианта, на основе которого со временем появился поздний "классический" (чэнцзыяйский) Луншань, свое влияние оказали и другие культуры луншаноидного горизонта, в частности южная Цинляньган-Люлинь29.
      Южнолуншаноидные культуры Цюйцзялин и Цинляньган тоже, видимо, сложились на базе Яншао. Им были известны основные культурные признаки Луншаня (черная лощеная керамика, гончарный круг и др.), но имелся также ряд специфических черт, например, знакомство с рисосеянием, со своеобразной росписью на сосудах и вычурными формами сосудов "доу" (рюмкообразные на тонком высоком поддоне) и триподов "дин" (котелки на трех тонких длинных сплющенных пальцеобразных ножках)30. Если добавить знакомство южнолуншаноидных культур с чайникообразными сосудами, не встречавшимися в Яншао и Луншань, но хорошо известными по расписной керамике Декана, то проблема еще одной линии возможных культурных контактов внутри южно-азиатской рисосеющей зоны осложнит и без того запутанный вопрос о генезисе этих культур. Как бы там ни было, вопрос о генезисе Цюйцзялин и Цинляньган остается пока неясным31. Можно предположить, что развитие южнолуншаноидных культур Цюйцзялин и Цинляньган происходило параллельно с формированием различных вариантов развитого Луншаня в бассейне Хуанхэ и что основное направление культурного влияния на юге также шло скорее всего в направлении с запада на восток, ибо на востоке, чуть южнее Шаньдуна, фиксируются наиболее поздние и развитые варианты цюйцзялинско-цинляньганского культурного типа, например, Люлинь. Эти два параллельных и одновременных потока культурных влияний луншаноидного типа встретились где-то в районе Шаньдуна, а результатом их взаимодействия явился баотоуский (а затем и "классический") вариант позднего Луншаня, на котором практически закончила свою эволюцию эта культура.
      Луншаньско-луншаноидный неолит черно-серой керамики во всех своих модификациях привел к распространению земледелия на большей части территории собственно Китая, причем расцвет земледельческого неолита и производящего хозяйства заложил фундамент для возникновения в бассейне Хуанхэ цивилизации городского типа. Первичный очаг такого рода цивилизации появился в Китае в эпоху Инь, примерно в середине II тыс. до н. э., то есть на два-три тысячелетия позже того, как аналогичные очаги возникли в Египте или Месопотамии. Позднейшая китайская историографическая традиция описывает иньцев как легкое на подъем племя, спорадически менявшее места своего обитания, знакомое с земледелием и скотоводством, металлургией и письменностью, почитавшее свои запряженные лошадьми боевые колесницы и верховное божество - первопредка Шанди. В наши дни эта традиция получила подкрепление в ходе археологических раскопок иньских городищ (Аньян и Чжэнчжоу) и стоянок с их дворцами и хижинами, городскими стенами и ремесленными мастерскими, бронзовыми сосудами и гадательными костями с надписями. Были раскопаны и пышные гробницы-мавзолеи иньских правителей - ванов, погребенных вместе с роскошной утварью, богатым оружием и сотнями людей. Археологи обнаружили высокоразвитую культуру, разительно отличавшуюся от ее примитивных неолитических предшественников. Естественно, перед специалистами встал вопрос о ее истоках и связях.
      Не подлежит сомнению, что немалое количество культурных признаков Инь выросло на местной, яншао-луншаньской неолитической почве32. Вместе с тем ряд важнейших признаков (металлургия, колесницы, бронзовое оружие, техника крупного строительства, развитое искусство, письменность) резко противостоят всему, что знакомо китайскому неолиту. Степень развития этих элементов иньской культуры ставит под сомнение предположение о появлении их в зародышевой форме на местной основе и последующем постепенном развитии, ибо на все это необходимы тысячелетия эволюции. Ускорить же темпы эволюции мог лишь интенсивный приток информации извне. Это видно на примере всех существенных нововведений Инь, начиная с бронзы. Изучение первоклассных иньских бронз показало, что они имеют особенности в технике применения и технологии изготовления, в химическом составе и принципах отливки сосудов (многосекционные составные керамические формы в отличие от характерного для других древних центров металлургии использования форм по принципу "утраченного воска"). Здесь, безусловно, сказался многовековой опыт китайских гончаров: не случайно иньские бронзовые сосуды были копиями яншао-луншаньской керамики. Но всего этого явно недостаточно для того, чтобы утверждать, будто иньская металлургия полностью автохтонна33. Специалисты, не ограничивавшие круг своих интересов одной лишь иньской металлургией, обращают внимание на общие закономерности распространения информации о металлургии, по отношению к которым иньские особенности суть лишь второстепенные частности34.
      Этот вывод убедительно подкрепляется анализом иньского бронзового оружия. Иньское оружие, утварь, украшения из бронзы имеют бесспорные параллели и аналогии в культурах степной полосы к северу от Западной Азии и бассейна Хуанхэ. Характер связей не вполне ясен и вызывает противоречивые оценки35. Но сравнительное изучение иньского оружия показало, что некоторые типы его, прежде всего с полостной рукоятью, не могли появиться в самом Китае на базе местных каменных прототипов, тогда как наличие аналогов и предково-переходных форм таких типов в других районах Евразии" свидетельствует о том, что они были заимствованы извне в готовом виде36. Это относится и к группе изделий так называемого звериного стиля.
      Еще более бесспорны аналогии между иньскими и западноазиатскими колесницами. О случайных совпадениях здесь не может быть и речи, тем более что ни примитивной повозки как переходного этапа, ни одомашненной лошади китайский неолит не знал. Зато культ лошади и боевой колесницы, использовавшейся в качестве главного вида вооружения и высоко ценившейся иньцами, до мелочей напоминает аналогичный культ у ряда западноазиатских народов хурритско-митаннийской и индоевропейской группы. Но между Западной Азией и иньским Китаем - тысячи километров пути, на котором следов колесницы почти не обнаружено, если не считать одного исключения. Речь идет о карасукской культуре Южной Сибири, бронзовый инвентарь которой напоминает иньский, что было отмечено многими исследователями, изучавшими вопрос о культурных контактах между иньцами и карасукцами. Среди бронзовых вещей карасукцев встречаются загадочные "предметы неизвестного назначения" типа ярма-валька. Эти предметы - прямоугольные пластины, концы которых изгибались в виде дуг и украшались бубенчиками либо навершиями в "зверином стиле", чаще всего в виде конских голов, были уменьшенными копиями иньских, служивших, видимо, для крепления постромок в колеснице. (Имеются, правда, и другие объяснения их применения в снаряжении колесницы и колесничего37.) Напрашивается вывод, что предки карасукцев были знакомы с колесницами, но предали этот вид вооружения забвению, сохранив в качестве воспоминания о прошлом миниатюрные изделия поистине "неизвестного назначения", использовавшиеся скорее всего в культовой сфере. Таким образом, карасукскую культуру можно трактовать как косвенное указание на направление культурных связей, благодаря которым предки иньцев могли познакомиться с колесницами, а следовательно и с лошадьми, многими видами оружия и утвари.
      Заслуживает внимания зодчество иньцев, умевших возводить мощные городские стены, дворцы и мавзолеи с использованием утрамбованного фундамента и сложной техники переплетения потолочных перекрытий, опиравшихся на несущие столбы-колонны по периметру здания. Строительно- архитектурная практика иньцев столь же резко контрастировала с аналогичной практикой яншаосцев или луншаньцев, как великолепные иньские бронзы - с керамикой или каменными орудиями неолита. Это особенно заметно при ознакомлении с мавзолеями-гигантскими крестообразными в плане ямами с центральной камерой для гроба и с четырьмя боковыми камерами (с проходами- выходами на поверхность), в которых располагали погребенных с покойником людей и изделия. Китайские археологи, раскопав эти гробницы, сравнивали их прежде всего с царскими гробницами Ура, где также открыто множество погребенных с покойником людей. Разумеется, из этого не следует, что с подобного рода кровавой практикой иньцы познакомились именно в Уре. Это означает лишь то, что и иньские, и урские правители имели сходные представления о загробном мире и обладали примерно одинаковыми возможностями для реализации этих представлений. Что касается причин такого сходства (в конечном счете ведь не все правители поступали подобным образом: практике насильственного умерщвления при похоронах не следовали ни фараоны, ни многие другие восточные деспоты), то здесь также многое свидетельствует о наличии определенных культурно-генетических контактов.
      Примерно о такого же рода связях говорят и некоторые культурные элементы Инь. Иньское искусство совершенно. Это великолепно выделанные бронзовые сосуды и фигурки в рельефном исполнении, с поразительным по совершенству орнаментом; хорошая круглая каменная скульптура, затейливые узоры на камне и кости, поделки из нефрита и т. д. Иньские изделия занимают почетное место в музеях мира. Среди иньской пластики и в рельефном орнаменте особым вниманием пользуются изделия в "зверином стиле", стиле весьма специфичном. Для него характерно изображение некоторых зверей в динамической позе, что совсем несхоже с обычными изображениями животных, например, в древнекитайском неолите38. Для иньского искусства характерны также ажурная резьба по кости и дереву, резной и аппликативный орнамент на керамике, во многом дублирующий орнамент на бронзовых сосудах и отличный от луншаньского и яншаоского. Необходимо отметить новые мотивы и типы орнамента и рисунка. Обычно центральное место в иньском орнаменте занимала маска тао-те - изображение монстра с огромными круглыми глазами, мощными разветвленными рогами, изредка также с большим ртом, носом и туловищем зверя, дракона или даже человека39. Рядом с ним изображались животные, змеи, драконы, цикады, рыбы, затейливые спирали и зигзаги. Изредка встречались и человеческие лица, обычно выполнявшиеся в строго реалистической манере и убедительно свидетельствующие о том, что иньцам были знакомы различные расовые типы, включая лица с явно выраженными негро-австралоидными и европеидными признаками40.
      Несколько слов - о календаре и письменности. О том, что календарно-астрономические и астрологические представления древних китайцев совпадали с аналогичными представлениями других древних народов - индийцев, вавилонян и халдеев, писали многие исследователи, при этом некоторые исходили из возможного факта заимствования китайцами соответствующих представлений, например, 12 знаков Зодиака или 12- и 60-ричных циклов41. Сходство здесь неоспоримое. К тому же более позднее формирование китайского очага цивилизации дает основание для подобного рода выводов. Сложнее обстоит дело с языком и письменностью. Многие авторы отстаивали в свое время тезис об автохтонности китайского письма42. Современные китайские специалисты пытаются обосновать этот тезис с помощью анализа иньских знаков и более древних граффити эпохи неолита43. Но это сравнение мало эффективно: древние граффити резко отличны от аньянского письма, которое имеет гораздо больше сходства с шумерскими иероглифами44. Однако эта проблема по-прежнему остается нерешенной. Новый свет на нее может пролить лингвистический анализ, в частности попытки сопоставления иньских слов с древними индоевропейскими. Эти сопоставления стали возможны только после появления реконструкции древнекитайского языка, предложенной Б. Карлгреном45. Основываясь на этой реконструкции, синологи и лингвисты ставили вопрос о наличии в древнекитайском языке звучаний, близких к звучанию индоевропейских древних слов46. Количество таких аналогий исчислялось сотнями, хотя выводы предложивших их ученых - Я. Уленбрука и Т. Улвинга - пока, естественно, крайне осторожны.
      Многое из сказанного выше на первый взгляд может показаться непривычным: как это так, Китай и индоевропейцы?! Могут вызвать и вызывают сомнения параллели и аналогии в сфере металлургии, строительства, искусства, даже такие бесспорные аналогии, как в случае с колесницей. Следует, однако, обратить пристальное внимание на то, что таких совпадений, пусть невероятных, оказывается слишком много для простой случайности. Взятые вместе, в сочетании друг с другом, они образуют довольно внушительный культурный комплекс, корни которого ведут, по меньшей мере частично, в сторону от Китая. Но как же все это в конце концов стало достоянием цивилизации Инь? Вопрос сложен, а ответ на него, даже с учетом новых археологических открытий 50-х-60-х годов, можно дать пока лишь в гипотетической форме. Новые раскопки в районе Чжэнчжоу (Эрлиган, Лодамяо) и Эрлитоу поставили вопрос об этапах развития Инь на более или менее реальную основу. Чжэнчжоу ский этап, предшествовавший аньянскому, можно подразделить на стадии: Лодамяо, Эрлитоу, Эрлиган. Они демонстрируют постепенное нарастание нового качества в рамках эволюции от Луншань к раннему Инь. Так, в стоянках типа Лодамяо иньских признаков еще мало: это в основном новый тип керамики с резным и аппликативным орнаментом47. В Эрлитоу появляются мелкие поделки из бронзы (нож, шило, наконечник, колокольчик), хотя следов литья, по сути дела, не обнаружено. Керамика - типично иньская не только по форме (встречаются тетраподы, неизвестные в неолитическом Китае) и орнаменту, но и по рисунку (сложные рельефные композиции с драконами и маской тао-те). Явно выражен и типично иньский метод строительства путем уплотнения земли в деревянных дощатых рамках ("хан-ту"). Этим методом возводились фундаменты строений48. Эрлиган, если оставить в стороне разницу в масштабах (это крупное городище со стеной и мастерскими), имело единственное принципиальное отличие от Эрлитоу - развитое бронзолитейное производство с отливкой сосудов, сходных с аньянскими, и оружия, в том числе полостного, - кельтов андроновско-турбинского типа49 .
      Таким образом, линия Лодамяо-Эрлитоу-Эрлиган представляет собой эволюционировавший на местной неолитической базе раннеиньский комплекс, включавший в себя элементы, о происхождении которых мало что можно сказать. Но если даже предположить, что все это, включая развитое бронзолитейное производство, сложилось в самом Китае при минимальной роли информации извне, скажем, при посредстве появившихся в бассейне Хуанхэ странствующих кузнецов50, то раннеиньский чжэнчжоуский комплекс в целом все же резко противостоит чуть более позднему аньянскому, где фиксируются неизвестные раннеиньскому комплексу развитая письменность, боевые колесницы, крупные мавзолеи с сотнями погребенных, дворцы, "звериный стиль", великолепная каменная скульптура, костяная резьба и т. д. Другими словами, если даже позднеиньский аньянский комплекс вырос из раннеиньского чжэнчжоуского, одной этой базы для него было явно недостаточно. В процессе генезиса аньянского комплекса, который только и можно считать очагом цивилизации в полном смысле этого слова, должен был принять участие еще какой-то этнокультурный компонент, видимо, родственный карасукскому. Как, где и когда произошел синтез местной, чжэн-чжоуской основы с появившимися извне элементами, характерными только для аньянского комплекса, пока неясно, хотя можно предположить, что здесь сыграли свою роль передвижения по степному поясу владевших колесницами племен типа гиксосов, касситов или ариев51.
      Все это не означает, что китайская цивилизация была привнесена откуда-то извне. Нельзя забывать, что гипотетический культурный поток, взаимодействие которого с местной основой привело к формированию древнекитайского очага цивилизации, смог реализовать свои потенции именно в бассейне Хуанхэ, а не где-либо еще, ибо для активного творческого восприятия информации нужны были достаточно благоприятные условия. Эти условия и были заложены усилиями поколений протокитайцев эпохи неолита, действовавших в оптимальной для расцвета земледельческой культуры обстановке. Иньцы же с их явно неоднородным происхождением и различными этнокультурными связями сумели лишь укрепиться на этом фундаменте и дать толчок дальнейшей эволюции древнекитайского общества. Это общество, восприняв от протокитайцев и иньцев их культурные потенции, как созданные веками их собственного развития, так и заимствованные извне по каналам мировой информации, - начало затем развиваться в основном по своим внутренним законам. Роль контактов с течением времени становилась менее значимой, а собственный потенциал - более весомым, что и позволяло ему сравнительно легко "переваривать" заимствованные в дальнейшем нововведения, приспосабливая их к специфике устоявшейся китайской цивилизации.
      На протяжении тысячелетий усиливалась специфика Китая, и он превратился в своего рода символ нерушимой стабильности и самобытности. Китайские же (быть может, китаизированные) имена древнейших мудрецов и правителей лишь укрепляли уверенность в том, что Китай с глубочайшей древности был очагом высокой культуры и источником культурной радиации и что он в этом плане ничем и никому не обязан. Эта идея абсолютной автохтонности играет и ныне не последнюю роль в пропагандистском арсенале маоизма. Но маоизм и китайская культура - далеко не одно и то же. Эта культура действительно велика. Она имеет многовековые традиции, и никто не собирается умалять ее значение. Речь идет о том, что китайская цивилизация, как и любая другая, складывалась в процессе постоянных культурных контактов, взаимодействий и заимствований.
      Примечания
      1. См.: А. Л Монгайт. Археология и современность. М. 1963, стр. 52.
      2. См.: С. Н. Артановский. Историческое единство человечества и взаимное влияние культур. Л. 1967.
      3. Как писал Г. Чайлд, быстрота развития человечества несоизмерима с темпами эволюции органического мира благодаря способности человека учиться у соседа усваивать достижения других (V. G. ChiIde. A Prehistorian's Interpretation of Diffusion. "Independence, Convergence and Borrowing in Institutions, Thought and Art". Cambridge (Mass.). 1937, p. 4).
      4. На это обращал внимание, в частности, Р. Форбс (R. J. Forbes. Man the Maker. A History of Technology and Engineering. L. 1950, pp. 9 - 10). О том, что важнейшие изобретения были сделаны лишь однажды и затем распространялись повсюду из единого центра, писали многие специалисты (см., в частности: J. Needham. Science and Civilization in China. Vol. I. Cambridge. 1954, p. 229; H. S. Harrison. Discovery, Invention and Diffusion. "A history of Technology). Vol. Oxford. 1954, p. 64).
      5. Достаточно напомнить о том, что в юго-восточноазиатском регионе шел процесс ознакомления с примитивной шнуровой керамикой, корне- и клубнеплодным земледелием, о чем, в частности, свидетельствуют новейшие публикации археологов (W. G. Solheim II. New Directions in Southeast Asian Prehistory. "Anthropologica". N. S. Vol. XI. 1969, N 1; Chang Kwang-chih. Fengpitou, Tapengeng and the Prehistory of Taiwan. New-Haven. 1969; C. Chard. Early Radiocarbon for Pottery in Japan and Implications. "Труды" VII Международного конгресса антропологических и этнографических наук. Т. V. М. 1970). Но если в западноазиатском регионе переход к зерновому земледелию и все сопутствовавшие ему нововведения действительно оказались фундаментом дальнейшего ускоренного развития и сложения основ цивилизации, то в юго-восточноазиатском клубнеплодное земледелие так и не вышло за пределы второстепенной отрасли хозяйства, служившей лишь подспорьем основным отраслям - охоте и рыболовству, по крайней мере до знакомства народов Юго-Восточной Азии с зерновым земледелием (около III тыс. до н. э.).
      6. Н. И. Вавилов. Проблема происхождения мирового земледелия в свете современных исследований. М.-Л. 1932. Об исследованиях Вавилова и их оценке см.: O. Sauer. Agricultural Origins and Dispersals. N. Y. 1952, p. 21; R. Coulborn. The Origin of Civilized Societes. Princeton. 1959, p. 53.
      7. Подробнее см.: П. М. Жуковский. Культурные растения и их сородичи. М. 1964; C. A. Reed. Animal Domestication in the Prehistoric Near East. "Science", 1959, vol. 130, pp. 1629 - 1638; F. E. Zeuner. A History of Domesticated Animals. L. 1963.
      8. Подробнее см.: В. М. Массон. Средняя Азия и Древний Восток. М. 1964; его же. Поселение Джейтун. М. 1971.
      9. A. Bulling. The Meaning of China's Most Ancient Art. Leiden. 1952; Б. А. Рыбаков. Космогония и мифология земледельцев энеолита. "Советская археология", 1965, NN 1, 2.
      10. В основном этого мнения придерживаются западные синологи. В самом Китае к этой версии относятся сдержанно, а в последние годы - резко отрицательно.
      11. J. G. Andersson. Researches into the Prehistory of the Chinese. "Bulletin of the Museum of Far Eastern Antiquities" (BMFEA). Stockholm. 1943, N 15, pp. 287 - 291. Следует отметить, что новые открытия (стоянка Мяодигоу) значительно удревнили эти аналогии.
      12. На этой позиции стоят ныне многие специалисты в КНР. Основные ее моменты освещены в статье: М. В. Крюков. У истоков древних культур Восточной Азии. "Народы Азии и Африки", 1964, N 6.
      13. Cheng Te-k'un. Archaeology in China. Vol. 1. Prehistoric China; vol. 2. Shang China; vol. 3. Chou China. Cambridge. 1959, 1960, 1963; Chang Kwang-chih. The Archaeology of Ancient China. N. Y. 1 ed. - 1964; 2 ed. - 1968.
      14. Chang Kwang-chih. Op. cit., 1 ed. (1964), p. 54.
      15. Оба варианта детально описаны в монографиях: "Мяодигоу юй Саньлицяо" Пекин. 1959; "Сиань, Баньпо". Пекин. 1963.
      16. За приоритет Мяодигоу высказались Ань Чжи-минь ("Сиань, Баньпо"), Ян Цзянь-фан ("Критика "Мяодигоу юй Саньлицяо". "Каогу", 1961, N 4); за приоритет Баньпо - У Жу-цзо и Ян Цзи-чан ("О некоторых проблемах монографии "Мяодигоу юй Саньлицяо". "Каогу", 1961, N 1), а также У Ли, Чжан Ши-цюянь ("Каогу", 1961, N 7) и другие.
      17. Впервые этот вопрос поставил Ши Син-бан ("Некоторые проблемы культуры Мацзяяо". "Каогу", 1962, N 6, стр. 326); развил его Су Бин-ци ("Некоторые проблемы культуры Яншао". "Каогу сюэбао", 1965, N 1). К их позиции присоединился Ли Ши-гуй, раскопки которого в Сямэнцунь (где нижний слой принадлежал Баньпо, верхний - Мяодигоу) убедили его лишь в том, что одна соседняя параллельно развивавшаяся культура случайно напластовалась на другую (Ли Ши-гуй, Цзэн Ци. К вопросу о характере и датировке, культуры Саньлицяо-Яншао. "Каогу", 1965, N 11).
      18. Го Дэ-юн. Археологическое обследование уездов Вэйюань, Лунси и Ушань в верховьях Вэйхэ, Ганьсу. "Каогу тунсюнь", 1958, NN 7 - 8; Чжан Сюэ- чжэн. Памятники древних культур пров. Ганьсу. "Каогу сюэбао", 1960, N 2, стр. 12 - 13.
      19. Чжан Сюэ-чжэн. Сообщение об археологическом обследовании уездов Цзяньтао и Цзянься, пров. Ганьсу. "Каогу тунсюнь", 1958, N 9, стр. 38 - 41.
      20. Ань Чжи-минь. К проблеме датировки первобытных культур Китая. "Каогу", 1972, N 1, стр. 58; Го Мо-жо. Развитие типов древнекитайской письменности. "Каогу", 1972, N 3, стр. 2. .
      21. См., в частности, С. В. Бутомо. Применение радиоуглеродного метода в археологии (с таблицей анализов). "Новые методы в археологических исследованиях". М. -Л. 1963.
      22. Имеется в виду сходство материала стоянки Сииньцунь (типа Мяодигоу) с яншаоскими стоянками в Ганьсу (Ян Цзянь-фан. О периодизации культур Яншао и Мацзяяо. "Каогу сюэбао", 1962, N 1, стр. 70).
      23. Чжан Сюэ-чжен. Сообщение об археологическом обследовании уездов Цзяньтао и Цзянься, пров. Ганьсу, стр. 39.
      24. На Ганьсу как на ключ к поискам контактов с западным земледельческим неолитом указывали многие специалисты, в частности в последнее время У. Фэйрсервис (W. A. Fairservis. The Origins of Oriental Civilizations. N. Y. 1964, pp. 103 - 114).
      25. B. Allchin, R. Allchin. The Birth of Indian Civilization. S. L. 1968, pp. 158 - 160.
      26. Описание этого процесса см.: И. Н. Хлопин. Возникновение скотоводства и общественное разделение труда в первобытном обществе. "Ленинские идеи в изучении истории первобытного общества, рабовладения и феодализма". М. 1970.
      27. О Цицзя см., в частности: Го Дэ-юн. Доклад о расколках стоянки Хуаннянтай, уезд Увэй, пров. Ганьсу. "Каогу сюэбао", 1960, N 2; M. Bylin- Altchin, Chi-chia-ping and Lo-han-tang. "Bulletin of the Museum of Far Eastern Antiquities" (BMFEA). Stockholm. 1946, N 18.
      28. Примером стоянки развитого хэнаньского Луншаня может служить Саньлицяо-II ("Мяодигоу юй Саньлицяо"), эталоном шэньсийского Луншаня считается Кэшэнчжуан-II ("Фэнси фачу баогао". Пекин. 1962).
      29. Ян Цзы-фань, Ван Сы-ли. О культуре Луншань. "Каогу", 1963, N 7.
      30. Характеристику этих культур см.: Цзинь Сюэ-шань. Сообщение о раскопках 1958 - 1961 гг. в уездах Юньсянь и Цзюньсянь, пров. Хубэй. "Каогу", 1961, N 10; "Цзиншань Цюйцзялин". Пекин. 1965; Инь Хуань-чжан и др. Сообщение о раскопках стоянки Дадуньцзы близ Сыхучжэнь, уезд Пэйсянь, пров. Цзянсу. "Каогу сюэ-бао", 1964, N 2; J. M. Treistman. "Chi-chia-ling" and the Early Cultures of the Hanshui Valley, China. "Asian Perspectives", 1970, vol. XI.
      31. Разумеется, речь не идет о том, что в процессе генезиса культур луншаноидного горизонта к югу от Хуанхэ принимали участие лишь внешние компоненты, будь то Яншао, Луншань и другие. Бесспорно, что во многом в ходе этого процесса решающее значение имели местные субнеолитические племена. Однако вместе с тем едва ли стоит гипертрофировать это значение (см.: Р. Ф. И т с. Этническая история юга Восточной Азии. Л. 1972). Ведь если исходить из того, что едва ли не каждая малая племенная общность Южного Китая развивалась спонтанно, самостоятельно проделывая путь к земледельческому неолиту, то необходимо будет оставить в стороне принципиальные проблемы генезиса неолита и земледелия, что лишает возможности вообще ставить вопрос о влияниях со стороны более развитых соседних культур. Видимо, не прав и М. В. Крюков, когда он исходит из того, что "переход к производящей экономике происходил здесь на местной основе и не был связан с культурным влиянием бассейна Хуанхэ" (М. В. Крюк о в. Указ. соч., стр. 95). Влияние такого рода бесспорно, можно дискутировать лишь о роли, степени и значении его, причем даже роль простого заимствования ценной информации в этом случае чрезвычайно важна.
      32. См.: Тан Юнь-мин. Сходство керамического инвентаря Луншань и Инь. "Вэньу цанькао цзыляо", 1958, N 6, стр. 67 - 69; Chang Kwarig-chih, The Archaeology... 2 ed., p. 236 (таблица).
      33. H. Barnard. Bronze Casting and Bronze Alloys in Ancient China. Tokyo. 1961, pp. 59, 108 etc.
      34. L. Aitchison. A History of Metals. Vol. I. L. 1960.
      35. Б. Карлгрен считал, что влияние шло из иньскогр Китая (B. Karlgren. Some Weapons and Tools from the Yin Dynasty. "BMFEA", Stockholm, 1945, N 17, p. 147). Позже эту же идею высказывал С. В. Киселев (С. В. Киселев. Неолит и бронзовый век Китая. "Советская археология", 1960, N 4). Противоположная точка зрения наиболее обстоятельно сформулирована в работе Н. Л. Членовой (Н. В. Членова. Хронология памятников карасукской эпохи. М. 1972, стр. 131 - 139).
      36. M. Loehr. Chinese Bronze Age Weapons. Ann-Arbor. 1956, pp. 25 - 32.
      37. Подробнее см. П. М. Кожин. К вопросу о происхождении -иньских колесниц, "Культура народов зарубежной Азии и Океании". Л. 1969, стр. 29 - 40.
      38. Подробней см. Н. Л. Членова. Происхождение и ранняя история племен тагарской культуры. М. 1967.
      39. Ряд веских оснований позволяет считать, что тао-те было иконографическим изображением иньского верховного божества - первопредка Шанди (L. S. Vasilyev. Certain Aspects of Ancient Chinese Religion. Moscow. 1967 (Paper for XXVII International Congress of Orientalists"; Л. С. Васильев. Культы, религии, традиции в Китае. М. 1970, стр. 82 - 86).
      40. Опубликованные в КНР материалы подчеркивают факт монголоидности иньцев (Мао Сецзюнь, Янь Инь. Доклад об изучении зубов иньцев из Аньяна и Хуэйсяна. "Гуцзижуй дунъуюй гужэньлэй", 1959, Т. I, N 2, стр. 81 - 85 и N 4, стр. 165-171). Однако, согласно данным Ли Цзи, иньцы были сильно брахицефализированными монголоидами, чем отличались от яншаосцев и луншаньцев (Li Chi. Importanse of the Anyang Discoveries in Prefacing Known Chinese History with a New Chapter. "Proceedings of the Eight Pacific Science Congress". Vol. I. S. 1. 1955, pp. 433 - 434.
      41. T. de Lacouperie. Western Origin of the Early Chinese Civilization. L. 1894, pp. 9 - 10; H. Cordier. Histoire generale de la Chine. Vol. I. P. 1920, pp. 33 - 34; L. de Saussure. Le Systeme cosmologique Sino-Iranien. "Journal Asiatique", t. 202, 1923; M. Hashimoto. Ueber die astronomische Zeiteinteilung im alien China. Tokio. 1943; J. Needham. Op. cit. Vol. II. Cambridge. 1956, p. 354.
      42. B. Kalgren. Philology and Ancient China. Oslo. 1926.
      43. Го Мо-жо. Указ. соч.
      44. Анализ Ч. Болла позволил определить 21 идентичный знак и множество близких, хотя в ряде случаев такое сходство может быть признано случайным (C. J. Ball. Chinese and Sumerians. L. 1913).
      45. B. Karlgren. Grammata Serica. "BMFEA". Stockholm. 1940, N 12; "Grammata Serica Recensa. "BMFEA". Stockholm. 1957, N 29.
      46. E. G. Pulleyblank. Chinese and Indo-Europeans. "Journal of the Royal Asiatic Society", 1966, pt. 1 - 2; J. Ulenbrook. Einige Obereinstimmungen zwischen dem Chinesischen und den Indogermanischen. "Anthropos", 1967. vol. 62, N 3 - 4; ejusd. Zum chinesischen Wort hue fur "Blut". "Antropos", 1968/69, vol. 63/64, N 1 - 2; ejusd. Zum chinesischen Wort ti. "Anthropos", 1970, vol. 65, N 3 - 4; T. Ulving. Indo-European Elements in Chinese? "Anthropos", 1968/69, vol. 63/64, N 5 - 6.
      47. Чэнь Цзя-сян. Сообщение о раскопках шанской стоянки Лодамяо в Чжэнчжоу. "Вэньу цанькао цзыляо", 1957, N 10.
      48. Фан Ю-шэн. Сообщение о раскопках в Эрлитоу, уезд Яньши, пров. Хэнань. "Каогу", 1965, N 5.
      49. "Чжэнчжоу, Эрлиган". Пекин. 1959.
      50. Впервые идею о странствующих кузнецах выдвинули Г. Чайлд и Э. Херцфельд (E. Herzfeld. Iran in the Ancient East. L. - N. Y. 1941, pp. 157 - 161). Эта идея была поддержана и некоторыми советскими авторами ("История Сибири". Т. I. M. 1968, стр. 174 - 179).
      51. W. A. Fairservis. Op. cit., p. 130; L. E. Stover. The Cultural Ecology of Chinese Civilization. N.-Y. 1974. p. 43.
    • Сюжет на серебряном блюде
      By Mukaffa
      Кони то местные, слишком здоровые для тюрок.
    • Загадка Фестского диска
      By Неметон
      В 1908 году при раскопках минойских дворцов в Фесте, итальянский археолог Л. Пернье, рядом с разломанной табличкой линейного письма А обнаружил терракотовый диск диаметром 158-165 мм и толщиной 16-21 мм. Текст был условно датирован 1700г до н.э по лежащей рядом табличке (т. е СМПIII). Обе стороны диска были покрыты оттиснутыми при помощи штемпелей изображениями. Происхождение диска вызывает неоднозначную оценку. Помимо критской версии происхождения, не исключалось, что он был изготовлен в Малой Азии. Некоторые ученые считают (Д. Маккензи), что сорт глины, из которой изготовлен диск, не встречается на Крите и имеет анатолийское происхождение. Иероглифы, использованные в надписи, носят отчетливый рисуночный характер и не имеют сколь-нибудь четких соответствий в других письменностях и очень мало напоминают знаки критского рисуночного письма. Большинство ученых полагает, что диск читался справа налево, т.е от краев к центру (в иероглифической письменности люди и животные повернуты как бы навстречу чтению). Весь текст состоит из 241 знака, причем разных знаков встречается 45.
       

       Относительно языка, на котором выполнена надпись на диске, существовало несколько предположений:
      –        греческий
      –        языки Анатолии: хеттский, карийский, ликийский
      –        древнееврейский или какой-либо другой семитский язык

      Одним из первых исследователей загадки Фестского диска был Д. Хемпль в статье 1911 года в ж. «Харперс Мансли Мэгезин». Он решил прочесть надпись по-гречески по правилам кипрского силлабария, использовав акрофонический метод, верно определив по числу употребляемых знаков, что письмо слоговое. Первые 19 строк стороны А он перевел следующим образом:
      «Вот Ксифо пророчица посвятила награбленное от грабителей пророчицы. Зевс, защити. В молчании отложи лучшие части еще не изжаренного животного. Афина -Минерва, будь милостива. Молчание! Жертвы умерли. Молчание!..» Согласно трактовке Хемпля, в этой части надписи говорилось об ограблении святилища пророчицы Ксифо на юго-западном побережье Малой Азии греком — пиратом с Крита, вынужденным впоследствии возместить стоимость награбленного имущества жертвенными животными, а дальше шли предупреждения о необходимости соблюдения молчания во время церемонии жертвоприношения.
      Имели место самые необычные попытки дешифровки диска. В 1931году в Оксфорде вышла книга С. Гордона «К минойскому через баскский», в которой автор допускал, что язык древних обитателей Крита, возможно, находится в близком родстве с баскским, как единственным не индоевропейским языком, сохранившимся в Европе. Однако, его вариант перевода текста диска вызвал неоднозначную оценку:
      «Бог, шагающий на крыльях по бездыханной тропе, звезда-каратель, пенистая пучина вод, псо-рыба, каратель на ползучем цветке; бог, каратель лошадиной шкуры, пес, взбирающийся по тропе, пес, лапой осушающий кувшины с водой, взбирающийся по круговой тропе, иссушающий винный мех..».
      Схожий метод дешифровки, когда предметам приписываются названия на выбранном «родственном» языке и затем, путем сокращения этих названий получают слоговые значения знаков и, таким образом, каждая группа знаков на диске превращается во фразы, использовала в том же 1931 году Ф. Стоуэлл в книге «Ключ к критским надписям», сделав попытку прочесть диск на древнегреческом языке. Начальные слоги дополнялись до полных слов, и фраза читалось, как казалось, по-гречески (например, «Восстань, спаситель! Слушай, богиня Реа!»).
      После II мировой войны, в 1948 году, немецкий языковед Э. Шертель при помощи математических методов дешифровки предположил, что надпись на диске — гимн царю Мано (Миносу) и Минотавру, выполненный на одном из индоевропейских языков, близком латинскому. Аналогичной точки зрения придерживался А. Эванс, который, основываясь на идерграфическом методе, в монографии “Scriptia Minoa” предположил, что текст диска является победным гимном. (Эту точку зрения разделяла и Т.В. Блаватская). Однако, это предположение оказалось плодом воображения.
      В 1959 и 1962 гг Б. Шварц и Г. Эфрон представили свои гипотезы содержания диска, основываясь на методе и предположении о том, что надпись выполнена на греческом языке. По версии Шварца надпись представляет собой список священных мест, своеобразный путеводитель по Криту:
      [Сторона А]: Святилище Марато и город Эрато суть истинные святилища. Могущественно Ка..но, святилище Зевса. А которое есть святилище Месате, это — для эпидемии. Святилище Филиста — для голода. Святилище Акакирийо есть «Святилище, которое есть святилище Халкатесе.., - Геры. Святилище, которое есть Маро, есть менее достопримечательное, тогда как святилище Халкатесе..- более достопримечательное.
      [Сторона В]: Эти суть также святилища: могущественная Эсерия, Ака, Эваки, Маирийота, Мароруве, ..томаройо и Се..а. И этот город Авениту превосходен, но Эваки осквернен. Храм, расположенный против Филии, есть Энитоно по имени. Имеется три храма: Эрато, Энитоно и Эсирия. И это именно Эрато — для обрядов с быками, и Энитоно — для умиротворения, и для свободы от забот — третья, веселая Эсирия».
      Эфрон полагал, что на диске записан древнейший образец греческой религиозной поэзии:
      [Сторона А]: Исполненное по обету приношение для Са.. и Диониса, исполненное по обету приношение для Тун и Са.., жертвоприношение Ви.. и жрецам, и жертвоприношение..[неким божествам], и жертвоприношение Са.. и Дионису, и жертвоприношение..[неким божествам], ..Агвии и ее сыну,  жертвоприношение и ..богине Тарсо, и..[некому атрибуту] божественной Тарсо, и ..[некому атрибуту] божественной Тарсо и самой богине.
      [Сторона Б]: Иаон бесстрашный из Сард вызвал чтимую богиню Тарсо, дочь Теарнея, на состязание. Божественный Теарней, сын Тарсо, дочери Теарная, приготовляя жертвенный при в Сардах на азиатский манер, убеждал человека из Азии: «Уступи богине, вырази почтение Гигиее, дочери Галия». Сын Тарсо просил красноречиво от имени богини. Иаон бесстрашный пришел к соглашению с Тарсо и Агвием».
      В дальнейшем, бесперспективность использования идеографического, сравнительно-иконографического и акрофонического методов для чтения диска убедительно показал Г. Нойман.
      С. Дэвис, рассматривая надпись на диске как анатолийскую (хетто-лувийскую) по происхождению, трактовал текст на обеих сторонах практически идентично:
      [Сторона А]: Оттиски печатей, оттиски, я отпечатал оттиски, мои оттиски печатей, отпечатки...я оттиснул...» и т.д и т.п.
      По мнению Вл. Георигиева, также сторонника анатолийского происхождения диска, после расшифровки архаических греческих текстов линейного Б, не может быть подвергнуто сомнению, что диск написан на индоевропейском языке. Сам он трактовал надпись как своеобразную хронику событий, произошедших в юго-западной части Малой Азии, в которой на стороне А самые важные личности — Тархумува и Яромува, вероятно, владетели двух разных областей. На стороне Б — Сарма и Сандатимува, вероятный автор текста.
      В 1948 году диск был прочитан на одном из семитских языков следующим образом:
      «Высшее — это божество, звезда могущественных тронов.
      Высшее — это изрекающий пророчество.
      Высшее — это нежность утешительных слов.
      Высшее — это белок яйца.»
       Французский исследователь М. Омэ, считавший, что вертикальные черты диска отделяют не отдельные слова, а целые фразы, обнаружил в тексте известие о гибели Атлантиды. С ним был согласен ведущий советский атлантолог Н.Ф Жиров.
      Особое значение при исследовании диска придается тому факту, что надпись сделана с помощью 45 различных деревянных и металлических штампов. По мнению Чэдуика, можно предположить, что подобный набор не мог использоваться для изготовления одной единственной надписи и, соответственно, можно предположить наличие других, аналогичных диску из Феста надписей.
      Г. Ипсен в статье 1929 года отмечал, что:
      1.      Фестский диск не имеет билингвы и слишком мал для проведения каких-либо статистических подсчетов.
      2.      Количество знаков диска (45) слишком велико для буквенного письма и слишком мало для иероглифического.
      3.      Письменность диска является слоговой.
       Э.Грумах в статье в ж. «Kadmos» обратил внимание на исправление, внесенные в текст диска в четырех местах, где старые знаки оказались стертыми и вместо них впечатаны другие. Первые три исправления сделаны на лицевой стороне диска, в нижней половине внешнего кольца (край диска); четвертое сделано на оборотной стороне, в третьей ячейке от центра. Суть исправления в следующем:
      1.      В одном случае поставлено два новых знака - «голова с перьями» и «щит».
      2.      В двух других — на месте какого-то старого знака поставлен «щит», что позволило образовать новую группу знаков «голова с перьями — щит», как в первом случае.
      3.      В последнем случае на место одного старого знака стоят два новых - «голова с перьями» и «женщина, смотрящая вправо».
       Причины подобных исправлений неизвестны, но, видимо, явились следствием какого-то события, сделавшего необходимым внесение корректив. (Истории известны случаи, когда перебивались имена царей или даже стирались. Например, хеттская надпись, из которой была удалена надпись с названием страны Аххиява).
      Э. Зиттиг в 1955 году вычитал на одной стороне указания о раздаче земельных наделов, а на другой стороне — наставления по поводу ритуальных действий, относящихся к поминальным обрядам и празднику сева.
       В 1934-35гг. при раскопках пещерного святилища в Аркалохори (Центральный Крит) С. Маринатосом была обнаружена бронзовая литая секира с выгравированной надписью, содержащей знаки, полностью идентичной знакам на Фестском диске. В 1970 году в ж. Кадмос был опубликован происходящий из Феста оттиск на глине единственного знака, тождественного знаку 21 письменности диска. Было установлено, что техника последовательного оттиска на мягкой сырой глине изображений с помощью специальных матриц применялась критскими мастерами уже в СМПII. Возникло предположение о местных, критских иконографических истоках письменности Фестского диска, развивавшихся одновременно с линейным А.

      Знак 02 «голова, украшенная перьями», который Э. Майер и А. Эванс сравнивали с изображением головного убора филистимлян, известного по рельефам времен Рамсеса II и которые моложе диска на несколько столетий, как было установлено Э. Грумахом, не имеют никакой иконографической связи со знаком 02. При раскопках одного из горных святилищ на востоке Крита были найдены глиняные головы подобной формы.

      Кроме того, на двух минойских печатях имеются изображения полулюдей-полуживотных, которых связывают с солярным культом, с такими же зубчатыми гребнями и клювообразными носами, как на знаке 02. Это позволило Грумаху сделать вывод о том, что знак 02 — смешанный образ человека и петуха, священного животного Крита, атрибута верховного божества.

       
      Знаки 02-06-24
      Знак 24 (пагодообразное здание) А. Эванс сопоставлял с реконструированным на основании фасадов гробниц экстерьером деревянных домов древних жителей Ликии. Э. Грумах считал, что знак проявляет большее сходство с критскими многоэтажными зданиями на оттисках печати из Закроса (Восточный Крит). О знаке 06 («женщина») А. Эванс отзывался как о резко контрастирующим с обликом минойских придворных дам. Э. Грумах отождествлял знак с изображением богини-бегемотихи Та-урт, почитание которой было заимствовано из Египта и засвидетельствовано на Крите до времени создания диска, причем богиня одета в характерную критскую женскую одежду.
      Т.о, практически всем знакам фестского диска могут быть подобраны критские прототипы. Само спиральное расположение знаков, подобное надписи, обнаруженной на круглом щитке золотого перстня в некрополе Кносса, состоящей из 19 знаков линейного письма А, напоминает об излюбленном орнаментальном мотиве в искусстве Крита.
      Вопрос о том, в каком направлении следует читать надпись на диске, также можно считать решенным. Уже один из первых исследователей диска А. Делла Сета указывал, что композиционное построение скрученной спиральной надписи явно ориентирует на принцип движения по часовой стрелке. Также выяснилось, что когда миниатюрные матрицы накладывались на поверхность сырой глины не совсем ровно, то их оттиски всегда получались более глубокими с левой стороны. Следовательно, критский печатник, штампуя надпись, действовал левой рукой, последовательно нанося знаки справа налево. Если считать, что чтение диска шло от центра к краям, то возможными кандидатами на знаки для чистых гласных будут 35, 01. 07, 12, 18. Однако знак 07 входит в большое число как начал, так и концовок различных слов (независимо от направления чтения). И поэтому из числа кандидатов должен быть исключен. По сходным причинам должен быть исключен знак 12. Т.о, при направлении чтения от центра к краю кандидатами на гласный будут знаки 01, 18, 35, а при направлении чтения от краев к центру — 22, 27, 29.

      По мнению Ипсена, «рисунок сам говорит о значении формата: голова, украшенная перьями, показывает, что следующее слово обозначает определенную личность. По своему положению и значению этот знак совпадает с соответствующим знаком в клинописи; на то, что рисунок и явно единственная идеограмма, указывает сопоставительный анализ иероглифических систем письма, где также изображения людей и частей человеческого тела чаще всего выступают в качестве детерминативов. Т.о, знак 02, содержащийся почти в трети слов и стоящий всегда на первом месте перед другими знаками, был единодушно опознан как детерминатив (Пернье, Ипсен, Нойман, Назаров и др), обозначающий имена собственное (в тексте их — 19, а с учетом повторений — 15), которые некоторые исследователи относят к перечню минойских правителей Крита (А. А. Молчанов).

      Из установленного в целом слогового характера письма Фестского диска естественным образом вытекает вывод о том, что обособленные группы знаков, заключенные в ячейки, представляют собой слова.  Вслед за именами правителей стоят слова, обозначающие область или город. Общий порядок перечисления критских городов реконструируется следующим образом:
      –        Кносс
      –        Амнис (согласно Страбону, при царе Миносе являлся гаванью Кносса)
      –        Тилисс
      –        неизвестные города Центрального и Восточного Крита
      –        Фест (Южный Крит)
      –        Аптара и Кидония (Западный Крит)
      –        Миноя

      Самое популярное имя в перечне правителей в тексте диска транскрибируется как Сатури или Сатир. Имя Сатира встречается, а мифолого-исторической традиции, отражающей древнейшее прощлое Пелопоннеса: царь Аргос победил некого Сатира, притеснявшего жителей Аркадии. Также ему приписывается победа над быком, опустошавшим Аркадию. Бык, судя по его изображениям в минойском искусстве играл очень важную роль в религиозных представлениях и, по-видимому, являлся для минойцев, как и для древних египтян, одновременно и воплощением бога, и двойником обожествленного царя (культ Аписа в Мемфисе). Для ахейских греков бык являлся олицетворение мощи Крита.

      Было выдвинуто предположение о наличии в личных именах общего корня со значением «жрец», «прорицатель», которые сочетаясь с именем правителя и топонимом (по типу А29 А31) представляют собой наименование сана.
      Весьма возможно, что второй правитель Феста (А29) с титулом «прорицатель» являлся хозяином «малого дворца» (т.н царской виллы в Агиа-Троаде), а первый (А26), по имени Сакави, имел постоянную резиденцию в большом дворце в городском акрополе, и тогда сохранившийся диск принадлежал лично ему.

      Т.о, по одной из версий, общая интерпретация содержания текста Фестского диска заключается в сообщении о приношении вотива божеству по случаю заключения или возобновления священного договора или совершения какого-либо другого сакрального акта.
      Сама форма диска заведомо ассоциирована с солярным символом. Известно, что еще во II в н.э в храме Геры в Олимпии сохранялся диск, возможно, аналогичный фестскому, на котором также по кругу был написан текст священного договора о перемирии на время проведения Олимпийских игр.
       
      Каменный жертвенник из дворца Маллия
      Метод штамповки надписи на диске связан с необходимостью его тиражирования для участников церемонии. Именно это обстоятельство позволило сохраниться одному экземпляру диска и не исключает обнаружение аналогичных ему в будущем при раскопках минойских дворцов или святилищ.
      Данная трактовка содержания диска согласуется с данными археологии относительно политического устройства Крита в кон. СМПIII, когда главенствующая роль принадлежала Кноссу, но централизованное государство еще не было создано. Этому свидетельствует почетное первое место в общем списке владык Крита. Интерпретация текста как сакрально-политического документа, составленного от имени кносского царя, предполагает изготовление этого экземпляра и подобных ему (как минимум, 12) именно в Кноссе.

    • "По велению бога Халди Аргишти, сын Менуа, говорит: город Еребуни я построил..."
      By Неметон
      Из летописи царя Аргишти I (Хорхорская летопись):
       «...По велению бога Халди Аргишти, сын Менуа, говорит: город Еребуни я построил для могущества страны Биайнли и для устрашения вражеской страны. Земля была пустынной, и ничего там не было построено. Могучие дела я там совершил, 6600 воинов стран Хате и Цупани я там поселил...».

      Памятная стела Аргишти о закладке Еребуни
      Сооружая крепость, Аргишти окружил холм площадью 6 га мощной стеной. Основание фундамента в виде огромных каменных глыб было положено на монолитную базальтовую скалу. Над ними воздвигли 2-х метровый цоколь из хорошо отесанных каменных блоков и поставили 7-ми метровую стену из кирпича-сырца. Через каждые 8 м стену укрепляли 5-ти метровые контрфорсы, выдающиеся на метр, а на выступах скалы стена была усилена каменными башнями.

      Урартские воины на шлеме Сардури
      Главный вход в крепость находился на южном, наиболее пологом склоне холма. От подножия вверх шла широкая извилистая мощеная дорога, переходящая в пандус, а затем в 15-ти ступенчатую лестницу. Вход охранялся надвратными башнями.Справа от входа над каменным основанием стены возвышалась плита с надписью о названии города. Через ворота входили на выложенную мелкой галькой площадь, на которую были обращены фасады трех наиболее значимых зданий города: храма, дворца и хозяйственного помещения.

      Храм Халди в Еребуни
      Храм расположен с западной стороны площади. Перекрытия зала поддерживали деревянные колонны, стоящие на квадратных каменных плитах. Росписи на стенах прославляли подвиги царя, а потолок украшали золотые звезды на синем небосводе. Вдоль стен шла глинобитная скамья с порлукруглым выступом. С южной стороны скамьи был 3-х ступенчатый выступ длиной 3 м, служивший алтарем. Остатки густой копоти на стене и угля на алтаре свидетельствуют о приношении жертв богу войны Халди и его супруге Арубани. Для храма Халди в Эребуни были изготовлены найденные в Тейшебаини бронзовые щиты. В полу храма был устроен водоотвод, имеющий выход к западной стене. Сток для дождевой воды во дворе обложен базальтовыми плитами и перекрыт хорошо отесанными бревнами. С западной стороны храма находилось парадное помещение, пол которого был покрыт маленькими деревянными дощечками, а стены украшены росписью.С южной стороны к залу храма примыкала прямоугольная башня, предположительно имевшая форму и назначение зиккурата.

       С северной стороны на площадь выходил т. н дворцовый комплекс, который в совокупности культовыми сооружениями, жилыми и хозяйственными помещениями составлял «эгал», т.е дворец-крепость.Центром дворца был перистильный двор, окруженный поставленными на базальтовую основу 5 деревянными колоннами с продольной стороны и 4 - с поперечной. Под полом двора был проложен водосток. С левой стороны от входа — помещение стражи. Стены зала для приемов с плоским деревянным перекрытием покрывали яркие росписи и ковры, державшиеся на специальных гвоздях — зиггатти. В соседних помещениях хранилось вино в 11 глинянных сосудах емкостью по 600л каждый. Особое место в планировке дворца занимал колонный зал для приема гостей, стены которого были тщательно выбелены, а пол покрыт серо-голубой обмазкой.

      Перистильный двор в Еребуни
      С западной стороны ко дворцу примыкал храм Суси. Храм освещался верхним светом через отверстие в потолке, служившее одновременно вытяжкой дыма от жертвенника. Дверной проем обрамлен плитами с надписями: «Богу Иуарше этот дом Суси Аргишти, сын Менуа, построил. Аргишти говорит: земля была пустынной, ничего там не было построено. Аргишти, царь могущественный, царь великий, царь страны Биайнили, правитель Тушпа-города».

      Храм и урартские жрецы из Алтын-Тепе
      (Бога Иварши нет ни в урартском, ни переднеазиатском пантеоне, но царь именно ему посвятил храм в своей цитадели. В одной из хеттских надписей из Хатусассы при перечислении жертвоприношений с культовыми формулами на лувийском языке упоминается божество Иммаршиа. Лувийцы во времена строительства Эребуни были одной из основных этнических групп Малой Азии, живших в Северной Сирии в областях, откуда Аргишти вывел упоминающихся в Хорохорской летописи 6600 пленных жителей Хати и Цупани. В лувийском тексте слово, адекватное имени бога Иммаршиа, стоит рядом с идеограммой бога Тешубы, эпитетом которого является «небесный», применяемый урартами к Халди. Возводя в цитадели храм лувийскому божеству неба, Аргишти отождествлял его с Халди, что должно было способствовать ассимиляции этого народа).
      Представление об устройстве зернохранилища дает обнаруженное на северном склоне холма помещение. Его пол, сложенный из небольших камней и выстланный слоем гравия 5 см, был покрыт рубленой соломой и расположен на высоте 30 см от скалистого основания, что придавало ему гигроскопичность и предохраняло от сырости. Стены кладовых для вина были сложены из кирпича-сырца. Во избежании сырости пол выкладывали галькой, утрамбовывали и обмазывали известью. Свет исходил от глинянных светильников. На возвышении обнаружен очаг, напоминающий «тандыр». Наиболее крупным хозяйственным помещением была карасная (карас — сосуд для хранения зерна и вина) кладовая, примыкающая к центральной площади с восточной стороны. Стены кладовой имели каменное основание высотой 3 м, поверх которого лежала кирпичная кладка. Перекрытия поддерживали деревянные колонны, стоявшие на базальтовых основаниях круглой формы с надписями: «Аргишти, сын Менуа, этот дом построил». В глинобитный пол зала было вмонтировано ок. 100 карасов.

      Кладовая для вина в Тейшебаини
      Начиная с 1968 года в Эребуни выявлена густая сеть домов, вплотную прилегающих друг к другу. Почти все они, согласно ближневосточной традиции, выходили на улицу глухими стенами, а фасады были обращены во внутренние замкнутые дворы, обрамленные со всех сторон различными помещениями. Дома имели каменные основания из 1-2 рядов камней, поверх которых стояли сырцовые стены, покрытые глинянной обмазкой и побеленные, полы были утрамбованы и тщательно обмазаны. Внутренние дворики вымощены мелкой галькой. Плоские, сделанные из жердей и тростника перекрытия опирались непосредственно на стены (иногда ставились дополнительные опорные деревянные столбы).
      Встречаются дома другого типа: в северной части города находился дом, к стене которого, выходящей во внутренний двор, примыкали расположенные на равном расстоянии друг от друга три туфовые круглые базы, на которых стояли деревянные столбы,поддерживающие навес.  В центре поселения было открыто интересное сооружение неизвестного назначения: оно квадратной формы со стороной основания 8 м, пол вымощен туфовыми плитами; между ними на расстоянии 2,25 м от северной стены врыты 4 базальтовые круглые базы диаметром 60 см. Каждый дом имел жилые и хозяйственные помещения.  Вполне возможно, что эти строения повторяли форму сооружений, в которых переселенцы покоренных Урарту стран проживали ранее.

      Двор жилого дома в Тейшебаини
      Кроме переселенцев, в городе проживали и коренные жители Араратской долины. Их жилища сооружались не насыпном грунте, а на материковой скале, предварительно выравненной. Здания возводились из необработанного камня и глины с примесью щебня, и дерева. Полы покрывались глиной и обмазывались известью. Плоские перекрытия состояли из жердей и циновок. Внутренние стены обмазывались глиной и известью.

      Предполагаемый внешний вид казармы урартов
       В целом, фортификационные сооружения урартов находят немало параллелей в аналогичных постройках хеттов (мощные контрфорсы, выступающие вперед башни). В захваченных крепостях уратры, подобно ассирийцам (Саргон II в Анаду) оставляли гарнизоны — Сардури в Дурубани, Менуа — в стране Мана. Основание городов, а также больших и малых крепостей было связано с выбором территории, пригодной для этого. В летописи Саргона II таким критерием являлась зрительная видимость сигнальных огней. Известно также сооружение отдельных башен.Из открытых раскопками военных городов Урарту наиболее прмечательными были Бастам, Зернаки-Тепе и Эребуни. Бастам был основан Русой I в VII в до н.э и в его застройке выделяются три участка — цитадель, жилые кварталы и постройки военного назначения: казармы (археологически постройки подобного типа неизвестны, но на высотах Топрак-Кале обнаружены рельефные изображения 3-х этажного здания на бронзовой пластине, возможно, казармы, аналогичное зданию в Бестаме), конюшни, места стоянок боевых колесниц, храм войскового гарнизона, двор, служивший плацем, с примыкающими к нему конюшнями (аналогичный комплекс обнаружен в Мегиддо). Зернаки-Тепе представлял из себя, по-сути, военный лагерь, с единым типом домов для всего города и четкой планировкой улиц. Город мог вмещать до 7 тысяч человек и имел в наличии конюшни и места для боевых колесниц. Известны также укрепленные военные лагеря. Крепость с эллипсовидным планом у Маранды, которую идентифицировали как военный лагерь урартов (В. Клейс) VIIIв до н.э, некоторые исследователи (К.Л. Оганесян) считали обычным ассирийским военным лагерем, сходным с лагерем Синаххериба с рельефа в Куюнджике, который использовался войсками Саргона II в 714 г до н.э. во время похода в Урарту на месте боя за Улху (ныне Маранд, Иран). Важно отметить, что ассирийский военный лагерь характерен для равнинных пространств, а урартский, примыкая к горной высоте, использовал топографические возможности (цепочки наблюдательных башен для зажжения сигнальных огней при приближении неприятеля).  Насколько непреступными были урартские крепости, можно судить по ассирийской летописи Тиглатпаласара III (745-727 гг до н.э):« ...Я запер Сардури Урартского в его городе Турушпе и учинил большое побоище перед его воротами». Взять крепость штурмом ассирийцы так и не смогли...

      Участок стены Еребуни





       
       
    • Фортификация древних хеттов
      By Неметон
      Раскопки в Зинджирли, Телль-Халафе, Каркемище и других крупных крепостях показывают, что хеттские фортификаторы и строители знали свое дело. Остатки их сооружений служат впечатляющим свидетельством мощи укреплений, которыми они окружали свои города. Стены Богазкея позднего периода Нового царства образуют неровный эллипс длиной более 3 миль. Они окружают участок, который поднимается от старого города на севере к высокому скалистому хребту на юге. Незадолго до падения Нового царства они были продолжены и охватили пологие холмы, ныне известные как Бююккайя. Сначала подготовили не ровную местность, на которой предстояло возвести стены: насыпали земляные дамбы, достигавшие у основания 80 ярдов. На этом фундаменте стояла главная городская стена, состоявшая из внешней и внутренней каменной кладки с разными перегородками, промежутки между которыми были заполнены щебнем. На гребне этого сооружения, на высоте примерно 30 футов, возвышалась еще одна стена из кирпича-сырца, очевидно, увенчанная бруствером.

      Хаттуса

      Такая конструкция характерна для хеттских оборонительных стен где-бы они не воздвигались. Наружная стена была особенно крепка и делалась из массивных камней неправильной формы, но предпочтительно близкой к прямоугольной или пятиугольной. Камни до 5 футов длины вытесывались так, что прилегали друг к другу без известкового раствора. Обе стены укреплены выступающими пятиугольными башнями, расположенными на расстоянии до 100 футов друг от друга. Трое главных проходных ворот имеют по бокам громадные каменные блоки, идущие от наружной до внутренних сторон всей системы. Обе стены стоят на высоком крепостном валу, облицованном с наружной стороны камнем. Доступ в каждые из входных ворот города был устроен следующим образом: вдоль внешней стены, вблизи входа, шел крутой пандус, резко сворачивающий наверху в проход 20-ти футовой ширины между громадными башнями по бокам. В этом проходе первые ворота находились на 14 футов отступя в глубину, а вторые были сооружены заподлицо с внутренней стеной укреплений. Центральные ворота охранялись высокими башнями, к которым примыкали с обеих сторон гребни главной стены. Между этими башнями, несколько позади, стояли ворота, украшенные снаружи бронзовыми рельефами, но уже вторые ворота украшались со стороны города.

      Зинджирли (ворота и общий вид крепости)
      Судя по результатам раскопок, центром хеттского города являлась цитадель, а не храм. Обычно она имела правильную, горизонтальную проекцию, внутри находилось множество жилых и складских помещений, архивы, стены были высокими, башни заканчивались наверху зубцами. Как показывают остатки циклопических стен и башен Хаттусаса, истинной монументальности архитектуре хеттов помешал достичь недостаток времени и неожиданный удар, нанесенный «народами моря».

      В руинах хеттских городов не было обнаружено обширных свободных пространств, которые можно было бы считать площадями. Пространство между выдвинутыми вперед башнями и главными воротами было огорожено боковыми укреплениями, в результате чего возникал защищенный со всех сторон двор. В крупных городах, имевших 2-3 пояса крепостных стен, подобные дворы образовывались между укреплениями и воротами разных линий обороны. На такой двор иноземные купцы привозили свои товары (за городские стены осторожные хетты пускали их крайне редко). Отсюда войско отправлялось в поход. Здесь же, очевидно, собирался панкус, подобно заседанию троянского совета, известному из «Илиады».

      Зинджирли (двор)

      Воины хеттов (Кархемиш)
      В самом южном районе города находились маленькие ворота (Ворота сфинксов) только для пешеходов. Здесь крепостная стена возвышалась всего на 35 футов, однако войти в эти ворота можно было только по двум лестницам, вырубленным в основании крепостной стены, на некотором отдалении по обе стороны ворот.
      Под этими воротами задолго до того, как появилась сама крепостная стена, был прорыт туннель длиной 90 ярдов, который вел к центру города. Подобный туннель являлся одной из характерных особенностей хеттской оборонительной архитектуры. По мнению Герни, он позволял делать внезапные вылазки и контратаковать противника. Однако, как считал Дж. Г. Маккуин, расположение туннеля в Богазкее под южной стеной, противоположной обычному направлению постоянных набегов касков, позволяет предположить, что это — оставленный на крайний случай путь к отступлению. Аналогичные примеры известны в более древних Аладже, Алишаре и Угарите.

      Подземный тоннель (Богазкёй)
      Городская стена, обнаруженная в Алишере, имела сходное строение, но вместо башен — бастионов была выбрана зигзагообразная или ступенчатая форма контура стены, позволявшая вести продольный обстрел лищь в одном направлении; такую планировку следует признать менее удовлетворительной. Многие элементы оборонительной архитектуры Богазкея использовались в фортификации других городов Центральной Анатолии (Алишар, Карахююп). В Аладже крепостные стены в плане скруглены, имеют башни и характерные хеттские укрепленные ворота. Хотя Аладжа и лежит южнее границы с касками, она типичный образец укрепленного пограничного города. Большое здание в центре города обычно описывают как дворец, но оно вполне могло служить казармой для местного гарнизона.
      О распространении хеттского влияния на Киликию во времена Древнего царства может свидетельствовать Мерсиан, где был применен аналогичный способ возведения крепостной стены с угловыми выступающими башнями. Как и в Алишере, здесь внутри и вдоль стен пролегала дорога, по которой в случае необходимости можно было быстро передвигаться защитникам крепости.
      В городе, подобном Богазкею, водоснабжение было трудной проблемой. В районе Сарыкале обнаружены вырубленные в скальном грунте цистерны поперечником 6 и глубиной 9 футов. Однако, этих запасов врядли хватило бы при длительной осаде города. Недалеко от стен крепости, в слое позднего фригийского периода, был раскопан еще один колодец. К нему вела винтовая каменная лестница из 36 ступеней, защищенных с боков стенками высотой ок. 6 футов. Сверху ее охранял пост дозорных, а у подножия стояла крепостная башня. Однако этим колодцем вряд ли пользовались во времена хеттов, т. к. он вырыт на месте ворот хеттской крепости.

      Львиные ворота (Хаттуса)

      Сфинкс из Богазкёй
      Хетты защищались от врагов не только за мощными крепостными стенами. В Богазкее Царские ворота, Львиные ворота, Ворота сфинксов были украшены портальными рельефами, призванными защитить от злых сил. Сфинксы на главных воротах Аладжи выполняли ту же функцию.

      Сфинксы (Аладжа)

      Демоны (Кархемиш)