Sign in to follow this  
Followers 0

Сейранян Б. Г. Мухаммед Абдо: творец мыслящего Египта

   (0 reviews)

Saygo

Никто из современников не оказал столь большого и глубокого влияния на общественную и интеллектуальную жизнь Египта в ХХ в. как Мухаммед Абдо, которого справедливо признают “творцом мыслящего Египта”. Доктрина и общественная деятельность Абдо вплоть до настоящего времени остаются актуальными и вызывают неослабный интерес в исламском мире. В важнейшем документе египетской революции - “Хартии”, представленной 21 мая 1962 г. президентом Гамаль Абдель Насером, отмечается, что рубеж XIX-XX вв., характеризовавшийся империалистами как время стагнации, на самом деле стал одним из самых плодотворных в истории Египта - периодом поиска духовного потенциала и накопления энергии для новой борьбы. Именно в это время поднял свой голос Мухаммед Абдо с призывом религиозной реформации (Аль-Мисак, 1962, с. 30). Не будет большим преувеличением отметить, что в истории Египта и ислама Абдо сыграл такую же роль, что и Лютер в Германии и христианстве, несмотря на то, что их миссии проходили в различных исторических условиях и отделены четырьмя столетиями. Подобно Лютеру, отвергавшему догматы католицизма словами Библии, Абдо подвергал критике таклид1, ссылаясь на положения Корана. И главное: их реформаторская деятельность содействовала свободе мысли и раскрепощению разума.

Muhammad_Abduh.jpg

 

Абдо родился в 1849 г. в обеспеченной крестьянской религиозной семье в деревне Хиссат Шабшир провинции Гарбийа, а детские годы провел в небольшой деревне Махаллат Наср в провинции Бухейра. Начальное религиозное образование он получил у различных шейхов в своей деревне, а после того, как стал хафизом2 был направлен в теологическую школу в Танте, после окончания которой в 1866 г. поступил в исламский университет Аль-Азхар, который окончил в 1877 г., получив диплом алима (ученого). В том же году он стал преподавать в Аль-Азхаре, а через год - в Школе языков и недавно открытом учительском колледже Дар аль-улюм (Дом наук).

 

В 1872 г. Абдо встретился с Джамаль ад-Дином аль-Афгани - выдающимся исламским мыслителем, основателем доктрины панисламизма и отцом мусульманской реформации, и вскоре стал его ближайшим учеником и последователем. Последний познакомил его с современными переводными европейскими работами, вызвав у него интерес к актуальным религиозным и политическим проблемам Египта. После высылки аль-Афгани из Египта (август 1879 г.) за “подстрекательство к мятежу” Абдо был смещен со всех занимаемых постов, ему было предписано вернуться в свою деревню, отказавшись от политической деятельности. Очевидно, причиной такого решения хедива3 были статьи Абдо в газете “Аль-Ахрам”, отражавшие взгляды аль-Афгани. Однако в 1880 г., после изменения политической ситуации, по рекомендации премьер-министра Рияд-паши хедив Тауфик вызвал его в Каир и назначил сперва одним из редакторов, а затем главным редактором официальной газеты “Аль-Вакаи аль-мысрийа” (“Египетские новости”), которую стремился превратить в либерально-реформистскую газету, выражавшую настроения умеренных последователей аль-Афгани [brills..., 1913, p. 678; Hourani, 1962, p. 133; Safran, 1961, p. 62; King, 1984, p. 99]. Статьи Абдо, посвященные социально-политическим проблемам, и в особенности вопросам национального образования, языка и религии, имели широкий общественный резонанс. Накануне антиимпериалистического выступления армии во главе с Ураби-пашой он пытался оказать умеряющее влияние на военных лидеров, увещевал не применять оружия, стремясь сохранить хрупкое равновесие в их рядах и предотвратить иностранное вторжение в Египет. Совместно с известным английским либеральным деятелем, востоковедом и поэтом Вилфридом Блантом Абдо разработал Программу Национальной партии (18 декабря 1881 г.), которая была направлена британскому премьеру Гладстону и вместе с ответом на нее последнего опубликована в газете “Таймс” 1 января 1882 г. (текст Программы см. [blunt, 1907, р. 556-559]). Однако после начала восстания он без колебаний присоединился к военным, став одним из лидеров в лагере Ураби-паши, принимая своим словом и пером активное участие в организации сопротивления английской интервенции. После британской оккупации Египта и восстановления власти хедива (сентябрь 1882 г.) Абдо был арестован, подвергнут пыткам, обвинен в подписании фетвы4 о низложении хедива Тауфика и приговорен в конце 1882 г. к трем годам ссылки.

 

Сперва он направился в Бейрут, а затем, в начале 1884 г., по настойчивой просьбе аль-Афгани - в Париж, где помогал своему учителю организовать тайное общество и основать панисламистский антибританский литературно-политический еженедельник “Аль-Урва аль-вуска” (“Крепчайшая связь”) - первую арабскую политическую газету, которая решительно боролась против английской оккупации Египта. Идейное руководство газетой осуществлял аль-Афгани, в то время как важнейшие статьи писал Абдо. “Язык еженедельника, - отмечал Рашид Рида, - принадлежал Абдо, тогда как мысль - аль-Афгани” [Рида, т. 1, 1931, с. 286; Хакимов, 1970, с. 241]. Несмотря на кратковременность издания (с марта по октябрь 1884 г. вышло 18 номеров), газета оказала глубокое воздействие на развитие панисламизма, исламского модернизма и национализма во всем мусульманском мире. Абдо был глубоко вовлечен в политические планы и интриги Аль-Афгани, ездил по заданию последнего в Лондон, а после закрытия газеты уехал в Тунис, откуда тайно проник в Египет, пытался переправиться в Судан к Махди [Рида, т. 1, 1931, с. 380-381]. Но подобно многим другим авантюрным планам аль-Афгани, этот замысел был обречен на провал. Абдо вернулся в Бейрут, где, отказавшись от политической деятельности, перешел к спокойной и тихой жизни преподавателя и ученого, интенсивно занимаясь исламскими науками и преподавая в теологической школе. В Бейруте он провел три года. Именно в это время перевел с персидского на арабский самое значительное произведение аль-Афгани “Рисалат аль-радд ‘ала ад-дахриин” (“Ответное послание материалистам”), опубликованное в Бейруте в 1886 г. В Бейруте, как и в Каире, его дом стал центром притяжения молодых публицистов, ученых и учителей - христиан, друзов и мусульман, которые приходили к нему для пополнения своих знаний в области теологии, арабского языка, литературы и общественной жизни.

 

Бейрутские годы стали переломными в мировоззрении Абдо. Он решительно освободился от радикализма своего учителя и перешел на позиции реформизма, который гораздо больше соответствовал его взглядам и темпераменту. После истечения срока ссылки хедив в ответ на множество ходатайств разрешил ему в 1888 г. вернуться на родину, где он вскоре стал идеологом и лидером движения за реформацию ислама и предтечей египетского либерализма. В противоположность своему учителю Абдо считал, что никакой политический переворот не может заменить постепенной трансформации и поэтапных социальных и политических преобразований, последовательных реформ в сфере просвещения масс, в первую очередь морально-этических и духовных, в качестве основного условия прогресса. Его жизненный опыт и раздумья за годы эмиграции привели к выводу о том, что отсталое и слабое египетское общество не способно осуществить успешную революцию и изгнать британцев из Египта. Поэтому он счел целесообразным отказаться от политической деятельности, установить лояльные отношения с англичанами во имя развертывания широкой просветительской и общественной работы и подготовки страны к самоуправлению. Благодаря обаянию, уму и эрудиции у него сложились дружеские отношения как с лордом Кромером, британским агентом и генеральным консулом, единоличным правителем страны, так и с самым “красноречивым противником” последнего, замечательным либеральным писателем, востоковедом, египтофилом и поэтом Уилфредом Блантом, “редким человеком”, “который, будучи аристократом и торием, - по словам академика Ф. А. Ротштейна, - всю свою жизнь воевал с английским империализмом на Востоке и в Ирландии” [Долинина, 1968, с. 19-21; Ротштейн, 1959, с. 15]. Одна из лучших его книг, посвященная Египту, свидетельствует не только о симпатиях, но и о глубоком проникновении в египетские дела, широком интеллектуальном общении с самыми выдающимися фигурами египетской истории 1870-1890-х гг., среди которых пальма первенства, безусловно, принадлежала Абдо, которому фактически посвящено ее второе издание (1907 г.), открывающееся портретом Абдо [blunt, 1907].

 

На родине устаз5 надеялся возобновить преподавание, но хедив, не желая допустить его в область, которая открывала возможности для влияния на молодежь, направил его энергию в юридическо-правовую сферу: сначала он был назначен судьей в Народных судах первой инстанции, затем - советником Апелляционного суда, а в 1899 г., не без влияния англичан, получил пост главного религиозного иерарха - муфтия Египта, высшего интерпретатора ислама. В том же году он стал членом Законодательного совета, к деятельности в котором относился крайне серьезно, надеясь на его превращение в подлинный парламентский орган, подчеркивая свою полную деполитизированность. Эту позицию он сохранил до конца жизни, несмотря на многочисленные и порой неблаговидные интриги его врагов. Именно в этот период окончательно сложилось мировоззрение Абдо как реформатора ислама, теоретика и практика, стремящегося приспособить религию к потребностям современного общества.

 

Наиболее важные сочинения устаза представляют собой теологические трактаты. “Рисалат ат-таухид” (“Трактат о единобожии”, 1897 г.) - его главная работа, основанная на лекциях в Бейруте, посвященная доктринальному обоснованию существования единого Бога и Судного дня, где единственным источником веры признается Коран и лишь незначительная часть Сунны - те хадисы, которые посвящены жизнеописанию Пророка [Абдо, 1346 г.х., с. 224], “Аль-Ислам ва аль-Насранийа м‘а аль-Ильм ва аль- Маданийа” (“Ислам и христианство versus наука и цивилизация”) (впервые опубликован в еженедельнике “Аль-Манар” в 1901-1902 гг.) - полемическое сочинение, посвященное защите ислама против христианства и анализу отношения этих религий к науке и цивилизации. Позже было несколько изданий этого сочинения под различными наименованиями. “Тафсир Аль-Манар” (“Комментарии Аль-Манара”), или “Тафсир Абдо” (“Комментарии Абдо”), - толкование Корана, публиковавшееся частями в “Аль-Манар” в 1901-1904 гг., является ценнейшим источником для понимания доктрины исламского модернизма. Комментарии имам довел до 125-го стиха 4-й суры, а после его смерти работу продолжил Рашид Рида, доведший тафсир до 93-го стиха 9-й суры [Кирпиченко, Сафронов, 2002, с. 117].

 

Абдо был выдающимся теологом, знатоком классической арабской философии и богословия. Его внимание привлекали религиозно-философские концепции школы Ибн Таймиййа и Ибн аль-Каййима (их отношение к таклиду и каламу6), этические концепции Аль-Газали, философия истории и социологические воззрения Ибн Халдуна. Шейха волновали проблемы, связанные с необходимостью ревизии некоторых ортодоксальных концепций, которые, как он считал, препятствовали исламу быть основой трансформации мусульманских стран в современное общество. В одной из ранних статей в “Аль-Ахраме” в 1876 г. он писал: “Улама, которые являются душой нации, потеряли способность видеть пользу в современных науках. Они продолжают заниматься тем, что было пригодным во времена, которые давно прошли, не понимая очевидного факта, что мы живем в новом мире. ...Мы должны изучить достижения других религий и стран, для того, чтобы узнать секреты их прогресса. Мы не видим никаких иных причин их богатства и мощи, кроме их достижений в сфере образования и науки. Поэтому наш первейший долг использовать все наши силы для распространения этой науки в нашей стране” [Рида, т. 2, 1939, с. 361]. В зрелый период жизни имам не сомневался в том, что Египту и исламскому миру угрожает не столько материальная мощь Запада, сколько его вызовы в сферах интеллектуального, социального и этического динамизма, лежащего в основе превосходства Запада. Абдо был убежден, что ответы на поставленные им задачи могут быть даны лишь в итоге синтеза достижений западной и исламской мысли.

 

Абдо был хорошо знаком с целым рядом переведенных с английского и французского работ и всю жизнь систематически занимался самообразованием, никогда не упуская возможности расширить свой кругозор. Он изучил французский, когда ему было за сорок, для того, чтобы в оригинале читать новейшие работы западных философов, посещал Европу всякий раз, когда мог, для “обновления”, как он выражался, и “оживления надежды”, что мусульманский мир оправится от состояния застоя. Так, сохранились интересные свидетельства о том, что лето 1897 г. он провел в Женеве, где самым прилежным образом посещал лекции в университете, неформально возглавляя небольшую, но блестящую группу молодых египтян (Саад Заглул, Касим Амин, Ахмед Лютфи ас-Сайид и др.) [Ahmed, 1960, p. 87; Hourani, 1962, p. 135].

 

Его интересы сосредоточивались главным образом в области религиозно-социальной этики, истории, философии и образования: от позитивистов с их прогрессистской секулярной концепцией истории (Конт, Спенсер, Ренан, Милль и др.) до социал-дарвинистов с их убежденностью в неизбежные эволюционные процессы человеческого общества. К доктринам европейских философов и социологов устаз подходил выборочно, например, из прогрессистской секулярной истории он исключил ее светский, нерелигиозный дух. Среди европейских мыслителей наиболее притягательной фигурой для него был английский философ и социолог Г. Спенсер (введение историзма в историю религий, деление мира на познаваемое и непознаваемое, которые выступают у Спенсера как “первоначальная причина”, в признании которой сходятся наука и религия, взгляд на революцию как на “болезнь” общественного организма и др.), для встречи с которым ездил в Брайтон, а также перевел французскую версию его работы об образовании. Он был также поклонником Толстого. Интерес к сочинениям последнего был настолько велик, что незадолго до смерти устаз начал переписку, выражая свои симпатии писателю, отлученному от церкви [brill’s., p. 679; Safran, 1961, p. 63; Рида, т. 2, с. 361].

 

Абдо исходил из признания идеи об определяющей роли религии в истории общества и народов, об особой миссии ислама, которому суждено распространиться во всем мире. Устаз подчеркивал универсальность ислама, который в своей первозданной форме пригоден для всех стран и народов, независимо от стадии их развития. При этом он имел в виду “истинный ислам” ранней эпохи, не запятнанный позднейшими наслоениями. Для подтверждения своей концепции о решающей роли ислама в обеспечении быстрого взлета арабского общества в эпоху Халифата шейх и его последователи отмечали, что только благодаря принятию “истинной религии Бога” отсталое, джахилийское (языческое) варварское арабское общество, не имевшее даже государственности, за кратчайшие исторические сроки создало одну из великих империй средневековья, достигнув вершин мировой цивилизации и культуры [Абдо, 1923, с. 63-74, 105, 128; Малюковский, 1959, с. 134-137; Левин, 1979, с. l97].

 

Самым революционным шагом в доктрине Абдо является его интерпретация Корана. Развивая и углубляя идеи своего учителя о величии человеческого разума и о необходимости приспособления ислама к современным условиям, Абдо выступил с критикой таклида, решительно отверг ортодоксальный взгляд на то, что доктрина и право ислама были сформулированы раз и навсегда средневековыми теологами, и потребовал открытия “дверей иджтихада”, закрытых в Х в., т. е. права муджтахида (богослова) интерпретировать Священное Писание и выносить решения по вопросам фикха7 и новой иджмы (единодушного согласия авторитетов) в соответствии с требованиями времени. Иными словами, он выступил за право каждого поколения возвращаться к первоисточникам религии и трактовать их в свете изменившихся условий в соответствии с собственным миропониманием.

 

Устаз писал: “Ислам отвратил сердца людей от исключительной привязанности к обычаям и практике отцов... он определил тех, кто принял слепо слова своих предков как глупость и легкомыслие, и он обратил внимание на тот факт, что старшинство по времени не является ни признаком знания, ни знаком превосходства интеллекта и мудрости. Действительно, - резюмирует Абдо, - более позднее поколение знает прошедшие события и имеет возможность размышления над ними, воспользовавшись их уроками, чего их предки не могли” [Абдо, 1923, с. 176-177]. Это положение Абдо, отмечал Сафран изменило простую и соблазнительную концепцию ислама как застывшую и неизменную доктрину и закон Божий в пользу более сложной и опасной доктрины. Он верил в абсолютную истинность Корана, но понимание этой правды основывалось на разуме [safran, 1961, с. 64].

 

Устаз не только эффектно возродил иджтихад и обосновал право последующих поколений возвращаться к истокам ислама, но и радикально разошелся с ортодоксальными взглядами в оценке основных источников религии: Коран, имеющий первостепенное значение, полностью признавался; что же касается Сунны (Традиции Пророка), то имам признал подлинной только незначительную ее часть. Большинство хадисов, считавшихся ортодоксами каноническими, было отнесено шейхом к разряду поздних поддельных вставок [Абдо, 1923, с. 224]. Ценность Сунны заметно обесценивалась концепцией Пророчества, согласно которой непогрешимость пророка Мухаммада (и тем более других пророков) ограничивалась его миссией передатчика божественного послания [Абдо, 1923, с. 224]. Вне этой функции Мухаммад хотя и был выдающимся деятелем, но тем не менее являлся, по мнению шейха, обычным человеком, которому были не чужды неудачи и ошибки. И хотя устаз высоко ценил экстрапророческую деятельность Мухаммада как крупного социально-политико-этического реформатора, это, по его мнению, не давало оснований для поклонения. Поэтому вслед за ханбалитами, ваххабитами и другими пуританами устаз и его последователи отвергали законность существования как течений, толков и сект, так и культ святых и даже популярный в массах “Маулид ан-наби” (праздник рождения пророка Мухаммада), объявленный на рубеже XVI-XVII вв. официальным праздником Османской империи.

 

Важное место в учении Абдо занимала проблема взаимодействия религии и разума (науки). В самой своей основе его подход к этому вопросу исходил из рассмотрения этих отношений как симбиоза, который идеально отражает природу человека как существа мыслящего и чувствующего. Устаз, глубоко убежденный в величии Откровения, стремился защитить ислам и одновременно примирить его с современной наукой, сохранить первоначальную чистоту и простоту веры - тавхид (единство Бога) и добиться симбиоза Корана и современного рационализма. Он был убежден в том, что знание и религия, должным образом понимаемые, не противоречат друг другу. С одной стороны, перед имамом стоял ислам с его требованием выражать волю Аллаха, придерживаться угодных Богу морально-этических норм, предотвращать заблуждения разума, с другой - необратимое движение современной цивилизации, начатое в Европе и ставшее всемирным, не может быть проигнорировано мусульманами, если они действительно стремятся преодолеть отсталость и добиться прогресса. Шейх и его последователи, пытаясь примирить религиозное и научное мировоззрения, утверждали, что каждое новое научное открытие лишь подтверждает положения Корана, в котором предопределены бесконечные возможности познания. Модернисты (шейх и его последователи) полагали, что наука не противоречит Божественному Откровению, а ее достижения предвосхищены Священной книгой мусульман; наука своими открытиями лишь подтверждает существование разумного, единого, всемогущего творца - Бога, а научные открытия удостоверяют основные постулаты истинного ислама. В Коране он обнаруживал эквиваленты понятий современной науки, например, джиннов, упоминаемых в Священной книге, он предлагал рассматривать как микробов и т.д. [brill’s..., p. 679; Малюковский, 1959, с. 124; Массэ, 1961, с. 199; Hourani, 1962, р. 161].

 

Разум подтверждает достоверность и авторитет отдельных положений религии, так же как позволяет религии отзываться на врожденную тягу человека к контакту с метафизическим миром. Религия же придает умозаключениям разума эмоциональную мощь, что наделяет их жизненной силой и препятствует попыткам разума размышлять о природе священной “вещи в себе”. Концепция Абдо об отношении разума и религии подразумевает также сдвиг от традиционной приверженности к буквальному толкованию и поглощенностью божественными вопросами к акцентированию гуманитарных этико-социальных аспектов религии. Он разделял отношение Ибн Халдуна к религии как обязательному условию для достижения индивидуального и общественного счастья как и со взглядом Аль-Газали на нее, как сферы чувств (сердца), относительно которых внешние формы лишь вторичны. Но он шел дальше обоих в обуздании религиозного чувства, зная из истории суфизма, к каким злоупотреблениям могли эти чувства привести [safran, 1961, р. 65].

 

Вместе с тем следует подчеркнуть, что Абдо никогда не утверждал, что ему удалось достичь полной гармонии двух полюсов его учения, что ислам безоговорочно принимает все, что создано западной цивилизацией. Однако, когда перед ним вставали реальные противоречия, он не допускал никакой неопределенности в вопросе о том, чему из них должно быть отдано предпочтение. “Религия является превалирующим чувством, сфера действия которой состоит в обнаружении средств счастья, которые не четко различимы разумом. Но именно разуму принадлежит определяющее слово в признании этого чувства, в направлении его проявления в соответствующую сферу и в принятии принципов и правил поведения, которые обнаружили для этого чувства” [Абдо, 1923, с. 142]. Абдо, применяя это правило к Сунне, писал: “Имеется общее согласие между мусульманами в том, что в случае конфликта между разумом и тем, что приводится в Традиции Пророка, предпочтение должно быть дано умозаключениям разума” [Абдо, 1923, с. 142].

 

Таким образом, на ключевой вопрос о роли разума устаз отвечал, что он призван служить в качестве руководителя в индивидуальной и общественной жизни, естественно основываясь на Откровении и, проверяя, подтверждая его. Однако в этом вопросе, как и в постулате об относительности непогрешимости Пророка вне его миссии передатчика Божественного послания, для него была характерна некоторая амбивалентность: в случае непримиримого (антагонистического) противоречия между религией и наукой вопрос должен был быть “оставлен Аллаху и его пониманию”, т. е. он оставался открытым, нерешенным в рамках обычных человеческих отношений. Вместе с тем у Абдо сохранялся определенный набор фундаментальных исламских принципов, которые не подлежали каким-либо изменениям. Шейх осуждал слепое следование и поверхностное восприятие западной культуры и механическое перенесение европейских институтов на египетскую почву. Он выступал активным поборником восприятия европейской культуры, но при условии ее органического включения в культуру мусульманского Востока [Hourani, 1962, p. 161; Долинина, 1968, с. 28].

 

Ко времени возвращения в Египет Абдо уже был признанным авторитетом в области исламской теологии, просвещения и права. Устаз был твердо уверен в том, что Египет, как и мусульманское общество в целом, нуждается не просто в реформе, а в подлинной религиозной реформации [blunt, 1907, p. 106], а Аль-Азхар - крупнейший и старейший в мире исламский университет был самой подходящей и благоприятной площадкой для религиозного, научного и культурного возрождения. Преобразование Аль-Азхара будет содействовать, по его мысли, “реформе умов и сердец” не только в Египте, но и во всем исламском мире [Шарипова, 1971, с. 246].

 

В 1889 г. шейх направил Кромеру проект реформы религиозного образования в Египте, в котором особое внимание уделялось Аль-Азхару как главному звену теологической науки и образования. Модернизация Аль-Азхара должна была привести к распространению “истинного ислама” в Египте и во всем мусульманском мире. Попытки модернизации всемирно известного университета проводились на протяжении всего XIX в., но их реальные результаты были незначительны из-за отчаянного сопротивления преподавателей, основная масса которых состояла из богословов-традиционалистов, защитников “вечных исламских ценностей”. Потребовалось несколько лет напряженных усилий, прежде чем удалось убедить молодого хедива Аббаса II Хельми учредить Административный совет Аль-Азхара во главе с ректором (шейхом). И Абдо, включенный в состав Совета в качестве представителя правительства, стал его душой и фактическим руководителем. Работа Совета велась в обстановке острейшей борьбы с ортодоксальными шейхами и улама. Несмотря на противодействие и организованную травлю, лекции Абдо проходили в переполненных до отказа аудиториях, привлекая все большее число студентов, которых устаз-имам притягивал своим умением связывать сложнейшие вопросы теологии с актуальными проблемами Египта, простотой и ясностью речи. Растущая популярность Абдо отражалась на работе Совета, на основании рекомендаций которого были приняты законы, предусматривавшие модернизацию структуры и внутреннего распорядка, методики преподавания, учебных программ и правил поступления в университет. Началась работа по созданию современных учебников, которые должны были заменить средневековые пособия. При этом особое внимание уделялось возобновлению изучения трудов классиков арабской философии, теологии и истории. Предусматривалось также поэтапное введение новых предметов, таких как этика, история ислама, география, а в перспективе - основ математики и естествознания.

 

Абдо использовал свое влияние для существенного повышения материального положения и санитарных условий, а также для оздоровления общего морально-психологического климата Аль-Азхара: на средства государства и ведомства вакфов было приобретено здание под общежитие студентов и квартир преподавателей, открыты университетские библиотека и поликлиника и обеспечено бесплатное лечение, сократившее заболеваемость среди студентов, были увеличены также размеры пищевых рационов, повышены стипендии и оклады студентов и преподавателей.

 

Большую известность в мире приобрели его фетвы, разрешавшие мусульманам вкладывать денежные средства в банки и получать проценты, что узаконило деятельность финансистов, а впоследствии и организацию национальных банков, допускавшие ношение европейского костюма и шляпы, одобрявшие занятие живописью, ваянием и фотографией, изображать людей и животных, снявшие запрет мусульманам питаться мясом животных, забитых немусульманами.

 

Эти знаменитые фетвы принесли ему славу образованнейшего и передового алима в Египте и во всем исламском мире. Он стал одним из самых влиятельных и почитаемых в своей стране людей. Однако программа Абдо по модернизации Аль-Азхара и его фетвы вызвали острую критику и оппозицию в ортодоксальных кругах улама и шейхов и самого хедива, который к тому же стал крайне ревниво относиться к популярности и непререкаемому авторитету устаза среди азхариотов, особенно молодежи. Не менее серьезными были их разногласия по вопросу расходования средств ведомства вакфов, неподконтрольных оккупационным властям. В результате имам лишился поддержки хедива, который, воспользовавшись тем, что ортодоксы объявили некоторые фетвы реформатора еретическими, распорядился в марте 1905 г. вывести Абдо и его сторонников из Административного совета [Малюковский, 1952, с. 116-123; Tignor, 1966, p. 345; Кириллина, 1989, с. 171-173].

 

Активное противодействие и кратковременность проведения реформ не позволили осуществить обширную программу шейха. Вместе с тем уже на начальной стадии преобразования они оказались настолько глубокими, что обеспечили необратимость их реализации в последующее после смерти Абдо (11 июля 1905 г.) время. Так, в соответствии с законом 1908 г. в университетскую программу были включены арифметика, начала геометрии и алгебры, география, естествознание и литература, началась работа по подготовке современных учебников и публикации трудов классиков арабской средневековой мысли вместо упрощенных и выхолощенных суррогатов их сочинений, созданных средневековыми апологетами таклида. В 1911 г. был принят закон, направленный на улучшение работы администрации, совершенствование структуры и методики преподавания в Аль-Азхаре.

 

Несмотря на консерватизм Аль-Азхара, среди его питомцев было немало выдающихся деятелей национальной культуры, которые не только содействовали реформированию старейшего исламского университета, но и внесли большой вклад в модернизацию Египта (Абдо, Саад Заглул, Али Юсуф, Таха Хусейн, Ахмед Амин и др.). Большинство из них, вспоминая годы, проведенные в Аль-Азхаре, подвергали критике традиционные методы и формы преподавания и выступали с предложениями по усовершенствованию процесса обучения.

 

Важной сферой деятельности Абдо было реформирование фикха (мусульманского правоведения) и шариатских судов; много сил шейх потратил на повышение эффективности и демократизации судебных органов. О заслугах Абдо в улучшении судебных учреждений писал выдающийся общественный деятель и известный юрист Касим Амин (1865-1908), известный своим гражданским мужеством, первый осмелившийся открыто и во всеуслышание выступить за эмансипацию мусульманской женщины [Амин, 1912, с. 113].

 

Одним из важных предварительных условий успеха реформирования ислама, по мнению устаза, было обновление арабского языка для удовлетворения потребностей эпохи и создание нового публицистического стиля на основе возрождения первозданной чистоты арабского литературного языка, а также введение неологизмов, чаще всего заимствованных из Европы, которые пополняли бы научную терминологию арабского языка (см. подробнее [Долинина, 1968, с. 17]). В последней четверти XIX - начале ХХ в. публицистика стала первым новым самостоятельным жанром арабской литературы, которая сыграла определяющую роль в выработке новых языковых и стилистических норм. Абдо первый среди египетских публицистов стал отходить от старых канонов традиционного высокого стиля (сперва в 1880-1882 гг. в качестве главного редактора “Аль-Вакаи аль-мисрийа”, затем в 1884 г. в “Аль-Урва аль-вуска”) и внес существенный вклад в формирование нового прозаического стиля, подчинив слово мысли, а форму - содержанию. Его примеру последовали другие выдающиеся публицисты и журналисты (Адиб Исхак, Абдаллах Надим, Али Юсуф, Мустафа Камиль, Касим Амин и др.). Движение имама-профессора к “свободному стилю” было связано с его просветительскими и религиозно-обновленческими задачами. Он повел борьбу за обновление публицистического стиля, избрав для себя образцом некоторых арабских мыслителей-классиков, а идеалом для него стал простой и ясный стиль произведения Ибн Халдуна “Мукаддима” (“Введение”) [Долинина, 1968, с. 29-31].

 

В вопросах политического устройства общества Абдо выступал за восстановление истинного халифата, в котором халиф (государь) наделен лишь высшей духовной властью и является главным муджтахидом (высшим интерпретатором фикха); он должен пользоваться нравственным и религиозным авторитетом, но не быть политическим руководителем. Единство уммы должно иметь морально-нравственную основу, что не исключало существование национальных государств, функционировавших под религиозным суверенитетом халифа. Идеальным правителем государства должен, по мнению Абдо, быть справедливый государь (султан, хедив и др.), правящий в соответствии с шариатом и советующийся с лидерами народа. Абдо, вслед за аль-Афгани, принадлежал к той категории мусульманских факихов, которые считали, что умма имеет право сместить несправедливого правителя, если этого требует благополучие общины. Эти принципы объясняют его отношение к современным политическим системам.

 

В период восстания Ураби-паши и издания “Аль-Урва аль-вуска” он выступал против как восточного (хедивского) деспотизма, так и иностранного (английского) господства. В последний период жизни лучшей формой политического устройства в условиях оккупации, по свидетельству Бланта, шейх считал британскую модель, при полном отсутствии упоминания о религии, за исключением утверждения, что премьер-министром должен быть мусульманин [blunt, 1907, p. 106, 557].

 

Учение, деятельность и личность Абдо вызывали среди современников острые дискуссии и диаметрально противоположные суждения - от восторга и преклонения до острейшей критики и полного неприятия. Вместе с тем следует отметить, что в последние годы жизни он был окружен группой немногочисленных, но преданных друзей, последователей и учеников, некоторым из которых предстояло сыграть выдающуюся роль в жизни страны. Его книги, статьи, фетвы и комментарии Корана внимательно и заинтересованно читались и перечитывались представителями интеллектуальной элиты (братья Фатхи и Саад Заглулы, Касим Амин, Ахмед Лютфи ас-Саид и др.). С другой стороны, большая часть богословского сословия, принадлежавшая к традиционному духовенству, считала Абдо еретиком, безбожником и материалистом, деятельность которого, по их мнению, наносила непоправимый удар по устоям религии. Откровенно негативно воспринимались личность и идеи шейха такими влиятельными лицами, как хедив Аббас и Мустафа Камиль. Первый его ненавидел, и шейх только благодаря личной поддержке Кромера мог удержать пост муфтия; что касается Мустафы, то они, наряду с политическими разногласиями, “не находили друг друга приятными”: Абдо категорически не воспринимал Камиля всерьез, а “трибун Египта” критиковал муфтия за то, что он был “чрезмерно обеспокоен тем, чтобы сохранять свое должностное влияние” [Hourani, 1962, p. 160]. Весьма жесткую позицию к движению исламского реформизма занимали власти Стамбула, запретившие пропаганду учения Абдо и его последователей на территории империи [Hourani, 1962, p. 135-136, 158-160].

 

Характеристика Абдо была бы неполной, если не коснуться его отношений с Кромером: их связывало чувство взаимной приязни и дружбы. В книге “Современный Египет” генеральный консул посвятил Абдо две с половиной страницы. Шейх, человек “широких и просвещенных взглядов”, “мечтательный и непрактичный”, “...осознал необходимость европейского содействия в деле реформы”. По мнению Кромера, Абдо был “истинным египетским патриотом”, что “было бы очень неплохо для египетского патриотизма, если бы имелось побольше подобных ему людей”. Кромер подчеркивал, что имам и его группа являются “естественными союзниками европейского реформатора” и заявлял о том, что их следует всячески поддерживать. Давая социально-политическую оценку “партии имама”, лорд считал, что ее члены “являлись жирондистами египетского национального движения” [Cromer, 1908, p. 179-180].

 

Жизнь и деятельность Мухаммада Абдо можно разделить на три периода. Первый - ученический (1849-1882), когда он находился под влиянием и обаянием своего учителя и духовного наставника Джамаль ад-Дина аль-Афгани. Вместе с этим уже в эти годы у него появляются и зреют некоторые самостоятельные оценки событий как в Египте, так и в мусульманском мире в целом. После высылки из Египта в 1879 г. аль-Афгани, устаз становится признанным духовным лидером Аль-Азхара. Его статьи 1879-1882 гг. в прогрессивной печати свидетельствуют уже о вполне определенных либерально-реформистских настроениях, в отличие от крайне радикальных взглядов его учителя. В период восстания Ураби-паши, шейх, пользовавшийся уважением в стане лидеров революционной армии, возглавлял относительно немногочисленную либеральную оппозицию. Абдо выступал против насилия и предупреждал, что страна не подготовлена для успешной антиколониальной вооруженной борьбы. Тем не менее когда она нача-лась, он без колебаний принял активное участие в восстании.

 

Годы ссылки составляют второй, переходный период (1882-1888). Наиболее важные факты его биографии за рубежом: участие в основании совместного с аль-Афгани революционного общества и одноименной газеты “Аль-Урва аль-вуска”, которые предполагалось превратить в координирующий центр освободительной борьбы мусульманских народов (1884); неудачная миссия в Судан через Египет для встречи с Махди (1885), затеянная, очевидно, учителем и возвращение в Ливан; перевод с персидского на арабский и издание сочинения аль-Афгани “Ответное послание материалистам” (1886) и преподавание в теологической школе в Бейруте (до 1888 г.).

 

С возвращением на родину начинается третий, зрелый и самый плодотворный период его жизни, когда он становится основателем и признанным лидером египетской модернистской школы, оказав глубокое влияние на развитие исламской мысли ХХ в. В теории, отталкиваясь от теолого-философских принципов и постулатов аль-Афгани, он значительно углубил и развил их. На практике, в отличие от аль-Афгани - сторонника радикальных и решительных действий, устаз был последовательным и убежденным сторонником реформации религии и постепенности в политике. И хотя у Абдо было гораздо больше противников, чем единомышленников, вокруг него сплотилась немногочисленная, но динамичная, преданная и перспективная группа последователей и учеников. Его влияние испытали почти все крупнейшие представители религиозной и общественно-политической мысли Египта.

 

Как показал исторический опыт, учение Абдо, несмотря на свою внутреннюю противоречивость, оказалось наиболее плодотворной, актуальной и востребованной доктриной для последующего развития интеллектуальной жизни Египта. Под влиянием исламско-обновленческих идей Абдо в последующие десятилетия сформировались два главных течения общественной мысли Египта ХХ в.: религиозное, модернистско-реформистское течение (Рашид Рида, Мустафа Абд ар-Разик, Али Абд ар-Разик, Ассоциация Братья-Мусульмане и др.) и светское, либеральное направление. Абдо выступил как предтеча секулярного египетского национализма. Оставаясь верными устазу в исходных принципах и положениях, его последователи приступили к выработке светского либерального национализма, в котором ислам почитается, но не выступает основополагающим фактором политики и права. Египетский национализм, в отличие, например, от турецкого, не противопоставлял интересы страны и религии, национализма и религии, точнее, противоречия между ними не принимали антагонистического фактора. Ученики Абдо, поддерживавшие религиозно-обновленческие идеи имама в политике, которых в Каире иногда называли “Хизб аль-имам” (“Партия имама”), образовали в 1907 г. либеральную “Хизб аль-Умма” (“Партия народа”). Именно на базе этой партии в 1918 г. была основана “Аль-Вафд аль-Мысри” (“Египетская делегация”), возглавившая восстания 1919 и 1921 гг. в Египте. С этого времени либеральное течение превратилось в главную силу национально-освободительного движения, лидеры и идеологи которого были последователями и поклонниками Абдо (Саад Заглул, Касим Амин, Ахмед Лютфи ас-Сайид, Фарид Ваджи и др.).

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

1. Таклид (араб. традиция, предание) - безоговорочное признание авторитетов, в социально-политической литературе - консерватизм, для реформаторов ислама - косность.
2. Хафиз (араб.) - человек, знающий наизусть Коран.
3. Хедив (перс. “повелитель”) - официальный титул правителей Египта с 1867 по 1914 г.
4. Фетва (перс., тур. от араб. фатва - разъяснение) - письменное заключение муфтия (дающий фатву) по определенному вопросу, устанавливающее его соответствие исламу.
5. Устаз (араб.) - учитель, профессор, наставник.
6. Калам - спекулятивное богословие, толкующее догматы ислама, основанные на разуме, а не на следовании религиозным авторитетам.
7. Фикх (араб. “понимание”, “знание”) - мусульманское право.

 

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

 

Амин Касим. Новая женщина. (Пер. И. Ю. Крачковского). СПб., 1912.
Долинина А. А. Очерки истории арабской литературы нового времени. Египет и Сирия. Публицистика. 1870-1914. М., 1968.
Кириллина С. А. Ислам в общественной жизни Египта (вторая половина XIX- начала ХХ в.). М., 1989.
Кирпиченко В. Н., Сафронов В. В. История египетской литературы XIX-ХХвеков. М., 2002.
Левин З. И. Развитие основных течений общественно-политической мысли в Сирии и Египте. М., 1979.
Малюковский М. В. Начальный этап мусульманской реформации в Египте // Ученые записки Института востоковедения. Т. XVII. М., 1959.
Массэ А. Ислам. Очерки истории. М., 1961.
Ротштейн Ф. А. Захват и закабаление Египта. 2-ое изд. М., 1959.
Хакимов И. М. Антиколониализм Джамаль ад-Дина Аль-Афгани на страницах “Аль-Урва аль-вуска” (1884) // Арабские страны. История. Экономика. М., 1970.
Шарипова Р. М. Современная историография ОАР о роли университета Аль-Азхар в период буржуазной реформации ислама в Египте в конце XIX - начале ХХ вв. // Религия и общественная мысль народов Востока. М., 1971.
Ahmed G. M. The Intellectual Origins of Egyptian Nationalism. L.-N.Y.-Toronto, 1960.
Blunt W. Secret History of the English Occupation of Egypt. L., 1907.
Brill’s First Encyclopedia of Islam. Vol. VI. Leiden.
Cromer Earl. Modern Egypt. T. I, II. L., 1908,
Hourani Albert. Arabic Thought in the Liberal Age. 1798-1939. L.-N.Y.-Toronto, 1962.
King Joan Wucher. Historical Dictionary of Egypt. Metuchen-N.Y.-L., 1984.
Tignor Robert. Modernisation and British Colonial Rule in Egypt. 1882-1914. Princeton, 1966.
Safran Nadav. Egypt in Search of Political Community. An analysis of the Intellectual and Political evolution of Egypt. 1804-1959. Cambridge, 1961.
Рида Рашид. Тарих аль-устаз аль-имам аш-шейх Мухаммед Абдо (История жизни устаза-имама шейха Мухаммеда Абдо). Т. 1. Каир, 1931: Т. 2, Каир, 1939.
Абдо Мухаммед. Рисалат ат-тавхид (Трактат о единобожии). Каир, 1346 г.х.
Абдо Мухаммед. Аль-ислам ва аль-насранийя м ‘а аль-ильм ва аль-маданийя (Ислам и христианство versus наука и цивилизация). 3-е изд. Каир, 1923.
Аль-Мисак. Каир, 1962.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Темы на форуме

  • Similar Content

    • Немировский А. И. Полибий как историк
      By Saygo
      Немировский А. И. Полибий как историк // Вопросы истории. - 1974. - № 6. - С. 87-106.
      В ряду блестящих творений античной историографии труд историка II в. до н. э. Полибия - "Всеобщая история" в 40 книгах - занимает исключительное место. Посвященный переломному периоду истории, он на прекрасно отобранном фактическом материале раскрывает процесс крушения самостоятельности народов Средиземноморья и их включения в Римскую державу. Эта сторона труда Полибия привлекла к нему внимание исследователей, еще в середине прошлого века пытавшихся объяснить политическую позицию древнего автора в аспекте актуальной тогда проблемы национального объединения европейских государств. При этом одна часть историков (преимущественно немецких) обвиняла Полибия в забвении общеэллинских интересов и "ахейском патриотизме", а другая восхваляла его за то, что он понял безнадежность дела эллинов и провозгласил благодетельность римского завоевания. Модернизаторский подход к оценке политической позиции Полибия был осужден Ф. Г. Мищенко, подчеркивавшим недопустимость перенесения понятий и терминов XIX в. на отношения в древнегреческих общинах1.Оценивая сущность этих отношений, Ф. Г. Мищенко объяснял политическую линию Полибия его неспособностью принять программу радикальных социальных движений и решительно возражал против суждения своего учителя В. Г. Васильевского, будто Грецию погубила "социальная анархия"2. В западноевропейской историографии конца XIX и начала XX в. в качестве определенной реакции на преимущественную разработку проблемы "Полибий как политик" главное внимание уделялось Полибию как историку3. Он был объявлен представителем научной, позитивной и даже позитивистской историографии в древности4. С развитием нового научного направления, представленного во Франции школой "Анналов", в центре внимания оказывается "метод Полибия", понимаемый как совокупность всех приемов, сознательно применяемых историком для изучения исторического процесса и его закономерностей. К этому направлению относится монография французского историка П. Педека5. Советский ученый Н. И. Конрад видит во "Всеобщей истории" Полибия и "Истории" его современника китайца Сыма Цяня наиболее древние образцы философско-исторических сочинений6. Однако он рассмотрел лишь одну сторону философии истории Полибия и Сыма Цяня - теорию круговорота. Задачей настоящей статьи является выяснение историко-философской позиции Полибия во всех ее главных проявлениях, равно как и выявление связи между методом Полибия и методикой его исследования.
      Если поставить вопрос, в чем коренное отличие труда Полибия от произведений его предшественников, среди которых имеются такие имена, как Фукидид и Аристотель, то приходится отметить, что ни один из этих авторов, давших прекрасные образцы сочинений на исторические темы, не ставил своей задачей сформулировать, каковы задачи истории как науки. Полибий впервые выступает как теоретик истории.
      Последнее обстоятельство может быть объяснено не только и не столько выдающимися способностями Полибия, сколько предшествующим развитием научной мысли в Древней Греции. Между сочинениями первых греческих историков- логографов и трудом Полибия прошло три века. На основе развития естественных наук к середине IV в. до н. э. вырабатывается понимание отличия научного знания от чувственного восприятия и опыта. Одновременно складывается определенная методика научного исследования во всех сферах знания. Она включает точную формулировку вопроса, критику взглядов предшественников, расчленение явления на простейшие элементы и, главное, выявление их причин.
      Основываясь на этих принципах, Аристотель и его последователи - перипатетики - систематизировали и классифицировали явления природы, обращая внимание на их зарождение, рост, упадок, естественные реакции. Такая же систематизаторская работа совершалась и в области гуманитарных наук. В восьми книгах "Политики" Аристотеля излагалась его теория общественного бытия. В качестве ее основы послужили факты истории 158 государств, тщательно собранные и обработанные Аристотелем и его учениками. Следуя своему научному методу, Аристотель расчленил государство на его простейшие элементы и рассмотрел каждый из них в отдельности и во взаимодействии правящих и подчиненных. Он выделил также важнейшие исторически сложившиеся к тому времени формы государства и охарактеризовал их признаки. Существенным вкладом Аристотеля в науку о государстве была разработка теории политических переворотов, исходящая из понимания присущего каждому из рассмотренных им государств антагонизма между богатыми и бедными и недовольства различных прослоек и лиц своим общественным и экономическим положением.
      Так был подготовлен тот подход к фактам истории общественного бытия, который мы можем назвать теоретическим. Но он не был осуществлен на практике ни Аристотелем, ни теми историками эллинистической эпохи, которые жили в III в. до н. э., хотя в их произведениях, судя по сохранившимся отрывкам, присутствовали теоретические моменты. Тимею, Каллисфену, Филину недоставало того понимания универсальности исторического процесса, которое приходит к Полибию как очевидцу окончательного крушения полисной системы и системы союзов полисов, современнику рождения всемирной Римской державы. Примечательно, что свою "Всеобщую историю" Полибий писал в Риме, где он жил сначала в качестве заложника, а затем близкого друга одного из основателей этой державы, Корнелия Сципиона Эмилиана. Находясь в центре событий, присутствуя при рождении замыслов будущих войн, являясь их свидетелем, Полибий, более чем кто-либо другой из историков его времени, имел данные для создания исторического труда нового типа.
      В труде Полибия история самоопределяется как научная дисциплина, отличная от художественного повествования и риторики. В этом отношении наиболее показательно противопоставление Полибием задач истории и трагедии: "Цели истории и трагедии не одинаковы, скорее противоположны. В одном случае требуется вызвать в слушателях с помощью правдоподобнейших речей удивление и восхищение на данный момент; от истории требуется дать любознательным людям непреходящие уроки и наставления правдивой записью деяний и речей. Тогда как для писателя трагедий главное - ввести зрителей в заблуждение посредством правдоподобного, хотя и вымышленного изображения, для историков главное - принести пользу любознательному читателю правдою повествования" (II, 56, 11 - 12)7. Противопоставление истории и поэзии мы находим уже у Аристотеля, отмечающего, что историк говорит о действительно случившемся, а поэт о том, что могло бы случиться. Но в отличие от Полибия Аристотель отдает предпочтение поэзии, считая, что она "ближе к философии и серьезнее истории: поэзия говорит более об общем, история - о единичном". Примером истории такого рода Аристотелю служит труд Геродота. Впрочем, уже сочинение Фукидида могло бы ему показать, что история так же, как философия, может касаться общих вопросов.
      Столь же решительно Полибий выступает против превращения исторического повествования в напыщенную, но бессодержательную риторику. Разница между историей и хвалебным красноречием так же велика, как между видами местности и театральной декорацией (XII, 28а, 2). Общим для истории и риторики является использование обеими речей, но в первом случае должно говорить о воспроизведении речей действительно произнесенных или таких, какие обычно произносятся в соответствующих ситуациях, а во втором - о красноречии как таковом. Изобретение речей и нагромождение в них всего, что может быть сказано о данном предмете, "противно истине, ребячески глупо и прилично разве лишь школяру" (XII, 25i, 4 - 9). Главный критерий, отличающий историю от ее сестер - трагедии и риторики, - это правдивость.
      Полибий был далеко не первым, кто произнес истории похвальное слово. Во введении к своему труду он подчеркивает: "Не только тот или иной историк и не мимоходом, но, можно сказать, все начинают и кончают уверением, что уроки, почерпнутые из истории, наивернее ведут к просвещению и подготовляют к занятию общественными делами, что повесть о воспитании других людей есть вразумительнейшая или единственная наставница, научающая нас мужественно переносить превратности судьбы" (I, 1, 2). Полибий вообще не восхваляет историю, а стремится выявить пользу изучения современной истории, или, точнее, истории римских завоеваний.
      Для Полибия, ахейского аристократа и свидетеля пагубной, с его точки зрения, социальной и политической анархии в Элладе, римское владычество не только неотвратимое, но и благодетельное явление, в чем он стремится убедить своих читателей. Но он не закрывает глаза на факты жестокости и произвола, чтобы показать самим победителям вред неумеренного пользования властью. Судьба Марка Регула, одного из безжалостных завоевателей, попавшего в плен к побежденным и испытавшего на себе их участь, служит наглядным уроком (I, 35, 3). Сила подобных примеров в том, что они способствуют исправлению людей, воспитывая их на чужих несчастьях. В этом же плане поучительны примеры больших народных бедствий. Описывая вторжения варваров, Полибий указывает, что "ни один из народов, живо представляющих себе тогдашние изумительные события, памятующих, сколько десятков тысяч варваров, воодушевленных чрезвычайной отвагой, прекрасно вооруженных, уничтожены были отборными силами, действовавшими со смыслом и искусно, ни один из них не устрашится множества запасов, оружия и воинов и в борьбе за родную землю не остановится перед напряжением последних сил" (II, 35, 8). Таково патриотическое значение истории.
      Рассматривая типы исторических сочинений, Полибий выделяет генеалогическую историю; повествования о колониях, основании городов, о родстве племен; повествования о судьбах народов, городов, правителей (XI, 1, 4). Генеалогический жанр - это рассказ о богах и героях, то есть изложение мифологии в духе таких авторов, как Гесиод. Второй жанр тоже касается отдаленной и полулегендарной эпохи. Полибий, очевидно, имел в виду содержание труда историка IV в. до н. э. Эфора. Третий вид исторических сочинений посвящен истории народов, городов и царей, тому, что, по мнению Полибия, охватывается термином "прагматическая история". Однако вокруг содержания этого термина у Полибия идут споры. Некоторые считают, что этот термин обозначает манеру написания истории самим Полибием8. В переводе Ф. Г. Мищенко употребляются разные значения термина "прагматическая история". Это и "история действительных событий", и "правдивая история", и "политическая история", и "государственная история"9. Как нам кажется, ближе к истине П. Педек, полагающий, что термин "прагматическая история" не создан Полибием и не означает ни метода объяснения причин, ни специально политической истории. Это выражение, пришедшее из риторики, обозначает современную историю в противовес древней - легендарной10.
      Характеризуя современную ему эпоху, Полибий подчеркивает ее главную особенность - универсализм, требующий создания всеобщей истории: "Особенность нашей истории и достойная удивления черта нашего времени состоит в следующем: почти все события мира судьба направила насильственно в одну сторону и подчинила их одной и той же цели. Согласно с этим и нам подобает представить читателям в едином обозрении те пути, какими судьба осуществила великое дело" (I, 4, 1). Главное преимущество всеобщей истории заключается, с точки, зрения Полибия, в том, что только она позволяет понять общий и закономерный ход событий и зависимость одного события от другого. Всеобщая история позволяет, в частности, уяснить, что антиохова война зародилась из филипповой, филиппова из ганнибаловой, ганнибалова из сицилийской, что промежуточные события при всей их многочисленности и всем их разнообразии в своей совокупности ведут к одной и той же цели (III, 32; ср. VIII, 4, 2).
      Ставя универсализм своего труда в связь с особенностями эпохи, приведшей все происходящие в разное время и в разных странах события к единому знаменателю, Полибий тем самым отделяет себя от предшественников, многие из которых также уверяли читателей о намерении выйти за хронологические и территориальные рамки истории одного народа. Лишь Эфор был писателем, создавшим опыт всеобщей истории. Остальные, по мнению Полибия, выдавали за всеобщую историю изложение судеб двух народов, например, римлян и карфагенян, забывая о событиях, происходивших в Иберии, Ливии, Сицилии, Италии, или просто сводили рассказ к хронике международных событий (V, 33, 1 - 7).
      Таким образом, под всеобщей историей Полибий понимает не просто труд с широким охватом событий, но и произведение, выявляющее временные и причинные связи между ними. Во многих местах своего сочинения Полибий подчеркивает, что он считает главной задачей объяснить, как, когда и почему почти все части тогдашнего мира попали под римское господство (III, 1, 4). В другом случае он стремится узнать, как, когда и по какой причине римляне совершили поход в Сицилию (I, 5, 2). Эта же формула применяется им как средство анализа при выявлении эволюции государственного устройства: как, когда и почему данный режим начинает трансформироваться (VI, 4, 12). Нередко эта трехчленная формула встречается у него в усеченном виде: ахейцы достигли во всем Пелопоннесе господства и добились преимуществ по сравнению с более многочисленными, богатыми и доблестными аркадянами и лакедемонянами. "Как и почему это произошло?" - спрашивает Полибий (II, 38, 4). Излагая преимущества легиона перед фалангой, он стремится ответить на вопросы, которые могут возникнуть, - почему и каким образом фалангу одолел военный строй римлян (VIII, 32, 13). Отмечая, что репутация Сципиона стала возрастать в Риме с немыслимой быстротой, он выясняет, почему и как это произошло (XXXI, 23, 2). Во всех этих случаях не требуется выявления временной связи. Она дается самой постановкой проблемы, заранее определенным временем совершающегося или совершившегося явления. Эти примеры, число которых можно было бы приумножить, показывают, что главной задачей исторического исследования Полибий считает выяснение причинной связи.
      Уже у Геродота присутствуют этиологические (причинные) моменты, но они не играют сколько-нибудь значительной роли11. По Геродоту, например, Дарий и Ксеркс вторгаются в Грецию не для того, чтобы покарать афинян за их помощь восставшему Милету или сожжение Сард. У Дария возникает замысел экспедиции в Элладу еще до похода против скифов. Его внушает ему Атосса. Ксеркс также не намеревался вести войну против эллинов и не помышлял об отмщении за Марафон. К войне его побуждает Мардоний и явившийся ночью призрак12. Цепь событий, приведших к столкновению Запада и Востока, выглядит у "отца истории" как остроумный фарс - в основе этого грандиозного конфликта оказывается похищение обеими сторонами женщин, которые, по мысли Геродота, "не были бы похищены, если бы сами того не хотели"13.
      Неизмеримо большее значение имеет определение причинной связи событий у Фукидида14. Он посвящает истокам Пелопоннесской войны всю первую книгу. Исходным мотивом войны он считал рост могущества Афин, внушивший страх Лакедемону. Непосредственный же повод к столкновению он видит во враждебных актах обеих сторон. Явная расплывчатость терминов, употребляемых Фукидидом, мешает выяснению действительной причинной связи событий15. С трудом Феопомпа (IV в. до н. э.) в греческую историографию входит преувеличение роли личности (которая рассматривается как источник всех происходящих в мире событий), а одновременно и обостренный интерес к выяснению скрытых причин поступков тех или иных исторических персонажей, их замыслов и настроений. Это вполне отвечало духу эпохи войн Филиппа и Александра16. И, наконец, Аристотель ввел понимание причинности как основы всех наук.
      Все это может объяснить место, которое занимает концепция причинности у Полибия. То обстоятельство, что труды его непосредственных предшественников - историков IV-III вв. до н. э. - не сохранились, затрудняет выяснение того, какова роль самого Полибия в развитии этой теории. "Я утверждаю, - заявляет он, - что наиболее необходимые элементы истории - это выяснение следствий событий и обстоятельств, но особенно их причин" (III, 32, 6). Критикуя своих предшественников, Полибий отмечает сбивчивость их понятий о причинных связях: они не видят разницы между поводом (профасис) и причиной (аитиа), а также началом (архе) войны и поводом (XXII, 18, 6). Развивая свою мысль, Полибий указывает, что "причина и повод занимают во всем первое место, а начало - лишь третье. Со своей стороны, началом всякого предприятия я называю первые шаги, ведущие к выполнению уже принятого решения, тогда как причины предшествуют решениям и планам: под ними я разумею помыслы, настроения, в связи с ними расчеты, наконец, все то, что приводит нас к определенному решению или замыслу" (III, 6, 6 - 7).
      Это положение раскрывается на примере почти всех главных войн изучаемой Полибием эпохи. Осаду Ганнибалом Сагунта и переход карфагенянами Ибера он считает не причиной Второй Пунической войны, а ее началом (III, 6, 3). Также переход Александра через Геллеспонт - не причина войны с Персией, а ее начало (III, 6, 5). Причины войны коренятся в планах Филиппа II и в отношениях, сложившихся задолго до Александра. Равным образом высадку Антиоха в Димитриаде нельзя считать причиной Сирийской войны, поскольку этоляне еще до прибытия Антиоха вели войну с римлянами (III, 6, 4).
      Выяснение причин войн включает такое понятие, как "крисис". В трудах Аристотеля "крисис" - это суждение в психологическом смысле, то есть такой мыслительный акт, в результате которого принимается решение17. В этом смысле термин "крисис" употребляется Полибием весьма редко (VI, 11, 10). Обычным для него смыслом этого слова является "желание". Объясняя, почему этоляне, объявляя войну мессенянам, не стали дожидаться союзного собрания, он говорит, что они прислушивались лишь к голосу страсти и желанию (IV, 5, 10).
      Свою систему причинных связей Полибий применяет прежде всего для объяснения войн. Ко всем им в одинаковой мере прилагается единство из трех элементов - как (пос), когда (поте), почему (диати). Первый элемент включает анализ условий, которые вынуждали народ или царя браться за оружие. Он идет в двух направлениях: политическом, включающем намерения и планы враждующих сторон, и моральном, распространяющемся на разум руководящих личностей, на их представления об ответственности за конфликт. Все это в совокупности составляет "причину" (аитиа). Исследование "повода" (профасис) должно объяснить значение доводов, выставляемых воюющими сторонами. Сюда входит и аспект законности со ссылкой на право или мораль. Наконец, изложение "начала" (архе) означает рассмотрение случайных причин войны, связанных с предшествующим анализом, и рассказ о конкретных событиях, определивших ход военных действий.
      В своем объяснении Полибий, разумеется, стоит далеко от современной науки, изучающей социально-экономические, политические и психологические условия происхождения войн. Он пытается выделить единственную, простую и очевидную причину в ряду условий, определяющих возникновение войны. В конечном счете все сводится к специфически личным обстоятельствам. Так, Ганнибала Полибий называет "единственным виновником, ответственным за все то, что претерпевали и испытывали обе стороны, римляне и карфагеняне" перед Второй Пунической войной (IX, 22). Аналогичную роль сыграл в Первой Македонской войне Филипп V. В войне с Антиохом ответственность за развязывание конфликта несли этолийцы, но за их общиной у Полибия стоят конкретные лица - Фоас, Демокрит. Между войной и мыслями о ней фактически нет разницы. Этиология (учение о причинах) состоит, по мнению Полибия, в том, чтобы понять, как замысел становится реальностью.
      Объяснение событий в их закономерной связи, считает Полибий, зависит прежде всего от объема и качества материала, которым располагает историк. Отсюда его особое внимание к отбору источников. На первое место среди них Полибий ставит личные наблюдения историка. При этом он ссылается на Гераклита, который учил, что зрение правдивее слуха, ибо глаза - более точные свидетели, чем уши (XII, 27, 1). Самый выбор того или иного предмета исторического исследования и его хронологических рамок Полибий обосновывает тем, что данные события либо совершались на его глазах, либо - на памяти отцов, также являвшихся очевидцами (IV, 2, 1 - 3). Перед глазами Полибия действительно прошли очень многие из описанных им событий. Он с юности участвовал в политической деятельности, выполняя различные задания руководителей Ахейского союза, был начальником союзной ахейской конницы, принимал участие в войне против Антиоха IV Епифана (175 - 164 гг. до н. э.), затем против кельтиберов (151 - 150 гг. до н. э.), в осаде и разрушении Карфагена (149 - 146 гг. до н. э.), в разрушении Коринфа (146 г. до н. э.) и в осаде Нуманции (133 г. до н. э.), встречался с нумидийским царем Масиниссой. Кроме того, он совершил путешествия по Италии, Северной Африке, Галлии, Испании, Греции, плавал на кораблях римского флота за Столбы Геракла в Атлантический океан.
      Уже предшественники Полибия пользовались путешествиями для своих географических и этнографических исследований. В этом отношении наиболее показательны примеры Гекатея и Геродота. Но, пожалуй, только Полибий попытался теоретически обосновать этот способ сбора информации. Путешествие, считал он, открывает возможности для непосредственного наблюдения и расспроса местных жителей. Изучение истории по книгам не может, по его мысли, заменить знакомства с местностями, где происходили события. Даже в том случае, когда историк-книжник обращается к собиранию известий, он обречен на грубые ошибки: "Да и в самом деле, невозможно не задать настоящий вопрос о сухопутной и морской битве, понять все подробности рассказа, если не имеешь понятия об излагаемых предметах. Разъяснение дела зависит столько же от вопрошающего, сколько от рассказчика" (XII, 28а, 2 - 10). Находясь в Риме с 167 по 150 г. до н. э., Полибий смог получать информацию о событиях из первых рук. Его информаторами были греческие изгнанники, искавшие убежища в Риме, путешественники и, наконец, римляне, бывшие послами, военачальниками, сенаторами. Впечатляет уже самый перечень тех лиц, с которыми был знаком Полибий.
      Большое место занимает в его труде документальный материал. Значение последнего осознавали и предшественники Полибия. Геродот и Фукидид нередко цитируют надписи и архивные документы18. Эфор и Каллисфен также использовали документы (IV, 33, 2). Полемон, современник Полибия, изучал памятники архитектуры Афин и Спарты, картины Пропилеи и Сикиона, сокровища Дельф, собирал надписи на статуях, колоннах и получил прозвище "отыскателя стел"19. Но критика достоверности источника носит у предшественников Полибия в значительной степени случайный характер. Ни Фукидид, ни Аристотель даже не указывают на происхождение договора или текста, который они цитируют. Это делает Тимей, впервые пытавшийся установить правила использования источников. Но и он допускает, с точки зрения Полибия, неточности: "Нельзя не удивляться, почему Тимей не называет нам ни города, в котором был найден этот документ, ни места, на котором начертанный договор находится, не называет и тех должностных лиц, которые показывали ему документ и беседовали с ним; при наличии этих показаний все было бы ясно, и в случае сомнений каждый мог бы удостовериться на месте, раз известны местонахождение документа и город" (XII, 10, 5). Таким образом, задача историка - не просто основываться на документальном материале, но и давать читателю полное и точное представление об источнике своей информации.
      В труде Полибия приводится множество оригинальных документов. Они могут быть разделены на три категории: договоры, постановления, письма. Полибию, как он свидетельствует об этом сам, были доступны тексты договоров, находившиеся в табулярии курульных эдилов на Капитолийском холме (III, 26, 1). Но не всегда представляется возможным выяснить, какими из договоров пользовался Полибий. В его труде упоминаются договор Рима с Карфагеном после Первой Пунической войны в нескольких редакциях (I, 62, 8 - 9; III, 27, 2 - 10), договор Рима с иллирийской царицей Тевтой (II, 12, 3), Ганнибала с Филиппом (VII, 9), Сципиона с Карфагеном (XV, 18), Рима с этолийцами (XXI, 32), Апамейский договор (XXI, 46), договор Фарнака с другими царями Малой Азии (V, 25, 2), три договора Рима с Карфагеном, относящиеся ко времени до Пунических войн (III, 22 - 25). Кроме того, в не дошедшей до нас части труда Полибия содержались договоры Марка Аврелия Левина с этолийцами (212 г. до н. э.) и договор Рима со спартанским тираном Набисом, цитируемые Титом Ливием и Аппианом20. О том, что большинство этих договоров изучалось Полибием лично, говорят формулы официальных документов и тексты официальных договоров, приводимые им полностью. В отношении первого римско-карфагенского договора Полибий замечает, что он написан на архаическом языке, трудно понимаемом даже сведущими людьми (III, 22, 4). Видимо, поэтому, приводя содержание договора, Полибий считает нужным указать, что излагает его "приблизительно". Но такая же оговорка сделана им при введении в текст договора Лутация Катулла 241 г. до н. э. (I, 62, 8). Очевидно, слово "приблизительно" означает, что документ излагается в сокращенной форме. Договор между карфагенянами и Филиппом V, текст которого приводит Полибий (VII, 9), наличествовал, очевидно, в римских архивах, так как македонское посольство, его подготовившее, было захвачено в плен римлянами21. Нетрудно понять, каким образом в распоряжении Полибия оказался текст договора Фарнака с малоазийскими царями: Рим выступал гарантом этого договора, и текст последнего был доставлен римскими представителями в сенат. С текстом Апамейского договора знакомился после Полибия Аппиан в том же табулярии22. И там же Тит Ливий видел договоры Рима с этолийцами и Набисом23.
      Полибий отсылает читателя также к многочисленным документам, тексты которых находились в Греции: акту о прекращении междоусобия в Мегалополе, начертанному на столбе у жертвенника Гестии в Гамарии (V, 93, 10), декрету о принятии Спарты в Ахейский союз, написанному на столбе (XXIII, 18, 1), договору ахейцев с мессенянами (XXIV, 2, 3). Эти документы историк не имел перед своими глазами, так как писал свою историю в Риме.
      Полибий излагает содержание писем Сципиона к Филиппу (X, 9, 3), братьев Сципионов к царю Вифинии Прусии (XXI, 11), Сципионов к Эмилию Региллу и Эвмену (XXI, 8). В первом из писем, очевидно, написанном в 190 г. до н. э., Сципион вспоминает о своем походе в Иберию в 210 г. до н. э. Во втором письме братья Сципионы на исторических примерах убеждали вифинокого царя не бояться римлян и смело переходить на их сторону. В последнем из названных посланий сообщалось о движении римских войск к Геллеспонту. Можно было бы думать, что Полибий заимствовал сообщение о письмах из "Истории" П. Корнелия Сципиона. Но так как известно, что восточный поход не входил в эту историю, ясно, что Полибий пользовался архивом дома Сципионов24.
      Часто говорят, что Полибий использовал ахейские архивы25. Этому утверждению противоречит краткость текста, касающегося ахейских дел. Единственная надпись, которую приводит Полибий, не идет в расчет: это извлечение из Каллисфена об измене Аристомена (IV, 33, 3). Педек резонно замечает, что, работая над первой частью своего труда, Полибий не мог использовать ахейские архивы, они стали ему доступны лишь при написании второй части (книги XX-XL), так как он посетил Грецию после 146 года. Но фрагменты, сохранившиеся от этих книг, не позволяют судить об использовании архивов26.
      Бесспорно использование Полибием родосских архивов. Об этом свидетельствует прежде всего то место, где он, возражая Зенону и Антисфену, ссылается на отчет родосского наварха о битве при Ладе, который хранился в помещении для высших должностных лиц (пританее) Родоса (XVI, 15, 8). Но, кроме того, можно извлечь из текста труда Полибия материал, восходящий к этим архивным данным. Согласно Ульриху, Полибий взял из родосских архивов, помимо официального отчета о битве при Ладе, документальные сведения о подарках, посланных родосцами жителям Синопы в 219 г. до н. э. (IV, 56, 2 - 3), перечень даров, полученных самими родосцами, пострадавшими от землетрясения, от сицилийских тиранов (V, 88, 5, сравн. 89, 9), список кораблей, потерянных в битве при Хиосе (XVI, 7)27. Однако Педек полагает, что все эти данные Полибий почерпнул из исторических трудов Зенона и Антисфена, что же касается письма родосского наварха, то оно могло быть привезено в Рим родосцами по запросу Полибия28. Но и в этом случае возражения Педека неосновательны. Даже если письмо было привезено в Рим, оно являлось историческим и, если употреблять современную терминологию, архивным документом. Допуская присылку в Рим одного архивного документа, правомерно предположить, что таким же путем могли прийти и другие.
      Рассмотрение документального материала в труде Полибия подводит нас к вопросу о цели, которую преследовал он, включая его в текст своего сочинения. Приводя подлинные документы, Полибий, бесспорно, стремился осуществить на деле сформулированное им самим требование: "История должна быть правдивой". Полибий пользуется текстами как средством, позволяющим преодолеть неточность и приблизительность в трудах предшествующих авторов. Возражая Филину, утверждавшему, что какое-то соглашение оставляло Сицилию Карфагену, а Италию римлянам (III, 26, 4), он приводит три карфагенско-римских договора, из которых явствует, что Италия с давних пор была объектом карфагенской политики. Письмо из родосского пританея служит Полибию для опровержения мнения Зенона и Антисфена о победе родосцев. Ссылаясь на письмо Сципиона к Филиппу, он стремится доказать ошибочность взглядов тех историков, которые приписывали успех Сципиона вмешательству богов и судьбы. Документ позволяет Полибию быть точным в деталях. Полибий подчеркивает, например, что изучение перечня карфагенских войск на медной доске в Лакинии, составленного по приказу самого Ганнибала, позволило ему вдаваться в такие подробности, относительно которых другие историки могли лишь фантазировать (III, 33. 45 - 18).
      Наряду с документами источником сведений Полибия являются труды историков, касающиеся тех же событий, что и "Всеобщая история". Об этом свидетельствует частая полемика его с предшественниками, иногда с указанием, а порой и без указания имен. В ряде случаев можно предположить использование Полибием того или иного автора, хотя сам Полибий на него не ссылается. В III книге "Всеобщей истории" источником является произведение автора, хорошо осведомленного в делах карфагенян. По всей видимости, это Силен, совершивший поход вместе с Ганнибалом.
      В сочинении Полибия мы находим критический обзор трудов Тимея, Эфора, Феопомпа, Филина и ряда других историков. Главным недостатком своих предшественников он считает отсутствие у них практического государственного или военного опыта. "История, - заявляет Полибий, - будет тогда хороша, когда за составление исторических сочинений будут браться государственные деятели и будут работать не мимоходом, как теперь, а с твердым убеждением в величайшей настоятельности и важности своего начинания, когда они будут отдаваться ему всей душой до конца дней или же когда люди, принимающиеся за составление истории, сочтут обязательным подготовить себя жизненным опытом" (XII, 28, 4). Отсутствие специальных познаний в той или иной отрасли военного дела приводит к ошибкам даже у серьезных историков. Так, Эфор, живописующий с изумительным мастерством морские сражения, при описании сухопутных битв оказывается совершенным невеждой (XII, 25f, 1 - 4). Тимей, проживший полвека изгнанником в Афинах, не мог ознакомиться с сицилийским и италийским театрами политических событий и военных действий. Поэтому когда он касается военных действий или описывает местности в этих районах, то допускает множество ошибок. По образному сравнению Полибия, даже в тех случаях, когда Тимей приближается к истине, "он напоминает живописцев, пишущих свои картины с набитых чучел. И у них иной раз верно передаются внешние очертания, но изображениям недостает жизненности, они не производят впечатления действительных животных, что в живописи главное" (XII 25h, 2 - 3).
      От историка Полибий требует не только опытности в военном деле, но и конкретного знания экономического положения государств, судьбами которых он занимается. В этом отношении Полибий является последователем Фукидида, осознававшим связь между экономикой и военно-политической историей. Подвергая критике Филарха, историка конца III в. до н. э., Полибий замечает: "В его утверждениях каждый прежде всего поражается непониманию и незнанию общеизвестных предметов - состояния и богатства эллинских государств, а историкам это должно быть известно прежде всего" (II, 62, 2). В соответствии с этим требованием сам Полибий постоянно обращает внимание на финансовое положение государств, систему сбора налогов, плодородие местности, запасы продовольствия, естественные богатства, дороговизну или дешевизну продуктов питания вплоть до указания их стоимости. Превращение Нумидии в плодородную и цветущую страну он считает важнейшим и чудеснейшим деянием Масиниссы (XXXVII, 10, 7). С богатством и бедностью Полибий связывает состояние нравов народов и успехи в развитии государственности. Так, мягкость нравов и раннее развитие государственности у турдитан, потомков тартессиев, он объясняет богатством Южной Испании (XXXIV, 9, 3), принятие законов Ликурга - бедностью Спарты, обходившейся "ежегодным сбором плодов" и железными деньгами (VI, 10). Богатство, согласно Полибию, ведет к порче нравов. Так, начало морального разложения римлян Полибий относит ко времени завоевания ими богатой Галлии (II, 21, 8). Страсть к обогащению рассматривается как причина гибели царей и политических деятелей (XXII, 11,2; XXIII, 5, 4).
      Качество исторического труда зависит не только от полноты информации и тщательного отношения к ней, но и от подхода историка к своим задачам. Главным критерием хорошего историка, а соответственно и исторического труда является его правдивость. С сочувствием приводятся слова Тимея, что самой крупной ошибкой в написании истории является неправда (псеудос - XII, 11, 8). С правдивостью историка Полибий связывает все другие достоинства истории, делающие ее воспитательницей и наставницей жизни: "В историческом сочинении правда должна господствовать надо всем: как живое существо делается ненужным, если его лишат зрения, так и история (потеряв правдивость) превращается в бесполезное разглагольствование" (I, 14, 6). На ряде отрицательных примеров из трудов своих предшественников Полибий вскрывает причины, заставляющие историка искажать истину. Прежде всего это стремление придать своему сочинению увлекательный характер, поразить читателя необычайностью описываемых событий и ситуаций (VII, 7, 6). Наряду с этим к искажению истины приводит и отсутствие объективности, личные симпатии или антипатии историка (XVI, 14, 6; I, 14, 3). Наконец, неправда может быть обусловлена просто недостаточным знанием материала, неведением (XVI, 20, 7, 8; XXIX, 12, 9 - 12). Требование правдивости исторических сочинений Полибий связывает с общим прогрессом научного знания человечества и прежде всего с распространением письменности и закреплением памяти о случившемся в письменных источниках (XXXVIII, 6, 5 - 7).
      Ни одна из сторон исторической концепции Полибия не вызывала в науке нового времени таких дискуссий, как место в ней "тихе" (судьбы). Причиной споров служит тот совершенно несомненный факт, что "судьба" встречается в тексте Полибия в самых различных пониманиях. В одном из них это историческая закономерность, которая определяет течение событий и направляет их к конечной цели. Она создает могущественные империи, но также и разрушает их. Римские завоевания - это осуществление плана, заранее установленного "судьбой". Отсюда задача историка - уразуметь, "каким образом и с помощью каких государственных учреждений (она) осуществила поразительнейшее в наше время и небывалое до сих пор дело, именно: все известные части обитаемой земли подчинила единой могущественной власти" (VIII, 4, 3 - 4). Ту же мысль выражают послы Антиоха III, убеждающие римлян пользоваться своим успехом умеренно и великодушно, "не столько для Антиоха, сколько для них же самих после того, как волей судьбы они получили господство над миром" (XXI, 16, 8). В ином значении "судьба" равнозначна божеству. Ее вмешательство проявляется в конкретных событиях Первой Пунической войны, во вторжении галлов, в конфликте между Филиппом V и Антиохом III, в крушении династии македонских царей, в гибели Персея, в восстании Лже-Филиппа, в коринфской войне (I, 56 - 58; II, 20, 7; XXIX, 27, 12). Во всех этих примерах она то играет роль арбитра в споре между людьми и государствами, то осуществляет высшую справедливость, карая неправедных и воздавая злом как им самим, так и их потомкам.
      С другой стороны, Полибий неоднократно и весьма резко критикует попытки объяснять любые события в истории общества или отдельной личности вмешательством божества, или "судьбы". Причиной уничтожения римского флота у берегов Сицилии, считает он, была вовсе не "судьба", а всего лишь непредусмотрительность начальников (I, 37, 1 - 10). Сципион Африканский обязан своим возвышением не божественному провидению, а умелому использованию суеверий толпы (X, 2). Полибий обрушивается на историков, которые "по природной ограниченности, или по невежеству, или, наконец, по легкомыслию не в состоянии постигнуть в каком-либо событии всех случайностей, причин и отношений, почитают богов и "судьбу" виновниками того, что достигнуто расчетом, проницательностью и предусмотрительностью" (X, 5, 8). Глупцами называет он тех, кто приписывает победу римлян над македонянами "судьбе", отказываясь от выяснения разницы в военном строе этих народов (XVIII, 28, 4, ср. XV, 34, 2).
      Эту противоречивость в оценках роли "судьбы" у Полибия некоторые исследователи объясняют эволюцией его взглядов, а также тем, что его текст имел несколько редакций29. Против этой гипотезы прежде всего говорит место из заключительной части труда Полибия, где автор обобщает свои взгляды на "судьбу" и тем самым показывает наличие у него единой концепции: "В тех затруднительных случаях, когда по слабости человеческой нельзя или трудно распознать причину, можно отнести ее к божеству или судьбе: например, продолжительные, необычайно обильные ливни и дожди, с другой стороны, жара и холода, вследствие их бесплодие, точно так же продолжительная чума и другие подобные действия, причины которых нелегко отыскать. Вот почему в такого рода затруднительных случаях мы не без основания примыкаем к верованиям народа, стараемся молитвами и жертвами умилостивить божество, посылаем вопросить богов, что нам говорить и что делать для того, чтобы улучшить наше положение или устранить одолевающие нас бедствия. Напротив, не следует, мне кажется, привлекать божество к объяснению таких случаев, когда есть возможность разыскать, отчего или благодаря чему произошло случившееся. Я разумею, например, следующее: в наше время всю Элладу постигло бесплодие женщин и вообще убыль населения, так что города обезлюдели, пошли неурожаи, хотя мы и не имели ни войн непрерывных, ни ужасов чумы. Итак, если бы кто посоветовал нам обратиться к богам с вопросом, какие речи или действия могут сделать город наш многолюднее и счастливее, то разве подобный советник не показался бы нам глупцом, ибо причина бедствия очевидна и устранение ее в нашей власти" (XXXVII, 9, 2 - 7)30.
      Таким образом, в трактовке "судьбы" Полибий выделяет два рода явлений: во-первых, не познанные вследствие ограниченности знаний человека или его возможностей (ливни, жара, эпидемии) и, во-вторых, доступные познанию людей (обезлюдение Греции). Если применить этот критерий к другим частям его труда, то будет видно, как Полибий старается отделить группу явлений, доступных познанию историков (например, разницу в военном строе или в политическом устройстве), от тех, в которых проявляет себя некая общая историческая закономерность и божественная справедливость, которые Полибий считает непознаваемыми. Отсюда ясно, что правильнее говорить не о противоречивости Полибия в оценках роли "судьбы", а о том, что он исходит из многоплановости ее проявлений и стремится установить определенные границы в употреблении этой категории. Он не сомневается, что "судьба" воплощает в себе историческую закономерность и божественную справедливость хотя бы по причине слабости человеческой природы, которая не позволяет ей предотвращать ливни или засуху. Но имеется сфера, где человек может развивать свою деятельность без оглядок на "судьбу". Это политика, в которой, согласно трактовке Полибия, проявляются высшие качества человека и возможности человеческого общества.
      Эта же мысль повторяется и в тех посвященных теоретическим вопросам частях труда, где формулируются цели истории. Выяснение государственного устройства различных стран рассматривается как главная задача, а ее разрешение увязывается с ответом на главный вопрос: в чем причина побед Рима? (I, 1, 5; III, 2, 6; VI, 1, 3; VIII, 2, 3; XXXIX, 8, 7). О значении, которое автор придавал государственному устройству как историческому фактору, свидетельствует то, что он, нарушая связность повествования, посвящает Риму - государству-победителю - целиком шестую книгу. По мнению Полибия, лишь благодаря особому устройству своих учреждений и мудрости своих решений римляне после разгрома при Каннах не только добились победы над карфагенянами и восстановления своей власти над Италией, но и некоторое время спустя стали владыками всей ойкумены (III, 118, 7 - 10). Ахейцы, обладавшие меньшей территорией и богатством, чем другие народы Пелопоннеса, добились первенства также благодаря превосходству своего государственного устройства, основанного на принципах равенства и свободы (II, 38, 6 - 8). Конституция Ликурга и его законы, пригодные для внутренних дел Спарты, не были рассчитаны на господство этого государства над другими народами (VII, 48 - 49). Во время Первой Пунической войны Карфаген в отношении политического устройства не уступал Риму (I, 13, 2). Его политические учреждения были нерушимы, и конституция мудро поддерживала равновесие трех основных элементов - монархии, аристократии и демократии. Но во время Второй Пунической войны это равновесие нарушилось вследствие усиления демократического элемента, что и обеспечило победу римлянам, обладавшим лучшим государственным устройством (VI, 51).
      Теоретической основой этих суждений о лучшем государственном устройстве служит учение Полибия о государстве, восходящее к Аристотелю31. В государстве историк видит не творение богов, а продукт естественного развития человеческого общежития от животного состояния к человеческому коллективу. На первой ступени господствовала грубая физическая сила: "Наподобие животных они (люди. - А. Н.) собирались вместе и покорялись наиболее отважным и мощным из своей среды" (VI, 5, 9,). Отсюда ведет свое начало единовластие, которое Полибий отличает от царской формы правления, когда власть сохраняется не только за сильными и могущественными вождями, но и передается их потомкам. Этот наследственный принцип, обеспечивавший стабильность государственного развития, явился, по мнению Полибия, в то же время источником порчи первой формы правления и превращения ее в тиранию. На смену тирании приходит аристократия как власть народных вождей и борцов против тирании. Но и эта политическая форма в результате передачи власти по наследству от отцов к сыновьям вырождается в олигархию. Олигархия уступает место демократии, когда все заботы о государстве и охрана его принадлежат самому народу. Однако, как считает Полибий, ненасытная жажда власти и богатств разлагает и народное правление. Демократия разрушается и переходит в беззакония и господство силы. Происходят изгнания, переделы земель, бесчинства, пока власть вновь не возвращается к единоличному правителю (VI, 7 - 9). Такова циклическая теория эволюции государственных форм, которую выдвигает Полибий. Превращение государственных форм в свою противоположность, как полагает Полибий, - процесс фатальный. Можно лишь задержать пагубные результаты порчи государственного механизма. Примером этого является конституция Ликурга, мудро установившего не простую и единообразную форму правления, а сложную, соединившую все преимущества наилучших форм правления и устранившую все их недостатки. Другой пример мудрого сочетания наилучшего в государственных формах - римская конституция, соединившая в себе неограниченную власть консулов, аристократизм сената и демократию комиций (VI, 11 - 18)32.
      "Вырождение" рассматривается Полибием как один из органических законов, которому следуют все государственные системы. Другой закон, которому они подчиняются, - это закон естественного развития через рост и расцвет к умиранию (VI, 51, 4). Циклы естественного развития разных государств не совпадают (Карфагенское государство пришло в упадок в то время, как Римское переживало расцвет). Возможность продления периода расцвета путем принятия смешанной конституции обеспечивала победу одной системы над другой. Но тогда уже включался новый, гибельный для государства- победителя фактор - рост роскоши, моральная порча. На этот раз смешанная форма правления уже не могла спасти. Такова полибиева схема государственного развития, объясняющая место государства в историческом процессе.
      Перенося законы органического мира на общественную жизнь, Полибий стремился быть на уровне современной ему науки, но тем самым он вносил в понимание исторического процесса грубый схематизм. Эта же черта обнаруживается и при попытках Полибия сравнивать одно государство с другим. Он принимает во внимание лишь формальные признаки, не учитывая уровня развития общества и культуры, он забывает даже о психологии государственных деятелей, в которой сам же призывал видеть истоки межгосударственных конфликтов. К теории Полибия о государстве может быть применена его же критика платоновского государства, столь же несравнимого с реальными государствами, сколь мраморные статуи с живыми и одушевленными людьми (VI, 47, 9).
      В намеченной всеми античными авторами системе факторов исторического процесса виднейшая роль принадлежит личности, наделенной разумом и пониманием своих возможностей33. Личность как исторический фактор занимает у Полибия неизмеримо большее место, чем" например, у Фукидида. Это отражает ту линию преувеличения роли выдающихся людей, которая была обусловлена все углублявшимся кризисом полиса со всеми его морально- политическими последствиями. Уже в изложении Феопомпа, а еще более у историков поры Александра Македонского и времени диадохов выдающиеся политические деятели и полководцы рассматривались как активная и формирующая сила в истории, в то время как народ при таком изложении хода событий все более терял какую-либо роль.
      Живописуя портреты исторических деятелей, Полибий дает каждому из них индивидуализированную характеристику, отмечая как положительные черты, так и недостатки. Перед читателем проходит целая галерея исторических персонажей, не повторяющих друг друга: тут и Филипп V - кровожадный и неистовый тиран, но в то же время проницательный, отважный, одаренный государственный деятель; и македонский царь Персей - жестокий, жадный, легко возбудимый и нерешительный; и карфагенский полководец Газдрубал - мужественный и благородный, но беспечный и неосмотрительный; и основатель Ахейского союза Арат Старший - честный, мужественный и мудрый человек, искусный политик, но плохой воин; и вифинский царь Прусия - трусливый, праздный, морально нечистоплотный; и нумидийский царь Масинисса - деятельный, физически крепкий, пользующийся всеобщим уважением; и трибун, консул и цензор Гай Фламиний - честолюбивый, хвастливый и опрометчивый. Любимыми героями Полибия являются ахейский стратег Филопомен (X, 22, 4; II, 67 - 69; XI, 9 - 10, 18; XX, 12; XXIII, 12), оба Сципиона (X, 2, 2 - 5; XXIII, 14; XXXI, 23 - 30; XXVIII, 21 - 22), а также Ганнибал (II, 1, 6; III, 11; XX, 22 - 26; X, 3; XI, 19; XV, 15 - 16; XXIII, 13). Здесь даются не просто характеристики, а развернутые психологические портреты. Эти персонажи раскрываются в развитии, становлении, в глубокой связи со своим временем и политической обстановкой.
      О значении, которое Полибий придавал личности, свидетельствует и та полемика, в которую он вступает со своими предшественниками, как в оценке роли личности вообще, так и в характеристиках отдельных лиц. При этом острие критики Полибия направлено против неумения или нежелания историков проявлять в оценке личности объективность. Так, осуждается Феопомп, увидевший в основателе Македонской державы Филиппе II средоточие всех мыслимых пороков и не нашедший в нем ни единого достоинства. Это, подчеркивает Полибий, не только противоречит оценкам Филиппа историками времен Александра Македонского, но и не согласуется с простым здравым смыслом: мог бы человек подобных свойств добиться столь выдающихся результатов в своей деятельности? Полибий делает следующий вывод: историк должен остерегаться как неумеренного восхваления исторических персонажей, так и их очернения (VIII, 9 - 11). К этому же выводу Полибий подводит читателя и своим разбором оценки сицилийского тирана Агафокла, которую дал Тимей. По суждению самого Полибия, Агафокл - "подлейший из людей" (XXII, 5, 1). Но описание его деятельности, данное Тимеем, не объясняет самого кардинального факта: каким образом юный гончар, не обладавший ни средствами, ни связями, одержал победу над могущественным Карфагеном, достиг власти над всей Сицилией и сумел ее сохранить до конца своих дней? "Итак, - резюмирует Полибий, - в обязанности историка входит поведать потомству не только о том, что служит к опорочению и осуждению человека, но также и о том, что достойно похвалы. В этом и состоит настоящая задача истории" (XII, 15, 9).
      Наряду с необъективностью в оценках личности Полибий указывает и на другую характерную ошибку своих предшественников - преувеличение вмешательства "судьбы", за которым скрывается неумение или нежелание исследовать подлинные и реальные причины успехов или неудач исторических деятелей. Сознательное ограничение роли "судьбы" в жизни и деятельности людей сказывается у Полибия и в том, что формирование характеров людей, как он полагает, всецело зависит от обстоятельств и условий, в которых им приходится действовать, а не от качеств, заложенных в человеке природою. Споря с теми, кто утверждает, что человек не может действовать вопреки тому, что в нем заложено, и о том, что человек предопределен к счастью или, напротив, к несчастью, Полибий приводит множество исторических примеров, свидетельствующих, что характер человека - это продукт обстоятельств. Они превратили сицилийца Агафокла, шедшего к власти путем кровавых преступлений, в самого кроткого из правителей и, наоборот, прекраснейшего и обходительного Клеомена - в жестокого тирана. Поэтому Полибий не согласен с отрицательной оценкой Ганнибала: жестокость и корыстолюбие, утверждает историк, не присущие от природы качества, а следствие тех условий, в которые Ганнибал был поставлен грандиозными задачами своих завоеваний. Полибий выступает против односторонности характеристик политических деятелей своего времени: "Не следует смущаться тем, если одних и тех же людей приходится раз порицать, а другой раз хвалить, ибо невозможно, чтобы люди, занятые государственными делами, были всегда непогрешимыми, равно как неправдоподобно и то, чтобы они постоянно заблуждались" (1, 14, 7).
      Рассматривая личность как наиболее значительный исторический фактор, Полибий часто обращается к сравнительно-историческому методу. Сравнение исторических персонажей становится у Полибия не только особым повествовательным приемом, но и преследует научную цель - объяснить то или иное течение событий. Выявляя у разных государственных деятелей сходные черты характера, Полибий пытается объяснить ими и общность судеб государств. Так, безудержное честолюбие, алчность и жестокость, в равной мере присущие и Антиоху III и Филиппу V, привели их царства к крушению (XV, 20). Сопоставление пергамского царя Евмена II с Персеем идет в другом направлении: это столкновение двух различных типов. Несходство характеров вызвало взаимное нерасположение царей, их недоверие друг к другу и невозможность объединения сил в борьбе против Рима (XXIX, 8 - 9). Сравнение Арата и Деметрия Фарского должно было показать зависимость поведения главы государства от непосредственного его окружения. Следуя наставлениям умеренного и благородного Арата, Филипп вел себя достойно, а советы Деметрия привели царя к чудовищным беззакониям (VII, 13 - 14). По принципу контраста сравниваются два ахейских политика - Филопомен и Аристен, перед которыми стояла одна и та же задача: защита интересов Ахейского союза. Оба политика действовали в соответствии со склонностями своего характера (XXIV, 13 - 15).
      По мнению Полибия, во взаимоотношениях "личностей" и "народа" первые играют активную роль, а второй - более или менее пассивную. Особенно отчетливо это проявляется в сравнении народа с морем, а личности с ветром. "Со всякой толпой бывает то же, что и с морем. По природе своей безобидное для моряков и спокойное море всякий раз, как забушуют ветры, само получает свойства ветров, на нем свирепствующих. Так и толпа всегда проявляет те самые свойства, какими отличаются вожаки ее и советчики" (XI, 29, 9 - 10)34. Во времена Аристида и Перикла, пишет Полибий, афиняне были прекрасными и благородными людьми, а во времена Клеона и Харета - жестокими и мстительными. Так же и спартанцы изменились после того, как на смену Клеомброту пришел Архелай. "Следовательно, - резюмирует Полибий, - и характер народов меняется в связи с различными характерами правителей" (IX, 23, 8). Такой подход к народу дает основание Полибию оправдывать его поведение в тех случаях, когда он оказывается жертвой малодушных и преступных правителей. Виновниками в несчастьях эллинов, вынужденных принять в свои города римские фасции и секиры, являются те, от кого исходило столь тяжкое "ослепление народа" (XXXVIII, 5, 13). Безынициативность толпы проявляется и в ее подражании внешнему блеску, в погоне за модой: "Толпа старается подражать счастливцам не в том, что они делают доброго, а в предметах маловажных, через то во вред себе выставляют собственную глупость напоказ" (XI, 8, 7).
      Проявляя аристократическое презрение к толпе, Полибий не распространяет его на демократию. Демократия в его понимании - это "такое государство, в котором исконным обычаем установлено почитать богов, лелеять родителей, чтить старших, повиноваться законам, если при этом решающая сила принадлежит постановлениям народного большинства" (VI, 4, 5). Демократия, согласно Полибию, гибнет, переходя в охлократию (VI, 4, 11, 57, 9) или в необузданное господство силы - хейрократию (VI, 9, 7 - 8, 10, 5). Свобода и равенство, по его теории, - основа демократии (VI, 9, 4). Причиной гибели демократии являются, напротив, люди, свыкшиеся с этими благами и перестающие ими дорожить. Это прежде всего богачи, стремящиеся к власти и употребляющие свои средства для обольщения народа. Лишь вследствие безумного тщеславия этих отдельных лиц народ становится жадным к подачкам, демократия разрушается и переходит в беззаконие и господство силы. Начинаются убийства, изгнания, переделы земель, происходит полное одичание народа (VI, 4, 4 - 5)35.
      Оценивая изгнания, переделы земель, освобождение рабов как нарушение демократии, Полибий предстает перед нами как человек консервативных убеждений. Социальные движения он рассматривает не как результат непримиримых общественных противоречий, а как следствие беззаконной и демагогической агитации безответственных и честолюбивых политиков, пользующихся неустойчивостью народной массы. К числу их относятся и спартанский царь Клеомен, совершивший радикальный политический переворот, и Набис, и Хилон, и другие "тираны".
      С самого своего зарождения история как отрасль знания включала в себя не только целенаправленное изучение фактов деятельности человеческого коллектива, но и исследование той природной среды, в которой она протекала. В труде Гекатея "Описание земли" история неотделима от географии. То же самое может быть сказано и в отношении Геродота. Завоевания Александра Македонского неизмеримо расширили представления греков о разнообразии климатических и природных условий, животного мира и растительности отдаленных земель. География занимает большое место в трудах эллинистических историков Деметрия из Каллатиса и Агафархида. Сочинения Тимея содержат описания Этрурии, Лигурии, Кельтики, Иберии, Северной Африки. В этом отношении интерес Полибия к географии не представляет собой чего-либо исключительного. Исключительным является лишь то, что его познания в этой области основываются на личном знакомстве с театрами военных действий и местами, где развертывались описываемые им политические события. Труд Полибия в своих сохранившихся частях включает описание 84 городов, что само по себе говорит о широте его географического кругозора. Описывая города, Полибий отмечает выгодность или невыгодность их положения, удаленность от моря, удобство сообщения по сухопутным дорогам, рельеф местности, защищенность от нападений.
      Но для Полибия природа не просто среда, в которой развертывается история. Это ее важнейший фактор. Суровые нравы аркадян и господствующие у них строгие порядки - следствие "холодного и туманного климата, господствующего в большей части их земель, ибо природные свойства всех народов неизбежно складываются в зависимости от климата" (IV, 21, 1). Природа, форма и характер местности определяют, по мнению Полибия, особенности военной тактики. "Часто в зависимости от места возможным становится то, что казалось невозможным, и, наоборот, казавшееся возможным становится невозможным" (IX, 13, 8). Выбор Ксантиппом открытой местности, удобной для действия конницы и слонов, обеспечил карфагенянам победу над армией Марка Регула (I, 32, 4). Эта же открытая местность, преимущества которой не принимались в расчет римлянами, привела их к катастрофе под Каннами (III, 71, 1). Огромная протяженность стен Мегалополя при небольшой численности населения сделала весьма сложной оборону (V, 93, 5). Процветание Тарента зависело от его гавани и расположения на путях в Сицилию, Грецию и Италию (X, 1, 6 - 8). Расположение Византия в месте сосредоточения торговли рабами, скотом, воском, соленой рыбой обеспечило благосостояние его жителей (IV, 38). Эти примеры, число которых может быть увеличено, достаточно ярко свидетельствуют о том, какую роль Полибий отводил в истории географическому фактору.
      Создание труда, охватывающего историю всего Средиземноморья, было сопряжено с исключительными сложностями в плане восстановления хронологии событий и изложения их в определенной системе. Полибию приходилось иметь дело с различными эрами, принятыми у разных народов, и с трудно согласуемым отсчетом лет по правлениям всевозможных царей и магистратов. Одновременно надо было учитывать ошибки, вызванные небрежностью предшествующих историков и их невниманием к хронологии. Специфические сложности возникали и вследствие того, что для цельности изложения приходилось доводить рассказ о том или ином историческом деятеле до конца, а потом возвращаться к уже сказанному при изложении последствий его политики в других районах. В этих случаях Полибий обычно ссылался на предшествующие части своего труда. Чтобы читатель получил достаточно полное представление о событиях, одновременно происходивших в разных местах, он дает их краткий обзор, оставляя более подробное рассмотрение для последующего изложения.
      В основу хронологической системы Полибия положен счет по олимпиадам, введенный в историю Тимеем и улучшенный Эратосфеном в его "хронографии" на астрономической базе. Полибий неоднократно заявляет, что ведет рассказ по олимпиадам, следуя год за годом (V, 31, 5; XIV, 12, 1; XV, 24а, 1; XXVIII, 16. 11; XXXVIII, 6, 5; XXXIX, 19, 6). События каждого года излагаются по различным странам в строго определенном порядке - сначала Италия с Испанией и Северной Африкой, затем Греция, потом Азия и Египет (XXXIX, 19, 6). Труд разбит на олимпиады таким образом, что начало каждой из них от 140-й до 158-й совпадает с началом книги.
      Для уточнения времени события в пределах года Полибий вслед за Фукидидом использует датировку по сезонам - лето и зима. Начало лета, как указывает Полибий (и другие авторы), совпадало с восхождением Плеяд (IV, 37, 3; V, 1, 1; Plin. N. H. XVIII, 220 - 320) и относилось ко времени между 5 и 18 мая. Таким образом, выражение "в начале лета" равнозначно: в мае - начале июня. За началом лета следовала середина лета (XXXIII, 15, 1), которая обозначалась так же,как "пора жатвы" (I, 17, 9). Иногда даются более точные астрономические указания- "между восходом Ариона и Пса" (I, 37, 4), "в пору восхода Пса" (II, 16, 9), что соответствует июню. Упоминается также "осеннее равноденствие". В это время этолийцы избирают своих стратегов (IV, 37, 2). Но к лету в то же время он относит и октябрь: консулы 177 г. до н. э., пишет он, отправились в провинцию "в конце лета" (XXV, 4, 1). Более точной могла бы быть датировка по магистратам-эпонимам, но Полибий не применяет ее по тем же соображениям, что и Фукидид: она внесла бы в его труд большую путаницу. Однако упоминаемые Полибием имена магистратов используются современными историками как хронологические указания.
      Ставя на первый план интерпретацию событий и объяснение причинной связи между ними, Полибий в то же время не игнорировал и художественной стороны исторического труда и тех традиций, которые были в этом отношении уже выработаны. Но, согласно его взгляду, художественные приемы историка и его слог должны играть служебную и подчиненную роль, лишь усиливая воздействие, какое производит правдивый рассказ (XVI, 18, 2). Главное в историческом труде не форма, а содержание.
      Исторические деятели, выведенные Полибием, так же, как у Геродота, произносят речи; но введение в текст речей имеет целью не столько драматизацию изложения, сколько передачу в наиболее близком к действительности виде тех доводов, к которым прибегали политики. Задача историка не в выдумывании речей, отвечающих всем требованиям и законам риторического искусства, а в выявлении того, какие речи были произнесены в действительности, "каковы бы они ни были" (XII, 25b, 1). Развивая эту мысль в другой части своего труда, Полибий пишет: "Как государственному деятелю не подобает по всякому обсуждаемому делу проявлять многословие и произносить пространные речи, но каждый раз следует говорить в меру, соответственно данному положению, так точно и историку не подобает наводить на читателя тоску и выставлять напоказ собственное искусство, но следует довольствоваться точным, по возможности, сообщением того, что было действительно произнесено, да и из этого последнего существеннейшее и наиболее полезное" (XXXVI, 1, 6).
      Тот же принцип целесообразности Полибий применяет при отборе и подаче всего исторического материала. Он сознательно исключает из изложения все, не имеющее прямого отношения к цели исследования. Так, он опускает подробности об Агафокле, мотивируя это тем, что пространный рассказ не только бесполезен, но и тягостен для внимания (XV, 36, 1). В других случаях, когда он не объясняет, почему его изложение является кратким, мы можем судить о принципах отбора фактов по критике предшествующих авторов.
      В труде Полибия нет элементов того новеллистического стиля, который в наиболее чистом виде представлен Геродотом. Но это не исключает использования Полибием того же приема отступлений, или экскурсов, который был введен "Отцом истории". Экскурсы эти, однако, имеют своей целью не занять читателя какими-нибудь интересными подробностями, а раскрыть ему какую-либо из сторон события или явления, скрытую от внешнего и поверхностного взгляда. Эти отступления позволяют сравнить факты, выявить сходство и различие, определить, в чем достоинства или недостатки их трактовок предшествующими историками.
      Наряду с этими многочисленными теоретическими отступлениями, на которых в основном строятся наши заключения о Полибий как историке, в его труде есть географические экскурсы, портретные характеристики, в известной мере оживляющие текст. И все же в представлении древних читателей, привыкших к красочному и занимательному изложению Геродота, Эфора, Феопомпа, труд Полибия должен был казаться сухим, неувлекательным. Такой упрек был высказан по его адресу Дионисием Галикарнасским, уверявшим, что не найдется человека, который смог бы одолеть этот труд с начала до конца36.
      Оценивая Полибия как историка, мы не можем обойти вопрос о его отношении к современным ему философским течениям. Биографические данные Полибия указывают на возможность воздействия на него стоической философии. В годы его юности в Мегалополе пользовались популярностью философы-стоики. В Риме Полибий вошел в кружок Сципиона вместе с виднейшим представителем средней Стой Панэцием. На этом основании некоторые современные исследователи считают, что Полибий должен был испытать сильное влияние стоической философии37. Однако большинство исследователей не признает Полибия приверженцем стоической философии. К. Циглер, например, считает, что у Полибия отсутствует специальная стоическая терминология38. Со стоиками Полибия роднила антиполисная направленность его исторической концепции и представление о закономерности всего совершающегося в мире. Но у него отсутствует свойственный стоикам фатализм и те этические начала, которые были центральными пунктами их учения.
      В заключительной части своего труда Полибий дал описание удивительного эпизода, участниками которого были он сам и его друг - победитель Карфагена Корнелий Сципион Эмилиан. Наблюдая за тем, как римские воины разрушают до основания великий город, Сципион внезапно заплакал. Это были не слезы жалости, а слезы прозрения. Римлянин предвидел (так, во всяком случае, трактует его поведение Полибий), что и его город когда-нибудь постигнет та же судьба, какую испытал Карфаген, а до него столицы других великих империй (XXXIX, 6). Заставляя читателей задуматься над тревогой победителя, Полибий поднимал их до понимания трагизма переломных эпох. Почти одновременно с Карфагеном был разрушен Коринф (146 г. до н. э.), народы Греции потеряли независимость. Восторгаясь государственным строем, позволившим Риму одержать победу, Полибий в то же время воспринимал потерю своими соотечественниками свободы как глубочайшее несчастье (XXXVIII, 5, 2 - 9). Отсюда противоречивость политической и жизненней позиции Полибия. Для него, как и для его современников, не оставалось иного выхода, как подчиниться враждебной силе. Но при этом он сумел сохранить чувство собственного достоинства и понимание величия той культуры, которую он представлял. Будучи доставлен в Рим как заложник, он стал фактически первым историком Рима, сумевшим определить причины возвышения Рима и предвидеть уже в эпоху триумфальных побед неотвратимость его гибели.
      Может быть, принадлежность Полибия к переломной эпохе окончательного крушения полисов и установления римского господства и позволила ему приблизиться к теоретическому осмыслению истории как области научного знания. Полибий превосходит всех известных нам античных историков сознательным отношением к своим задачам, глубиной подхода к источникам, серьезностью в попытках осмысления исторического процесса, хотя его историческая концепция является идеалистической.
      Примечания
      1. Ф. Г. Мищенко. Федеративная Эллада и Полибий. В кн.: Полибий. Всеобщая история в сорока книгах. М. 1890, стр. CCXLIII.
      2. В. Г. Васильевский. Политическая реформа и социальное движение в древней Греции. СПБ. 1869, стр. 326.
      3. Высокая оценка труда Полибия содержится в работе O. Cuntz. Polybius und sein Werk. Leipzig. 1902. Виламовиц- Мелендорф (U. Wilamowitz-Moellendorf. Die griechische und lateinische Literatur und lateinische Sprache. 1912, S. 175) и Лакер (R. Laquer. Polybius und sein Werk. Leipzig. 1913) видят в Полибий лишенного оригинальности компилятора, неумело соединившего в своем произведении элементы различного происхождения.
      4. A. et M. Croiset. Histoire de la litterature grecque. T. V. P. 1901, p. 269; R. Pischon. Un historien positiviste dans l'Antiquite. "Revue universitaire" (Bruxelles). t. VI, 1896, pp. 317 - 334.
      5. P. Pedech. La methode historique de Polybe. P. 1964.
      6. Н. Н. Конрад. Полибий и Сыма Цянь. В кн.: "Запад и Восток". М. 1972, стр. 48.
      7. Ср. Pol., XV, 36, 7: "Многословие по поводу происшествия непоучительного и неприятного более уместно в трагедии, чем в истории" (см. также: II. 16, 14; III, 48, 8. Здесь и ниже перевод Ф. Г. Мищенко). Говоря о различиях целей истории и трагедии, Полибий не отрицает познавательного значения последней и призывает изучать ее так же, как мифы (XXIII, M., 1). Подробнее см. B. Ullman. History and Tragedy. "Transactions of the American Philological Association". Lancaster (далее - ТА), Vol. 73, 1942; P. Venini. Tragedia e storia in Polibio. "Dionisio" [Siracusai], 14, 1951, pp. 3 - 10.
      8. M. Gelzer. Die pragmatische Geschichtsschreibung des Polybios "Festschrift fur Karl Weickert". B. 1955, S. 87 f.
      9. См. Полибий. Всеобщая история в сорока книгах. Перевод с греческого Ф. Г. Мищенко. М. 1890; 1, 2, 8; 1, 35, 9- правдивая история; XII, 25е, 1; XII, 27а. 1 - XXXIX, 12, 4 - политическая история; IX, 2, 4; XXXVI, 17, 1; XXXVII, 9, 1 - государственная история; III, 47, 8 - история действительных событий.
      10. P. Pedech. Op. cit., p. 32.
      11. K. A. PageI. Die Bedeutung des aitiologischen Momentes fur Herodots Geschichtsschreibung. Bern und Leipzig. 1927; L. Pirson. Prophasis and Aitia. ТА, Vol. 83, 1952, pp. 208 - 211.
      12. Herod., Ill, 134; VII, 5.
      13. Herod., I, 1 - 5; С. Я. Лурье. Геродот. М. -Л. 1947, стр. 157.
      14. J. de Romilly. Thucydide et l'imperialisme athenien. P. 1947.
      15. Thue., I, 23, 6; 24 - 66; VI, 6, 1; G. M. Kirkwood. Thucydides Words for "cause". "American Journal of Philology", Vol. 73, 1952.
      16. P. Pedech. Op. cit., p. 63.
      17. Arist. Rhet., II, 1. 1377b, 11.
      18. О документах у Геродота и Фукидида см.: H. Volkmarn. Die Inschriften im Geschichtswerk des Herodot. "Convivium". Festgabe fur Konrad Ziegler. Stuttgart 1954; K. Meyer. Die Urkunden im Geschichtswerk des Thukydides. Munchen. 1955.
      19. Ath., VI, 234 d.
      20. Liv., 26, 24, 14; 38, 33, 9; App. Syr, 39.
      21. Liv., 23, 34, 2 - 9; 39, 1.
      22. App. Syr., 39.
      23. Liv., 26, 24, 14; 38, 33.
      24. P. Pedech. Op. cit., p. 381.
      25. J. Valeton. De Polybii fontibus et auctoritate disputatio critica. Traiecti ad Rhenum. 1879, pp. 206 - 213; H. Nissen. Kritische Untersuchungen iiber die Quellen der vierten und funften Dekade des Livius. B. 1863, S. 106; R. von Scala. Die Studien des Polybios. Stuttgart. 1890, S. 268; E. Mioni. Op. cit, p. 123; K. Ziegler. Polybios. "Real-Encyclopadie der classischen Altertumswissenschafb, Vol. XXI, 1932, col. 1564.
      26. P. Pedech. Op. cit., p. 378.
      27. H. Ullrich. De Polybii fontibus Rhodis. Lipsiae. 1898.
      28. P. Pedech. Op. cit., p. 379.
      29. R. Laquer. Op. cit.
      30. Далее Полибий указывает эту причину: "Люди испортились, стали тщеславны, не хотят заключать браков, а если женятся, то не хотят вскармливать прижитых детей, разве одного-двух из числа очень многих, чтобы оставить их богатыми и таким образом воспитать в роскоши. Отсюда-то в короткое время и выросло зло".
      31. K. Fritz. The Theory of the Mixed Constitution in Antiquity. A Critical Analysis of Polybios Political Thought. N. Y. 1954.
      32. См. F. W. Walbank. Polybius and the Roman Constitution. "The Classical Quarterly", Vol. 37, 1943; см. также P. Pedech. Op. cit., p. 307.
      33. J. Bruns. Die Personlichkeit in der Geschichtsschreibung der Alten. B. 1898; M. Treu. Biographic und Historia bei Polybios. "Historia", Bd. 3, 1954, S. 219 - 228.
      34. Ср. XXI, 31, 10 сл., где та же мысль вложена в уста афинянина Дамида, выступающего в защиту этолян в римском сенате, и XXXIII, 20, где речь идет о возбудимости толпы: "Раз только завладевает толпой страстный порыв любви или ненависти, достаточно бывает малейшего повода, чтобы толпа устремилась к своей цели".
      35. Об отношении Полибия к народу и демократии см.: K. W. Welwei. Demokratie und Masse bei Polybios. "Historia", Bd. XV, 1966, Hf. 3.
      36. Dion. Hal. Thuc., 9.
      37. R. von Scala. Op. cit., S. 201 - 255.
      38. E. Mioni. Op. cit., p. 147; K. Ziegler. Op. cit., col. 144.
    • Георгий Чичерин. Отец советской дипломатии
      By Dmitry90
      История России богата на имена выдающихся дипломатов, внесших огромный вклад в укрепление международного престижа страны и снискавших поистине всемирную славу. Конечно, в первом ряду здесь следует упомянуть имена князя А. М. Горчакова, занимавшего пост министра иностранных дел Российской империи в период царствования императора Александра II, и А. А. Громыко, самого знаменитого главы внешнеполитического ведомства СССР, занимавшего этот пост в течение 28 лет и своей несговорчивостью заслужившего на Западе прозвище «Мистер Нет». Можно назвать ещё целый ряд довольно известных деятелей, осуществлявших непосредственное руководство внешней политикой России в разные периоды её истории. Их деяния остались в памяти благодарных потомков, навсегда вошли в историю нашей страны и в значительной степени определили вектор её дальнейшего развития.
      Особое место в этом перечне занимает Георгий Васильевич Чичерин – выходец из знатного дворянского рода, которому волею судеб довелось стать фактическим отцом советской дипломатии, занимая пост наркома иностранных дел сначала РСФСР, а затем и СССР в очень непростой период 1920-х гг., в эпоху, когда Советская Россия находилась в международной изоляции и должна была бороться за своё международное признание, своё почётное место в системе глобальных отношений. В конечном итоге это было достигнуто, и Георгию Васильевичу в этом принадлежит немалая заслуга.
      Георгию Чичерину действительно выпало сыграть немаловажную роль в становлении и развитии молодого советского государства и его внешней политики. Находясь в общей сложности на посту наркома по иностранным делам более 12 лет (с мая 1918-го по июль 1930 г.), Чичерин показал замечательный пример служения своему народу и Отечеству. Он внёс значительный вклад в дело защиты завоеваний пролетарской революции, беззаветно трудясь на вверенном ему участке работы. Если пунктирно обозначить основные этапы карьеры Чичерина и его главные достижения на посту наркома, то здесь стоит выделить два эпизода. Во-первых, то, что Георгий Васильевич в составе Советской делегации участвовал в заключении Брестского мира в марте 1918 г. Как бы ни оценивать этот договор (сам В. И. Ленин называл этот мир «похабным»), нельзя не отметить, что в конечном итоге его подписание оказалось правильным решением, грамотным тактическим манёвром, позволившим выиграть время и собраться с силами молодой Советской республике. Во-вторых, то, что в итоге стало главным успехом наркома – его участие в Генуэзской конференции 1922 г., где им был подписан знаменитый Рапалльский договор, сыгравший немалую роль в утверждении положения России на международной арене.
      Георгий Чичерин родился 12 ноября 1872 г. в родовом имении в селе Караул Кирсановского уезда Тамбовской губернии и происходил из старинного дворянского рода. Его отец, Василий Николаевич Чичерин, также служил на дипломатическом поприще, в течение ряда лет занимал довольно видные должности в представительствах России в Бразилии, Германии, Италии, Франции. Его матерью была баронесса Жоржина Егоровна Мейендорф. К слову, свадьба родителей Чичерина состоялась на российском военном корабле в генуэзской гавани – там, где много лет спустя взойдёт дипломатическая звезда их сына.
      Георгий рос впечатлительным, любознательным мальчиком, в атмосфере патриархального, интеллигентного дворянского семейства. С раннего детства он много читал, изучал иностранные языки, считая их главным залогом жизненного успеха. Много лет спустя иностранные дипломаты будут изумляться тем, как легко российский нарком говорит на нескольких основных европейских языках.
      Большое впечатление на юного Чичерина произвела ранняя смерть отца. Разочаровавшись в дипломатической службе, Василий Николаевич сблизился с религиозными сектами, в частности, с евангельскими христианами – протестантской сектой, близкой к баптистам. В России её сторонников именовали редстокистами (по имени её создателя – британского лорда Редстока, который в 1874 г. приезжал в Петербург читать проповеди), а также пашковцами (по имени отставного полковника Василия Александровича Пашкова, который проникся идеями лорда Редстока и организовал «Общество поощрения духовно-нравственного чтения»). Формальным поводом к выходу в отставку стала история с несостоявшейся дуэлью с душевнобольным двоюродным братом жены бароном Рудольфом Мейендорфом, который публично оскорбил Василия Николаевича, за чем должен был последовать вызов на дуэль. Но по религиозным соображениям Чичерин-старший от дуэли уклонился, вследствие чего, по неписанным правилам того времени, ему пришлось подать в отставку. Он вернулся в родное имение, где вёл жизнь обычного помещика. Но, будучи человеком экзальтированным, захваченным духовными поисками, он искал какого-то приложения своим силам и энергии. Кроме того, ему хотелось развеять возможные подозрения в трусости в связи с его отказом от участия в дуэли. Вскоре с миссией Красного Креста он добровольцем отправился на Балканскую войну, где, не жалея себя, вытаскивал раненых с поля боя. Эта поездка оказалась для него роковой. С войны он вернулся тяжело больным человеком и через несколько лет скончался.
      Болезнь и смерть отца наложили мрачный отпечаток на детство Чичерина. Он вёл замкнутый, отрезанный от реальности образ жизни. Основное содержание повседневной жизни семьи составляли совместные молитвы, пение религиозных гимнов, чтение Библии вслух. Но, кроме того, лишённый обычных детских забав, Георгий всерьёз занимался самообразованием, пристрастился к чтению серьёзных книг, в том числе исторических. В будущем это ему очень пригодится.
      В детстве и юности Чичерин находился под большим духовным влиянием матери, которая научила его ценить искусство, воспитала романтическое восприятие человеческого несчастья. Замкнутый образ жизни развил в нём природную застенчивость и замкнутость. В школе ему было тяжело – он плохо ладил с товарищами, да и вообще трудно сходился с людьми. Эти качества останутся с ним до конца жизни.
      С 1884 г. он учится в гимназии – сначала в родном Тамбове, в Тамбовской губернской гимназии, а затем, после переезда в столицу, в 8-ой мужской гимназии. В 1891 г. Чичерин поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета. В 1897 г., после окончания университета, следуя семейной традиции, Чичерин поступил на службу в Министерство иностранных дел, где трудился в Государственном и Петербургском главном архиве МИД. Он участвовал в создании «Очерка истории министерства иностранных дел России», работал в основном над разделом по истории XIX в. Знакомство с архивными документами, исторической литературой, мемуарами государственных деятелей и дипломатов, несомненно, послужили ему подспорьем в дальнейшей дипломатической деятельности.
      В начале 1904 г. Чичерин уехал в Германию, где вступил в берлинскую секцию РСДРП, вошёл в состав Русского информационного бюро и был избран секретарём Заграничного центрального бюро партии. С 1907 г. Чичерин жил преимущественно во Франции и Бельгии, где вёл активную публицистическую деятельность, сотрудничал с изданиями социал-демократического направления и участвовал в создании русскоязычной газеты «Моряк». После начала Первой мировой войны переехал в Лондон, где также сотрудничал во многих социалистических и профсоюзных органах печати. Писал он в этот период и для издававшейся в Париже газеты «Наше слово» под псевдонимом Орнатский, под которым он был широко известен в революционных кругах. Под этим именем знала его и агентура царской полиции, по сведениям которой, к слову, он ссудил немалые личные средства на нужды революционного движения. Также он выступал одним из вдохновителей социал-демократического бюллетеня, печатавшегося на немецком языке в Берлине. В основном публичные выступления Чичерина того периода посвящены проблемам английского рабочего движения.
      После Февральской революции Чичерин стал секретарём Российской делегатской комиссии, которая содействовала возвращению на родину российских политэмигрантов. Он, в духе большевистских идеологических установок, вёл активную антивоенную агитацию, за что в августе 1917 г. английские власти заключили его в одиночную камеру Брикстонской тюрьмы.
      Но о Чичерине помнили в России. Многие лидеры партии большевиков прекрасно знали его по совместной работе в эмиграции и практически сразу после революции стали прочить его на работу в наркомат иностранных дел. Но сначала его было необходимо вызволить из английской тюрьмы, что удалось осуществить в результате довольно хитроумной комбинации. Дело в том, что после Октябрьской революции многие иностранцы, в том числе дипломаты, стали спешно покидать Россию. Но вскоре многим из них советские власти перестали выдавать выездные визы. Отказали в её получении и английскому послу Джорджу Бьюкенену. Условием возобновления выдачи виз было названо освобождение арестованных на чужбине российских революционеров, в том числе Чичерина. В итоге 3 января 1918 г. Георгий Чичерин был освобожден из тюрьмы и через несколько дней вернулся в Россию. Уже 29 января он был назначен заместителем наркома по иностранным делам Л. Д. Троцкого, а 30 мая того же года он стал главой наркомата. Георгий Васильевич целых 12 лет возглавлял НКИД сначала РСФСР, а затем, с 1923 г., и СССР. По тем временам это было рекордом – в других наркоматах, бывало, руководители менялись по несколько раз в год.
      Буквально с первых дней его прихода в наркомат на Чичерина обрушилась огромная масса разнообразных дел. Ведь ему, по сути, предстояло воссоздавать с нуля аппарат наркомата, его структуру управления, а также вырабатывать стратегические основы внешней политики молодого Советского государства. Чичерин, по словам В. И. Ленина, был «работник великолепный, добросовестнейший, умный, знающий». Аккуратный, педантичный, дисциплинированный, Чичерин жил и работал по принципу: la précision est la politesse des rois (точность – вежливость королей). Его главными положительными качествами были высочайшая образованность и личная культура, потрясающая работоспособность, уважительное отношение к товарищам, а также большие способности к иностранным языкам. Он свободно читал и писал на основных европейских языках, знал латынь, хинди, арабский. Свои незаурядные лингвистические познания он не раз демонстрировал во время выступлений на различных международных конференциях. Блестящие, энциклопедические знания Чичерина, его высочайшая интеллигентность вошли в историю российской и международной дипломатии.
      При всём том, Чичерин был человеком непростым, и ладить с ним удавалось не каждому. Ему назначили двух заместителей – больше в те годы не полагалось. Если с Л. М. Караханом, курировавшим государства Востока, они, по словам наркома, «абсолютно спелись», без труда распределяли работу и поддерживали прекрасные товарищеские отношения, то с другим своим заместителем, М. М. Литвиновым, ведавшим западными странами, который сам метил на первые роли, отношения у Чичерина не сложились. У них были разные представления о механизме работы наркомата, и многие вопросы Литвинов решал в обход своего непосредственного начальника. Справедливости ради, многие дипломаты действительно подтверждали, что, при всех своих дарованиях, Чичерин был не самым сильным администратором. Сам Ленин, давая ему характеристику, указывал на «недостаток командирства», впрочем, не считая это слишком уж серьёзным грехом. Чичерин стремился сам решать все дела, вникая в мельчайшие детали. Он мало кому доверял, пытаясь читать все бумаги, приходившие в наркомат, даже те, на которые ему не стоило тратит время. А. М. Коллонтай, знаменитая революционерка, а тогда – полномочный представитель Советской России в Норвегии, как-то записала в дневнике: «Литвинов в отпуске. Остался один Чичерин, это хуже. Как человек и товарищ он обаятельный, но директив его не люблю – не четки, многословны». В значительной степени это соответствовало действительности. Впрочем, в этой связи нельзя не привести свидетельство известного советского дипломата Г. З. Беседовского, который в 1929 г. отказался вернуться в СССР и остался в Париже, где служил советником в советском полпредстве: «Чичерин был, несомненно, выдающейся фигурой, с крупным государственным размахом, широким кругозором и пониманием Европы. Первые годы НЭПа особенно пробудили в нём энтузиазм работы. В эти годы даже постоянные интриги Литвинова не убивали в нём воли к работе». Далее Беседовский пишет о внутренних дрязгах в наркомате, о разделении его работников на сторонников Чичерина и Литвинова. Понятно, что это негативно сказывалось как на моральном и физическом состоянии Чичерина, так и на всей работе наркомата.
      Несмотря на все трудности, Г. В. Чичерину многое удалось сделать на посту наркома. Ему приходилось заниматься и разработкой перспектив отношений России с другими государствами, и ведением довольно тяжёлых переговоров, многократно встречаясь с различными политическими деятелями западных и восточных стран. Ему удалось провести довольно успешные переговоры с государствами Прибалтики, а также нашими восточными соседями – Афганистаном, Ираном и Турцией, с которыми были заключены первые равноправные договоры. Звёздный час Георгия Васильевича наступил весной 1922 г., когда в итальянской Генуе собралась мировая политическая элита, чтобы определить будущее послевоенной Европы. Решение о созыве этой конференции было принято 6 января 1922 г. Верховным Советом Антанты. На неё, помимо членов этого Совета (Бельгии, Великобритании, Италии, Франции и Японии), были приглашены также поверженная Германия и отвергнутая мировым сообществом Россия. Возглавить делегации предлагалось главам государств, но ни В.И.Ленин, ни второй на тот момент человек в стране – Л. Д. Троцкий, в Геную не поехали. Россия в Италии представлял нарком иностранных дел Г. В. Чичерин.
      Чичерин всерьёз воспринял возложенную на него миссию, считая, что конференция – отличный шанс для России прорвать международную изоляцию и решить ряд неотложных вопросов. В частности, получить заём от западных стран, который позволит восстановить разрушенное хозяйство страны. Но решение этого чрезвычайно важного вопроса упиралось в идеологические догмы, преодолеть которые наркому оказалось не под силу.
      Революция национализировала имущество не только российских, но и иностранных владельцев. Это было крайне болезненно для европейцев и вызвало весьма негативную реакцию с их стороны. Кроме того, большевики отказывались признавать долги, сделанные царским и Временным правительствами, на чём также настаивали европейские государства. Чичерин искренне считал, что ради налаживания торговых и экономических отношений с западными странами и получения от них денежного займа Россия в этих вопросах может пойти на некоторые уступки. Его в этом поддержал известный большевик Л. Б. Красин, в течение ряда лет занимавший видные хозяйственные и дипломатические посты. Красин был одним из немногих большевиков, понимавших, что такое современная экономика и торговля. И он также отлично понимал, что без западных займов слабой советской экономике придётся непросто. Он настаивал на том, чтобы Россия признала долги перед западными странами, но Ленин эту идею отверг.
      В итоге генуэзская конференция не принесла России серьёзных дивидендов. Российская делегация выдвинула на конференции заведомо неприемлемые условия: западные державы должны признать советскую власть де-юре, отказаться от требования возврата военных долгов и выделить России большой кредит. Эти условия западные державы ожидаемо отвергли. Радикально улучшить отношения с внешним миром и получить кредиты на восстановление экономики тогда не удалось. Чичерин считал это ошибкой, но вынужден был подчиниться указанию политбюро. Хотя сам Чичерин пытался сделать некий шаг навстречу миру. 10 апреля 1922 г., выступая в Генуе, он говорил о возможности сосуществования и экономического сотрудничества государств с различным общественным строем. Представителям других государств это следовало понимать в том смысле, что Советская Россия отказывается от политики экспорта революции и намерена устанавливать нормальные отношения со всем миром.
      В итоге единственным реальным итогом конференции стал заключённый в небольшом соседнем городке Рапалло договор с Германией о взаимном признании и восстановлении дипломатических отношений. Обе страны отказывались от взаимных претензий и намеревались начать двусторонние отношения с чистого листа. На тот момент этот договор был выгоден обеим странам, оказавшимся в положении париев Европы, отверженных остальным миром.
      Тяжёлая, чрезвычайно напряжённая работа вкупе с интригами и дрязгами внутри наркомата подорвали здоровье Чичерина. В сентябре 1928 г. он отправился на излечение в Германию. Формально он оставался наркомом, встречался с немецкими политиками, но понимал, что, скорее всего, по возвращении в Москву ему придётся сложить полномочия и уйти в отставку. В январе 1930 г. Чичерин вернулся в Россию, а 21 июля того же года президиум ЦИК СССР удовлетворил его просьбу об отставке и освободил от замещаемой должности. Скончался Георгий Чичерин в 1936 г., немного не дожив до начала массовых репрессий, обернувшихся, в том числе, массовой зачисткой наркомата, в ходе которой был расстрелян его бывший заместитель Лев Карахан.
      Неутомимый и добросовестный труженик, идеалист, преданный делу, ненавидевший мещанство и карьеризм, Чичерин казался многим коллегам странным человеком. Его уважительно именовали «рыцарем революции». Аскет, убеждённый холостяк, он жил в здании наркомата. Считал, что нарком всегда должен оставаться на боевом посту и требовал, чтобы его будили в случае острой надобности прочитать поступившую ночью телеграмму или отправить шифровку полпреду. Чичерин мало спал, ложился, как правило, уже на рассвете. Иностранных послов зачастую принимал поздно ночью, а то и под утро.
      Георгий Васильевич так определял основные черты своего характера: «Избыток восприимчивости, гибкость, страсть к всеобъемлющему знанию, никогда не знать отдыха, постоянно быть в беспокойстве». Чичерин любил и понимал музыку, часто играл на рояле, стоявшем у него в кабинете. Особенно любил исполнять сочинения Моцарта, которого называл «лучшим другом и товарищем всей жизни».
      Человек тонкой душевной организации, чрезвычайно ранимый, Чичерин тяжело переживал дрязги в наркомате и своё несколько двойственное положение в партийном руководстве. Георгий Васильевич с ранних лет участвовал в революционно-освободительном и социал-демократическом движении, но в партию большевиков вступил только в 1918 г., когда вернулся в России после 12 лет, проведённых в эмиграции. Это определяло его невысокое место в иерархии партийной элиты, гордившейся большим дореволюционным партийным стажем. Только в 1925 г. Чичерин был избран членом ЦК. Партийная верхушка так и не избавилась от несколько пренебрежительного и высокомерного отношения к Чичерину, и далеко не все его предложения принимались и одобрялись руководством партии. При том что он был одним из самых грамотных и компетентных членов тогдашнего руководства и наиболее здраво судил о происходящем вокруг.
      Угнетающе действовали на Чичерина и периодически устраивавшиеся чистки в аппарате наркомата, которые означали, по его словам, «удаление хороших работников и замену их никуда не годными». Он также возражал против приёма на дипломатическую работу партийно-комсомольских секретарей, которые в большей степени занимались демагогией, нежели реальной работой.
      Помимо всего прочего, нельзя не отметить, что Чичерин был превосходным оратором и пропагандистом идей революции и ленинских принципов внешней политики. Эти его качества ярко проявились в первой же политической речи Чичерина на родной земле, произнесённой им в январе 1918 г. на III Всероссийском съезде Советов. Революционная эпоха предъявляла к любому крупному государственному деятелю такие требования, как наличие ораторских, публицистических талантов, способности убеждать массы в правоте проводимой политики. Естественно, это касалось и дипломатов, которым приходилось иметь дело с международной общественностью, с правительствами и широкими общественными кругами иностранных государств, по большей части враждебно настроенных к Советской России. Чичерин, будучи ярким полемистом и обладая даром слова, использовал любую трибуну – будь то газетная статья или публичное выступление – чтобы донести до широких масс как в России, так и за её пределами основные принципы внешней политики, проводимой партией большевиков. Отличительные особенности Чичерина как пропагандиста, оратора, публициста – живость слова, богатство интонаций и красок, умелое, экономичное использование речевых средств при изложении существа предмета, ёмкое построение фраз, чёткое определение центральной мысли. Для его выступлений также характерно использование крылатых выражений, пословиц и поговорок, цитат из художественной литературы. Это говорило о его высочайшей образованности и культуре речи, которые позволяли Чичерину максимально полно и доходчиво доносить свои идеи до аудитории.
      Георгий Чичерин стал вторым наркомом по иностранным делам в Советской России и первым профессионалом на этом посту. Он был трагической фигурой, плохо приспособленной к советской жизни. Но именно он заложил основные, базовые принципы советской дипломатии, просуществовавшие почти до самого конца существования СССР. Именно при нём СССР вышел на мировую арену, стал полноправным членом международного сообщества. И в этом огромнейшая заслуга Георгия Чичерина, который снискал всеобщее уважение при жизни и оставил о себе добрую память после смерти.
    • Шевеленко А. Я. Реальный д'Артаньян
      By Saygo
      Шевеленко А. Я. Реальный д'Артаньян // Вопросы истории. - 1977. - № 11. - С. 212-219.
      Сравнительно немногие герои литературных произведений могли бы похвастаться такой известностью, как д'Артаньян - персонаж романов А. Дюма-отца "Три мушкетера", "Двадцать лет спустя" и "Виконт де Бражелон". У этого персонажа имелся исторический прообраз - реальный д'Артаньян, живший и действовавший в XVII веке. Похождения первого давно уже составили яркую страницу мировой литературы, а приключения второго были достаточно примечательными эпизодами истории той эпохи, когда во Франции утвердилась абсолютная монархия. Реальный д'Артаньян, истинный сын своего времени, прошедший путь от малоизвестного потомка обедневшего провинциального дворянского рода до генерала, верой и правдой служил этой монархии. Если вспомнить, что то было время становления французской буржуазии как класса и попыток неограниченно правивших королей утвердить свое господство, балансируя между двумя социальными силами - феодалами и буржуа1; что Франция вела продолжительные и кровопролитные войны; что в самой стране развернулась острейшая классовая и политическая борьба, - будет понятно, почему такая фигура, как д'Артаньян, может представлять вполне определенный интерес.
      Однако проследить его деяния не так-то просто. Их отчасти заслонили собой творческие конструкции ряда мастеров пера, который открывается писателем конца XVII - начала XVIII в. Г. Куртилем. В середине этого ряда стоит Дюма-отец, а завершают его авторы многочисленных историографических и литературоведческих эссе прошлого и настоящего столетий. Их создатели, разобравшись в некоторых основных фактах, одновременно противоречат друг Другу в существенных деталях, осложняя и без того запутанный вопрос. Прежде всего отметим нередкое смешение в одном прообразе литературного героя минимум трех фактически существовавших военно-политических деятелей, так что реальный д'Артаньян (до XVIII в. эта фамилия писалась несколько иначе, а читалась Артэньян) буквально един в трех лицах.
      Расчленим же эту "троицу". Все д'Артаньяны имели отношение к одноименному феодальному поместью в нынешнем департаменте Верхние Пиренеи (округ Тарб, кантон Викан-Бигорр). К концу прошлого столетия в селении Артаньян, давно пришедшем в упадок, проживало немногим более 600 человек. Но в средние века местный замок был цитаделью графства в Беарне, этой южной части Гаскони2. Гаски (гасконцы) - северное, офранцузившееся крыло пиренейских басков, смешавшихся с галлами и вестготами, еще сохраняли к XVII в. языковые и культурно-этнические отличия особой народности, быстро втягивавшейся тем не менее в общефранцузскую жизнь. Когда король Наварры и частично владетель Гаскони стал французским королем Генрихом IV, вслед за ним потянулись на север и иные обитатели южного края. Они покровительствовали друг другу, тащили товарищей "наверх", сообща подставляли конкурентам ножку и образовали в Париже настоящее землячество. Поскольку Генрих IV и его сын Людовик XIII больше доверяли землякам, то подразделение королевских конных мушкетеров (официально получили звание королевских в 1622 г.), несшее придворную службу, состояло почти исключительно из гасконцев, а они использовали уникальный шанс и, подражая коронованным соотечественникам, делали парижскую карьеру. Немало гасконцев было также среди королевских гвардейцев. В данных ротах, позднее - полках, служили и все интересующие нас д'Артаньяны.
      Этот фамильный графский титул достался им по женской линии, от семейства Монтескью-Фезансак. Городишко Монтескью, имевший в начале XX в. менее 1 тыс. жителей, находится в департаменте Жер3. Он был древней столицей баронства Арманьяк, откуда в XIV и XV столетиях "арманьяки" - дворянские отряды титулованных бандитов - уходили на большую дорогу. Самый известный из графов д'Артаньян той эпохи, Пьер де Монтескью (1645- 1725 гг.), как раз и являлся уроженцем Арманьяка. Сначала королевский паж, а потом мушкетер, он воевал за интересы Французской монархии на полях Фландрии, Бургундии и Голландии, сражался в 1667 г. при Дуэ, Турнэ и Лилле, в 1668 г. - при Безансоне, а на рубеже XVIII в. за участие в ряде боевых кампаний был введен в избранное число военных правителей провинций. Как генерал-майор4, затем генерал-лейтенант, полномочное лицо короля, он практически неограниченно повелевал в Артуа и Брабанте5. Став в 1709 г. маршалом Франции (именно тогда он официально сменил имя д'Артаньян на Монтескью), он поднялся еще выше и распоряжался в Бретани, Лангедоке и Провансе, а в 1720 г. вошел при малолетнем Людовике XV в регентский совет6. Различные эпизоды бурной жизни этого гасконца были впоследствии по мелочам использованы при лепке образа литературного героя. Но в целом перед нами - "другой" д'Артаньян, хотя и сыгравший в истории Франции более важную роль, чем персонаж известных романов.
      Еще один д'Артаньян той эпохи также являлся современником своих нечаянных соперников по будущей славе и тоже внес самим фактом своего существования долю путаницы в вопрос о прототипе литературного героя. Носивший от рождения имя Жозеф де Монтескью, этот граф д'Артаньян (1651 -1728 гг.) стал 17-ти лет мушкетером, служил в армейских частях, в гвардии и вновь мушкетером, причем достиг, как и его однофамильцы, не только генеральских званий, но даже офицерских в войсках королевской свиты (должность среднего офицера мушкетеров считалась выше полевой генеральской). Так, он получил чин гвардии капитана в 1682 г., корнета (то есть всего лишь прапорщика) мушкетерской кавалерии в 1685 г., бригадного генерала в 1691 г., младшего лейтенанта мушкетеров в 1694 г., генерал-майора в 1696 г., капитан-лейтенанта 1-й роты мушкетеров в 1716 году7. Любопытно, что и Пьер, и Жозеф воевали под начальством третьего, "основного" д'Артаньяна, причем Жозеф был его двоюродным братом со стороны матери, а после его смерти перенял титул д'Артаньян.
      Прежде чем перейти к этому третьему (но далеко не последнему) обладателю столь известной фамилии, чье место в исследовании особенно существенно, целесообразно сказать о том, каким же образом он попал в литературу. Заслуга эта принадлежит Гасьяну Куртиль де Сандра (1644 - 1712 гг.), современнику всех трех исходных д'Артаньянов. К 1678 г. он достиг чина полкового капитана, но пренебрег военной карьерой ради публицистики. Имея знакомых среди лиц высшей знати, Куртиль долгие годы тщательно собирал слухи и сплетни, записывал чужие рассказы и хронику дня, интересовался семейными архивами, приобретал редкие издания и в результате накопил массу любопытных сведений. Он написал десятки романов, очерков, памфлетов и фельетонов на исторические, политические, военные и амурные темы, предав огласке множество тайн, интриг и интимных вещей из жизни французского двора, Парижа и сотен разнообразных людей. После его кончины осталось 40 томов рукописей, в которых хватило бы колоритного материала еще не одному писателю. Во Франции при Людовике XIV напечатать все это было абсолютно невозможно. И Куртиль в 1683 г. уехал в Голландию, где и начал серию публикаций, иногда под своим именем, иногда под псевдонимом Монфор, а иногда анонимно, причем значительная часть его сочинений, увидевших свет в Амстердаме и Лейдене, имеет выходные данные вымышленного издателя Пьера Марто в Кёльне. Как только Куртиль возвратился на родину, его арестовали, чтобы припугнуть. Выйдя на свободу, он снова уехал в Голландию и до 1702 г. не выпускал пера из рук. Вторично вернувшись в Париж, угодил на девять лет в Бастилию, вскоре после чего умер8.
      Среди его сочинений имелось и такое: "Воспоминания г-на д'Артаньяна, капитан-лейтенанта первой роты королевских мушкетеров, содержащие множество частных и секретных вещей, которые произошли в правление Людовика Великого"9. Первый том охватывает время до 1649 г., второй - до 1655 г., третий - до 1673 года. Автором, как видим, назван офицер мушкетеров, живший практически незадолго до того, как книга увидела свет. К тому же начальников самого почетного рода войск знали тогда во Франции все. Эти обстоятельства позволяли современникам проверить реальность приводимых в сочинении фактов и считать Куртиля публикатором или редактором-составителем, придавшим каким-то запискам распространенную форму мемуаров. Не случайно данные воспоминания неоднократно цитируются затем в работах различных писателей и историков начала XVIII в, как бесспорные. Написанные простым и ясным языком, содержащие ряд ярких эпизодов, хотя взаимно и не связанных, но объединенных вокруг увлекательной биографии, воспоминания любопытны сами по себе в качестве памятника эпохи. И даже если бы потом не появился писатель Дюма, то рано или поздно они все равно привлекли бы к себе внимание специалистов, после чего неизбежно встал бы вплотную вопрос о личности мемуариста. Среди не менее полудюжины д'Артаньянов, чьи биографии в той или иной мере отразились в этих воспоминаниях, лишь один был в описываемое время главным начальником мушкетеров. К тому же его жизненный путь более, чем у других, приближается официальной канвой событий к узловым пунктам повествования, изданного якобы в Кёльне. Так мы подошли к третьему, основному прототипу человека, прославленного Александром Дюма.
      Но в воспоминаниях 1700 г. никаких генеалогических сведений о герое не содержится. Их выявили по крохам в малодоступных источниках за последние 100 лет. Его матерью была Франсуаза де Монтескью, род которой владел замком Артаньян. Отцом являлся Бертран II, барон де Бац (точнее - Баатц), граф де Кастельмор, чьи предки приобрели все эти титулы, купив их у казны. Они были тесно связаны соседством, хозяйственными и политическими интересами с представителями будущей династии Бурбонов, а дед "нашего" д'Артаньяна барон Мано III10 провел детство в компании короля Генриха IV и считался его близким товарищем. Родившегося между 1611 и 1623 гг. внука последнего звали Шарль. Любопытно, что ни Куртиль, ни позднее Дюма, который заставил гасконца родиться в 1607 г., не приводят этого имени. Куртиль, избегавший порою точности, мог сообразовывать свои действия с тем, что многие иные представители графской семьи д'Артаньян были еще живы и занимали видные должности, а Дюма просто не знал, как зовут его героя...
      Покинув Гасконь ради столицы, Шарль де Бац воспользовался протекцией своего дядюшки при дворе, оперся на опыт уже служивших мушкетерами старших братьев и поступил в гвардию кадетом. В XVIII столетии это понятие не вполне совпадало с его нынешним значением. Кадетами (то есть буквально "малышами") называли тогда находившихся на военной службе юношей, проходивших предофицерскую практику. На деле же это означало, числясь в должности, довольно беспутно проводить время среди себе подобных. Знаменитый военный деятель Людовика XIV, фортификатор и академик С. Вобан так отзывался о кадетах: "Все это люди по большей части безродные, без заслуг, ничего не дающие службе, они ничего не замечают, ни о чем не думают и ничего не знают, кроме фехтованья, танцев и ссор, да к тому же еще весьма дурно образованы"11. Именно в Париже, куда Шарль попал на много лет позже, чем того захотелось Дюма, он окончательно переменил имя со стороны отца - граф де Кастельмор - на имя по линии матери - граф д'Артаньян, так как материнская родня была знатнее. Он участвовал в осаде Арраса в 1640 г., где прошел школу молодечества в одной компании с такими забияками, как С. Сирано де Бержерак12; стал мушкетером в 1644 г.; с 1646 г. находился в свите кардинала Мазарини и выполнял в разных местах его тайные поручения; получил в 1649 г. чин лейтенанта гвардии, в 1650 г. - гвардейского капитана, а в 1658 г. удостоился звания младшего лейтенанта королевских мушкетеров и мог теперь отдавать приказания гарнизонным бригадным генералам. После того как Людовик XIV добавил к первой, серой роте мушкетеров вторую, черную, с пелериной иного цвета, д'Артаньян навсегда оставил гвардию и исполнял должность командира "серых", заменяя самого герцога Неверского. Под 1667 г. источники упоминают о нем как о капитан-лейтенанте мушкетеров (капитаном же числился сам король!) и бригадном генерале армейской кавалерии. При дворе он занимал посты начальника королевских птиц и королевских собак, а погиб в 1673 г. при осаде Маастрихта, руководя действиями двух других д'Артаньянов, но годом раньше (а не несколькими мгновениями, как у Дюма) успел стать "полевым маршалом", то есть генерал-майором. Что касается его личной жизни, то хотя Дюма предпочел нарисовать его бездетным холостяком, гасконец женился незадолго до смерти на зажиточной дворянке Анне-Шарлотте де Шанлеси и имел детей, причем наследный принц и герцогиня де Монпансье участвовали в крещении одного из них13.
      Псевдокёльнские воспоминания выхватили из его биографии отдельные события, касавшиеся не столько карьеры (что тут особенного?), сколько пикантных подробностей личной жизни и придворных междоусобиц. Неизвестно, знавал ли Куртиль персонально кого-то из д'Артаньянов и откуда он добыл факты для своего труда. Приходится верить сочинителю на слово. Все читавшие Дюма могут найти у Куртиля, правда, в обрамлении иных деталей, уже знакомые им события и фигуры: путешествие молодого человека из Гаскони в Париж, столкновение с неким Ронэ (у Дюма - Рошфор14) и потеря письма к командиру мушкетеров де Тревилю, дуэль возле Пре-о-Клерк, вражда с кардинальской стражей, служба в роте королевских гвардейцев дез Эссара, объятия безыменной кабатчицы (Дюма нарек ее Бонасьё), ужасная миледи. В роман "Двадцать лет спустя" попали служба у кардинала Мазарини, поездка через Ла Манш в связи с событиями Английской революции; в роман "Виконт де Бражелон" - арест суперинтенданта финансов Н. Фуке. В то же время Куртиль ничего не пишет об истории с алмазными подвесками, которые Анна Австрийская подарила герцогу Бекингэму. Отсюда видно, что Дюма черпал материал не из одних "Воспоминаний г-на д'Артаньяна", ибо алмазные подвески фигурируют в сочинении П. Л. Рёдрера "Политические и любовные интриги французского двора", а ряд других фактов и эпизодов заимствован из произведений "Трагикомические новеллы" П. Скаррона, "Занимательные истории" Г. Тальмана де Рео и т. д.; еще обильнее заимствования во втором и третьем романах трилогии15.
      Препарируя Куртиля, Дюма щедро использовал право писателя на художественный вымысел. Достаточно упомянуть, что его литературный персонаж попадает в Париж в 1625 г., в то время как Шарлю это удалось лишь в 30-е годы XVII в., а Пьеру и Жозефу - в 60-е. Но мы, конечно, имеем в виду только судьбу действующих лиц, ибо говорить об отсутствии в мушкетерских романах более важных явлений социального плана означает требовать от романтика-волюнтариста того, о чем тот даже не подозревал. В самом деле, тщетно стали бы мы искать в сочинениях Дюма хотя бы намека на исторические законы. На их месте царит господин Случай. Само собой разумеется, нелепо отрицать роль случайностей вообще, ибо они наполняют жизнь. Но тот факт, что сквозь сцепление случайностей пробивает себе дорогу подчиняющая их закономерность, Дюма никогда не сумел постичь даже отдаленно. На страницах его книг в качестве движущей силы истории превалирует то, что лежит на поверхности, - деньги и эмоции, преимущественно любовь. А когда любовь еще оседлает интригу, то она у него способна творить чудеса. Так что при всех блестящих достоинствах Дюма как писателя его исторические романы не столько "исторические", сколько "романы".
      В это суждение следует тем не менее внести одну поправку. Дюма мог все поставить с ног на голову, когда речь шла о масштабных классовых поединках, о "большой политике". Но он удивительно точен, описывая цвет мушкетерской накидки или форму шпажного эфеса. Правда, причина того объясняется не только его эрудицией. У Дюма имелось множество сотрудников, иногда известных, а порою безыменных, помогавших ему собирать материал и придавать собранному первоначальные контуры16. Почти все из своих 250 или более топ" литературных произведений Дюма-отец написал в содружестве, хотя главная их часть носит лишь его имя. Соавторы часто ссорились, особенно из-за финансовой стороны дела, но кооперацию прерывали не сразу. Как раз при работе над "Тремя мушкетерами" роль гида по старинным сочинениям, этим шкатулкам, набитым увлекательными эпизодами, взял на себя Огюст Маке.
      Маке был историографом национального быта, преподавателем лицея Карла Великого. Его статьи, разбросанные по различным периодическим изданиям и посвященные деталям повседневной жизни в прошлом, известны лишь узкому кругу специалистов. Они напоминают по содержанию сочинения русского ученого И. Е. Забелина17, а по стилю - А. К. Толстого с тою разницей, что калибр французского автора значительно мельче. Популярнее были пьесы и романы последнего. Не обладавший пылкой фантазией и сочным языком Дюма, Маке зато очень аккуратен и достоверен при описании старинной мебели, одежды, зданий, оружия, пищи и т. п. Дюма мог как угодно пререкаться с Маке, но абсолютно доверял ему, когда тот создавал материальный фон сочиненной автором интриги18. Кроме того, помогали Дюма подбирать материал еще и писатель Поль Мёрис и драматург Жюль Лакруа, консультировавшийся у своего брата, знаменитого библиографа-медиевиста Поля Лакруа. Вот почему литературный д'Артаньян одевался, ел, скакал и сражался точь-в-точь, как его реальный прототип. Так что здесь историкам не в чем упрекнуть Дюма.
      "Три мушкетера" были впервые опубликованы в 1844 г., "Двадцать лет спустя" - в 1845 г., "Виконт де Бражелон" - между 1848 и 1850 годами. Во вступлении к роману писатель рассказывает, что, найдя в библиотеке "Воспоминания г-на д'Артаньяна", он с интересом прочитал их и обратил внимание на загадочные псевдонимы трех мушкетеров - Атос, Портос, Арамис. Долго искал он разгадку, пока не наткнулся с помощью ученого мужа Полена Пари19 на рукопись "Памятная записка г-на графа де Ла Фер о некоторых событиях, случившихся во Франции в конце правления короля Людовика XIII и начале правления короля Людовика XIV". Этот граф расшифровывает три псевдонима, причем рукопись его столь интересна, что Дюма решил представить ее на общий суд20. Таким образом, хотя писатель и упомянул о труде Куртиля, но тут же отвлекающим маневром переключил внимание читателей на иной источник. Конечно, он придумал бы другой маскирующий ход, если бы знал, что подлинный Атос, олицетворявший у него графа де Ла Фер21, никак не мог написать что-либо о правлении Людовика XIV, ибо скончался после дуэли в том же 1643 г., когда умер Людовик XIII и когда "наш" д'Артаньян еще не стал даже мушкетером.
      Роман произвел фурор. Имя д'Артаньяна было у всех на устах. В кратчайший срок мещанский ажиотаж сделал четвертого мушкетера национальным героем и возвел его на пьедестал едва ли не рядом с Орлеанскою девой. Публике хотелось знать, где и когда фактически действовал ее кумир. И трилогия еще не подошла к концу, как любители исторической правды уже полезли в старинные хроники. Такой серьезный человек, как хранитель отдела печатных изданий Королевской библиотеки Эжен д'Орьяк, публикует двухтомную книгу22, с которой, собственно, и началось "артаньяноведение". Не обнаружив истоков компетентности Дюма, он тем не менее установил реальность бытия д'Артаньяна и переиздал записки Куртиля. Тут читатели стали забрасывать вопросами самого Дюма. Последний отмалчивался. Правда, в 1868 г. он в издававшемся им эфемерном журнале-мотыльке "Le D'Artagnan" поместил несколько попутных высказываний насчет происхождения своих героев, но не столько прояснил вопрос, сколько затемнил его.
      За дело взялись местные патриоты, особенно гасконские краеведы. Статья следовала за статьей. Постепенно они добились установки мушкетерам памятников и открытия мемориальных досок. Кроме того, был накоплен немалый фактический материал. В начале XX в. увидели свет исследования, в которых проблема ставилась достаточно широко. Подверглись изучению на базе разнообразных источников все персонажи трилогии, вместе и порознь. На этом пути специалисты добились ощутимых успехов. Так, Жан де Жоргэн проследил родословную и карьеру де Тревиля (фактически - Труавиль), а также установил, кого именовали Атосом, Портосом и Арамисом. Оказалось, что это вовсе не псевдонимы, как полагал Дюма, а подлинные имена трех человек, таких же гасконцев, как д'Артаньян. Атос - двоюродный племянник де Тревиля Арман де Силлег д'Атос д'Отвьель, потомок богатого буржуа, приобретшего дворянский титул за деньги. Портос - сын военного чиновника-протестанта Исаак де Порто. Арамис - сын квартирмейстера мушкетерской роты и двоюродный брат (или племянник) де Тревиля Анри д'Арамиц23.
      Фундаментальной была работа крупного архивиста и источниковеда Шарля Самарана24. Обобщив и подытожив уже накопленное наукой, он произвел, помимо того, самостоятельные изыскания, включая обследование сотен малоизвестных изданий за два века, и обстоятельно рассказал о месте рождения д'Артаньяна и его родственниках, его жизни в Париже, службе в гвардии и мушкетерах, домашнем быте, роли в борьбе между двумя министрами финансов - Кольбером и Фуке, взлете его военной звезды, деятельности на посту правителя г. Лилля и гибели во время второй голландской кампании французской армии. С тел пор ни один исследователь не сумел добавить к результатам, полученным Самара-ном, ничего сколько-нибудь ощутимого. Не сделала этого даже английская "Дюма-ассоциация", 2 - 4 раза в год выпускавшая особый журнал25.
      Советский читатель, не знакомый со специальной французской литературой, мог встретить в 1928 г. первое четкое, но беглое упоминание об эксплуатации Дюма-отцом записок Куртиля - в великолепном этюде А. А. Смирнова, касавшемся литературной техники Дюма26. Однако в ту пору у нас никто не сопоставлял детально романа и его текстового предшественника27. Так, еще и в 1941 г. Т. В. Вановская ошибочно полагала, что Дюма как фактограф - не более чем плагиатор, который "целиком" почерпнул материал из Куртиля, включая даже "самые мелкие детали"28. За последнее время в различных периодических изданиях начали появляться небольшие статьи, авторы которых достаточно вольно и обычно в сенсационном духе излагают вышеописанные сведения о Шарле д'Артаньяне, взятые к тому же преимущественно из вторых или даже третьих рук29. Советские историки почти не занимались этим сюжетом. Исключением является книга Е. Б. Черняка30, где вопрос освещен хотя и не очень подробно, но весьма квалифицированно. Немалый интерес вызывает в ней описание тайных заданий, которые Шарль получал от Мазарини.
      Что касается семейства де Бац - д'Артаньян в целом, то с XVI столетия и до XIX почти все его представители отличались едва ли не фанатической приверженностью к династии Бурбонов. Особенно "прославился" на этом поприще Жан де Бац, который в годы Французской буржуазной революции конца XVIII в. неоднократно учинял контрреволюционные заговоры с целью спасти от народного суда взятых под стражу Людовика XVI, Марию-Антуанетту и их приближенных, потом бежал в эмиграцию, вернулся при Консульстве, а после Реставрации был возведен за заслуги перед династией, как и многие его предки, в генеральское звание31.
      В заключение - еще два слова о Шарле. Стало уже тривиальностью, что когда заходит речь о самом известном герое романов Дюма, то литературоведы, как правило, употребляют эпитет "верная шпага". Действительно, Шарль д'Артаньян был в определенном смысле слова "верной шпагой", яростно защищая интересы феодального класса и его государства.
      Примечания
      1. См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 21, стр. 172.
      2. M. Bois, C. Durier. Les Hautes-Pyrenees, etude historique et geographique du departement. Tarbes. 1884.
      3. H. Polge. Auch et la Gascogne, le Gers en quatre jours. Toulouse. 1958.
      4. Генерал-майор назывался в ту пору "полевой маршал" (le marechal des camps), выше которого стоял генерал-лейтенант. Еще выше - маршал Франции, иначе маршал короля (R. -P. Daniel. Histoire de la milice francaise. Vol. II. P. 1721). Между прочим, герой Дюма, ставший лишь "полевым маршалом", то есть вторым снизу генералом (младшим считался бригадный), отнюдь не являлся маршалом в нашем понимании слова. Так что все подобные истолкования, встречающиеся и у Дюма, и у переводчиков его на русский язык, и v неспециалистов, ошибочны.
      5. P. Anselme. Histoire genealogique et chronologique de la maison royale de France. T. VII. P. 1733, p. 684.
      6. H. Leclercq. Histoire de la Regence pendant la minorite de Louis XV. Vol. 2. P. 1921.
      7. G. Sigaux. Preface au C de Sandras. Memoires de Monsieur d'Artagnan. Mayenne. 1965, p. 18.
      8. J.-M. Querard. La France litteraire. T. XI: A-Razy. P. 1854; В. М. Woodbridge. Gatien de Courtilz, sieur du Verger. P. 1925.
      9. "Memoires de M. d'Artagnan, capitaine-lieutenant de la premiere compagnie des mousquetaires du rois, contenant quantite de choses particulieres et secretes qui se sont passees sous le regne de Louis le Grand". Cologne. 1700.
      10. F.-A. Aubert de la Chesnays des Bois. Dictionnaire de la noblesse. Vol. II. P. 1785.
      11. Цит. по: G. Mongredien. La Vie quotidienne sous Louis XIV. P. 1948, p. 153.
      12. P. Brun. Savinien de Cyrano Bergerac. Gentilhomme parisien. L'Histoire et la legende. De Lebret a M. Rostand. P. 1909, p. 13. Знакомство д'Артаньяна и де Бержерака, в свою очередь, обросло легендами. Их использовали Поль Феваль-сын и Максимьян Лассэ, написавшие роман "Д'Артаньян против Сирано де Бержерака" (P. Feval-fils, M. Lassez. D'Artagnan contre Cyrano de Bergerac. P. 1925).
      13. A. Jal. Dictionnaire critique de biographie et d'histoire. P. 1872, pp. 70 - 73; Gerrard-Gailly. introduction a "Memoires de Charles de Batz-Castelmore Cornte d'Artagnan". P. 1928, passim. Or. Жаль приводит в своем словаре автограф д'Артаньяна, а Жерар-Гайи - его письма. Из них вытекает, что бравый мушкетер был не ахти каким грамотеем: царапал, как кура лапой, орфографию же считал, вероятно, предрассудком.
      14. Ничего не ведая о Ронэ, писатель решил заменить его, использовав еще один любопытный труд Куртиля - "Воспоминания г-на графа де Рошфора" (в оригинале имя и титул последнего даны под инициалами: "Memoires de M.l.C.d.R.". Cologne. 1687). Между прочим, они гораздо известнее "Воспоминаний г-на д'Артаньяна" и только за первые полвека своего существования выдержали 11 изданий. Знатоки западноевропейской литературы XVII в. вообще считают их лучшим творением Куртиля (W. Fuger. Die Entstehung des historischen Romans aus der fiktiven Biographie in Frankreich und England. Munchen. 1963, S. 26).
      15. См.: А. А. Смирнов. Александр Дюма и его исторические романы. Вступительная статья к кн: А. Дюма. Три мушкетера. Л. 1928, стр. XIX; А. Моруа. Три Дюма. М. 1962, стр. 204 - 206.
      16. Е. de Mirecourt. Fabrique de romans: Maison Alexandre Dumas et compagnie. P. 1845.
      17. В частности, его двухтомные труды "Домашний быт русского народа в XVI и XVII ст." (М. 1862 - 1869) и "История русской жизни с древнейших времен" (М. 1876 - 1879).
      18. G. Simon. Histoire d'une collaboration: Alexandre Dumas et Auguste Maquet. Documents inedits. P. 1919.
      19. Алексис-Полен Пари - член Академии надписей, преподаватель средневековой литературы в Коллеж де Франс (G. Paris. Notice sur Paulin Paris. Extrait de Г "Histoire litterairet; de France", t. XXIX. P. 1885).
      20. A. Dumas. Les trois mousquetaires. Vol. 1 R. 1844, pp. I-II, VII-IX.
      21. Ла Фер - кантональная столица в Ланском округе департамента Эн. Замок и дворец в ней были построены феодальными сеньорами Куси, потом переходили из рук в руки, а в период гугенотских войн ими завладели лигёры. После взятия селения в 1596 г. войсками Генриха IV дворец и замок принадлежали государству. Никаких графов де Ла Фер в роду Атоса никогда не существовало (см.: "La Grande Encyclopedie". T. 17. P. 1886, pp. 269 - 270).
      22. Е. d'Auriac. D'Artagnan, capitaine-lieutenant des mousquetaires. Vol. 1 - 2. P. 1847 (мы пользовались вторым, однотомным изданием: Р. 1888).
      23. J. de Jaurgain. Troisvilles, d'Artagnan et les Trois Mousquetaires, etude bio-graphique et heraldique. Nouv. ed. P. 1910, pp. 230 - 250.
      24. Ch. Samaran. D'Artagnan, capitaine des mousquetaires du rois. Histoire veridique d'un heros de roman. P. 1912 (мы пользовались аутентичным изданием: Р, 1939),
      25. Нам известны первые 11 его выпусков, пришедшиеся на 1955 - 1959 годы: "The Dumasian". Keyghley (Yorks).
      26. А. А. Смирнов. Указ. соч., стр. XIX.
      27. См., например, Ю. Данилин. Торговый дом А. Дюма и К°. "Новый мир", 1930, N 2, стр. 243.
      28. Т. В. Вановская. Исторические романы Александра Дюма. "Ученые записки" Ленинградского университета, серия филологических наук, 1941, вып. 8, стр. 136. Позднее это мнение постепенно стало меняться (см., например, послесловие М. Трескунова к книге: А. Дюма. Три мушкетера. М. 1959; Б. Бродский, Л. Лазебникова. Подлинная история серого мушкетера Шарля д'Артаньяна. "Наука и жизнь", 1964, N 10).
      29. Ср. анонимную заметку "Три мушкетера и д'Артаньян - кто они?". "Юность", 1960, N 1, стр. 100 - 101; В. Квитко. Памяти д'Артаньяна. "Неделя", 1976, N 27, стр. 7.
      30. Е. Б. Черняк. Приговор веков. М. 1971, стр. 171 -173. Пользуемся случаем, чтобы выразить автору искреннюю благодарность за полученную от него полезную информацию. Некоторые хронологические и иные расхождения между его очерком к нашей заметкой объясняются, по-видимому, тем, что мы пользовались разными источниками, и каждый считает свои более надежными. Такие несовпадения пока неизбежны, поскольку в биографии д'Артаньяна еще много темных мест.
      31. См. о нем: L. G. Lenotre. Un conspirateur royaliste pendant la Terreur: le baron de Batz (1792 - 95) d'apres des documents inedits. P. 1896.
    • Тарле Е. В. Михаил Илларионович Кутузов - полководец и дипломат
      By Saygo
      Тарле Е. В. Михаил Илларионович Кутузов - полководец и дипломат // Вопросы истории. - 1952. - № 3. - C. 34-82.
      Анализ громадной, очень сложной исторической фигуры Кутузова иной раз тонет в пёстрой массе фактов, рисующих войну 1812 г. в целом. Фигура Кутузова при этом если и не скрадывается вовсе, то иногда бледнеет, черты его как бы расплываются. Кутузов был русским героем, великим патриотом, великим полководцем, что известно всем, и великим дипломатом, что известно далеко не всем.
      Выявление громадных личных заслуг Кутузова затруднялось прежде всего тем, что долгое время, до известных указаний И. В. Сталина, вся война 1812 г., с момента отхода русской армии от Бородина до прихода в Тарутино, а затем вплоть до вступления её в Вильно в декабре 1812 г., не рассматривалась как осуществление глубокого плана Кутузова - плана подготовки, а затем реализации непрерывавшегося контрнаступления, приведшего к полному разложению и конечному уничтожению наполеоновской армии.
      Теперь историческая заслуга Кутузова, который против воли царя, против воли даже части своего штаба, отметая клеветнические выпады вмешивавшихся в его дела иностранцев вроде Вильсона, Вольцогена, Винценгероде, провёл и осуществил свою идею, вырисовывается особенно отчётливо. Ценные новые материалы, а главное, имеющие громадное руководящее значение опубликованные в 1947 г. указания И. В. Сталина1 побудили советских историков, занимающихся 1812 годом, приступить к выявлению своих недочётов и ошибок, пропусков и неточностей, к пересмотру сложившихся прежде мнений о стратегии Кутузова, о значении его контрнаступления, о Тарутине, Малоярославце, Красном, а также о начале заграничного похода 1813 г., о котором у нас знают очень мало, в чём виновна почти вся литература о 1812 г., в том числе и моя старая книга, где этому походу посвящено лишь очень немного беглых замечаний. Между тем первые четыре месяца 1813 г. немало дают для характеристики стратегии Кутузова и показывают, как контрнаступление перешло в прямое наступление с точно поставленной целью уничтожения агрессора и в дальнейшем - низвержения наполеоновской грандиозной хищнической "мировой монархии".
      В подготовляемой мною новой книге "Нашествие 1812 года и разгром Наполеона в России" я надеюсь воспользоваться как новыми, так и более обстоятельно некоторыми старыми материалами и, более подробно рассказав о том, что вытекает само собой из новой концепции книги, дать читателю нечто более законченное и правильное, чем удалось дать в старой книге2.
      Эта новая работа даёт мне возможность и возлагает на меня обязанность вновь заняться 1812 годом, исправить, а главное, сильно пополнить работу и попытаться представить советскому читателю историю гибели наполеоновской армии в свете новых данных и на основе существеннейших методологических указаний, исходящих от того стратега, который сам привёл, на глазах нашего поколения, армии Советского Союза к величайшей в мировой истории победе.
      Я надеюсь со временем, в связи с выходом в свет II тома моей трилогии ("Русский народ в борьбе против агрессоров в XVIII-XX веках"), опубликовать очерк о том, как "показан", а точнее, как замаскирован истинный образ великого полководца Кутузова в литературе Западной Европы и Америки. Туда прежде всего войдёт разбор работ немецких историков, немало потрудившихся над фальсификацией истории 1812 г. вообще, а Кутузова в частности: Ганса Дельбрюка, Иорка фон Вартенберга, Бернгарди, а особенно сбивших многих с толку своим авторитетом "очевидцев" - Клаузевица и Толя, англичанина Роберта Вильсона, шпионившего за Кутузовым одновременно за счёт и в пользу английского посла Кэткарта и императора Александра, Рюстова (о" критикует Кутузова в войне 1805 г. и даёт ему авансом общую оценку), Рота фон Шрекенштейна ("Роль кавалерии в битве под Бородином") и т. д.
      Отдельно я даю разбор показаний французских участников и летописцев похода: Коленкура, Сегюра, Жомини, историков Шамбре, Тьера, новейшего автора Луи Мадлена и др., - причём отмечаю, что некоторые из них (например, основоположник "наполеоновской легенды" Адольф Тьер) фантазируют о сражениях 1812 г. больше, чем даже официальные "Бюллетени великой армии", хотя последние дали совсем недостижимые, казалось бы, образцы (вспомним бюллетень о выходе Наполеона из Москвы: "Великая армия, разбив русских, идет в Вильну" и пр.). Англичане (кроме упомянутого памфлета Вильсона) мало писали о 1812 годе и писали чисто фактические очерки, а когда пускались в оценки, то ограничивались краткими голословными презрительными или "снисходительными" отзывами. В частности, о Кутузове и его стратегии они вообще никакого представления не имеют. В последнее время стали появляться и американские работы, которыми я и заканчиваю в подготовляемой статье свой обзор "сказаний иностранцев о 1812 г.", как можно было бы по-старинному назвать подавляющее большинство этих иногда прямо диковинных повествований.
      В громадной новой (1946-го и последующих годов) "Британской энциклопедии" читаем о Кутузове следующее: "Он дал сражение при Бородине и потерпел поражение, но не решительное". А дальше: "Осторожное преследование противника старым генералом вызывало много критики". Вот и всё. Эта оценка, особенно её лаконизм, живо напоминает классические полторы строки о Суворове в одном из прежних изданий Малого Энциклопедического словаря Лярусса: "Суворов, Александр. 1730 - 1800. Русский генерал, разбитый генералом Массена". Когда и где? Об этом осторожно не упоминается по весьма понятной причине. Это - всё, что французам полагается знать об Александре Суворове. Не менее обстоятельно сказано и о Кутузове: "Кутузов, Михаил, русский генерал, побежденный при Москве. 1745 - 1813"3. Вот и всё. К этому следует прибавить и примечательный отзыв о Кутузове, принадлежащий акад. Луи Мадлену, написавшему в 1934 г. во вступительной статье к изданию писем Наполеона к Марии-Луизе, что после Бородина Кутузов "имел бесстыдство (eut impudence) не считать себя побежденным".
      Следует отметить одно очень любопытное наблюдение. Иностранные историки, пишущие о 1812 г. в России, меньше и реже пускают в ход метод опорочивания, злостной и недобросовестной критики, чем метод полного замалчивания. Приведу типичный случай. Берём четырёхтомную новейшую "Историю военного искусства в рамках политической истории", написанную проф. Гансом Дельбрюком. Раскрываем четвёртый, увесистый, посвященный XIX в. том, особенно главу "Стратегия Наполеона". Ищем в очень хорошо составленном указателе фамилию Кутузова, но не находим её вовсе. О 1812 годе на стр. 386 читаем: "Настоящую проблему наполеоновской стратегии представляет кампания 1812 года. Наполеон разбил русских под Бородином, взял Москву, был вынужден отступить и во время отступления потерял почти всю свою армию". Оказывается, будь на месте Наполеона тайный советник проф. Г. Дельбрюк, России пришёл бы конец: "Не лучше ли поступил бы Наполеон, если бы в 1812 г. он обратился к стратегии измора и повел бы войну по методу Фридриха?"4.
      И, собственно, больше ничего о 1812 годе не говорится, а Кутузов даже не упомянут. Но обо всём этом будет сказано более подробно в особом очерке. Там же я коснусь как старой русской литературы, так и советской, вышедшей в самое последнее время (в 1950 - 1951 гг.) и уже учитывающей указания И. В. Сталина.
      В 1948 г. я приступил к работе над значительной, очень своевременной темой "Русский народ в борьбе против агрессоров в XVIII-XX веках". Первый том этой работы посвящен шведскому нашествию и разгрому Карла XII, второй том, над которым я работаю в настоящее время, - нашествию 1812 г. и разгрому Наполеона в России, третий том будет посвящен нашествию и разгрому немецко-фашистских войск и полному разгрому гитлеровской Германии.
      В этой общей связи я и рассматриваю сейчас нашествие 1812 года. В моей новой книге о 1812 годе я подробно анализирую то, что дают документы о боях под Тарутином, Малоярославцем, Красным, и пытаюсь выяснить, какое место они занимают в той цепи активных (и победоносных) военных действий, какой является от начала до конца контрнаступление Кутузова.
      Отмечу некоторые моменты, наиболее существенно отличающие: подготовляемую мною книгу от той, которая писалась в 1937 г. и была впервые издана в 1938 году. Во-первых, гораздо более обстоятельно будет показано разорение и сожжение французами Смоленска и общий жестокий характер нашествия как до Смоленска, так и особенно от Смоленска до Бородина, от Бородина до Москвы, от Москвы до Вязьмы, беспощадное, истинно варварское разорение, причинённое агрессором, грабившим, опустошавшим, сжигавшим города, сёла, деревни на всей постепенно занимаемой им территории.
      Во-вторых, деятельность Кутузова будет показана в тесной связи с его общей программой нанесения основного тяжкого удара неприятельской армии на путях к Москве. После Бородина и отступления к Москве и за Москву, к Тарутину, Кутузов поставил целью воссоздание регулярной военной силы, необходимой для начала систематического и непрерывного контрнаступления. Тут будет рассмотрена организаторская деятельность Кутузова и его штаба в Тарутине (что не было сделано в старой книге); наконец, будет дан анализ сражений под Тарутином, Малоярославцем, Вязьмой, Красным, Березиной и выявлено их значение как последовательных звеньев осуществления развивавшегося кутузовского плана контрнаступления, реализация которого и привела к уничтожающему разгрому армии агрессора. При описании партизанской войны в новой книге будет подробно показано, что партизанские действия были лишь большой, очень существенной поддержкой действий регулярной армии, но вовсе не главным средством и орудием, сокрушившим неприятеля, потому что решающая роль принадлежала регулярной армии, - другими словами, будет исправлена неточность, а потому и ошибочность формулировки, данной в старой книге, в главе о "народной войне".
      Гораздо больше места будет уделено характеристике стратегии и тактики Кутузова в течение всей войны и в ходе отдельных боевых столкновений, что не было сделано в должной степени в старой книге. Новая книга, которая по размерам будет почти вдвое больше старой, даст читателю более обширный материал и вообще облегчит автору исправление замеченных неточностей, недочётов и неполноты в изложении. Особая большая глава будет посвящена походу 1813 г. до момента смерти Кутузова, о чём у меня в старой книге сказано лишь совсем бегло, а у большинства авторов научно-популярных книг о 1812 годе, замечу кстати, вообще ровно ничего не сказано.
      В новой книге историческая роль Кутузова будет выявлена и охарактеризована по возможности полно. При той концепции планов и действий Кутузова, которую впервые с необычайной точностью и яркостью высказал товарищ Сталин в 1947 г. и которую подсказывают и вполне подтверждают документы, совершенно немыслимо продолжать поддерживать теорию "золотого моста", которая долго всерьёз приписывалась Кутузову со слов враждебного к нему английского бригадира Вильсона. Конечно, этой ошибке не будет места в труде, связывающем Бородино и контрнаступление общей мыслью главнокомандующего о полном уничтожении армии агрессора в России. Изображать контрнаступление в отрыве от Бородина - это значит впадать в глубокую ошибку. В действительности именно Бородино, а затем Тарутино сделали возможным переход в контрнаступление и полный успех глубокого замысла Кутузова.
      Наконец, хотя и в старом издании я решительно нигде не приписываю ни голоду, ни морозу значения факторов, определивших исход гигантской борьбы, а говорю лишь о роли этих факторов в деле ускорения гибели французов, но ясно, что если у некоторых читателей могло возникнуть подобное недоразумение, - значит, необходимо будет более точно и подробно изложить свою мысль. Я формулирую её теперь так: стратегия Кутузова привела к Бородину и создала затем глубоко задуманное и необычайно оперативно проведённое контрнаступление, "загубившее Наполеона". А геройское поведение регулярной армии при всех боевых схватках с неприятелем, деятельная помощь партизан, народный характер всей войны, глубоко проникшее в народ сознание полной справедливости этой войны - всё это, в свою очередь, послужило несокрушимым оплотом для возникновения, развития и победоносного завершения гениальной стратегической комбинации Кутузова.
      ***
      В предлагаемой статье я хочу поделиться с читателем тем, как мне представляется сейчас не только роль Кутузова в Отечественной войне 1812 г., но и главные этапы всего его жизненного пути до принесшего ему бессмертие 1812 года. Это лишь самая краткая схема того, что будет дано в большой работе.
      Ум и воинская доблесть Кутузова были признаны и товарищами и начальством уже в первые годы его военной службы, которую он начал 19 лет. Он воевал в войсках Румянцева, под Ларгой, под Кагулом, и тогда уже своей неслыханной храбростью заставил о себе говорить. Он первым бросался в атаку и последним прекращал преследование неприятеля.
      В конце первой турецкой войны он был опасно ранен и лишь каким-то чудом (так считали и русские и немецкие врачи, лечившие его) отделался только потерей глаза5. Екатерина велела отправить его на казённый счёт для лечения за границу. Эта довольно длительная поездка сыграла свою роль в его жизни. Кутузов с жадностью набросился на чтение и очень пополнил своё образование. Вернувшись в Россию, он явился к императрице благодарить её. И тут Екатерина дала ему необычайно подходившее к его природным способностям поручение: она отправила его в Крым в помощь Суворову, который исполнял тогда не очень свойственное ему дело: вёл дипломатические переговоры с крымскими татарами.
      Нужно было поддержать Шагин-Гирея против Девлет-Гирея и дипломатически довершить утверждение русского владычества в Крыму. Суворов, откровенно говоривший, что он дипломатией заниматься не любит, сейчас же предоставил Кутузову все эти щекотливые политические дела, которые тот выполнил в совершенстве. Тут впервые Кутузов обнаружил такое умение обходиться с людьми, разгадывать их намерения, бороться против интриг противника, не доводя спора до кровавой развязки, и, главное, достигать полного успеха, оставаясь с противником лично в самых "дружелюбных" отношениях, что Суворов был от него в восторге.
      В течение нескольких лет, вплоть до присоединения Крыма и конца происходивших там волнений, Кутузов был причастен к политическому освоению Крыма. Соединение в Кутузове безудержной, часто просто безумной храбрости с качествами осторожного, сдержанного, внешне обаятельного, тонкого дипломата было замечено Екатериной. Когда она в 1787 г. была в Крыму, Кутузов - тогда уже генерал - показал ей такие опыты верховой езды, что императрица публично сделала ему суровый выговор: "Вы должны беречь себя, запрещаю вам ездить на бешеных лошадях и никогда вам не прощу, если услышу, что вы не исполняете моего приказания". Но выговор подействовал мало. 18 августа 1788 г. под Очаковом Кутузов, помчавшийся на неприятеля, опередил своих солдат. Австрийский генерал, принц де Линь, известил об этом императора Иосифа в таких выражениях: "Вчера опять прострелили голову Кутузову. Думаю, что сегодня или завтра умрет". Рана была страшная и, главное, почти в том же месте, где и в первый раз, но Кутузов снова избежал смерти. Едва оправившись, через три с половиной месяца Кутузов уже участвовал в штурме и взятии Очакова6 и не пропустил ни одного большого боя в 1789 - 1790 годах. Конечно, он принял непосредственное личное участие и в штурме Измаила. Под Измаилом Кутузов командовал шестой колонной левого крыла штурмующей армии. Преодолев "весь жестокий огонь картечных и ружейных выстрелов", эта колонна, "скоро спустясь в ров, взошла по лестницам на вал, несмотря на все трудности, и овладела бастионом; достойный и храбрый генерал-майор и кавалер Голенищев-Кутузов мужеством своим был примером подчиненным и сражался с неприятелем". Приняв участие в этом рукопашном бою, Кутузов вызвал из резервов Херсонский полк, отбил неприятеля, и его колонна с двумя другими, за ней последовавшими, "положили основание победы".
      Суворов так кончает донесение о Кутузове: "Генерал-майор и кавалер Голевищев-Кутузов оказал новые опыты искусства и храбрости своей, преодолев под "сильным огнем неприятеля все трудности, взлез на вал, овладел бастионом и, когда превосходный неприятель принудил его остановиться, он, служа примером мужества, удержал место, превозмог сильного неприятеля, утвердился в крепости и продолжал потом поражать врагов"7.
      В своём донесении Суворов не сообщает о том, что когда Кутузов остановился и был тесним турками, то он послал просить у главнокомандующего подкреплений, а тот никаких подкреплений не прислал, но велел объявить Кутузову, что назначает его комендантом Измаила. Главнокомандующий знал наперёд, что Кутузов и без подкреплений ворвётся со своей колонной в город.
      После Измаила Кутузов участвовал с отличием и в польской войне. Ему уже было в то время около 50 лет. Однако ни разу ему не давали вполне самостоятельного поста, где бы он в самом деле мог полностью показать свои силы. Екатерина, впрочем, уже не упускала Кутузова из виду, и 25 октября 1792 г. он неожиданно был назначен посланником в Константинополь. По дороге в Константинополь, умышленно не очень спеша прибыть к месту назначения, Кутузов зорко наблюдал турецкое население, собирал различные справки о народе и усмотрел в нём вовсе не воинственность, которой пугали турецкие власти, а, "напротив, теплое желание к миру"8.
      26 сентября 1793 г., то есть через 11 месяцев после рескрипта 25 октября 1792 г. о назначении его посланником, Кутузов въехал в Константинополь. В звании посланника Кутузов пробыл до указа Екатерины от 30 ноября 1793 г. о передаче всех дел посольства новому посланнику, В. П. Кочубею. Фактически Кутузов покинул Константинополь только в марте 1794 года.
      Задачи его дипломатической миссии в Константинополе были ограниченны, но нелегки. Необходимо было предупредить заключение союза между Францией и Турцией и устранить этим опасность проникновения французского флота в Чёрное море. Одновременно нужно было собрать сведения о славянских и греческих подданных Турции, а главное, обеспечить сохранение мира с турками. Все эти цели были достигнуты в течение его фактического пребывания в турецкой столице (от сентября 1793 г. до марта 1794 г.).
      После константинопольской миссии наступил некоторый перерыв в военной карьере и дипломатической деятельности Кутузова. Он побывал на ответственных должностях: был казанским и вятским генерал-губернатором, командующим сухопутными войсками, командующим флотилией в Финляндии, а в 1798 г. ездил в Берлин в помощь князю Репнину, который был послан ликвидировать или хотя бы ослабить опасные для России последствия сепаратного мира Пруссии с Францией. Он, собственно, сделал за Репнина всю требовавшуюся дипломатическую работу и достиг некоторых немаловажных результатов: союза с Францией Пруссия не заключила. Павел так ему доверял, что 14 декабря 1800 г. назначил его на важный пост: Кутузов должен был командовать украинской, брестской и днестровской "инспекциями" в случае войны против Австрии. Но Павла не стало; при Александре политическое положение постепенно стало меняться, и столь же значительно изменилось служебное положение Кутузова. Александр, сначала назначивший Кутузова петербургским военным губернатором, вдруг совершенно неожиданно 29 августа 1802 г. уволил его от этой должности, и Кутузов 3 года просидел в деревне, вдали от дел. Заметим, что царь не взлюбил его уже тогда, вопреки ложному взгляду, будто опала постигла Кутузова только после Аустерлица. Но, как увидим, в карьере Кутузова при Александре I в довольно правильном порядке чередовались опалы, когда Кутузова отстраняли от дел или давали ему иногда всё же значительные гражданские должности, а затем столь же неожиданно призывали на самый высокий военный пост. Александр мог не любить Кутузова, но он нуждался в уме и таланте Кутузова и в его репутации в армии, где его считали прямым наследником Суворова.
      В 1805 г. началась война третьей коалиции против Наполеона, и в деревню к Кутузову был послан экстренный курьер от царя. Кутузову предложили быть главнокомандующим на решающем участке фронта против французской армии, состоявшей под начальством самого Наполеона.
      Если из всех ведённых Кутузовым войн была война, которая могла бы назваться ярким образчиком преступного вмешательства двух коронованных бездарностей в распоряжения высокоталантливого стратега, вмешательства бесцеремонного, настойчивого и предельно вредоносного, то это была война 1805 г., война третьей коалиции против Наполеона, которую Александр I и Франц I, совершенно не считаясь с прямыми указаниями и планами Кутузова, позорно проиграли. Молниеносным манёвром окружив и взяв в плен в Ульме едва ли не лучшую армию, когда-либо имевшуюся до той поры у австрийцев, Наполеон тотчас же приступил к действиям против Кутузова. Кутузов знал (и доносил Александру), что у Наполеона после Ульма руки совершенно свободны и что у него втрое больше войск9. Единственным средством избегнуть ульмской катастрофы было поспешно уйти на восток, к Вене, а если понадобится, то и за Вену. Но, по мнению Франца, к которому всецело присоединился Александр, Кутузов со своими солдатами должен был любой ценой защищать Вену. К счастью, Кутузов не исполнял бессмысленных и гибельных советов, если только ему представлялась эта возможность, то есть если отсутствовал в данный момент высочайший советник.
      Кутузов вышел из отчаянного положения. Во-первых, он, совершенно неожиданно для Наполеона, оказал наступающей армии крутой отпор: разбил передовой корпус Наполеона пои Амштеттене, и пока маршал Мортье оправлялся, стал на его пути у Кремса и здесь уже нанёс Мортье очень сильный удар. Наполеон, находясь на другом берегу Дуная, не успел оказать помощь Мортье. Поражение французов было полным. Но опасность не миновала. Наполеон без боя взял Вену и вновь погнался за Кутузовым. Никогда русская армия не была так близка к опасности подвергнуться разгрому или капитуляции, как в этот момент. Но русскими командовал не ульмский Макк, а измаильский Кутузов, под командованием которого находился измаильский Багратион. За Кутузовым гнался Мюрат, которому нужно было каким угодно способом задержать, хоть на самое короткое время, русских, чтобы они не успели присоединиться к стоявшей в Ольмюце русской армии. Мюрат затеял мнимые переговоры о мире.
      Но мало быть лихим кавалерийским генералом и рубакой, чтобы обмануть Кутузова. Кутузов с первого же момента разгадал хитрость Мюрата и, сейчас же согласившись на "переговоры", сам ещё более ускорил движение своей армии к востоку, на Ольмюц. Кутузов, конечно, понимал, что через день - другой французы догадаются, что никаких переговоров нет и не будет, и нападут на русских. Но он знал, кому он поручил тяжкое дело служить заслоном от напиравшей французской армии. Между Голлабруном и Шенгоабеном уже стоял Багратион. У Багратиона был корпус в 6 тыс. человек, у Мюрата - в 4, если не в 5 раз больше, и Багратион целый день задерживал яростно дравшегося неприятеля, и хотя положил немало своих, но и немало французов и ушёл, не тревожимый ими. Кутузов за это время отошёл уже к Ольмюцу, за ним поспел туда же и Багратион.
      Вот тут-то в полной мере и выявились преступная игра против Кутузова и истинно вредительская роль Александра и другого божьей милостью произведшего себя в полководцы монарха - Франца.
      Ни в чём так ярко не сказывалась богатейшая и разносторонняя одарённость Кутузова, как в умении не только ясно разбираться в общей политической обстановке, в которой ему приходилось вести войну, но и подчинять общей политической цели все иные стратегические и тактические соображения. В этом была не слабость Кутузова, которую в нём хотели видеть как открытые враги, так и жалившие в пяту тайные завистники. В этом была, напротив, его могучая сила.
      Достаточно вспомнить именно эту трагедию 1805 г. - аустерлицкую кампанию. Ведь когда открылись военные действия и когда, несмотря на все ласковые уговоры, а затем и довольно прозрачные угрозы, несмотря на всю пошлую комедию клятвы в вечной русско-прусской дружбе над гробом Фридриха Великого, так часто и так больно битого русскими войсками, Фридрих-Вильгельм III всё-таки отказался вступить немедленно в коалицию, то Александр I, и его тогдашний министр Адам Чарторыйский, и тупоумный от рождения Франц I посмотрели на это как на несколько досадную дипломатическую неудачу, но и только. А Кутузов, как это тотчас же вполне выяснилось по всем его действиям, усмотрел в этом угрозу проигрыша всей кампании. Он тогда знал и высказывал это неоднократно, что без немедленного присоединения прусской армии к коалиции союзникам остался единственный разумный выход: отступить в Рудные горы, перезимовать там в безопасности и затянуть войну, то есть сделать именно то, чего боялся Наполеон.
      При возобновлении военных действий весной обстоятельства могли либо остаться без существенных перемен, либо стать лучше, если бы за это время Пруссия решилась наконец покончить с колебаниями и войти в коалицию. Но уж, во всяком случае, решение Кутузова было предпочтительней, чем решение отважиться немедленно идти на Наполеона, что означало бы идти почти на верную катастрофу. Дипломатическая чуткость Кутузова заставляла его верить, что при затяжке войны Пруссия может наконец сообразить, насколько ей выгоднее вступить в коалицию, чем сохранять гибельный для неё нейтралитет.
      Почему же всё-таки сражение было дано, несмотря на все увещания Кутузова? Да прежде всего потому, что оппоненты Кутузова на военных совещаниях в Ольмюце - Александр I, фаворит царя, самонадеянный вертопрах Пётр Долгоруков, бездарный военный австрийский теоретик Вейротер - страдали той опаснейшей болезнью, которая называется недооценкой сил и способностей противника. Наполеон в. течение нескольких дней в конце ноября 1805 г. выбивался из сил, чтобы внушить союзникам впечатление, будто он имеет истощённую в предшествующих боях армию и поэтому оробел и всячески избегает решающего столкновения. Вейротер глубокомысленно изрекал, что нужно делать то, что противник считает нежелательным. А посему, получив столь авторитетную поддержку от представителя западноевропейской военной науки, Александр уже окончательно уверовал, что здесь, на Моравских полях, ему суждено пожать свои первые военные лавры. Один только Кутузов не соглашался с этими фанфаронами и разъяснял им, что Наполеон явно ломает комедию, что он нисколько не трусит и если в самом деле чего-нибудь боится, то только отступления союзной армии в горы и затяжки войны.
      Но усилия Кутузова удержать союзную армию от сражения не помогли. Сражение было дано, и последовал полный разгром союзной армии Под Аустерлицем 2 декабря 1805 года.
      Именно после Аустерлица ненависть Александра I к Кутузову неизмеримо возросла. Царь не мог не понимать, конечно, что все страшные усилия как его самого, так и окружавших его придворных прихлебателей свалить вину за поражение на Кутузова остаются тщетными, потому что Кутузов нисколько не расположен был принимать на себя тяжкий грех и вину за бесполезную гибель тысяч людей и ужасающее поражение. А русские после Суворова к поражениям не привыкли. Но вместе с тем подле царя не было ни одного военного человека, который мог бы сравниться с Кутузовым своим умом и стратегическим талантом. Не было прежде всего человека с таким громадным и прочным авторитетом в армии, как Кутузов.
      Разумеется, современники понимали - и это не могло не быть особенно неприятно Александру I, - что и без того большой военный престиж Кутузова ещё возрос после Аустерлица, потому что решительно всем и в России и в Европе, сколько-нибудь интересовавшимся происходившей дипломатической и военной борьбой коалиции против Наполеона, было совершенно точно известно, что аустерлицкая катастрофа произошла исключительно оттого, что возобладал нелепый план Вейротера и что Александр преступно пренебрёг советами Кутузова, не посчитаться с которыми он не имел никакого права, не только морального, но и формального, потому что официальным главнокомандующим союзной армии в роковую аустерлицкую годину был именно Кутузов. Но, конечно, австрийцы были более всех виновны в катастрофе10.
      После Аустерлица Кутузов был в полной опале, и только чтобы неприятель не мог усмотреть в этой опале признания поражения, бывший главнокомандующий был всё-таки казначеи (в октябре 1806 г.) киевским военным губернатором. Друзья Кутузова были оскорблены за него. Это им казалось хуже полной отставки.
      Но недолго пришлось ему губернаторствовать. В 1806 - 1807 гг. во время очень тяжёлой войны с Наполеоном, когда после полного разгрома Пруссии Наполеон одержал победу под Фридландом и добился невыгодного для России Тильзитского мира, Александр на горьком опыте убедился, что без Кутузова ему не обойтись. И Кутузова, забытого во время войны 1806 - 1807 гг. с французами, вызвали из Киева, чтобы он поправил дела в другой войне, которую Россия продолжала вести и после Тильзита, - в войне против Турции.
      ***
      Начавшаяся ещё в 1806 г. война России против Турции оказалась войной трудной и мало успешной. За это время России пришлось пережить тяжёлое положение, создавшееся в 1806 г. после Аустерлица, когда Россия не заключила мира с Наполеоном и осталась без союзников, а затем в конце 1806 г. опять должна была начать военные действия, ознаменовавшиеся большими битвами (Пултуск, Прейсиш-Эйлау, Фридланд) и кончившиеся Тильзитом. Турки мира не заключали", надеясь на открытую, а после Тильзита на тайную помощь новоявленного "союзника" России - Наполеона.
      Положение было сложное. Главнокомандующий Дунайской армией Прозоровский решительно ничего не мог поделать и с беспокойством ждал с начала весны наступления турок. Война с Турцией затягивалась, и, как всегда в затруднительных случаях, обратились за помощью к Кутузову, и он из киевского губернатора превратился в помощника главнокомандующего Дунайской армией, а фактически в преемника Прозоровского. В Яссах весной 1808 г. Кутузов встретился с посланником Наполеона генералом Себастиани, ехавшим в Константинополь. Кутузов очаровал французского генерала и, опираясь на "союзные" тогдашние отношения России и Франции, успел получить подтверждение серьёзнейшей дипломатической тайны, которая, впрочем, для Кутузова не была  новостью, - что Наполеон ведёт в Константинополе двойную игру и вопреки тильзитским обещаниям, данным России, не оставит Турцию без помощи.
      Кутузов очень скоро поссорился с Прозоровским, бездарным полководцем, который вопреки советам Кутузова дал большой бой с целью овладеть Браиловом и проиграл его. После этого обозлённый не на себя, а на Кутузова Прозоровский постарался отделаться от Кутузова, и Александр, всегда с полной готовностью внимавший всякой клевете на Кутузова, удалил его с Дуная и назначил литовским военным губернатором. Характерно, что, прощаясь с Кутузовым, солдаты плакали.
      Но они простились с ним сравнительно ненадолго. Неудачи на Дунае продолжались, и снова пришлось просить Кутузова поправить дело. 15 марта 1811 г. Кутузов был назначен главнокомандующим Дунайской армией. Положение было трудное, вконец испорченное его непосредственным предшественником, графом Н. М. Каменским, который оказался ещё хуже смещённого перед этим Прозоровского.
      Военные критики, писавшие историю войны на Дунае, единогласно сходятся на том, что яркий стратегический талант Кутузова именно в этой кампании развернулся во всю ширь. У него было меньше 46 тыс. человек, у турок - больше 70 тысяч. Долго и старательно готовился Кутузов к нападению на главные силы турок. Он должен был при этом учитывать изменившееся положение в Европе. Наполеон уже не был только ненадёжным союзником, каким он был в 1808 году. Теперь, в 1811 г., это уже определённо был враг, готовый не сегодня-завтра сбросить маску. После долгих приготовлений и переговоров, искусно ведённых с целью выиграть время, Кутузов 22 июня 1811 г. нанёс турецкому визирю снова под Рущуком тяжкое поражение. Положение русских войск стало лучше, но всё-таки продолжало оставаться ещё критическим. Турки, подстрекаемые французским посланником Себастиани, намеревались воевать и воевать. Только мир с Турцией мог освободить Дунайскую армию для предстоявшей войны с Наполеоном, а после умышленно грубой сцены, устроенной Наполеоном послу Куракину 15 августа 1811 г., уже никаких сомнений в близости войны ни у кого в Европе не оставалось.
      И вот тут-то Кутузову удалось то, что при подобных условиях никогда и никому не удавалось и что, безусловно, ставит Кутузова в первый ряд людей, прославленных в истории дипломатического искусства. На протяжении всей истории императорской России, безусловно, не было дипломата более талантливого, чем Кутузов. То, что сделал Кутузов весной 1812 г. после долгих и труднейших переговоров, было бы не под силу даже наиболее выдающемуся профессиональному дипломату, вроде, например, А. М. Горчакова, не говоря уже об Александре I, дипломате-дилетанте. "Теперь коллежский он асессор по части иностранных дел" - таким скромным чином наградил царя А. С. Пушкин.
      Наполеон располагал в Турции хорошо поставленным дипломатическим и военным шпионажем и тратил на эту организацию большие суммы. Он не раз высказывал мнение, что когда нанимаешь хорошего шпиона, то нечего с ним торговаться о вознаграждении. У Кутузова з Молдавии в этом отношении в распоряжении не было ничего, что можно было бы серьёзно сравнивать со средствами, отпускавшимися Наполеоном на это дело. Однако точные факты говорят о том, что Кутузов гораздо лучше, чем Наполеон, знал обстановку, в которой ему приходилось воевать на Дунае11. Никогда не совершал Кутузов таких поистине чудовищных ошибок в своих расчётах, какие делал французский император, который совершенно серьёзно надеялся на то, что стотысячная армия турок (!) не только победоносно отбросит Кутузова от Дуная, от Днестра, от верховьев Днепра, но и приблизится к Западной Двине и здесь вступит в состав его армии. Документов от военных осведомителей поступало в распоряжение Кутузова гораздо меньше, чем их поступало в распоряжение Наполеона, но читать-то их и разбираться в них Кутузов умел гораздо лучше.
      За 5 лет, прошедших от начала русско-турецкой войны, несмотря на частичные успехи русских, принудить турок к миру всё-таки не удалось. Но то, что не удалось всем его предшественникам, начиная от Михельсона и кончая Каменским, удалось Кутузову.
      Его план был таков. Война будет кончена и может быть кончена, но только после полной победы над большой армией великого "верховного" визиря. У визиря Ахмет-бея было около 75 тыс. человек: в Шумле - 50 тыс. и близ Софии - 25 тыс.; у Кутузова в молдавской армии - немногим более 46 тыс. человек. Турки начали переговоры, но Кутузов понимал очень хорошо, что дело идёт лишь об оттяжке военных действий. Шантажируя Кутузова, визирь и Гамид-эффенди очень рассчитывали на уступчивость русских ввиду близости войны России с Наполеоном и требовали, чтобы границей между Россией и Турцией была река Днестр. Ответом Кутузова был, как сказано, большой бой под Рушуком, увенчанный полной победой русских войск 22 июня 1811 года. Вслед за тем Кутузов приказал, покидая Рущук, взорвать укрепления. Но турки ещё продолжали войну. Кутузов умышленно позволил им переправиться через Дунай. "Пусть переправляются, только перешло бы их на наш берег поболее", - сказал Кутузов, по свидетельству его сподвижника и затем историка Михайловского-Данилевского. Кутузов осадил лагерь визиря, и осаждённые, узнав, что русские пока, не снимая осады, взяли Туртукай и Силистрию (10 и 11 октября), сообразили, что им грозит полное истребление, если они не сдадутся. Визирь тайком бежал из своего лагеря и начал переговоры. А 26 ноября 1811 г. остатки умирающей от голода турецкой армии сдались русским.
      Наполеон не знал меры своему негодованию. "Поймите вы этих собак, этих болванов турок! У них есть дарование быть битыми. Кто мог ожидать и предвидеть такие глупости?" - так кричал вне себя французский император. Он не предвидел тогда, что пройдёт всего несколько месяцев, и тот же Кутузов истребит "великую армию", которая будет состоять под водительством кое-кого посильнее великого визиря...
      И тотчас же, выполнив с полнейшим успехом военную часть своей программы, Кутузов-дипломат довершил дело, начатое Кутузовым-полководцем.
      Переговоры, открывшиеся в середине октября, как и следовало ожидать, непомерно затянулись. Ведь именно возможно большая затяжка переговоров о мире и была главным шансом турок на смягчение русских условий. Наполеон делал решительно всё от него зависящее, чтобы убедить султана не подписывать мирных условий, потому что не сегодня-завтра французы нагрянут на Россию и русские пойдут на все уступки, лишь бы освободить молдавскую армию. Прошёл октябрь, ноябрь, декабрь, а мирные переговоры оставались на точке замерзания. Турки предлагали в качестве русско-турецкой границы уже, правда, не Днестр, а Прут, но Кутузов и об этом не желал слышать.
      Из Петербурга шли проекты произвести демонстрацию против Константинополя, и 16 февраля 1812 г. Александр даже подписал рескрипт Кутузову о том, что, по его мнению, следует "произвесть сильный удар под стенами Царяграда совокупно морскими и сухопутными силами". Из этого проекта, впрочем, ничего не вышло. Кутузов считал более реальным тревожить турок небольшими сухопутными экспедициями.
      Наступила весна, которая осложнила положение. Во-первых, вспыхнула местами в Турции чума, а, во-вторых, наполеоновские армии стали постепенно уже проходить на территорию между Одером и Вислой. Царь уже шёл на то, чтобы согласиться признать Прут границей, но требовал, чтобы Кутузов настоял на подписании союзного договора между Турцией и Россией. Кутузов знал, что на это турки не пойдут, но он убедил турецких уполномоченных, что для Турции наступил момент, когда решается для них вопрос жизни или смерти: если турки не подпишут немедленно мира с Россией, то Наполеон в случае его успехов в России все равно обратится против Турецкой империи и при заключении мира с Александром получит от России согласие на занятие Турции. Если же Наполеон предложит России примирение, то, естественно, Турция будет разделена между Россией и Францией. На турок эта аргументация очень сильно подействовала, и они уже соглашались признать границей Прут до слияния его с Дунаем и чтобы дальше граница шла по левому берегу Дуная до впадения в Чёрное море. Однако Кутузов решил до конца использовать настроение турок и потребовал, чтобы турки уступили России на вечные времена Бессарабию с крепостями Измаилом, Бендерами, Хотином, Килией и Аккерманом. В Азии границы оставались, как были до войны, но по секретной статье Россия удерживала все закавказские земли, добровольно к ней присоединившиеся, а также полосу побережья в 40 километров. Таким образом, замечательный дипломат, каким всегда был Кутузов, не только освобождал молдавскую армию для предстоящей войны с Наполеоном, но и приобретал для России обширную и богатую территорию.
      Кутузов пустил в ход все усилия своего громадного ума и дипломатической тонкости. Ему удалось уверить турок, что война между Наполеоном и Россией вовсе ещё окончательно не решена, но что если Турция вовремя не примирится с Россией, то Наполеон опять возобновит с Александром дружеские отношения, и тогда оба императора разделят Турцию пополам.
      И то, что впоследствии в Европе определяли как дипломатический "парадокс", свершилось. 16 мая 1812 г., после длившихся долгие месяцы переговоров, мир в Бухаресте был заключён: Россия не только освобождала для войны против Наполеона всю свою Дунайскую армию, но сверх того она получала от Турции в вечное владение всю Бессарабию. Но и это не всё: Россия фактически получала почти весь морской берег от устьев Риона до Анапы.
      Узнав о том, что турки 16 (28) мая 181? г. подписали в Бухаресте мирный договор, Наполеон окончательно истощил словарь французских ругательств. Он понять не мог, как удалось Кутузову склонить султана на такой неслыханно выгодный для русских мир в самый опасный для России момент, когда именно им, а не туркам было совершенно необходимо спешить с окончанием войны.
      Таков был первый по времени удар, который нанёс Наполеону Кутузов-дипломат почти за три с половиной месяца до того, как ему на Бородинском поле нанёс второй удар Кутузов-стратег.
      *
      Одна из наиболее укоренившихся исторических фальсификаций, созданных французской историографией, начиная с 20-томной истории консульства и империи Тьера и кончая 14-томной историей Луи Мадлена12, выходящей в последние годы и ещё не оконченной в 1951 г., заключается в утверждении, что ещё в 1810 и даже в 1811 г. мир между Россией и Францией мог бы быть сохранён, если бы Александр воздержался от протеста по поводу захвата Наполеоном герцогства Ольденбургского и если бы он дал требуемые заверения касательно точного соблюдения континентальной блокады. Эту фальсификацию могут принять лишь те, кто, подобно французским шовинистически настроенным историкам и следующим за ними немецким, итальянским, английским и американским авторам, абсолютно не желает видеть бросающуюся в глаза действительность. А действительность заключается в том, что наполеоновская прямая политическая агрессия против России, в сущности, началась значительно ранее 12 (24) июня 1812 г., когда император дал знак о переходе своего авангарда, по мостам через Неман на восточный берег реки.
      С 1810 г. под разными предлогами и вовсе без всяких предлогов, не давая никому никаких объяснений и только сообщая запуганной Европе о случившемся факте, Наполеон присоединял одну за другой территории, отделявшие громадную французскую империю от русской границы. Сегодня ганзейские города Гамбург, Бремен и Любек с их территориями; завтра немецкие земли к северо-востоку от захваченного ранее королевства Вестфальского; послезавтра герцогство Ольденбургское. Формы и предлоги захвата были разные, но с точки зрения очевидной и прямой угрозы для безопасности России реальный результат был один: французская армия неуклонно подвигалась к русской границе. Низвергались государства, захватывались укрепления, ликвидировались водные преграды - за Рейном Эльба, за Эльбой Одер, за Одером Висла.
      Впоследствии князь Вяземский, вспоминая об этом времени, говаривал, что тот, кто не жил в эти годы невозбранного владычества Наполеона над Европой, не мог вполне представить, как трудно и тревожно жилось в России в те годы, о которых друг его, А. С. Пушкин, писал: "Гроза двенадцатого года еще спала, еще Наполеон не испытал великого народа, еще грозил и колебался он".
      Кутузов яснее, чем кто-либо, представлял себе опасность, угрожавшую русскому народу. И когда ему пришлось в это критическое, предгрозовое время вести войну на Дунае, высокий талант стратега позволил ему последовательно разрешать один за другим те вопросы, перед которыми в течение 6 лет становились в тупик все его предшественники, а широта его политического кругозора охватывала не только Дунай, но и Неман, и Вислу, и Днестр. Он распознал не только вполне уже выясненного врага - Наполеона, но и не вполне ещё выяснившихся "друзей", вроде Франца австрийского, короля прусского Фридриха-Вильгельма III, лорда Ливерпуля и Кэстльри.
      Впоследствии Наполеон говорил, что если бы он предвидел, как поведут себя турки в Бухаресте и шведы в Стокгольме, то он не выступил бы против России в 1812 году. Но теперь было поздно каяться.
      Война грянула. Неприятель вошёл в Смоленск и двинулся оттуда прямо на Москву. Волнение в народе, беспокойство и раздражение в дворянстве, нелепое поведение потерявшей голову Марии Фёдоровны и царедворцев, бредивших эвакуацией Петербурга, - всё это в течение первых дней августа 1812 г. сеяло тревогу, которая возрастала всё больше и больше. Отовсюду шёл один и тот же несмолкаемый крик: "Кутузова!"
      "Оправдываясь" перед своей сестрой, Екатериной Павловной, которая точно так же не понимала Кутузова, не любила и не ценила его, как и её брат, Александр писал, что он "противился" назначению Кутузова, но вынужден был уступить напору общественного мнения и "остановить свой выбор на том, на кого указывал общий глас"13.
      О том, что творилось в народе, в армии при одном только слухе о назначении Кутузова, а потом при его прибытии в армию, у нас есть много известий. Неточно и неуместно было бы употреблять в данном случае слово "популярность". Несокрушимая вера людей, глубоко потрясённых грозной опасностью, в то, что внезапно явился спаситель, - вот как можно назвать это чувство, непреодолимо овладевшее народной массой. "Говорят, что народ встречает его повсюду с неизъяснимым восторгом. Все жители городов выходят навстречу, отпрягают лошадей, везут на себе карету; древние старцы заставляют внуков лобызать стопы его; матери выносят грудных младенцев, падают на колени и подымают их к небу! Весь народ называет его спасителем"14.
      8 августа 1812 г. Александр принуждён был подписать указ о назначении Кутузова главнокомандующим российских армий, действующих против неприятеля, на чём повелительно настаивало общее мнение армии и народа. А ровно через 6 дней, 14 августа, остановившись на станции Яжембицы по дороге в действующую армию, Кутузов написал П. В. Чичагову, главному командиру Дунайской армии, необыкновенно характерное для Кутузова письмо. Это письмо - одно из замечательных свидетельств всей широты орлиного кругозора и всегдашней тесной связи между стратегическим планом и действиями этого полководца, каким бы фронтом, главным или второстепенным, он ни командовал. Кутузов писал Чичагову, что неприятель уже около Дорогобужа, и делал отсюда прямой вывод: "Из сих обстоятельств вы легко усмотреть изволите, что невозможно ныне думать об.., каких-либо диверсиях, но все то, что мы имеем, кроме первой и второй армии, должно бы действовать на правый фланг неприятеля, дабы тем единственно остановить его стремление. Чем долее будут переменяться обстоятельства в таком роде, как они были по ныне, тем сближение Дунайской армии с главными силами делается нужнее"15 . Но ведь все усилия Кутузова в апреле и все условия заключённого Кутузовым 16 мая 1812 г. мира и клонились к тому, чтобы тот, кому суждена грозная встреча с Наполеоном, имел право и возможность рассчитывать на Дунайскую армию! Письмо Чичагову вместе с тем обличает беспокойство: как бы этот всегда снедаемый честолюбием и завистью человек не вздумал пустить освобождённую Кутузовым Дунайскую армию на какие-либо рискованные, а главное, ненужные авантюры против Шварценберга. Стратег Кутузов твёрдо знал, что Дунайская армия скорее сможет влиться в состав русских войск, действующих между Дорогобужем и Можайском, чем Шварценберг - дойти до армии Наполеона. А дипломат Кутузов предвидел, что хотя "союз" Наполеона со своим тестем был выгоден французскому императору тем, что заставит Александра отвлечь на юго-запад часть русских сил, но что фактически никакой реальной роли ни в каких боевых столкновениях австрийцы играть не будут.
      Вот почему Кутузову нужна была, и притом как можно скорее. Дунайская армия на его левом фланге, на который, как он предвидел ещё за несколько дней до прибытия на театр военных действий, непременно будет направлен самый страшный удар правого фланга Наполеона.
      Приближался момент, когда главнокомандующий должен был удостовериться, что царский любимец Чичагов ни малейшего внимания не обратит на просьбу своего предшественника по командованию Дунайской армией и что если можно ждать сколько-нибудь существенной помощи и увеличения численного состава защищавшей московскую дорогу армии, то почти исключительно от московского и смоленского ополчений.
      Как бы мы ни старались дать здесь лишь самую сжатую, самую общую характеристику полководческих достижений Кутузова, но, говоря о Бородине, мы допустили бы совсем непозволительное упущение, если бы не обратили внимания читателя на следующее. На авансцене истории в этот грозный момент стояли друг против друга два противника, оба отдававшие себе отчёт в неимоверном значении того, что поставлено на карту. Оба делали все усилия, чтобы в решающий момент получить численное превосходство. Но один из них - Наполеон, которому достаточно приказать, чтобы всё, что зависит от людской воли, было немедленно и беспрекословно исполнено. А другой - Кутузов, которого, правда, царь "всемилостивейше" назначил якобы неограниченным повелителем и распорядителем всех действующих против Наполеона русских вооружённых сил, оказывался на каждом шагу скованным, затруднённым и стеснённым именно в этом гнетуще важном вопросе о численности армии. Он требует, чтобы ему как можно скорее дали новоформируемые полки, и получает от Александра следующее: "Касательно упоминаемого вами распоряжения о присоединении от князя Лобанова-Ростовского новоформируемых полков, я нахожу оное к исполнению невозможным".
      Кутузов знал, что, кроме двух армий, Багратиона и Барклая, которые поступили под его личное непосредственное командование 19 августа в Царёве Займище, у него имеются ещё три армии: Тормасова. Чичагова и Витгенштейна, - которые формально обязаны ему повиноваться столь же беспрекословно и безотлагательно, как, например, повиновались Наполеону его маршалы. Да, формально, но не фактически. Кутузов знал, что повелевать ими может и будет царь, а он сам может не приказывать им, но только увещевать и уговаривать, чтобы они поскорее шли к нему спасать Москву и Россию. Вот что он пишет Тормасову: "Вы согласиться со мной изволите, что в настоящие критические для России минуты, тогда как неприятель находится в сердце России, в предмет действий ваших не может уже входить защишение и сохранение отдаленных наших Польских провинций". Этот призыв остался гласом вопиющего в пустыне: армию Тормасова соединили с армией Чичагова и отдали под начальство Чичагова. Чичагову Кутузов писал: "Прибыв в армию, я нашел неприятеля в сердце древней России, так сказать под Москвою. Настоящий мой предмет есть спасение Москвы самой, а потому не имею нужды изъяснять, что сохранение некоторых отдаленных польских провинций ни в какое сравнение с спасением древной столицы Москвы и самих внутренних губерний не входит".
      Чичагов и не подумал немедленно откликнуться на призыв. Интереснее всего вышло с третьей (из этих бывших "на отлёте" от главных кутузовских сил) армией - Витгенштейна. "Данного Кутузовым графу Витгенштейну повеления в делах не отыскалось", - деликатно замечает решительно ни в чём и никогда не укоряющий Александра Михайловский-Данилевский16.
      Нужна была бородинская победа, нужно было победоносное, истребляющее французскую армию непрерывное контрнаступление с четырёхдневным ужасающим разгромом лучших наполеоновских корпусов под Красным, нужен был гигантски возросший авторитет первого и уж совсем бесспорного победителя Наполеона, чтобы Кутузов получил фактическую возможность взять под свою властную руку все без исключения "западные" русские войска и чтобы Александр убедился, что он уже не может вполне свободно мешать Чичагову и Витгенштейну выполнять повеления главнокомандующего. Тормасов, лишившись командования своей (3-й обсервационной) армией, прибыл в главную квартиру и доблестно служил и помогал Кутузову.
      Путы, препятствия, западни и интриги всякого рода, бесцеремонное, дерзкое вмешательство царя в военные распоряжения, поощрявшееся сверху непослушание генералов - всё это превозмогли две могучие силы: беспредельная вера народа и армии в Кутузова и несравненные дарования этого истинного корифея русской стратегии и тактики. Русская армия отходила на восток, но она отходила с боями, нанося противнику тяжёлые потери. Армия Наполеона таяла, "...из 600 тысяч войск, отправившихся в поход на Россию, Наполеон довёл до Бородино едва 130 - 140 тысяч войск"17.
      Но до лучезарных дней полного торжества армии пришлось пережить ещё очень много: нужно было простоять долгий августовский день по колена в крови на Бородинском поле, шагать прочь от столицы, оглядываясь на далёкую пылающую Москву, нужно было в самых суровых условиях в долгом контрнаступлении провожать незваных гостей штыком и пулей.
      Цифровые показания, дающиеся в материалах Военно-учёного архива ("Отечественная война 1812 г.", т. XVI. Боевые действия в 1812 г., N 129), таковы: "В сей день российская армия имела под ружьем: линейного войска с артиллериею 95 тысяч, казаков - 7 тыс., московского ополчения - 7 тыс. и смоленского - 3 тыс. Всего под ружьем 112 тысяч человек". При этой армии было 640 артиллерийских орудий. У Наполеона числилось в день Бородина войска с артиллерией более 185 тысяч. Но как молодая гвардия (20 тыс. человек), так и старая гвардия с её кавалерией (10 тыс. человек) находились всё время в резерве и в сражении непосредственно участия не принимали.
      Во французских источниках признают, что непосредственное участие в бою, если даже совсем не считать старую и молодую гвардию, с французской стороны принимало около 135 - 140 тыс. человек.
      Следует заметить, что сам Кутузов в своём первом же донесении царю после прибытия в Царёво Займище считал, что у Наполеона не то, что 185 тыс., но даже и 165 тыс. быть не могло, а численность русской армии в этот момент он исчислял в 95734 человека. Но уже за несколько дней, прошедших от Царёва Займища до Бородина, к русской армии присоединились из резервного корпуса Милорадовича 15589 человек и ещё "собранных из разных мест 2.000 человек", так что русская армия возросла до 113323 человек. Сверх того, как извещал Александр Кутузова, должно было прибыть ещё около 7 тыс. человек.
      Фактически, однако, готовых к бою, вполне обученных вооружённых регулярных сил у Кутузова под Бородином некоторые исследователи считают, едва ли точно, не 120, а в лучшем случае около 105 тыс. человек, если совсем не принимать во внимание в этом подсчёте ополченцев и вспомнить, что казачий отряд в 7 тыс. человек вовсе не был введён в бой. Но ополченцы 1812 г. показали себя людьми, боеспособность которых оказалась выше всяких похвал.
      Когда ещё слабо обученные ополченцы подошли, то в непосредственном распоряжении Кутузова оказалось до 120 тыс., а по некоторым, правда, не очень убедительным, подсчётам, даже несколько больше. Документы вообще расходятся в показаниях. Конечно, Кутузов отдавал себе полный отчёт в невозможности приравнивать ополченцев к регулярным войскам. Но всё-таки ни главнокомандующий, ни Дохтуров, ни Коновницын вовсе не снимали со счетов это наспех собранное ополчение. Под Бородином, под Малоярославцем, под Красным в течение всего контрнаступления, поскольку, по крайней мере, речь идёт о личном мужестве, самоотвержении, выносливости, ополченцы старались не уступать регулярным войскам.
      Русских ополченцев 12-го года успел оценить и враг. После кровопролитнейших боёв у Малоярославца, указывая угрюмо молчавшему Наполеону на устланное телами французских гренадеров поле битвы, маршал Бессьер убедил Наполеона в полной невозможности атаковать Кутузова на занятой им позиции: "И против каких врагов мы сражаемся? Разве вы не видели, государь, вчерашнего поля битвы? Разве не заметили, с какой яростью русские рекруты, еле вооруженные, едва одетые, шли там на смерть?" А в обороне Малоярославца именно ополченцы играли значительную роль. Маршалл Бессьер был убит в боях 1813 года.
      Война 1812 г. не походила ни на одну из тех войн, которые до тех пор приходилось вести русскому народу с начала XVIII столетия. Даже во время похода Карла XII сознание опасности для России не было и не могло быть таким острым и широко распространённым во всех слоях народа, как в 1812 году.
      Мы будем дальше говорить о контрнаступлении Кутузова, окончательно сокрушившем наполеоновское нашествие, а сейчас отметим тот любопытный, небывалый до тех пор факт, что ещё до Бородина, когда громадные силы неприятеля неудержимым потоком шли к Шевардину, русские предпринимали одно за другим очень удачные нападения на отбившиеся отряды французов, истребляли фуражиров и, что самое удивительное, умудрялись в эти дни общего отступления русской армии брать пленных.
      За четыре дня до Бородина, в Гжатске, Наполеон оставил непререкаемое документальное свидетельство, что он жестоко встревожен этими постоянными нападениями. Вот что приказал он разослать по армии своему начальнику штаба, маршалу Бертье: "Напишите генералам, командующим корпусами армии, что мы ежедневно теряем много людей вследствие недостаточного порядка в способе добывания провианта. Необходимо, чтобы они согласовали" с начальниками разных частей меры, которые нужно принять, чтобы положить предел положению вещей, угрожающему армии гибелью. Число пленных, которых забирает неприятель, простирается до нескольких сотен ежедневно; нужно под страхом самых суровых наказаний запретить солдатам удаляться". Наполеон приказал, отправляя людей на фуражировку, "давать им достаточную охрану против казаков и крестьян"18.
      Уже эти действия арьергарда Коновницына, откуда и выходили в тот момент партии смельчаков, приводивших в смущение Наполеона, показывали Кутузову, что с такой армией можно надеяться на успех, в самых трудных положениях.
      Кутузов не сомневался, что предстоящее сражение будет стоить французской армии почти стольких же потерь, сколько и русской. На самом деле после сражения оказалось, что французы потеряли гораздо больше. Тем не менее решение Кутузова осталось непоколебимым, и нового сражения перед Москвой он не дал.
      Как можем мы теперь с полной уверенностью определять основные цели Кутузова? До войны 1812 г., в тех войнах, в которых Кутузову приходилось брать на себя роль и ответственность главнокомандующего, он решительно никогда не ставил перед собой слишком широких конечных целей. В 1805 г. никогда не говорил он о разгроме Наполеона, о вторжении во Францию, о взятии Парижа - то есть о всём том, о чём мечтали легкомысленные царедворцы в ставке императоров Александра I и Франца I. Или, например, в 1811 г. он вовсе не собирался брать Константинополь. Но теперь, в 1812 г., положение было иным. Основная цель повелительно ставилась всеми условиями войны: закончить войну истреблением армии агрессора. Трагизм всех губительных для французов ошибок и просчётов Наполеона заключался в том, что он не понял, до какой степени полное уничтожение его полчищ является для Кутузова не максимальной, а минимальной программой и что всё грандиозное здание всеевропейского владычества Наполеона, основанное на военном деспотизме и державшееся военной диктатурой, заколеблется после гибели его армии в России. И уже тогда может стать исполнимой в более или менее близком будущем и другая ("максимальная") программа: именно уничтожение его колоссальной хищнической империи.
      Программа нанесения тяжёлого удара армии врага, с которой Кутузов, не высказывая её в речах, явился в Царёво Займище, начала осуществляться в первой своей части у Шевардина и под Бородином. Несмотря на то, что уже кровавое побоище под Прейсиш-Эйлау 8 февраля 1807 г. показало Наполеону, что русский солдат несравним с солдатом какой бы то ни было другой армии, шевардинский бой поразил его, когда на вопрос, сколько взято пленных после длившихся целый день кровопролитных схваток, он .получил ответ: "Никаких пленных нет, русские в плен не сдаются, ваше величество".
      А Бородино на другой день после Шевардина затмило все сражения наполеоновской долгой эпопеи: оно вывело из строя почти половину французской армии.
      Вся диспозиция Кутузова была составлена так, что французы могли овладеть сначала багратионовыми флешами, а затем Курганной высотой, защищавшейся батареей Раевского, лишь ценою совсем неслыханных жертв. Но дело было не только в том, что к этим основным потерям прибавились ещё новые потери в разных иных пунктах великой битвы; дело было не только в том, что около 58 тыс. французов остались на поле боя и между ними 47 лучших генералов Наполеона, - дело было в том, что уцелевшие около 80 тыс. французских солдат совсем уже не походили по духу и настроению на тех, кто подошёл к Бородинскому полю. Уверенность в непобедимости императора пошатнулась, а ведь эта уверенность до этого дня никогда не покидала наполеоновскую армию - ни в Египте, ни в Сирии, ни в Италии, ни в Австрии, ни в Пруссии и нигде вообще. Не только безграничная отвага русских людей, отразивших 8 штурмов у багратионовых флешей и несколько подобных же штурмов у батареи Раевского, изумила видавших виды наполеоновских гренадеров, но они не могли забыть и постоянно потом вспоминали момент незнакомого им до того чувства паники, охватившей их, когда внезапно, повинуясь никем не предвиденному - ни неприятелем, ни даже русским штабом - приказу Кутузова, Платов с казачьей конницей и Первый кавалерийский корпус Уварова неудержимым порывом налетели на глубокие тылы Наполеона. Сражение окончилось, и Наполеон первым отошёл от места грандиозного побоища.
      Первая цель Кутузова была достигнута: у Наполеона осталось около половины его армии. В Москву он вошёл, имея, по подсчёту Вильсона, 82 тыс. человек. Отныне для Кутузова были обеспечены долгие недели, когда, отойдя в глубь страны, можно было численно усилить кадры, подкормить людей и лошадей и восполнить бородинские потери. А главный, основной стратегический успех Кутузова при Бородине и заключался в том, что страшные потери французов сделали возможным пополнение, снабжение, реорганизацию русской армии, которую главнокомандующий затем и двинул в грозное, сокрушившее Наполеона контрнаступление.
      Наполеон не потому не напал на Кутузова при отступлении русской армии от Бородина к Москве, что считал войну уже выигранной и не хотел попусту терять людей, а потому, что он опасался второго Бородина, так же как опасался его впоследствии, после сожжения Малоярославца. Действия Наполеона определяла также уверенность в том, что после занятия Москвы будет близок мир. Но, повторяем, не следует забывать того, что, можно сказать, на глазах у Наполеона русская армия, увозя с собой несколько сот уцелевших пушек, отступала в полнейшем порядке, сохраняя дисциплину и боевую готовность. Этот факт произвёл большое впечатление на маршала Даву и на весь французский генералитет.
      Кутузов мог надеяться, что если бы Наполеон вздумал внезапно напасть на отступавшую русскую армию, то опять было бы "дело адское", как фельдмаршал выразился о шевардинском бое в своём письме от 25 августа к жене, Екатерине Ильиничне.
      Наполеон допускал успех французов в возможном новом сражении под Москвой, очень для него важном и желательном, однако отступил перед риском предприятия. Это был новый (отнюдь не первый) признак, что французская армия была уже совсем не та, какой она была, когда Кутузов, идя из Царёва Займища, остановился около Колоцкого монастыря и заставил Наполеона принять сражение там и тогда, когда и где это признал выгодным сам Кутузов.
      В значительной степени не только непосредственный, но и конечный стратегический успех замышленного удара, который Кутузов хотел перед Бородином нанести Наполеону на путях движения французской армии к Москве, зависел от правильного разрешения проблемы: кому раньше удастся восполнить те серьёзные потери, которые, безусловно, обе армии понесут в предстоящем генеральном сражении? Успеют ли прибыть к Наполеону подкрепления из его тылов раньше, чем у Кутузова после неизбежного страшного побоища снова будет в распоряжении такая вооружённая сила, как та, которая встретила его радостными кликами в Царёве Займище? Кутузов при решении этой жизненно важной задачи обнаружил в данном случае гораздо больший дар предвидения, чем его противник. Обе армии вышли из Бородинского боя ослабленными; но не только не одинаковы, а совершенно различны были их ближайшие судьбы: несмотря на подошедшее к Наполеону крупное подкрепление, пребывание в Москве с каждым днём продолжало ослаблять армию Наполеона, а в эти же решающие недели кипучая организаторская работа в Тарутинском лагере с каждым днём восстанавливала и умножала силы Кутузова. Мало того, во французской армии смотрели и не могли не смотреть на занятие Москвы как на прямое доказательство, что война приходит к концу и спасительный мир совсем близок, так что каждый день в Москве приносил постепенно усиливавшиеся беспокойство и разочарование. А в кутузовском лагере царила полная уверенность, что война ещё только начинается и что худшее осталось позади. Стратегические последствия русской бородинской победы сказались прежде всего в том, что наступление врага на Россию стало выдыхаться и остановилось без надежды на возобновление, потому что Тарутино и Малоярославец были прямым и неизбежным последствием Бородина. Твёрдое сохранение русских позиций к концу боевого дня было зловещим предвестием для агрессора. Бородино сделало возможным победоносный переход к контрнаступлению.
      В этих-то дальнейших последствиях сказывалось, что Бородино было не только имевшей капитальное значение стратегической, но и великой моральной победой русской армии, и очень плох тот историк, который способен это недооценивать. Неприятель после Бородина стал выдыхаться и постепенно подвигаться к гибели. Уже под Тарутином и под Малоярославцем Наполеон и его маршалы (прежде всего Бессьер) поняли, что бородинская смертельная схватка не кончена, а продолжается, хоть и с большим перерывом. Вскоре они увидели, что она будет продолжаться и усиливаться и дальше и что "перерывы" будут становиться всё короче, а после Красного совсем исчезнут и роздыха не будет вовсе. Имея перед собой противника, не знавшего тогда соперников в Европе, Кутузов доказал и до й после Бородина, что и с фактором времени также он умеет считаться гораздо лучше, чем Наполеон.
      Кутузов назвал в донесении царю позицию, на которой разразилась великая битва, лучшей, - конечно, из возможных в том положении, в каком он находился, раз он решил остановить дальнейшее отступление и дать немедленно бой.
      Позиция была выбрана, и уже на рассвете 22 августа Кутузов, объехав её, сделал распоряжение, которое Наполеоном предвидено не было: главнокомандующий решил ещё до генеральной битвы задержать явно накапливавшиеся неприятельские силы против русского левого фланга и использовать для этого холмы и пригорки у деревни Шевардино. 24 и 25 августа здесь происходил кровопролитный бой, в котором французы с большими потерями отбрасывались от выстроенного по непосредственной инициативе Кутузова 22 - 23 августа большого редута. Русские отошли от Шевардина по приказу, лишь когда оказалось уже бесполезным задерживать наступающего неприятеля и когда работы по укреплению Семёновского и Курганной высоты были почти закончены.
      Наполеон был раздражён и обеспокоен героической стойкостью шевардинской обороны и объявил, что если русские не сдаются, а предпочитают, чтобы их убивали, то их и должно убивать. Он вообще по мере приближения решающей битвы как будто утрачивал свою способность держать себя в руках. Так, он не воспрепятствовал варварскому сожжению и разгрому французской армией города Гжатска (который был совершенно цел до той поры) и вообще допускал такие (вредные прежде всего для французской армии) безобразия и неистовства, против чего ещё незадолго до того боролся, конечно, не из человеколюбия, которым никогда не грешил, а из прямого расчёта.
      Кутузов, следя с близкого расстояния за шевардинской операцией, предугадав, что Наполеон обрушится прежде всего на левый фланг, какие бы диверсионные действия он ни предпринимал в других местах, поручил защиту левого фланга, семёновских флешей и других укреплённых тут пунктов тому, на кого всегда возлагал наибольшие надежды, - Багратиону. И дорого достались флеши французам, когда безнадёжно тяжело раненного героя унесли с поля битвы.
      В течение всего боя Кутузов являлся в полном смысле слова мозгом русской армии. В течение всей борьбы за семёновские (багратионовы) флеши, потом за Курганную высоту, потом во время блестящего разгрома конницы Понятовского, наконец, при прекращении битвы к нему и от него мчались адъютанты, привозившие ему реляции и увозившие от него повеления.
      В борьбе за так называемую Курганную высоту ("батарея Раевского"), где уже после Семёновского сосредоточились все усилия боровшихся сторон, конечный "успех" французов тоже крайне близко походил на истребление лучших полков Наполеона, ещё уцелевших от повторных убийственных схваток у багратионовых флешей. Приказ Кутузова был категоричен: ещё за два дня до Бородина, 24 августа (в первый день борьбы у Шевардинского редута), главнокомандующий подписал свою памятную диспозицию к предстоящему сражению. "При сем случае, - писал Кутузов, - неизлишним почитаю представить гг. главнокомандующим, что резервы должны быть сберегаемы сколь можно долее, ибо тот генерал, который сохранит еще резерв, не побежден". В этих словах раскрывается не только Кутузов как генерал, который готов встретить в генеральном бою такого противника, как Наполеон, но и как вождь будущего контрнаступления, который хотя и пишет в этой диспозиции также и о том, как поступать "на случай неудачного дела", но твёрдо знает, что ив этом "случае" конечную "неудачу" потерпит не Россия, но напавший на неё агрессор и "резервы" сыграют ещё свою колоссальную роль.
      Ввиду клеветнических усилий иностранной историографии представить Бородино как победу Наполеона считаю нужным подчеркнуть следующее. Наполеон не только первый отступил от долины кровавого Побоища, но он отдал одновременный приказ отступать со всех пунктов, занятых французами с такими убийственными жертвами в течение дня: и от багратионовых флешей, и от курганной батареи. Раевского, и от села Бородина. Кто это решился сделать на глазах у своей армии, почти половина' которой лежала в крови и во прахе? Наполеон, для которого сохранение репутации непобедимости в глазах солдат было превыше всего. И когда он это сделал? За несколько часов до приказа Кутузова. Закревский, состоявший при Барклае де Толли, показывал впоследствии Михайловскому-Данилевскому письменное повеление Кутузова, отданное тотчас после битвы Барклаю: оставаться на поле боя и распоряжаться приготовлениями к битве "на завтрашний день". Только уже почти в середине ночи (после 11 часов) решение Кутузова изменилось. Явился Дохтуров. "Поди ко мне, мой герой, и обними меня. Чем может государь вознаградить тебя?"19. Но Дохтуров ушёл с Кутузовым в другую комнату и рассказал о потерях в багратионовской (бывшей "второй") армии, защищавшей флеши. Кутузов тогда только велел отступать. Ни одного француза уже давно не было ни на поле боя, ни в ближайших окрестностях.
      У нас есть неопровержимое свидетельство, исходящее от самого Наполеона, что Бородино вселило в него немалую тревогу, круто изменило все его ближайшие планы. Тотчас почти после битвы, сосчитав свои ужасающие потери, Наполеон отправил приказ маршалу Виктору идти немедленно в Смоленск, а оттуда на Москву. Вплоть до вступления в Москву Наполеон не знал, не даст ли Кутузов новой битвы. Он приказывал стягивать войска поближе к направлению Можайск - Москва. Успокаивая Виктора тем, что русские под Бородином "поражены в самое сердце", он всё-таки своими распоряжениями показывал маршалам и свите, что вовсе не уверен в успехе "второй" битвы под Москвой. Эта осторожность сменилась самоуверенностью и бахвальством, когда император удостоверился, что Москва покинута и что Кутузов отошёл довольно далеко. Но тут он впал в грубую ошибку, крайне преувеличив дальность расстояния между лагерем (где остановился Кутузов со своей армией) и Москвой. С этой иллюзией он довольно долго не желал расставаться.
      ***
      Русская армия приблизилась к деревне Фили. В жизни Кутузова наступил момент, тяжелее которого он не переживал никогда, ни раньше, ни позже.
      1 (13) сентября 1812 г. по приказу Кутузова собрались командующие крупными частями, генералы русской армии. Кутузов, потерявший в боях глаз, удивлявший своей храбростью самого Суворова, герой Измаила, мог, разумеется, презирать гнусные инсинуации своих врагов вроде нечистого на руку Беннигсена, укорявших, за спиной, конечно, старого главнокомандующего в недостатке смелости. Но ведь и такие преданные ему люди, как Дохтуров, Уваров, Коновницын, тоже высказывались за решение дать неприятелю новую битву. Кутузов, конечно, знал, что не только ненавидящий его царь воспользуется сдачей Москвы, чтобы свалить всю вину на Кутузова, но что и многие беззаветно ему верящие могут поколебаться. И для того, чтобы сказать слова, которые он произнёс к концу совещания, необходимо было мужество гораздо большее, чем стоять перед неприятельскими пулями и чем штурмовать Измаил: "Доколе будет существовать армия и находиться в состоянии противиться неприятелю, до тех пор сохраним надежду благополучно довершить войну, но когда уничтожится армия, погибнут Москва и Россия". До голосования дело не дошло. Кутузов встал и объявил: "Я приказываю отступление властью, данною мне государем и отечеством". Он сделал то, что считал своим священным долгом. Он приступил к осуществлению второй части своей зрело обдуманной программы: к уводу армии от Москвы.
      Только те, кто ничего не понимает в натуре этого русского героя, могут удивляться тому, что Кутузов в ночь на 2 сентября, последнюю ночь перед оставлением Москвы неприятелю, не спал и обнаруживал признаки тяжёлого волнения и страдания. Адъютанты слышали ночью плач. На роенном совете он сказал: "Вы боитесь отступления через Москву, а я смотрю на это как на провидение, ибо это спасает армию. Наполеон, как бурный поток, который мы еще не можем остановить. Москва будет губкой, которая его всосет"20. В этих словах он не развил всей своей глубокой, плодотворной, спасительной мысли о грозном контрнаступлении, которое низринет агрессора с его армией в пропасть. И хотя он твёрдо знал, что настоящая война между Россией и агрессором - такая война, которая логически должна окончиться военным поражением и политической гибелью Наполеона, - еще только начинается, он, русский патриот, прекрасно понимая стратегическую, политическую, моральную необходимость того, что он только что сделал в Филях, мучился и не мог сразу привыкнуть к мысли о потере Москвы.
      2 сентября русская армия прошла через Москву и стала от неё удаляться в восточном направлении - по рязанской (сначала) дороге.
      ***
      Здесь, в специально посвященной общей характеристике Кутузова работе, пока достаточно сказать о московском пожаре лишь несколько слов.
      Что историческая, моральная, политическая ответственность за пожар и конечный варварский разгром Москвы лежит полностью на Наполеоне и ни на ком другом, в этом, конечно, нет и не может быть сомнения. Грандиозный пожар Москвы, несколько спутавший карты Наполеона тотчас после вступления французской армии в Москву, не был тогда, в начале сентября, им организован, потому что в тот момент это было ему невыгодно. Но все знали, что в октябре, перед уходом, он совершенно умышленно, в виде отместки, окончательно разорял город и не желал оставить в нём камня на камне. Современники были долго под впечатлением ужасающего вида Москвы, потрясшего их, когда они вернулись в старую столицу. Вот что пишет Дмитрий Трощенский Кутузову 10 декабря 1812 г.: "Горестно жалеете вы, что не могли отстоять первопрестольного города нашего. Конечно, несказанно жаль, но что может бороться против судьбы? и льзя ли предположить, чтобы враг, пощадивший толико столиц, готовятся хладнокровно излить на Москву всю ярость свою?"21.
      Он пишет, уже зная о планомерных поджогах, учинённых французской армией при её уходе в середине октября с прямого разрешения Наполеона, собиравшегося взорвать Кремль и уже приступившего к выполнению этого намерения. Но занявшая Москву солдатчина уже с самого начала оккупации в сентябре неистово жгла и грабила город, не ожидая специальных приказов.
      Что могли найтись и нашлись среди оставшегося населения и такие русские люди, которые захотели любым способом лишить захватчика его добычи, - в этом в глазах многих современников не было ничего невероятного. Наполеон очутился не на ожидаемой хорошо снабжённой зимовке, которой он манил голодную армию, а на пожарище. Этот факт порождал самые разнообразные объяснения и создавал много слухов. В частности, слухи об участии населения в поджогах пошли по стране уже вскоре после события, и взятый из жизни пушкинский Рославлев ярко отразил, как эти слухи тогда понимались и принимались. А о настроениях части русских людей в Москве даёт понятие поступок тех, которые, обрекши себя на безусловную гибель, заперлись в Кремле 2/14 сентября и, дав несколько выстрелов по коннице Мюрата, были все изрублены французами.
      Вокруг пожара Москвы образовались и быстро наслаивались предания, возникали рассказы, слагались легенды в стихах и прозе. Передавалась от поколения к поколению известная традиция, не прерывавшаяся начиная от Пушкина и кончая волнующим памятным письмом трудящихся города Москвы, поданным великому вождю И. В. Сталину в торжественный день празднования 800-летия Москвы в 1947 г., где речь идёт о героической борьбе москвичей огнём и мечом против захватчика во время оккупации города и о значении этой борьбы.
      Обращаясь к непосредственно интересующему нас выводу из всего сказанного, мы должны признать без колебаний, что и с политической, и с моральной, и с международно-правовой точки зрения в сожжении и разгроме Москвы всецело виновен агрессор, с завоевательными целями напавший на Россию и введший в Москву свою грабительскую орду, после того как она предварительно сожгла, разорила и беспощадно опустошила ряд русских городов, сёл и деревень. Если в самой Москве Наполеон окончательно разнуздал свою солдатчину и сам непосредственно включился в дело разгрома города не в сентябре, а в октябре, уже незадолго перед уходом, то это объясняется исключительно тем, что в сентябре, войдя в Москву, он ещё надеялся найти и использовать продовольственные запасы и фураж, а убедившись в провале своего расчёта, он отомстил Москве сугубыми зверствами. И никакие ухищрения и софистические кривотолкования французской империалистической историографии и возродившейся ныне бонапартистской и фашистской публицистики не могут снять с памяти Наполеона этого пятна, так же как ничем не изгладить клеймящих слов Кутузова, сказанных прибывшему в его лагерь наполеоновскому посланцу генералу маркизу Лористону 5 октября 1812 г., что со времён татарщины русский народ не знал такой варварской агрессии, как наполеоновская.
      Совершенно независимо от строго научного критического обследования всей документации, прямо относящейся в той или иной степени к выяснению непосредственных причин пожаров, должно признать, что история возникновения вышеуказанной традиции, ярко отразившейся в поэзии и искусстве, заслуживала бы специального историко-литературного анализа, хотя сама по себе она, конечно, не может иметь значения сколько-нибудь решающего фактического, документального аргумента при выяснении поставленного вопроса.
      Следует заметить, что в солдатских песнях пожар и разорение Москвы приписываются исключительно неприятелю: "Француз Москву разоряет, с того конца зажигает". Песня ратников тверского ополчения, распевавшаяся уже в конце войны, говорит: "Начался грабеж неслыханный, загорелись кровы мирные, запылали храмы божии"22. Поётся и о разорённой путь-дорожке "от Можая до самой Москвы": "Уж и ворог шел до самой Москвы, разореная белокаменная огнем спалена, ой да спалена".
      Сочинялись песни и в Тарутинском лагере. Тут сначала говорится, как "ночь темна была и не месячна, рать скучна была и не радостна" и как ратники "оплакивали мать родимую, мать-кормилицу, златоглавую Москву-матушку". Но тут же звучат и бодрые мотивы, ждут возобновления активных военных действий: "Не боимся мы французов, штык всегда востер у нас, лишь бы батюшка Кутузов допустил к ним скоро нас!" Слышится предчувствие победы: "Постараемся все, ребятушки, чтобы сам злодей на штыке погиб, чтоб вся рать его здесь костьми легла, ни одна б душа иноверная не пришла назад в свою сторону".
      Об упомянутом выше свидании Кутузова с Лористоном именно тут, забегая вперед, уместно напомнить хоть в нескольких словах. В разгар, работ по подготовке активных действий против выдвинутого вперёд отряда Мюрата Кутузову доложили о приезде в Тарутинский лагерь специально командированного Наполеоном генерала маркиза (в некоторых документах он неточно назван графом) Лористона. Это была последняя из упорных и одинаково неуспешных попыток Наполеона войти в сношения с Александром и поскорее заключить мир. Провал первой попытки (с генералом Тучковым-третьим в Смоленске) и второй (с И. А. Яковлевым - в Москве) раздражал и смущал императора, привыкшего, чтобы у него просили мира, а не самому просить мира. Но положение на этот раз, в октябре, среди московского пожарища, было таково, что о самолюбии приходилось забыть.
      Наполеон сначала хотел послать к Кутузову Коленкура, долго бывшего императорским послом при Александре, но Коленкур, при всей преданности Наполеону, отказался ввиду явной безнадёжности попытки. Был позван Лористон, в своё время заменивший Коленкура на посольском посту "в Петербурге. Лористон заикнулся было о том, что Коленкур прав, но тут Наполеон оборвал разговор прямым приказом: "Мне нужен мир, он мне нужен абсолютно, во что бы то ни стало. Спасите только честь". Лористон немедленно отправился к русским аванпостам.
      Вопрос о приёме Лористона и, главное, о предстоящем разговоре с ним был решён Кутузовым без всяких признаков колебаний, и только злобствовавший на Кутузова английский обер-шпион Роберт Вильсон мог подозревать Кутузова, что тот хочет, встретившись на аванпостах с глазу на глаз с Лористоном, войти с французами в мирные переговоры без ведома и против воли царя и его союзников (Англии).
      Мы уже знаем по всем свидетельствам и по словам самого Кутузова, сказанным перед сражением под Красным французскому военнопленному Пюибюску, что главнокомандующий делал всё возможное, чтобы подольше задержать Наполеона в Москве. Поэтому он нашёл вполне целесообразным не только весьма вежливо принять Лористона, но и обещать ему отправить императору Александру всё, что ему передаст Лористон. Это обеспечило прежде всего долгую проволочку. Пустить самого Лористона в Петербург Кутузов решительно отказался.
      По существу же ответ Кутузова не мог вызывать никаких недоразумений: никакой речи о мире с Наполеоном в данный момент быть не могло. На жалобы Лористона относительно обхождения русских крестьян с французами, попадавшими в их руки, фельдмаршал ответил, что русский народ "отплачивает французам той монетой, какой должно платить вторгнувшейся орде татар под командой Чингисхана". Эта мысль была повторена.
      Доклад вернувшегося от Кутузова в Кремль генерала Лористона показал Наполеону, что надежды на компромиссный мир беспочвенны. Но мир был абсолютно невозможен - более невозможен, чем когда бы то ни было, - уже тогда, когда кутузовские полки 2 (14) сентября покидали Москву. Великой, неоценённой драгоценностью было в эти тяжкие дни нисколько не пошатнувшееся, беззаветное доверие народа и армии к Кутузову. Это доверие выдержало и превозмогло все испытания.
      ***
      Отступающая русская армия по ночам видела громадное зарево горящей старой столицы, и Кутузов глядел и глядел на него. У фельдмаршала с гневом и болью вырывались изредка на этом пути обеты отмщения; его сердце билось в унисон с сердцем русской армии.
      Армия не предвидела, что хоть много ей ещё предстоит жесточайших испытаний, но что настанет, наконец, день 30 марта 1814 г., когда русские солдаты, подходя к Пантенскому предместью, будут восклицать: "Здравствуй, батюшка Париж! Как-то заплатишь ты за матушку-Москву?" Глядя на московское зарево, Кутузов знал, что день расплаты рано или поздно наступит, хотя и не знал, когда именно, и не знал, доживёт ли он до этого дня.
      Анализ скудных данных, касающихся начальной причины московского пожара, и посильная оценка их научного веса будут даны в моей книге "Нашествие 1812 года и разгром Наполеона в России". Здесь же, в сжатой характеристике Кутузова, достаточно напомнить, что в оценке непосредственных последствий московского пожара для французской армии ни малейших сомнений быть не может. Пожары не усилили, а ослабили неприятеля, когда он стоял в Москве. Этот факт бесспорен, хотя причислять московский пожар к основным, решающим моментам борьбы, как это склонны были делать многие впоследствии, нет оснований.
      Начинался новый фазис войны - начало контрнаступления. Отойдя от Москвы и искуснейшим манёвром дезориентировав французов, оторвавшись от конницы Мюрата и направив её на Рязанскую дорогу, Кутузов повернул на Тульскую, оттуда - на Калужскую дорогу и вышел к тарутинской позиции, где и расположился лагерем.
      ***
      Тон отношения двора и царедворцев, а отчасти и кое-кого из штаба (начиная, например, с Беннигсена) к Кутузову после оставления Москвы был дан прежде всего в двух исходивших от царя документах: в письме к Кутузову от 7 сентября и в письме к графу П. А. Толстому от 8 сентября. "С 29 августа не имею я никаких донесений от вас. Между тем от 1 сентября получил я через Ярославль от московского главнокомандующего (Ростопчина. - Е. Т.) печальное известие, что вы решились с армией оставить Москву. Вы сами можете вообразить действие, какое произвело сие известие, а молчание ваше усугубляет мое удивление. Я отправляю с сим ген. -ад. князя Волконского, дабы узнать от вас о положении армии и о побудивших вас причинах к столь несчастной решимости". Так писал царь фельдмаршалу. А на другой день он писал П. А. Толстому о решении Кутузова: "Причина сей непонятной решимости остается мне совершенно сокровенной, и я не знаю, стыд ли России она принесет или имеет предметом уловить врага в сети"23.
      Подобные выходки (а это ещё были более или менее сдержанные) поощряли, конечно, к писанию писем Александру с жалобами на фельдмаршала и с прямыми намёками на необходимость отнять у него командование. И не только Беннигсен и Вильсон изощрялись. Барклай дал волю долго и очень старательно сдерживаемому порыву ревности и обиды в 'своём длиннейшем французском письме к царю от 24 сентября. Здесь он не только всячески чернит и унижает Кутузова, но решается утверждать, что если бы у него, Барклая, не отняли командования, то он "дал бы сражение, но не у Можайска, а между Гжатском и Царёвым-Займищем... И я уверен, что разбил бы неприятеля". Ненависть и обида так душат Барклая, что он совсем не понимает, в какое курьёзное положение ставит себя этой запоздалой интригой24. Барклай никогда не понимал, что при всех своих достоинствах равняться или соревноваться с Кутузовым по своим стратегическим или каким бы то ни было другим талантам - значит делать себя без всякой нужды смешным.
      ***
      Тарутинская организаторская деятельность Кутузова сама по себе была таким подвигом ума и энергии, явилась таким могучим фактором грядущих побед, что она одна могла бы увенчать лаврами Кутузова как замечательнейшего военного организатора.
      Если Наполеон, очень понимавший толк в военном деле, гордился своим Булонским лагерем, созданным им в 1803 - 1805 гг., то разве можно сравнивать по трудности дела создание этого лагеря с организаторским подвигом Кутузова? У Наполеона в распоряжении были рабски подчинявшиеся ему Франция, вся Западная и часть Центральной и Южной Германии, вся Северная и Средняя Италия, давно подчинённая Голландия, давно захваченная Бельгия, вся промышленность, вся торговля этих богатых стран. У него была исправная, исключительно ему повиновавшаяся, военная администрация, налаженный бюрократический механизм, и он был неограниченным владыкой.
      У Кутузова всего этого не было. В его распоряжении сначала находилась только довольно сильно разорённая часть Западной, Восточной и Центральной России. Кроме того Кутузов должен был с полным успехом завершить создание нового превосходного войска на глазах у расположенной в двух шагах от него, хоть и потрёпанной, но ещё сильной армии Наполеона, которая имела пока непрерывную коммуникацию со своими обширнейшими, хоть и далёкими, западноевропейской и польской базами. Поэтому Кутузов в Тарутине не мог работать так спокойно, как Наполеон в Булони, отделённый Ламаншем от неприятеля, который его боялся.
      Наконец, Наполеон в своём Булонском лагере был самодержавным государем, а Кутузов в разгар работы в Тарутине должен был выслушивать нелепые и дерзкие "советы" царя - поскорее начинать военные действия, не мешкать и т. п. Ему приходилось считаться с царскими шпионами и клевретами, успокаивать тревоги затесавшегося в его главную квартиру Вильсона и т. п. Царь и тут ему мешал, явно считая себя вправе в тот момент говорить с Кутузовым ещё более сухим, нетерпеливым, раздражительным тоном, чем прежде.
      Кутузов начал немедленно укреплять свою тарутинскую позицию и сделал её неприступной. Затем Кутузов непрерывно пополнял свою армию, в которой уже перед тарутинским сражением насчитывалось до 120 тыс. человек. Особое внимание уделялось организации ополчения. После Бородина Кутузов мог определённо приравнивать ополчение к таким войскам, которые после сравнительно краткого обучения могли считаться частью регулярной армии. Деятельно собирались запасы. Артиллерия у Кутузова к концу тарутинского периода была гораздо сильнее, чем у Наполеона. По минимальным подсчётам, у русских было от 600 до 622 орудий, у Наполеона - около 350 - 360. При этом у Кутузова была хорошо снабжённая конница, а у Наполеона не хватало лошадей даже для свободной перевозки пушек. Конница французов вынуждена была всё более и более спешиваться. Деятельно готовился переход от активной обороны к предстоявшему выступлению.
      В Тарутине и после Тарутина и особенно после Малоярославца Кутузов очень большое внимание уделял и сношениям с партизанскими отрядами и вопросу об увеличении их численности. Он придавал громадное значение партизанам в предстоящем контрнаступлении. И сам он в эти последние месяцы (октябрь, ноябрь, первые дни декабря 1812 г.) обнаружил себя как замечательный вождь не только регулярных армий, но и партизанского движения.
      При таких-то условиях 6 (18) октября 1812 г. Кутузов начал и выиграл бой, разгромив большой "наблюдательный" отряд Мюрата. Это была победа ещё пока только начинавшегося контрнаступления... Победа первая, но не последняя!
      Приказы Кутузова, быстро создавшего новую могучую армию и громадные запасы, исполнялись с большим рвением, с усердием и охотой, так, как исполняются боевые задания рвущимися в бой солдатами. Полки регулярные и полки ополченские были полны гнева, жажды отплатить за Москву, отстоять Родину.
      Через несколько дней Малоярославец показал Наполеону, какова возникшая в Тарутине армия. Организовывалась и усиливалась под зорким наблюдением главнокомандующего и партизанская сила.
      Глубокомысленные размышления французских историков о причинах "совпадения" тарутинского боя с уходом Наполеона из Москвы могут с успехом быть заменены самой удобопонятной формулой: император сразу же сообразил, что Кутузов снова начинает по своей инициативе умолкшую после Бородина войну регулярных армий. Что война "нерегулярная", партизанская, не прекращалась ни на один день после Бородина, он знал очень хорошо. Французы вышли из Москвы. "В Калугу! И смерть тем, кто воспрепятствует!" - воскликнул Наполеон.
      Бой под Малоярославцем имел колоссальное значение в истории контрнаступления. По своему значению в истории войны он стоит непосредственно вслед за Бородином. После восьми отчаянных атак и сожжения Малоярославца Наполеон оказался перед грозной альтернативой: либо решиться на генеральный бой либо сейчас же, с калужских путей, ведших на юг, сворачивать на северо-запад, к Смоленску. Он не решился идти в Калугу. Кутузов стал перед ним стеной.
      Армия Кутузова была в этот момент больше и лучше, причём кавалерия и артиллерия французов, если исключить гвардию (да и то с оговорками), были снабжены и боеспособны несравненно хуже русских. Не в Москве, а в Малоярославце началась бедственная стадия наполеоновского отступления, а победоносный фазис кутузовского контрнаступления обозначился уже в Тарутине. Наполеон именно тут, под Малоярославцем, окончательно убедился в непоправимости своего реального поражения под Бородином, которое в его бюллетенях и в письмах к Марии-Луизе так легко было превращать в победу. Бородино убило одну половину его армии физически, а другую - морально. Кутузов же стоял перед ним во всеоружии, во главе более сильной русской армии, чем та, которая была при Бородине, и самое главное - армии, одушевлённой неутолимым чувством гнева к врагу и полной веры в своего старого вождя.
      Наполеон в первый раз в жизни ушёл от генерального боя и пошёл по Смоленской дороге навстречу надвигавшейся катастрофе. "Неприятель 15-го (октября. - Е. Т.) оставил Ярославец и отступил по Боровской дороге; генерал Милорадович доносит, что" неприятель был преследован от Малого Ярославца 8 верст"25 - в таких скромных словах известил Кутузов свою армию об одном из самых важных своих успехов в этой войне.
      Начинали подводиться зловещие для агрессора итоги, без пышных бюллетеней и громких слов. Русский народный герой был всегда спокоен и прост.
      Первым большим боем после вынужденного перехода Наполеона на разорённую Смоленскую дорогу был бой под Вязьмой. В сражении под Вязьмой 21 и 22 октября 1812 г. русские одержали новую блестящую победу. По донесению Кутузова, неприятель потерял убитыми и ранеными 6 тыс. человек, пленными - 2500 человек. Русские потери были значительно меньше. Кутузов считает их до 500 человек. Уже после сражения была взята в плен из числа беглецов ещё тысяча человек26.
      В свете признания всё возраставшего значения активного, систематически проводимого, обдуманного и в целом и во многих частностях стратегического контрнаступления в совсем ином, чем раньше, виде предстаёт перед историком роль партизан27. Накануне Бородина Кутузов смог уделить Денису Давыдову лишь незначительный отряд, на что Давыдов несправедливо жаловался своему другу и бывшему прямому начальнику Багратиону. Но как только появилась возможность, Кутузов ничего не жалел для усиления движения. Кутузов - вождь регулярной армии - стал в то же время центральным лицом в партизанском движении: он поддерживал партизан материальными средствами, он откомандировывал в отряды Давыдова, Сеславина, а также и в отряд Фигнера людей, восполнявших убыль в их рядах. Наконец, его штаб стал центром, куда стекались донесения о непрерывной борьбе партизан с отступавшим противником и откуда давались необходимые указания. Детализированных приказов, конечно, тут быть не могло. Со своим обычным тактом и умом Кутузов придал партизанскому движению нужную в интересах дела степень централизованности, как раз то, что было необходимо и возможно при этой форме военных действий, и вместе с тем ни в малейшей степени не стеснял действий отдельных начальников. Душа партизанского движения - самостоятельность инициативы - осталась нетронутой. Впрочем, никто другой не мог тогда сыграть эту роль в партизанском движении, кроме Кутузова, Он был не только военным вождём, но и любимцем народных масс, а в действиях партизан наиболее непосредственно осуществлялось сближение и ежедневное, постоянное сотрудничество офицерства и казачества, с одной стороны, и крестьянских предводителей, вроде Герасима Курина или Четверикова, - с другой.
      При контрнаступлении роль партизан свелась вовсе не к тому, чтобы "беспокоить арьергарды" отступавшего противника, как об этом говорили в начале движения. Своими постоянными нападениями (и вовсе не только на арьергарды) партизаны поддерживали в неприятельских рядах (это мы знаем из французских показаний) мысль и ощущение, что идёт нескончаемая битва.
      Прошло Тарутино, а нападения продолжались и непрерывно поддерживали тревогу вплоть до Малоярославца. Прошёл Малоярославец, однако сражения - правда, малые, но зато ежедневные - продолжались вплоть до Вязьмы, где французы в отместку партизанам прибегли к гнуснейшей и случайно лишь не удавшейся им попытке загнать население в городской собор, запереть его там и сжечь живьём. Прошла Вязьма - и опять ни одного дня, вплоть до Смоленска, не было у противника уверенности, что не произойдёт очередного нападения. Наконец, от Смоленска до Березины партизаны уже и в самом деле вели постоянные бои, а Кутузов продолжал свою "малую войну", отряжая небольшие отряды со специальными заданиями против непомерно растянувшейся в длину отступающей неприятельской армии.
      Губительные для Наполеона последствия Бородина и затем стоянки в Москве были условиями, сделавшими для него уже совсем невозможной надежду на победу в большом сражении над окрепшей и прекрасно организованной кутузовской армией, как это показали Тарутино и Малоярославец. После этих двух тяжёлых поражений французам оставалась только медленная, но неизбежная гибель в самых ужасающих условиях, под ударами контрнаступления, осуществляемого и всей большой армией фельдмаршала, и "малой войной" командируемых небольших отрядов, и могущественно усилившимися партизанами.
      Самой убийственной для французов чертой кутузовского контрнаступления оказалась его непрерывность. Стратегический план Кутузова нашёл полное своё осуществление в наиболее целесообразной тактике.
      Кутузов сидел в Ельне, затем в Копысе, и к нему стекались сведения: регулярные части имели такие-то встречи и изъяли столько-то; партизаны имели такие-то встречи и взяли столько-то. "Казаки и крестьяне" - под этим двойным обозначением всё чаще начинали фигурировать русские партизаны в приказах Наполеона по армии и в частных приказах маршалов и корпусных командиров по корпусам.
      Кутузову приходилось даже считаться с соревнованием, иногда довольно острым, между партизанскими начальниками и офицерами регулярных войск. По существу, это было соревнование в подвигах самоотвержения. Можно сказать, что Кутузов не только создал план контрнаступления, но и нашёл для его осуществления в помощь своей регулярной армии необычайно ценную оперативную силу в виде партизанской войны. Народный гнев, чувство патриотической ненависти к захватчику и грабителю нашли себе выход в партизанской войне, а партизанскую войну Кутузов ввёл в систему тех сил, которые, осуществляя задуманное им контрнаступление, неуклонно гнали агрессора к ждавшей его страшной катастрофе.
      Общий вывод о партизанском движении, который в моей новой книге будет обоснован ещё несравненно более обильным фактическим материалом, таков: непримиримая ненависть тысяч и тысяч крестьян, стеной окружившая "великую армию" Наполеона, подвиги старостихи Василисы, Фёдора Онуфрнева, Герасима Курина, которые, ежедневно рискуя жизнью, уходя в леса, прячась в оврагах, подстерегали французов, - вот то, в чём наиболее характерно выражались крестьянские настроения в 1812 г. и что оказалось губительным для армии Наполеона28.
      Уточняю тут данную мною раньше слишком сжатую и поэтому неполную формулу: именно русский крестьянин способствовал гибели кавалерии Мюрата, перед победоносным натиском которой бежали все европейские армии; русский крестьянин помогал по мере сил русской регулярной армии уничтожить кавалерию Мюрата, заморив голодом её лошадей, сжигая овёс и сено, за которыми приезжали фуражиры Наполеона, а иногда истребляя и самих фуражиров29.
      Таково было фактическое тесное сотрудничество крестьянства и армии в деле истребления лошадей французской кавалерии, а затем и лошадей артиллерийских частей на походе и в боях. Блестящий успех кавалерийского рейда Уварова и Платова, внесшего такое смятение в тылу Наполеона, не менее блестящее достижение русских конников, уже в конце Бородинского боя истребивших лучшую часть польской конницы Понятовского, обнаружили воочию всё преимущество русской кавалерии над наполеоновской. Полностью бессилие конницы агрессора проявилось в разгар русского контрнаступления, когда в Смоленске, под Красным, между Красным и Березиной и за Березиной французы должны были бросать сотнями и сотнями вполне исправные орудия вследствие быстро исчезавшей возможности обеспечить артиллерии конную тягу.
      Со дня на день у Кутузова крепла уверенность, что его план непрерывного контрнаступления, безусловно, исполним и поэтому опасные сюрпризы со стороны Наполеона мало возможны, так как Наполеону уже не оторваться от преследования и не создать внезапно нужный "кулак" для ответного удара. Есть факты, неопровержимо доказывающие, что уже в Малоярославце, то есть в самом начале контрнаступления, Кутузов был совершенно убеждён в полном успехе затеянной им грандиозной операции. Нужно предварительно напомнить, что нельзя себе представить человека, который был бы до такой степени, как Кутузов, лишён самоуверенности, пренебрежения к противнику и какого бы то ни было намёка на самохвальство. Притом осторожность Кутузова в выборе слов, когда ему приходилось делать сколько-нибудь ответственные заявления, была известна всем, кому случалось наблюдать его.
      Но вот происходит сражение под Малоярославцем. Неизвестно, что сделает Наполеон, неизвестно, что сделает Кутузов. В записях "Достопамятной войны россиян с французами", изданных в Петербурге в 1814 г., когда были ещё живы участники событий, читаем: "После отражения неприятеля под Малым Ярославцем калужские жители пришли в чрезвычайный страх, опасаясь, что Наполеон пробьется на Калугу. В чрезвычайном замешательстве и унынии они не знали, на что решиться: остаться ли в добычу неприятелю или спасать себя бегством. Калужский градской голова Торубаев, заботясь более прочих граждан, решился по долгу своему обратиться к князю Кутузову, дабы именем всех граждан испросить у него совета, что им делать. Кутузов, уверенный твердо в несомненном успехе своих предначертаний и усматривая совершенно, чем окончится дело, писал к градскому главе, чтобы он был спокоен и от лица его удостоверил всех граждан своих, что опасности им никакой не настоит и что неизбежная гибель предстоит неприятелю. Дабы удостоверить их в непреложной истине сего, Кутузов присовокупил, что лета и его любовь к отечеству имеют право требовать от них безусловной доверенности, силою коей вторительно уверял он их, что город Калуга есть и будет в совершенной безопасности".
      После Вязьмы и после известий о полном опустошении Смоленска, исчезновении в нём продовольственных припасов, путь Кутузова, бывшего всё время в теснейшей связи и с регулярной армией и с партизанскими силами, превращается в своеобразное триумфальное шествие. Ему по два - три раза в день доносят о новых удачных нападениях на неприятеля со стороны регулярных войск и особенно партизан. Французское отступление местами уже начинает походить на беспорядочное бегство. Уже нет речи о сопротивлении, об инициативе, об активности разбитой армии, бредущей по опустошённой дороге. Есть ещё надежда выбраться живыми из России, но и она начинает исчезать.
      Только одно большое столкновение с врагом, которое пришлось в это время пережить русской армии, было похоже на "правильный" бой регулярных армий: это было сражение под Красным, длившееся четыре дня, с 6 по 9 ноября, и окончившееся тягчайшим поражением французов. Не доходя до Красного, неприятель был окружён. Шестого числа был разгромлен один из лучших корпусов наполеоновской армии - корпус маршала Даву, - причём пленных было взято 9 тыс. человек.
      В ближайшие дни сложил оружие корпус Нея в 12 тыс. человек со всей артиллерией, казной и т. п. Маршал Ней ушёл с несколькими сотнями человек. Перебитых и утонувших при переправе через реку не сосчитать. Это был разгром в полном смысле слова. Кутузов ещё перед битвой под Красным писал Александру: "После славного сражения при Бородине неприятель столько потерял, что и доселе исправиться не может и потому ничего против нас не предпринимает".
      Старый фельдмаршал, по существу, был прав, потому что под бородинскими потерями французов он понимал и потерю прежней, навсегда исчезнувшей веры в победу.
      Французы под Красным за четыре дня потеряли убитыми и пленными более 26 тыс. человек и 116 орудий. А сверх того при бегстве они вынуждены были оставить русским ещё 112 орудий. Под Красным дрались с русской стороны те же бородинские, уцелевшие ещё герои и ополченцы, на глазах маршала Бессьера громившие наполеоновских гренадеров, но французы как боевая сила были непохожи на тех, какими они были не только под Бородином, но ещё и под Малоярославцем. После Красного их ждал окончательный разгром на Березине и на полях между Березиной и Вильной.
      Под Березиной неумелость Чичагова и растерянность Витгенштейна на несколько считанных дней отсрочили гибель немногих людей, с которыми прорвался Наполеон, оставив на Березине тысячи погибших. Враг Кутузова, назначенный именно поэтому главнокомандующим Дунайской армией (когда "в награду" за Бухарестский мир Кутузов получил внезапную отставку), Чичагов действовал, абсолютно не считаясь с Кутузовым. Остаток дней своих Чичагов посвятил злобной клевете (на русском, французском и английском языках), имевшей целью свалить вину за свою неудачу на фельдмаршала. Выполнение этой цели облегчалось тем, что Чичагов надолго пережил Кутузова. Витгенштейн всё же более откровенно признавал свою вину30.
      Далее мы увидим, как Кутузов уже после Березины решительно воспротивился нелепому плану Чичагова вести свою армию в Польшу, вместо того чтобы спешить к Вильне и присоединиться к шедшей туда армии главнокомандующего. Царедворческая челядь Александра была очень склонна поддержать Чичагова и клеветать на Кутузова. К счастью, теперь она уже не смела деятельно вредить победителю Наполеона.
      Вся энергия мысли Кутузова после Березины была направлена на то, чтобы заставить Витгенштейна отрезать Макдональдс путь к соединению с Наполеоном. В один н тот же день, 19 ноября (1 декабря), он пишет об этом Витгенштейну, а Чичагову отдаёт приказ - преследовать по пятам остатки армии Наполеона, причём Платов с казачьими полками и полуротой Донской конной артиллерии должен был опередить бегущих французов и "атаковать его (неприятеля. - Е. Т.) в голове и во фланге", уничтожая все мосты, магазины и пр. Кутузов требовал от Чичагова большой энергии: "Переправа неприятеля через Березину не могла иначе свершиться, как с пожертвованием большого числа войск, артиллерии и обоза. Весьма желательно, чтобы остатки его армии были истреблены, и для того необходимо быстрое и деятельное преследование"31. Кутузов не хотел обескураживать Чичагова, он был мягок с ним, но, по опыту зная его промахи и опоздания, настойчиво требовал неослабной энергии и от него и от Витгенштейна.
      Ценнейшими документами для характеристики настроений и планов Кутузова в этот последний период войны являются его предписания Сакену 22 ноября (4 декабря) и Тормасову 23 ноября (5 декабря). Чичагов хотел отправить Сакена против Шварценберга, чтобы не дать ему проникнуть в Польшу, а Кутузов решительно отменил этот план.
      Истребление остатков армии Наполеона, полное, безостановочное и беспощадное, - вот основная цель фельдмаршала, а вовсе не диктуемая политическими (неосновательными) соображениями идея Чичагова о скорейшем вторжении в Польшу32.
      Кутузов-дипломат был столь же несоизмеримой величиной с Чичаговым, как и Кутузов-стратег. Он ясно видел, что может случиться, если отвлечь русскую армию от главной цели и бросить часть её на ненужную борьбу против австрийцев и помогающих им поляков, когда ещё не завершена гибель наполеоновского войска на главном направлении отступления французов33.
      Кутузов был великим полководцем и поэтому думал не только о победоносных приказах и блеске приблизившегося полного торжества, но и о многом таком, о чём легко забывали порицавшие его современники и о чём склонен забывать кое-кто из позднейших историков. В декабре русская армия подходила к Вильне, и Кутузов не хотел, чтобы исполнилась мечта Наполеона, чтобы в Литве началось восстание против русских. Он знал, что наполеоновские эмиссары вели в Литве агитацию против русской армии. Кутузов принял серьёзные меры к тому, чтобы между армией и местным" населением были сохранены нормальные отношения. "Я в особенную обязанность поставил графу Платову обратить всевозможное внимание и употребить все должные меры, дабы сей город (Вильна. - Е. Т.) при проходе наших войск не был подвержен ни малейшей обиде, поставя ему притом на вид, какие в нынешних обстоятельствах могут произойти от того последствия" (разрядка моя. - Е. Т.). Об этом же о" повторно писал и Чичагову и другим, ещё когда входили в Ошмяны34.
      ***
      10 декабря 1812 г. в Вильну вошли одновременно Чичагов и Кутузов. Ближайшей очередной военной задачей Кутузова было не допустить Макдональда к соединению с остатками французской армии. Он приказал Витгенштейну и Чичагову сделать всё возможное для достижения этой цели. Одновременно рекомендовалось от имени царя "давать чувствовать" прусским войскам, находившимся в составе наполеоновской армии (в корпусе Макдональда), что единственным своим врагом русские считают лишь французов, а не пруссаков35. То были дни, когда уже готовился переход прусского генерала Иорка на сторону России.
      12 декабря Кутузов не только знал о неизбежности заграничного похода, но начал делать соответствующие распоряжения: "Ныне предпринимается общее действие на Пруссию, ежели сие удобно произвести можно. Известно уже, что остатки французской армии ретировались в ту сторону, а потому одно только преследование туда только может быть полезно", - писал фельдмаршал Чичагову 12 (24) декабря, то есть ещё до виленских споров с Александром. Это неопровержимо доказывает, что самые споры касались совсем не существа вопроса о заграничном походе, а лишь сроков, то есть того, переходить ли границу немедленно или позже. Не больше! Самый же вопрос был решён Кутузовым утвердительно. Цитируемое письмо решает и уточняет всё: Кутузов хотел освобождения Европы и явно считал дело победы незавершённым, пока Наполеон в Европе распоряжается по-хозяйски, но он желал, чтобы немцы могли активно включиться в дело собственного освобождения.
      В Вильне должен был решиться вопрос громадного значения - продолжать ли немедленно военные действия, преследуя отступавшие за Неман жалкие остатки почти совсем уничтоженных, разгромленных французских сил, или остановиться и дать русской армии, очень пострадавшей во время блистательно закончившего войну контрнаступления, отдохнуть и оправиться.
      Когда Кутузов некоторое время высказывался против того, чтобы продолжать войну немедленно, это вовсе не означало, что он считал войну с Наполеоном уже оконченной. Изгнание, или, точнее, полное уничтожение 600 тыс. прекрасно вооружённых людей, в разное время прибывших в Россию начиная с 12 (24) июня 1812 г., покрыло Россию славой, было заслуженным грозным ответом агрессору, но оно не уничтожило хищническую империю. Кутузов-дипломат и политик знал ещё гораздо лучше и понимал гораздо тоньше спорившего с ним Александра, что великая победа, одержанная в России, с точки зрения широкой программы разрушения хищнической империи, является не концом, а началом дела.
      Силу государственной организации, созданной на развалинах разрушенного революцией феодального строя во Франции, он знал не хуже Н. П. Румянцева или М. М. Сперанского, но в отличие от них обоих и тех, кто около них группировался, Кутузов не верил в прочность и жизнеспособность международной политической комбинации, созданной двумя императорами в Тильзите. Киевскому или виленскому губернатору, совсем отстранённому после Тильзита от вопросов высшей политики, не приходилось ни разу высказываться принципиально по существу дела, потому что его никто об этом не спрашивал, но как только он стал в 1811 г. главнокомандующим Дунайской армией, он повёл и военные и дипломатические дела так, как можно и должно было их вести, имея в виду не Константинополь, а в отдалённом будущем Париж. Всякий мир с Наполеоном оказался бы перемирием, каковым оказался мир и союз Тильзитский. Предстояли долгие, кровавые войны...
      В "союзников" России в предстоявшей борьбе Кутузов либо не верил либо верил очень мало. Австрии и Пруссии верил мало, Англии не верил совсем, что без особых обиняков и высказывал в глаза Вильсону, когда тот назойливо приставал к нему с советами энергичнее вести войну. Замечу кстати, что глубокого смысла далёкого расчёта кутузовского контрнаступления Вильсон так никогда и не понял, подобно своему другу и корреспонденту Александру Павловичу.
      С очень пошатнувшимся здоровьем кончал Кутузов свой победоносный поход 1812 года. Тяжкой рабочей страдой была для него эта война. Обожание и безусловное доверие солдат, совсем особый дар повелевать, делая это так, чтобы повеление звучало ласковой просьбой, обаяние ума и влекущее благородство характера, - словом, всё то, что в Кутузове покоряло людей начиная с первых же лет его жизни, очень, конечно, помогало Кутузову при всей его усталости, при всех приступах недомогания, которые он искусно скрывал от окружающих, нести невероятно тяжёлый груз труда и ответственности. Старик, которому, считая, например, от дня Бородинского боя (7 сентября 1812 г.) до дня смерти (28 апреля 1813 г.), оставалось жить ровным счётом семь месяцев и три недели, нёс на себе бремя гигантского труда. Попробуйте прочесть хотя бы XVIII, XIX, XX томы "Материалов военно-учёного архива" главного управления генерального штаба, где напечатаны документы (письма, резолюции, писанные и диктованные, и т. п.), изо дня в день исходившие от Кутузова. А если не хватит терпения на такое "будничное" чтение (хотя у всякого, претендующего понять роль Кутузова, такого терпения должно хватить), то хоть посмотрите, перелистайте эти томы (а в них приведено ещё далеко не всё!) - и нельзя будет удержаться от возгласа удивления. Ведь то, что посылалось Кутузову, не просто прочитывалось в штабе, но и требовало резолюций, усилий направляющей мысли. Нужно отвечать - приказами, решениями, даже советами, которые, исходя от главнокомандующего, являются тоже приказами. Что писать Милорадовичу? Чичагову? Витгенштейну? Как реагировать на то, что барон Розен пишет Коновницыну? Или что пишет непосредственно фельдмаршалу Ермолов? Или как отозваться на письмо Витгенштейна фельдмаршалу, из коего ясно, что царь посылает через Чернышева Витгенштейну руководящие указания помимо фельдмаршала и что Витгенштейн уже от себя "любезно" посылает Кутузову рапорт Чернышева царю? И всё это ещё забрасывается тучей рапортов (прямых или пересылаемых в порядке иерархическом), и эти рапорты ведь тоже вовсе не "мелкие", если они доходят всё-таки до самого фельдмаршала. Да и что это значит в двенадцатом году - "мелкие дела", если партизан Фигнер должен быть уведомлен через Ермолова прямо из штаба Кутузова, что 4 октября "людям в лагере варить каши ранее и команд для фуражировки не высылать", так как "неприятель может сегодня противу нас предпринять" движение? А Фигнер должен немедленно соединиться с Дороховым, чтобы действовать вместе на Вороново? Что это, "мелкое дело"? Участь большой битвы зависела от таких "мелких дел". Всё важно, от всего зависят тысячи жизней, и до самого конца похода ещё существует противник, хотя уничтожена его армия и сам он уже бежал из России. Потому что выступают новые и новые вопросы: Александр возлагает на армию заботу о безопасности прусского короля, - а эти монархические любезности и нежности могут отпугнуть генерала Иорка, самовольно мужественно перешедшего на русскую сторону... И всюду нужен орлиный взор, и ума палата, и глубокая проницательность, и умение разом видеть и деревья и лес! А всё это есть только у старика, с двух концов сжигающего последние остатки физических сил... Организация армии, организация тыла, заботы о снабжении, о вооружении, о сношениях с Тулой, с Сестрорецком, с Уралом - всё это лежало в конечном счёте на главнокомандующем.
      В декабрьские дни 1812 г. в Вильне Кутузов ясно понял, что своей победой он уже сокрушил континентальную блокаду, вполне обессилил её, насколько это было полезно и необходимо для русских экономических и политических интересов, и что фактически побережье Балтийского моря совершенно открыто для морской торговли с Россией. Торговля началась уже даже во время войны. Но пока существовала империя Наполеона, душившая Англию, континентальная блокада ещё существовала на юге, в центре, на западе Европы36.
      Государства Средней Европы и Италия пока ещё были если не совсем закрыты, то и не вполне открыты для английских товаров. О Франции (самом значительном из английских рынков сырья и сбыта) нечего и говорить: этот рынок был закрыт если не "герметически", как хвалились министры Наполеона вроде Годена, то, во всяком случае, весьма крепко.
      Для Англии продолжение войны с Наполеоном было и с экономической и с политической точек зрения делом не только капитально важным, но и неотложным. Но реальная английская помощь в предстоящей континентальной войне была более чем проблематична. Другим будущим "союзникам" России - а пока союзникам Наполеона - старый русский дипломат и стратег если и "доверял", то с большими оговорками.
      Конечно, пруссаки были непосредственно заинтересованы в избавлении от полного политического рабства у Наполеона, но ведь только что они воевали с Россией, что называется, не за страх, а "за совесть" (если можно тут так некстати употребить это слово), нещадно грабили оккупированные ими русские территории, заранее, до начала войны, приторговывали себе у Наполеона часть Курляндии в случае "удачи" французов в походе. Даже когда прусский генерал Иорк перешёл на сторону русских и когда французов уже в Пруссии не было, король Фридрих-Вильгельм III писал Наполеону письмо, клянясь предать Иорка военному суду. Кутузов не имел причин доверять Фридриху-Вильгельму, которого Маркс впоследствии называл скотиной и который своим отношением к России заставляет часто вспоминать об этой марксовой квалификации, свободной от какой-либо двусмысленности.
      Что касается Австрии, то Александр грубо ошибся, думая о скором её разрыве с Наполеоном. Разрыв этот состоялся не в январе, а в конце августа 1813 года. Всё это не мог не принимать в соображение Кутузов, видевший, что в первое, самое трудное время заграничного похода основную тяжесть войны придётся нести русским и только русским, что и имело место.
      Интересно, что Александр не хуже Кутузова знал, почему Вильсон так злобно, нагло и откровенно клеветал на Кутузова, почему английский посол Кэткарт так усиленно хлопотал в Вильне вопреки советам Кутузова о немедленном продолжении войны. "Скажите, не имеете ли вы и Кэткарт приказания в то время, как мы вступим в Пруссию и Германию, сжечь все тамошние мануфактурные заведения?" - такой вопрос задал Вильсону Александр. Когда же речь шла об издании русского перевода книги Вильсона, русская военная цензура (дело было в 1855 г.) решила эти слова не пропустить37. Вильсону было очень не по душе, что ему никак не удаётся перехитрить Кутузова, который видит его насквозь.
      Когда Кутузов отдал распоряжение занять позицию после сражения у Малоярославца, то дошедший до предела дерзости Вильсон так себя вёл, что старый фельдмаршал счёл нужным его оборвать и напомнить ему, что не Англия спасает Россию, а Россия спасает Англию и что "наследниками власти Наполеона будет не Россия и не какие-либо другие континентальные государства, а воспользуются всем те, которые ныне господствуют на морях и которых владычество сделается тогда нестерпимым".
      Кутузов считал Наполеона открытым врагом России, а Великобританию - тайным врагом, тоже стремящимся, хоть и иными путями, но столь же упорно к мировому владычеству.
      Александру, проведшему всю войну 1812 г. в уютных залах Зимнего дворца, не терпелось начать поход за границу немедленно, из Вильны. Но Кутузов, гениальный расчёт которого и привёл русскую армию в Вильну, несравненно лучше знал, чего стоило русскому солдату только что победоносно закончившееся контрнаступление. Это забыл не только Александр I, но склонны иногда игнорировать и некоторые историки, "защищающие" Кутузова от "обвинения" в том, что в декабре 1812 г. он оспаривал мнение царя о необходимости немедленно начать поход за границу. Другими словами, они защищают Кутузова от "обвинения" в том, что он не был согласен с желаниями английского шпиона, политического лазутчика Вильсона, перед которым в Вильне в декабре 1812 г. царь позорно "извинялся", что даёт ненавистному им обоим Кутузову Георгия первой степени.
      Говорить, например, что Кутузов должен был понимать, что относительно вопроса об уничтожении блокады интересы Англии и России "совпадали", могут только те, кто совершенно не разбирается в положении России и Европы в то время и абсолютно ничего не понимает в том, что такое была континентальная блокада. Именно оттого-то так и раздражали Кутузова приставания шпионившего за ним в 1812 г. Вильсона, что Кутузов, великий стратег и не менее великий дипломат, прекрасно понимал, что при разгроме Наполеона в России континентальная блокада уже фактически перестала существовать, потому что Россия, Швеция, Дания со всеми своими территориальными водами были уже вполне открыты отныне для ввоза английских товаров, а вот Англия действительно очень нуждалась в том, чтобы блокада была уничтожена также во Франции, Бельгии, Каталонии, Голландии, Италии, иллирийских провинциях, и уничтожена немедленно. Вот почему Вильсону не терпелось поскорей поймать (конечно, русскими, а не английскими руками) Наполеона и уничтожить империю. Кутузов же знал, что полное низвержение французской империи потребует очень много русской крови. Он тоже ставил конечной целью войны полное уничтожение наполеоновского владычества, но желал дать русской армии хоть небольшой отдых и больше времени для пополнений.
      Кутузов с гениальной прозорливостью предвидел тяжкие, кровавые дни Лютцена, Бауцена, Дрездена и то, что союзники до самой осени 1813 г. либо очень мало помогут русской армии, как Пруссия или как кронпринц шведский Бернадот, либо даже и не объявят Наполеону войны, как Австрия, которая только в августе решилась на этот шаг, или как Англия, обманувшая своих русских союзников. Победа (и какая блестящая!) при Кульме была русской победой, а не прусской, не австрийской, не шведской. Кульм был поворотным моментом войны 1813 года. Но ведь он стал возможен лишь 17 сентября 1813 года.
      Кутузов ничуть не меньше Александра знал, что окончательная ликвидация военной угрозы со стороны императорской Франции возможна не на Немане, а на Сене, и это доказывается приводимым дальше его разговором с де-Пюибюском, но он хотел, чтобы эта победа была одержана после достаточной военной, а главное, дипломатической подготовки, с необходимыми кровавыми жертвами не одной только России, но и "союзных" держав. Об этом свидетельствует всё его поведение с декабря 1812 г. до его смерти.
      Прошло немного времени после смерти Кутузова, и прусский король уже метался в полной панике и кричал: "Вот я уже опять на Висле!" Русские должны были ещё долго почти в одиночку выдерживать всю тяжесть боёв против новой громадной армии Наполеона, чтобы спасти Берлин и не позволить Фридриху-Вильгельму отбыть в срочном порядке на Вислу.
      Кутузов знал, что конечная победа над Наполеоном в Европе будет одержана, и шёл к этой победе, но он не хотел щедро платить русской кровью за излишне нетерпеливое желание союзников ускорить своё освобождение от Наполеона, от его поборов и притеснений, от его континентальной блокады. Союзники же хотели ускорить это освобождение, тратя по возможности меньше своей крови и по возможности больше крови русской. И Кутузов хотел полной победы над Наполеоном, но у него и тут был свой план, и он противился навязываемому ему другому, чужому плану.
      ***
      Величие гениального стратега и дипломата, величие прозорливого русского патриота, разгромившего армию Наполеона в 1812 г., имевшего всегда твёрдое намерение покончить с его империей и именно поэтому желавшего лучше подготовить окончательный удар, - это величие выявляется ярко не только в 1812, но и в 1813 году. "Потщимся довершить поражение неприятеля на собственных полях его!" - сказал Кутузов, изгнав французов из России. Но он хотел, чтобы в 1813 г. русской армии пришлось впредь уже не в одиночку сражаться с Наполеоном, как она сражалась против него в 1812 году.
      Ему, великому патриоту, победоносному полководцу, по праву принадлежала бы честь ввести в марте 1814 г. русскую рать в Париж; ему, а не Барклаю и никому другому. Но смерть застигла его в самом начале новых кровопролитий, приведших к предвиденному им окончательному торжеству.
      За месяц с небольшим до смерти старый герой, победитель Наполеона, должен был выслушивать нетерпеливые советы одного из многочисленных прихлебателей и льстецов Александра, Винценгероде, поскорей идти навстречу Наполеону, собиравшему в это время новую громадную армию.
      На сей раз Кутузов оборвал этого непрошенного советчика: "Позвольте мне еще раз повторить мое мнение насчет быстроты нашего продвижения вперед. Я знаю, что во всей Германии каждый маленький индивидуум позволяет себе кричать против нашей медлительности. Считают, что каждое движение вперед равносильно победе, а каждый потерянный день есть поражение. Я, покорный долгу, возлагаемому моими обязанностями, подчиняюсь подсчетам, и я должен хорошо взвешивать вопрос о расстоянии от Эльбы до наших резервов и собранные силы врага, которые мы можем встретить на такой-то и такой-то высоте... Я должен сопоставить наше прогрессирующее ослабление при быстром движении вперед с нашим увеличивающимся отдалением от наших ресурсов... Будьте уверены, что поражение одного из наших корпусов уничтожит престиж, которым мы пользуемся в Германии"38.
      Но когда Кутузов окончательно решился согласиться принять пост главнокомандующего в начинавшейся новой стадии войны против Наполеона, то он повёл дело так, что за все четыре месяца, какие ему оставалось прожить, ему ни разу не пришлось испытать неудачи, а его переговоры с прусскими властями, с прусскими городами, влияние его всегда умно обдуманных заявлений, уверений и обещаний на растерянное, колебавшееся население, запуганное долгим наполеоновским гнётом, было громадно. В эти критические первые четыре месяца 1813 г. на Кутузова-полководца ни разу не осмелился напасть неприятель, а Кутузов-политик мирно, без открытой борьбы одолел франкофильскую партию, ещё сильную при берлинском дворе и кое-где в стране.
      В течение четырёх месяцев заграничного похода Кутузов, старый и больной, явно чувствовал себя более независимым от двора, чем в течение всего похода 1812 года. Победитель Наполеона, спаситель России, кумир народа, он мог чувствовать себя минутами гораздо более царём, чем Александр. Приказы Кутузова исполнялись по всей России самым ревностным образом. В последние три дня декабря 1812 г., когда Кутузов перешёл через Неман, у него было всего готовых к бою 18 тыс. человек, но когда он вошёл в Калиш, а его генералы были им поставлены по Одеру, в начале и середине февраля 1813 г., то у него было уже больше 140 тысяч. Гениальный организатор, тарутинский создатель армии превзошёл в Калише самого себя. Он требовал (и получил!) ещё и согласие царя на формирование резервов численностью в 180 тыс. человек.
      И всё-таки король Фридрих-Вильгельм трусил и в смятении не знал, кому, кого и, главное, когда ему следует предать и продать: Наполеона Александру или Александра Наполеону. Боялся их обоих он так, что в один и тот же день иногда писал истинно верноподданнические письма обоим императорам. Но тут снова во всём блеске выступил на сцену Кутузов-дипломат. Он сообщил, что прямо пошлёт к Берлину Витгенштейна с войском, ласково при этом предупредив короля, что хочет его подкрепить. Фридрих-Вильгельм очень хорошо понял намёк... и покорился. Но Кутузов имел основание рассчитывать не на короля, а на немецкий народ, и он дожил до начала осуществления этих надежд. В первые месяцы 1813 г. немцы ещё медленно, но уже приходили в себя после долгого оцепенения, порождённого наполеоновским ярмом.
      В солдатском фольклоре весьма характерно отразилось первое время войны 1813 года. Украинские ратники сочинили, повидимому, именно в эти первые месяцы 1813 г. укоризненно-насмешливые стихи, обращенные к "прусам", или, иначе, "прусацьким головам": "Як Россия стала биться, - ты французу все дывывся, ты нейшов нам помогать, з нами славу добывать!" А вот когда Россия начала побеждать, то "прус" "на коленьки пав любенько" перед русскими, умоляя о спасении своих "прусацьких голов".
      Другая солдатская песня (великорусская) как бы дополняет украинскую: "Нутка, русские солдаты, станем немцев выручать! Немцы больно трусоваты, нам за них, знать, отвечать!"
      Так отражались в сознании русского солдата долгие колебания прусского короля: помогать ли Кутузову или не помогать и если помогать, то в какой мере? Песни сообщают, что "гость незваный к нам явился не во сне, а наяву, и тем изверг веселился, что жег Матушку-Москву". А другая песня полна гордой уверенности: "Нам не надобна и помощь, нам не нужны пруссаки"39.
      10 февраля 1813 г. Фридрих-Вильгельм III подписал наконец русско-прусский союзный договор. Правда, он поспешил сейчас же обмануть Кутузова и вместо следуемых 80 тыс. человек дал немного больше 55 тысяч. Остальных только обещал додать, но зато требовал от Кутузова ускорения похода, так чтобы Пруссия осталась уже за линией огня. Кутузов отказывался. Тогда король, доходивший в это время под влиянием страха до поступков полоумного человека, послал своего канцлера Гарденберга поговорить по душам с Кутузовым и обещать, что русский главнокомандующий получит в подарок имение, если согласится поскорее прикрыть Пруссию с запада, ускорив движение войск. Кутузов ответил, что и без этого подарка его детей и его самого "император не оставит"40.
      На короля приходилось махнуть рукой. Кутузов, игнорируя короля, уже обращался с воззваниями и прекрасно составленными призывами и сообщениями непосредственно к прусскому народу, к саксонскому народу (король Саксонии стоял на стороне Наполеона), к немецкому народу вообще, и эти воззвания, которые впоследствии клевреты Меттерниха приравнивали к революционным прокламациям, подняли дух немцев. Прусский народ окончательно стал в ряды бойцов против Наполеона.
      Французский император сформировал армию в 200 тыс. человек. Он имел перед собой снова своего старого противника, единственного, которому удалось в 1812 г. победить его. Берлин был освобождён войсками Кутузова 27 февраля 1813 года. Кутузов попрежнему не торопился делать то, что, по его мнению, должно было быть сделано лишь в своё время, и на советы Фридриха-Вильгельма обращал гораздо менее внимания, чем в декабре 1812 г. на желания Александра. Но не пришлось уже обоим полководцам - Кутузову и Наполеону - померяться силами. В конце марта старому фельдмаршалу стало трудно двигаться; в апреле он слёг, и ему встать уже не пришлось.
      Нужно сказать, что во время его болезни в конце марта и в течение всего апреля Александру, принявшему на себя полностью бразды правления армией, удалось всё-таки вопреки желанию фельдмаршала осуществить некоторые меры и отдать кое-какие приказы, вредоносно впоследствии, в мае, сказавшиеся под Лютценом.
      Ровно за месяц до смерти (28 марта 1813 г.) Кутузов лаконично и, конечно, не говоря о поведении короля, писал Логину Ивановичу Кутузову: "Берлин занять было надобно". И далее в том же письме прибавляет: "Я согласен, что отдаление от границ отдаляет нас от подкреплений наших, но ежели бы мы остались за Вислою, тогда бы должны были вести войну, какую вели в 1807 году. С Пруссией союза бы не было; вся немецкая земля служила бы неприятелю людьми и всеми способами"41.
      Кутузову не суждено было ликвидировать предстоявшие русской армии трудности и опасности, которые он предвидел в Вильне в декабре 1812 г. и которые выступили сразу же после его кончины. 28 апреля 1813 г. он скончался, а в мае уже произошла битва при Лютцене, за которой следовали Бауцен и Дрезден. "Простишь ли ты меня, Михайло Илларионович?" - "Я вам прощаю, государь, но Россия вам не простит". Этот разговор у смертного одра великого фельдмаршала о многом должен был напомнить Александру. Ему пришлось, можно сказать, уже на другой день убедиться, как трудно заменить Кутузова-стратега Витгенштейном, а Кутузова-дипломата Карлом Нессельроде.
      Но ореол кутузовского бессмертного триумфа 1812 г. был так могуч, что временные неудачи весны и лета 1813 г. были изжиты и быстро забыты к тому времени, когда осенью русская армия дожила до новых замечательных побед при Кульме и Лейпциге.
      ***
      В работе о 1812 годе, при анализе сражений, данных Кутузовым, при выявлении его творчества, например, совсем особого использования партизанского движения, организации "малой войны", мы попытаемся выявить стратегический гений Кутузова в его характерных чертах. Здесь, в предлагаемой общей характеристике, достаточно сказать, что и в тактике борьбы "на истощение" и в тактике сокрушительных ударов Кутузов прибегал к замечательно искусному варьированию военных приёмов, и поэтому нелепо его стратегию связывать с фридриховской "тактикой измора" или наполеоновской тактикой "сокрушительных ударов". У него была своя собственная, кутузовская, тактика, мощь которой состояла именно в том, что он прибегал на войне к самым неожиданным и разнообразным приёмам (что ему так удалось, например, в Турции в 1811 г.).
      Но в чём он был велик - это в том, что в 1812 г. он безошибочно угадал, до какой степени тактика армии, непрерывно преследующей противника и не дающей ему передышки то малыми, то крупными нападениями, и есть основное средство, которое вернее всего (и даже скорее всего) истребит "великую армию". Высокий талант стратега был не только в этом, но также и в том, что Кутузов понял, до какой степени этому его методу ведения войны соответствует, как наиболее дееспособное средство, применение в широчайших размерах "малой войны". Именно эта его собственная, кутузовская, тактика и уничтожила лучшую тогдашнюю армию западного мира и лучшего тогдашнего полководца западного мира.
      Партизанская война до начала и в первой стадии развития контрнаступления и партизанская война, уже обращавшаяся в "малую войну", или, точнее, соединявшаяся с ней в ноябре, - это понятия, не вполне совпадающие. "Малая война" велась небольшими, а иногда и довольно крупными отрядами армии, которым Кутузов давал часто очень серьёзные задания. Эти отряды вступали в прямую связь с партизанскими отрядами (например, с большим отрядом крестьянина Четверикова и др.), и их совместные действия кончались обыкновенно достижением весьма положительных результатов. Эта "малая война" - одно из проявлений творческой мысли Кутузова.
      Среди героев русского народа, спасавших его в самые грозные времена, наш великий вождь назвал и имя Кутузова42. Русский народ, победивший Наполеона и ниспровергший затем его хищническую империю, нашёл в Кутузове достойного представителя. Во всей полноте его достижения могут быть оценены лишь в тесной связи со всем комплексом военных действий 1812 г., где будет идти речь о времени, когда биография Кутузова и история русского народа сольются в одно неразрывное целое. Здесь, в этой сжатой характеристике, лишь намечены этапы его жизни, названы главные вехи пути, по которому он шёл к историческому бессмертию.
      Любимец народа, любимец армии, национальный русский герой умер в ореоле немеркнущей славы. В солдатской песне, сочинённой на смерть Кутузова, говорится о закатившемся солнышке: "Как от нас ли, от солдатушек, отошел наш батюшка, Кутузов-князь!.. Разрыдалося, слезно всплакало войско русское, христианское! Как не плакать нам, не кручиниться, нет отца у нас, нет Кутузова!" Очень показательно, что прежде всего они вспоминают Царёво Займище: "А как кланялся он солдатушкам, как показывал седины свои, мы, солдатушки, в один голос все прокричали ура! С нами бог! и идем в поход, припеваючи". С Кутузовым всё было легко: "Ах, и зимушка не знобила нас и бесхлебица не кручинила: только думали, как злодеев гнать из родимые земли русские". Но русский солдат помнит, что и сам Кутузов, как и его солдаты, служил Родине: "И клянемся все клятвой верною послужить вперед, как служили с ним!"43.
      ***
      Стратегия Кутузова одолела грозного врага под Бородином, создала затем и гениально проведённое контрнаступление, "загубившее Наполеона", как глубоко правильно отметил товарищ Сталин. А геройское поведение регулярной армии при всех боевых встречах с неприятелем, деятельная помощь партизанской войны, народный характер всей войны в целом, глубоко проникшее в народ сознание справедливости этой войны - всё это создало несокрушимый оплот, твёрдую почву, на которой возникли, развились и привели к победоносному концу стратегические комбинация Кутузова.
      Военные писатели, делавшие попытки сформулировать, в чём заключались наиболее характерные черты стратегического искусства Кутузова, нередко начинали с указания на его "осторожность". Как мы уже отметили, осторожность вовсе не была чертой, сколько-нибудь свойственной природному характеру полководца. И в офицерских и в генеральских чинах он нередко шёл именно там, где дело касалось непосредственно и лично ему грозящей опасности, на такой отчаянный риск, который вызывал не только восхищение со стороны солдат, но и некоторое беспокойство и нарекания со стороны ответственных начальников. Храбрецов в русской армии и при Румянцеве и при Суворове было всегда более чем достаточно, а Кутузов нужен был армии не только из-за своей бестрепетной готовности встретить смерть лицом к лицу. Но с того момента, когда ему стали поручать самостоятельные военные операции, Кутузов неизменно обнаруживал замечательную способность не только удерживаться от самых соблазнительных порывов, если желанная цель была сопряжена с серьёзным риском, но и умение твердо обуздывать увлечения своих подчинённых. Когда, командуя левым крылом в разгар штурма Измаила, он запросил у Суворова подкрепления, то это он сделал вовсе не потому, что находился в безвыходном положении. Напротив, после отказа Суворова он продолжал свои действия, и в конечном счёте левое крыло оказалось победоносным. Но подкрепление, в котором ему было отказано, обеспечивало его операцию от риска неудачи, и Кутузов предпочёл достигнуть намеченной цели с промедлением и не рисковать (быть снова отодвинутым турецким натиском.
      Широта кругозора, умение предвидеть и решительность в осуществлении намеченного замысла сочетались у Кутузова с другими характерными для него свойствами: разумной осторожностью, способностью трезво оценить сильные и слабые стороны противника и умением всегда ставить в каждый данный момент ясную и строго определённую цель. Когда ряд нелепых распоряжений и вмешательств абсолютно ничего не смыслившего в военном деле австрийского императора Франца и вполне достойных своего монарха генералов вроде Вейротера и Макка поставил Кутузова в октябре 1805 г. в совершенно отчаянное положение, то, по позднейшим отзывам даже неприятеля (наполеоновских маршалов), необходим был высокий уровень и моральных качеств войск и стратегического искусства их руководителя, чтобы избавиться от грозившего разгрома и сдачи на капитуляцию.
      Дипломат (и писатель) Жозеф де Местр в своём служебном донесении сардинскому королю восторгался действиями Кутузова, который шёл от Инна к Ольмюцу в течение сорока дней, не только отбиваясь от наседавшего неприятеля, но и временами переходя к очень активным действиям: "Во время этого отступления генерал Кутузов дал пять замечательных сражений: первое на Эмсе 16 октября, второе - на Ламбахе 19-го, третье - между Штренбергом и Амштеттеном 24 октября, четвёртое - у Кремса на Дунае 12 ноября (под Дюренштейном. - Е. Т.) и пятое - 15 ноября на пути от Кремса в Брюн (под Шенграбеном. - Е. Т. )". Жозеф де Местр прибавляет, что "военная история не знает ничего подобного"44.
      И Кутузов не только совершает в самом деле свой изумительный поход от Кремса к Цнайму, от Цнайма к Ольмюцу и спасает русскую армию из жестоких наполеоновских клещей, уже готовых её сдавить, но делает это, одерживая после первых двух столкновений ряд крупных успехов - под Амштеттеном, под Дюренштейном, - и без всяких колебаний прибавляем - под Шенграбеном, потому что именно здесь русская армия была спасена мыслью Кутузова и геройством Багратиона и его отряда от самой страшной опасности - почти неминуемой капитуляции. Поэтому Шенграбен, где весь ноябрьский день Багратион со своими шестью с половиной тысячами отбрасывал атаки Мюрата, у которого было в четыре раза больше сил, может быть назван успешным выполнением такого поручения, которое, кроме русских, едва ли кем-нибудь могло быть выполнено. Правда, из 6500 человек у Багратиона уцелело немногим больше половины, но вся русская армия была спасена. Эта точная и строго ограниченная цель была достигнута, потому что ни после амштеттенской победы, ни после серьёзного поражения маршала Мортье под Дюренштейном Кутузов не увлекался рискованными советами и своекорыстными подстрекательствами со стороны австрийцев, а продолжал планомерно своё отступление и благополучно его закончил.
      С этим свойством Кутузова связана и его способность не увлекаться слишком широкими замыслами и воздушными замками в постановке основных целей войны. Здесь громадные дарования Кутузова-дипломата как нельзя более помогали расчётам Кутузова-стратега. Таким он был, помогая Суворову в крымских делах, таким он был в войну с турками в 1808 - 1812 гг., когда Александру I представлялось весьма возможным делом овладение Константинополем.
      В единственном случае, именно в 1812 г., Кутузов был согласен с постановкой цели самой широкой, фундаментальной победы над противником. Он твёрдо был уверен, что прочного мира с Наполеоном у России быть не может и что спокойствие и длительная безопасность России требуют не только освобождения России от нашествия, но и низвержения хищнической империи, покорившей континентальную Европу и уже стоявшей на Висле и на Немане. Но именно поэтому он требовал, чтобы Александр, ставя перед собой подобную цель, отдавал себе отчёт в трудности предстоящей борьбы. Он требовал, чтобы готовились к очень долгому и грозному единоборству, к новым отчаянным схваткам.
      В триумфальные дни своих великолепных четырёхдневных побед под Красным, в ноябре 1812 г., о чём Кутузов говорит с пленным де Пюибюском? О том, есть ли надежда, что французский сенат наконец воспротивится военному деспоту и не даст ему возможность продолжать бесконечную войну.
      Кутузов явно считал внутренний переворот во французской империи (если бы он был сколько-нибудь возможен) более скорым и уж поэтому более желательным способом достигнуть основной цели войны - низвержения наполеоновского владычества, - чем окончательная военная победа. Но именно несбыточность этой мечты делала в соображениях Кутузова абсолютно необходимым продолжать войну, вплоть до победоносного низвержения опасного противника. Кутузов лишь хотел, чтобы народы, которых пойдёт освобождать русская армия, и сами деятельно участвовали в своём избавлении от ярма.
      Как верховный распорядитель армии, Кутузов принадлежал к числу тех полководцев, которые придают громадное значение своевременной организации резервов, и он мирился с промедлениями, отсрочками, отказом от использования намечаемого или даже уже одержанного успеха, если не видел за собой достаточных резервов. За внешними эффектами он никогда не гнался. Одержав самую блестящую победу над турками под Рущуком в 1811 г., он сейчас же из Рущука ушёл, как это и следовало по его сложным стратегическим и дипломатическим соображениям. В этом отношении он решительно не походил на таких полководцев, как, скажем, Карл XII, которому все разумные люди его штаба вроде Гилленкрока, или графа Пипера, или даже Реншильда неоднократно советовали отступить к Днепру или за Днепр, но который ни за что не хотел совершить этот спасительный шаг, чтобы в Европе не сказали, что он уже не наступает, как всегда, а отступает. Не походил Кутузов и на Наполеона, который тоже неоднократно во имя подобных же эфемерных и тщеславных соображений совершал порой очень рискованные действия. Все его высказывания и, что важнее, все его действия всегда сводились к тому, что основная цель полководца - выиграть войну и что сравнительно с этой задачей выигрыш или проигрыш отдельной битвы и потеря или возвращение того или иного города являются делом второстепенным. Ведь в чём было разногласие между Кутузовым, с одной стороны, и обоими императорами, Францем и Александром, и их советчиками - с другой, в роковые дни, предшествовавшие Аустерлицу? Кутузов предлагал уйти в Рудные горы и там отсиживаться, ожидая эрцгерцога Карла с юга и пруссаков с севера на подмогу. Война, конечно, затянется на месяцы, но весной возможно ждать успеха. Другими словами, лучше с известным промедлением победить, чем безотлагательно быть поколоченным.
      Но Александр, бездарный австриец Вейротер, легкомысленный, ничтожный, смотревший на Кутузова сверху вниз Пётр Долгоруков слышать ничего не хотели об отступлении. И катастрофа произошла. Кстати заметим, что все эти пылкие воители, развязно спорившие с Кутузовым, в день Аустерлица уцелели, а ранен был, и довольно опасно (в щёку), только старый Кутузов.
      К числу главных достоинств Кутузова как полководца должно отнести умение выбирать нужных людей, хороших исполнителей его предначертаний, и вместе с тем таких, которым можно было бы поручать трудные задания и надеяться на их самостоятельные шаги в случае необходимости принятия внезапных решений при сложившейся обстановке, иногда совершенно неожиданной.
      Выше было отмечено, что Кутузов во время своего контрнаступления широко пользовался так называемой "малой войной", то есть посылкой отдельных отрядов иногда на далёкие поиски, с конкретными боевыми поручениями. Эти отряды действовали очень часто (но далеко не всегда) в соединении с партизанскими отрядами. Единая мысль и единая воля, воля фельдмаршала, управляла и регулярными армиями и партизанами. Ближайшие помощники и сподвижники Кутузова, вроде Коновницына, Дохтурова, Милорадовича и других, вспоминали впоследствии с особенной любовью отличительную черту кутузовских приказов: необычайную ясность, краткость, удобопонятность. Эта драгоценная черта приводила к тому, что и рядовой, участвовавший в деле, отчётливо понимал основную стратегическую цель и тактические движения, хотя сплошь и рядом никто всего этого сколько-нибудь детально не объяснял. Эта черта ещё более тесно сближала организм армии с её "мозгом", то есть Кутузовым и его штабом, и ещё более крепила любовь и доверие русского войска к её вождю, в котором оно видело олицетворение спасения и торжества России.
      Кутузов обладал более обширным военным образованием, чем Пётр I и даже Румянцев, и уступал в этом отношении, может быть, лишь Суворову. Но так же, как и эти его предшественники и старшие современники, он строил свою стратегию и тактику совершенно независимо от всего, что он мог вычитать у западноевропейских авторов, например, в мемуарах Фридриха или в сочинениях о войнах Фридриха. Если немецкие теоретики в духе Клаузевица и его школы (например, Ганс Дельбрюк) не понимают и не признают Кутузова, то прежде всего потому, что его искусство не вмещается ни в одну из созданных ими схем. Имеются, по их убеждению, две стратегии: одна Фридриха II, а другая Наполеона. Школа Фридриха учит тому, что в трудной войне можно достигнуть успеха стратегией затягивания военных действий и тактикой "измора". И есть наполеоновская стратегия и сопряжённая с ней тактика нанесения молниеносных сокрушительных ударов. Но Кутузов решительно нарушает стройность и простоту этой классификации. Сегодня он действует отступая, - например, при долгом отступлении в Ольмюц - и вызывает характерную похвалу маршала Мармона, сказавшего, что это отступление не только геройское, но и "классическое", а завтра начинает и выигрывает самым блестящим образом четырёхдневный бой под Красным, очень напоминающий сокрушительные удары Наполеона под Аустерлицем, или Иеной, или Ваграмом. Сегодня он одерживает уничтожающую победу над турками в Рущуке, а завтра начинает изводить турок многомесячным измором. Конечный успех бывает у него полным или частичным, но поражений Кутузов не знает (аустерлицкое несчастье произошло именно потому, что в тот день и в предшествующие дни Кутузов был главнокомандующим лишь номинально).
      Кутузов всецело принадлежит к русской школе стратегии. Подобно другим трём замечательным русским полководцам XVIII столетия - Петру I, Румянцеву и Суворову, - Кутузов обнаруживал свои богатые природные дарования решительно вне какой-либо зависимости от влияния военных теорий и образцов полководческого искусства Запада.
      Пётр I очень мало чему "учился" у Карла XII. И уж если говорить о стратегии, диаметрально противоположной полководческому "искусству" шведского воителя, то это именно стратегия Петра.
      Румянцев и Суворов не только хорошо знали принципы военного учения Фридриха II, но даже воевали с ним, и не только воевали, но частенько и колотили его войска, однако ни в войне 1770 - 1774 гг., ни в каких иных походах их даже самый придирчивый глаз не найдёт и признака влияния стратегии прусского короля. О Суворове можно было сказать, что в нём всегда жило одновременно и инстинктивное и вполне сознательное отталкивание от столь модного в тогдашней Европе "фридерицианства", и, подобно многим другим мнимо беспечным прибауткам Суворова, его слова о том, что он не пруссак, а природный русак, имели вполне определённый, весьма серьёзный смысл. Полководческий гений Суворова развивался самобытно, и он создал свою "науку побеждать". Не Фридриху II, которого, по его собственному признанию, после семи лет тяжкой войны только совсем непредвиденный случай (смерть Елизаветы) спас от полной гибели, было учить русских полководцев науке побеждать.
      Казалось бы, поскольку конечный военный успех служит обыкновенно наиболее существенным и убедительным мерилом целесообразности распоряжений и одарённости полководца, высокий талант Кутузова должен был быть признан и врагами и друзьями его. Он и был признан, и всякий раз, когда нужно было выйти из трудного положения, к Кутузову обращались. Нехотя, скрепя сердце делал это и царь. Но справедливой оценки своих стратегических достижений и подробного анализа их характерных черт Кутузов ни от современников, ни от ближайших поколений так и не дождался. Даже Суворову судьба не дала выявить свой гений так полно, как выявил свой гений Кутузов, которому пришлось и командовать громадными армиями, разбросанными на больших пространствах, и вести войны, от которых зависели честь и спасение государственной независимости России, и стать "вождем спасения", как назвал его Жуковский в своей "Бородинской годовщине".
      С каким умилением немецкие военные историки описывают в качестве счастливого открытия проведение Гельмутом Мольтке принципа, гласящего, что войска должны двигаться отдельно друг от друга, а на врага ударить сразу, всем вместе: getrennt marschieren, - vereint schlagen! И ведь никто из них не пожелал вспомнить, что первым стратегом нового времени, за полстолетия до Мольтке, систематически проводившим этот принцип с полным успехом, был именно Кутузов, у которого не только в турецком походе 1811 г., но и в России в 1812 г. и даже в Пруссии и Саксонии в 1813 г. маршировали не армиями и не корпусами, а полками и временами чуть ли не ротами, что облегчало и снабжение их, и заботливое наблюдение за ними, и подготовку их к боевым столкновениям с неприятелем. А в решительный момент происходило нужное для удара соединение. Кутузов придавал большое значение редутам и вообще инженерной подготовке намечаемого поля битвы, и прежде всего это нужно сказать о Бородине. В данном случае Кутузов как бы следовал заветам Петра I.
      Задолго до известного предостережения Наполеона, которое несколько раз давалось им в назидание его маршалам и генералам ("Помните, когда вы обходите неприятеля, что он в это самое время может обойти вас"), Кутузов вполне самостоятельно держался этого взгляда и извлёк из этого стратегического правила все нужные последствия. Наполеон имел случай убедиться, что Кутузов вообще в совершенстве постиг всю премудрость, касающуюся охраны армии от обхода, когда Кутузов через семь дней после занятия французами Москвы благополучно вошёл в Красную Пахру, а затем двинулся к Тарутину и уже к 20 сентября был в Тарутине, в полной безопасности от обхода. И не только сам Наполеон, но и его историки, как французские, так и немецкие, никогда не узнали, что значение стратегического обхода и борьба против него продуманы Кутузовым давным-давно, задолго до гениального флангового марша в Красную Пахру и оттуда в Тарутино. Глубоко проникновенный выбор Кутузовым бородинской позиции на возможно далёком расстоянии от Москвы обеспечил успех этого марша и лишил Мюрата с авангардом, да и всю армию Наполеона возможности совершить обход кутузовских войск.
      Одной из наиболее характерных особенностей Кутузова, как полководца, была всегдашняя забота, во-первых, о резервах и, во-вторых, об организации и обеспечении снабжения армии всем необходимым. Он старался по возможности не отрываться далеко ни от резервов, ни от обоза, хотя это, естественно, замедляло движение армии, и на примере Наполеона он видел, что никакие успехи, которые может сулить быстрое продвижение армии, не могут вознаградить за роковые последствия оторванности от резервов и от средств снабжения. Разговаривая в ноябре 1812 г., после сражений у Красного, с военнопленным офицером де Пюибюском, Кутузов категорически утверждал, что Наполеон погубил свою армию тем, что не остановился в августе 1812 г. в Смоленске. Конечно, это не значит, что Наполеон не потерпел бы дальше окончательного поражения, но оно не было бы таким уничтожающим. Такова, очевидно, мысль фельдмаршала.
      И здесь же отметим, к слову, ещё одну счастливую особенность ума Кутузова: он превосходно понимал основные свойства интеллекта и характера своего противника, назывался ли этот противник Мулла-пашой Виддинским, или Измаил-беем, или верховным визирем, или Мюратом, или Наполеоном. Только что сказав де Пюибюску, что Наполеон погубил себя, не оставшись в Смоленске, Кутузов столь же решительно прибавил, что ожидать от Наполеона, чтобы он (в августе) остановился в Смоленске, - значит не знать Наполеона: "Всё, что требует времени, осмотрительности и забот о деталях, не может иметь места в его намерениях"45.
      В том-то и дело, что светлый, не предвзятый, проницательный взгляд Кутузова очень хорошо постигал и сильные и слабые стороны противника, а Наполеон не только недооценивал, но и решительно не понимал разносторонних и громадных умственных ресурсов и замечательных политических и стратегических дарований старого фельдмаршала. Войну Наполеона, предпринятую против России, Кутузов считал какой-то дикой странностью, своего рода безумием. Эти слова победоносного фельдмаршала в ноябре 1812 г. должны были прозвучать как роковой приговор в ушах французского офицера, потому что Кутузов прибавлял: "Вы уже не можете более противопоставить мне ни кавалерию, ни артиллерию"46.
      Одна из самых могучих и самых счастливых особенностей интеллекта Кутузова заключалась в том, что никогда он не был и не ощущал себя только полководцем, дающим сражения, или только дипломатом, ведущим переговоры, или только государственным человеком - правителем и устроителем большого края. Помогая Суворову и Потёмкину в Крыму в 80-х годах XVIII в., он сегодня воюет с татарскими партиями, завтра ведёт с ними переговоры, послезавтра административно устраивает территорию, последовательно переходящую под власть России, а потом, когда это оказывается нужным, опять обращается к мечу и опять к дипломатии. Когда в порядке опалы в октябре 1806 г. его назначают киевским военным губернатором или на такую же должность в Литву в июле 1809 г., то он, вводя упорядоченную администрацию, преследуя злоупотребления, в то же время успешно и умело и в Киеве и в Вильне считается с национальными стремлениями и обезвреживает планы Наполеона вызвать восстания или брожения в польском и литовском населении, с полным успехом пуская для этого в ход всю тонкость своего ума и дипломатические свои таланты, потому что ни в тильзитские, ни в эрфуртские дружеские излияния обоих императоров он не верит и знает, какая угроза висит над русскими западными губерниями и Литвой со стороны наполеоновского герцогства Варшавского и как ловки тайные агенты Наполеона в Литве, подсылаемые из Парижа и из Варшавы. Когда он получает очень замысловатое поручение - ликвидировать многолетние ошибки и всякие вольные и невольные неудачи слабых и неспособных своих предшественников и закончить больше пяти лет длившуюся турецкую войну, то здесь всякий осведомлённый и беспристрастный человек не знает, кому больше удивляться - гениальному полководцу, искуснейшим манёвром то на левом, то на правом берегу Дуная надломившему, а потом разгромившему турецкую армию под Рущуком и после Рущука, или же несравненному виртуозу дипломатического искусства, который сослужил России такую службу Бухарестским миром.
      Эта разносторонность ума и дарований позволяла Кутузову выискивать такие неожиданные средства, прибегать к таким ресурсам и достигать таких результатов, которые другим не приходили и в голову. Предупредить войну, пока она ещё только угрожает, или поскорее её окончить, если есть хоть какая-нибудь возможность достигнуть желаемых результатов мирными переговорами, - вот черта, очень характерная для Кутузова.
      К чему, собственно, если не считать нескольких второстепенных политических и коммерческих успехов, сводилось основное достижение кутузовской миссии в Константинополе в 1793 - 1794 годах? К тому, что турки убедились не только в ненужности, но и в опасности для них политической дружбы с Францией. Этим была предупреждена и, во всяком случае, надолго отсрочена война и ликвидировалось неспокойное положение на Чёрном море. Такую же трудную и очень в тот момент нужную роль сыграл Кутузов и во время своего внезапного командирования Павлом I в 1798 г. в Берлин в качестве чрезвычайного посла. Русское правительство крайне недовольно было сепаратным миром Пруссии с Францией, заключённым в Базеле в 1795 году. Но Кутузов понял свою миссию так, что выгодней не углублять, а, скорее, ликвидировать это чувство раздражения и неудовольствия. Это ему вполне удалось, и опасное в тот момент охлаждение было ликвидировано без вреда.
      Только что нами было отмечено, что Кутузов там, где это было возможно без ущерба для интересов и для чести России, стремился не только предупреждать, но по возможности и сокращать военные действия и достигать намеченных результатов, уже не прибегая к силе оружия. Воюя ли с Турцией или с Францией, Кутузов не переставал думать о том, нельзя ли для сокращения войны использовать внутреннее положение страны противника. Необыкновенно показательна в этом смысле беседа Кутузова с уже упомянутым пленным французским офицером де Пюибюском о том, возможно ли ждать в самой Франции решительного выступления против Наполеона, которое сломило бы его власть и, во всяком случае, лишило бы его возможности продолжать войну.
      Передавая в точности (в диалогической форме) эту беседу с Кутузовым, шедшую на французском языке, де Пюибюск отмечает, что фельдмаршал дважды затрагивал вопрос о возможной будущей роли "охранительного сената" в борьбе против бесконечного самовластия императора и против новых и новых рекрутских наборов. Тут словца "le senat conservateur" следует переводить не "консервативный", а "охранительный" сенат, то есть охраняющий конституцию. Кутузов знал, что это официальный титул сената, учреждённого Наполеоном. Этот сенат состоял из назначаемых фактически императором подобострастных чиновников, да и "конституция", которую они были призваны "охранять", заключалась лишь в юридическом оформлении бесконтрольной власти самодержца.
      Очень поучительно отметить, что Кутузов в ноябре 1812 г. на полях битвы под Красным уже думал о низвержении власти Наполеона во Франции как о единственно возможном и желательном исходе войны. Он вовсе не считал таким исходом одно лишь изгнание агрессора из России. Кутузов только допытывался у своего собеседника, есть ли какая-нибудь надежда, что сенат отважится на такое революционное выступление, пока оно ещё сопряжено с риском жизни для сенаторов, то есть, другими словами, пока ещё русская армия не вошла в Париж. Де Пюибюск мог ответить на этот вопрос лишь отрицательно.
      Замечательно, что Кутузов, широко осведомлённый в европейских делах политик и дипломат, совершенно правильно предугадал, что без формального, по крайней мере, вмешательства сената дело низвержения владычества Наполеона не обойдётся.
      Формальное низложение династии Бонапартов и было совершено именно через посредство этого самого "охранительного сената". В апреле 1814 г. - но, конечно, только когда русские вошли в Париж - покорный сенат под водительством Талейрана сейчас же поспешил беспрекословно исполнить волю победителей. Предсказавший и как бы подсказавший это сенату ещё в ноябре 1812 г. на кровавых полях Красного и так много сделавший для достижения этого результата старый русский полководец уже лежал тогда в могиле.
      Не мудрствуя лукаво, скромный, очень несчастный, производящий впечатление безусловно правдивого человека, французский офицер де Пюибюск передаёт слова Кутузова в первом лице, и в примечании мы даём, таким образом, подлинную французскую речь Кутузова, а здесь, в тексте, лишь русский перевод. "Он (Кутузов) спросил у меня: "В случае, если Наполеон ускользнёт на Березине, настолько ли преданна ему Франция, чтобы ещё предоставлять ему свою кровь и свои богатства? Будет ли благоприятствовать сенат новым наборам и покажет ли он себя более привязанным к Наполеону, чем к интересам нации?.." После того как вопрос, относящийся к сенату, был мне задан повторно, его превосходительство (Кутузов) прибавил: "Бели я не ошибаюсь, охранительный сенат должен бдить над правами и интересами французской нации. Могу ли я игнорировать то, что вы мне только что сказали о её нежелании способствовать честолюбивым проектам, которые лишь увеличивают народные бедствия? Ведь одна из самых прекрасных функций, которые человек обязан выполнить, и составляет обязанность ваших сенаторов? Как вы думаете, какое положение они займут, если Наполеон сможет возвратиться в Париж?"47. Приведя эти слова русского фельдмаршала, де Пюибюск с грустью вспоминает, что надежда на гражданское мужество сенаторов не оправдалась и что, когда Наполеон вернулся из России в Париж, сенат сейчас же утвердил производство нового набора, который и дал Наполеону 350 тысяч рекрутов.
      На этот раз никакие попытки ускорить победоносное окончание войны организацией внутреннего переворота во Франции, как бы это ни было желательно, даже и не предпринимались Кутузовым. Он понимал это, конечно, и до разговора с названным военнопленным французом. Приходилось вести борьбу до конца чисто военными средствами, чего бы это ни стоило. Судя по многим признакам, умирая в Бунцлау 16 (28) апреля 1813 г., Кутузов не очень многого ждал от прусского короля, от двусмысленной, предательской, виляющей политики Меттерниха, от грубо своекорыстной, изменнической тактики британского кабинета. Наконец, при глубине своего политического ума и широте кругозора он, имевший возможность изучить всю пустоту, тупость, упрямство и невежество французской аристократической эмиграции ещё по образчикам вроде Карла Артуа, прикармливаемого при дворе Екатерины, не мог не предвидеть, до какой степени эти господа, бредившие воскрешением феодализма, своей нелепой программой отталкивают от себя народную массу во Франции и тем самым против своей воли укрепляют положение грозного военного диктатора, продолжавшего отчаянную, кровавую борьбу. Все эти внешние и внутренние обстоятельства, проявившиеся во всей своей силе уже после смерти великого фельдмаршала, безмерно затянули борьбу, залили потоками крови поля Германии, Франции, Бельгии, и окончательное низвержение Наполеона с императорского престола произошло только после его нового царствования (Сто дней) и после кровавого побоища под Ватерлоо 18 июня 1815 г., то есть через три года без двух с половиной месяцев после Бородина. Агония наполеоновской империи затянулась, но смертельный удар этой империи, после которого уже полного выздоровления быть не могло, был нанесён ей на Бородинском поле, и слава единственного истинного победителя, сокрушившего всеевропейского завоевателя, навсегда осталась за Кутузовым.
      Именно на Бородинском поле непобедимый до той поры агрессор начал тот путь, который привёл его на остров св. Елены.
      Под Бородином русский народ, старый русский великан, нанёс дерзкому захватчику сокрушительный удар, и он упал в дальнем море на неведомый гранит: поэтическая аллегория, связавшая великую русскую победу с конечной гибелью завоевателя, в точности соответствует исторической действительности.
      ***
      Бессмертная слава Кутузова создалась из нескольких элементов, которые редко встречаются в таком гармоническом соединении в одной индивидуальности и редко когда проявляются с такой яркостью на всемирно-исторической арене.
      Кутузов-полководец по глубине своих стратегических замыслов, по смелости и оригинальности своих дерзаний и по громадности своих достижений является, конечно, первоклассной величиной в ряду замечательнейших полководцев мировой истории.
      Разумеется, и его противниками во главе с царём было сделано всё, чтобы сначала ему мешать, а затем по мере сил принижать и замалчивать его. Конечно, за границей эта политика замалчивания практиковалась относительно стратегических достижений Кутузова ещё больше и ещё бессовестнее, чем, например, относительно Петра или Суворова. Лучший военный теоретик Запада в середине XVIII в., Мориц Саксонский, восторгался оригинальностью и гениальностью идеи редутов на поле Полтавской битвы и называл Петра великим стратегом. Его книга "Военные мечтания" ("Reveries militaires") была переведена на все языки, читалась и цитировалась, но "забывали" цитировать только то, что говорилось о полтавских полевых редутах. О Суворове говорилось всё что угодно, кроме того, что он был замечательнейшим стратегом, а не просто храбрым рубакой.
      Кутузов не избег общей участи. О Бородине говорилось, как о "победе" Наполеона, а о замысле и, главное, о выполнении плана контрнаступления Кутузова не говорилось ровно ничего, так же как из истории 1805 г. выбрасывался и жестокий разгром корпуса Мортье Кутузовым и замысел (и полная удача) задержки громадной наполеоновской армии сравнительно ничтожными силами командированного Кутузовым Багратиона, так же как игнорировалась выигранная Кутузовым в 1811 -1812 гг. трудная турецкая война. Игнорировался и поход 1813 г., причём Кутузова усердно замалчивали именно немецкие историки, хотя вплоть до смерти Кутузова, то есть в течение первых четырёх месяцев 1813 г., кутузовская армия выбрасывала вон французов из немецких городов, где они ещё держались.
      Кутузов-дипломат замалчивался ещё усерднее и успешнее, чем Кутузов-стратег. Потёмкину, а не Кутузову приписывались тонкие и сложные негоциации в Крыму, закончившиеся полным успехом. Платон Зубов и Безбородко постарались утаить личную роль Кутузова в Константинополе в 1793 - 1794 гг.; за блистательный, поистине головокружительный по своим достижениям Бухарестский мир 1812 г., освободивший Дунайскую армию для борьбы против Наполеона и спасший от турецкого владычества Бессарабию, Кутузов был "награждён" лишением командования, а вся слава этого мира была приписана Чичагову, который прибыл, когда уже всё было сделано.
      Кутузов-организатор, воссоздавший в Тарутине армию, имел прекрасных помощников - Коновницына, Дохтурова, Милорадовича, впоследствии Тормасова и нескольких других, правда, уступавших им, но всё же преданных, способных, надёжных людей. Но эта менее видная работа была известна и могла быть оценена лишь ближайшими сотрудниками.
      И не помогло врагам кутузовской славы ровно ничего: ни замалчивания, ни клевета! Слава Кутузова с годами не меркла, а сияла всё ярче и ярче. Кутузов-патриот, Кутузов - гениальный слуга России - стал любимцем народа задолго до 1812 года. Сначала ему поверила армия, за армией поверил народ. Любовь и доверие народа к Кутузову и были могучим оплотом в борьбе с противниками.
      В литературе, посвященной истории 1812 г. и, кроме того, в характеристике Кутузова, в свидетельствах русских и иностранных много раз встречаются выражения, могущие сбить читателя с толку и способные представить Кутузова мягким, уступчивым, лукавым царедворцем, не желавшим энергично бороться против царей. Это - сплошь фальшивое, поверхностно составленное и легкомысленно сформулированное мнение. Перчатка у Кутузова была бархатная (да и то далеко не всегда), но рука - железная. Наглые приставания Франца I в 1805 г., чтобы Кутузов положил всю русскую армию для защиты Вены, Кутузов не то что отклонил, а просто не обратил на них ни малейшего внимания. Довольно нелепый план Александра в 1811 г. (о нападении на Константинополь) ни в малой степени не удостоился со стороны Кутузова серьёзного рассмотрения. В 1812 г., после Бородина, он ничуть не смутился раздражительными укорами царя, эти укоры могли его оскорбить, но никак не повлияли на его зрело обдуманные действия. И если под Аустерлицем ему не удалось, несмотря на все усилия, побороть губительное, наглое, невежественное упорство Александра, то исключительно потому, что царь уже не советовался с ним ни вечером 1 декабря 1805 г., ни на рассвете 2 декабря, а просто стал отдавать приказания через Петра Долгорукова и других прихвостней.
      Корифей военного искусства, первоклассный дипломат, замечательный государственный деятель - Кутузов прежде всего был русским патриотом. Там, где речь шла о России и её военной чести, о русском народе и его спасении, - там Кутузов был всегда несокрушимо твёрд и умел поставить на своём. Умел даже резко и публично оборвать царя, как он это сделал с Александром перед очищением Праценских высот в день Аустерлица. Оттого-то царь и придворные, военные и штатские блюдолизы, как русские, так и иностранные, и ненавидели старого фельдмаршала и боялись его. Их вражда к нему особенно усиливалась, потому что они прекрасно знали, что в трудную минуту всё-таки придётся идти на поклон к этому хилому старику с выбитым глазом и молить его о спасении и что позвать его заставит русский народ. "Иди, спасай! -Ты встал и спас", - народ обратился к Кутузову с этими словами задолго до Пушкина.
      Все лучшие, бесценные черты русского национального характера отличают натуру этой необыкновенной личности, вплоть до редкой способности человечно, даже жалостливо относиться к поверженному врагу, признавать и уважать во враге храбрость и другие воинские качества.
      Его любовь к России обостряла в нём естественную подозрительность к иностранцам, как только он замечал в них стремление использовать Россию в своих интересах. А его громадный и проницательный ум быстро открывал перед ним самые сокровенные тайны сложной дипломатической лжи и интриги. Оттого-то его и не терпели Вильсон и британский кабинет, и клевреты Меттерниха, и император Франц, и прусский король Фридрих-Вильгельм III, с отчаяния хотевший даже подкупить Кутузова предложением богатого подарка - большого поместья.
      Кутузов жил для России и служил России, но дождался вполне достойного его бессмертных заслуг признания его национальным героем только в сталинские дни, в наши времена низвержения и уничтожения гнуснейшего из всех агрессоров, когда-либо нападавших на русский народ и на народы, входящие в великий Советский Союз.
      Примечания
      1. См. ответ тов. Сталина на письмо тов. Разина. "Большевик" N 3 за 1947 г., стр. 7 - 8.
      2. Моя старая книга была написана в 1937 г., а подписана к печати 2 июня 1938 года. И по использованным материалам, и по общей концепции военных действий, и по ряду вопросов истории 1812 г. вообще эта книга, написанная 14 лет тому назад, конечно, очень расходится с подготовляемой мною новой работой и в главных выводах и во многих деталях. Об этом я уже сказал в своём "Письме в редакцию журнала "Большевик" (N 19 за 1951 г.). В предлагаемой ныне статье я учёл также ряд замечаний, сделанных редакцией журнала "Большевик" в том же N 19, в статье "От редакции", помещённой вслед за моим письмом в редакцию по поводу статьи С. Кожухова о моей старой книге. В подготовляемой мною книге будет дана также оценка двух вышедших недавно исследований, написанных уже с учётом сталинских указаний о характере войны 1812 года (И. Жилин "Контрнаступление Кутузова в 1812 г." и Л. Бескровный "Отечественная война 1812 года и контрнаступление Кутузова").
      3. "Petit Larousse illustre", p. 1406. Paris. 1909; в издании 1892 г. - стр. 1183.
      4. Г. Дельбрюк. История военного искусства в рамках политической истории. Т. IV, стр. 386. М. 1938.
      5. См. "М. И. Кутузов. Документы". Под редакцией Л. Г. Бескровного. Т. I. М. 1950. Док. N 7. Из реляции главнокомандующего крымской армией генерал-аншефа В. М. Долгорукова Екатерине II о сражении под Алуштой и ранении М. И. Кутузова (28 июля 1774 г.). Лагерь при Сарабузды.
      6. См. там же, N 106. Реляция Г. А. Потёмкина Екатерине II о сражении под Очаковом и ранении М. И. Кутузова (22 августа 1788 г.). Лагерь под Очаковом.
      7. "Фельдмаршал Кутузов". Сборник документов и материалов, стр. 63. док. N 30. Госполитиздат. 1947. Из рапорта А. В. Суворова Г. А. Потёмкину о взятии Измаила 21 декабря 1790 г. (1 января 1791 г.).
      8. "М. И. Кутузов. Документы". Т. I, стр. 226, док. X" 317. М. И. Кутузов - Екатерине II (21 августа 1793 г.).
      9. См. "М. И. Кутузов. Документы". Т. I, стр. XIV.
      10. J. de Maistre. Oeuvres completes. Т. X, p. 22. Ce malheur a eté préparé comme tous les autres par le cabinet d'Autriche. Lyon. 1885.
      11. Н. Петров. Война России с Турцией. Т. III, стр. 381: "Нужно было больше дипломатическое искусство, чтобы внушить Порте недоверие к Наполеону".
      12. См. Louis Madelin. Histoire du Consulat et de I'Empire. Paris. 1940 - 1951.
      13. "Переписка императора Александра I с сестрой, вел. кн. Екатериной Павловной", стр. 87. СПБ. 1910 (французский подлинник).
      14. Ф. Глинка. Письма русского офицера. Ч. IV, стр. 50. М. 1815.
      15. "М. И. Кутузов Из личной переписки". Кутузов - Чичагову 14 августа 1812 г. по дороге в Яжембицы. Журнал "Знамя" N 5 за 1948 г., стр. 96.
      16. А. И. Михайловский-Данилевский. Описание Отечественной войны 1812 г. Ч. 2-я, стр. 191. СПБ. 1843.
      17. И. Сталин. О Великой Отечественной воине Советского Союза, стр. 69. М. 1950.
      18. "Correspondence de Napoleon I-er". T. XXIV, p. 203 - 204. Paris. 1868.
      19. А. И. Михайловский-Данилевский. Указ. соч., стр. 261.
      20. "Архив Академии наук СССР". Бумага Воронцова. Т. VII, стр. 232 - 235.
      21. Государственная публичная библиотека имени Салтыкова-Щедрина. Рукописный отдел. Архив А. А. Майкова. Трощенский - Кутузову. Кобенцы. Декабря 10, 1812 года.
      22. "1812 год". Песни: "Москва в огне" и пр., стр. б-7. М. 1912. Сложена в лагере Кутузова при Тарутине.
      23. Материалы Военно-учёного архива (Главное управление генерального штаба). Отечественная война 1812 года. Т. XVIII, N 20 (письмо к Кутузову) и N 24 (письмо к П. А. Толстому), стр. 25 и 33.
      24. Там же. N 148, стр. 118. Барклай де Толли государю императору. 24 сентября N2. Из Камри.
      25. См. "Фельдмаршал Кутузов. Сборник документов и материалов", стр. 212, М. 160, 15 (27) октября 1812 года. Из журнала военных действий об оставлении войсками Наполеона Москвы и отступлении его от Малоярославца.
      26. См. там же, стр. 219 - 220, N 169. Донесение М. И. Кутузова Александру I о сражении у города Вязьмы. 24 октября (5 ноябри) 1812 года.
      27. Я считаю, что главная, центральная роль в победах Кутузова принадлежала именно регулярной армии, а партизанское движение играло хоть и важную роль, но всё же имело лишь второстепенное значение (см. "Большевик" N 19 за 1951 год). В моей формулировке в старой книге была неясность, заставившая думать, что я приписываю главную роль не регулярной армии, а партизанам.
      28. Государственная публичная библиотека имени Салтыкова-Щедрина. Рукописный отдел. Смоленск, 7 ноября 1812 г. (из перехваченных казаками бумаг).
      29. Ср. Е. Тарле. Нашествие Наполеона на Россию, стр. 233. Издание 1943 г.
      30. См. "Фельдмаршал Кутузов. Сборник документов и материалов". N 166, стр. 216 - 217. Предписание М. И. Кутузова Витгенштейну следовать к Днепру (22 октября (3 ноября) 1812 г.); N 167, стр. 217 - 218. Предписание М. И. Кутузова П. В. Чичагову об отправлении части его войск на Борисов (23 октября (4 ноября) 1812 года).
      31. Там же, NN 184 и 185, стр. 238 и 239. Письма к Витгенштейну и Чичагову.
      32. См. там же, NN 187 и 188, стр. 241 и 242.
      33. См. также Е. Тарле. Послесловие в книге: Л. Г. Бескровный. Отечественная война 1812 года и контрнаступление Кутузова. М. 1951.
      34. См. "Фельдмаршал Кутузов. Сборник документов и материалов", N 191, стр. 245. Предписание М. И. Кутузова П. В. Чичагову о порядке прохождения войск через Вильно (27 ноября (9 декабря).
      35. См. там же, N 199, стр. 251. Предписание Кутузова Витгенштейну (11 (23) декабря 1812 г.).
      36. Ср. моё исследование "Континентальная блокада", стр. 680 - 695, а также 464 - 505. СПБ. 1913.
      37. Рукописный отдел Государственной публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина. Военное министерство. Канцелярия министерства, отд. I, 3-й стол, N 103. Дело о печатании книги Р. Вильсона.
      38. Государственная публичная библиотека имени Салтыкова-Щедрина. Рукописный отдел. Кутузов к Винценгероде. Калиш, 24 марта 1813 года. Письмо на французском языке.
      39. "Военные русские песни", стр. 60 и 16 - 17. М. 1879.
      40. Ср. "Русский биографический словарь". Т. 9, стр. 690. Издан под наблюдением А. А. Половцева. СПБ. 1903.
      41. Н. Дубровин. Отечественная война в письмах современников. 1812 - 1815. Приложение к XIII тому "Записок" Академии наук, N 1. СПБ. 1882, стр. 469, N 346. Князь М. К. Кутузов Л. И. Кутузову 28 марта 1813 года. На дороге к Дрездену.
      42. См. И. Сталин. О Великой Отечественной войне Советского Союза, стр. 40.
      43. "Боевые и народные песни 1812 - 1815 гг.", стр. 53 - 56. СПБ. 1877.
      44. "Русский архив", 1871, стр. 70 - 71 (втор. отдел); ср. J. de Maistre. Oeuvres completes. Т. I. Correspondance; Т. II, p. 19 - 20: "L'histoire militaire ne presente rien d'egal". Lyon. 1885.
      45. Lettres sur la guerre de Russie 1812... par L. V. de Puibusque. A Paris, 1817, p. 171. Слова Кутузова: "Tout ce qui demande du temps, de menagements et des soins de detail ne peut trouver place dans ses desseins".
      46. Там же, стр. 165: "En partant de Smolensk, vous ne pouviez plus m'opposer ni cavalerie, ni artillerie". Кутузов тут имеет в виду Смоленск, в ноябре 1812 г., конечно.
      47. "Si je ne me trompe, le Senat Conservateur doit veiller aux droits et aux interets de la nation frangaise? Je ne peux ignorer tout ce que vous venez de me dire, de sa repugnance a servir des projets ambitieux qui ne font qu'augmenter la misere publique? C'est une des plus belles fonctions que l'homme puisse avoir a remplir que celle de vos senateurs? Quel part croyez vous qu'ils prennent si Napoleon peut revenir a Paris?" (Lettres sur la guerre de Russie 1812... par. L. V. dу Puibusque. A Paris, 1817, p. 116).
    • Краснобаев Б. И. Глава двух академий
      By Saygo
      Краснобаев Б. И. Глава двух академий // Вопросы истории. - 1971. - № 12. - 84-98.
      Километрах в 20 от Серпухова, на берегу извилистой Протвы, раскинулось старинное село Троицкое; Вокруг типичный среднерусский пейзаж: невысокие, пологие холмы, поля, перелески. Уже издали можно увидеть обветшалую церковь, а подойдя ближе, руины белокаменных ворот и липовую аллею, которая приводит к высокому обелиску у выезда из села... В своем имении Троицком любила бывать Екатерина Романовна Дашкова. Но однажды она приехала сюда не по своей воле. Павел I сослал ее сюда "вспоминать о 1762 годе". Здесь она провела свои последние годы, здесь написала "Записки" о себе и о своем времени. Здесь она умерла в 1810 году. Троицкое входит сейчас в совхоз "Большевик". Сегодняшняя жизнь непохожа на ту, что отшумела более 160 лет назад. А с той, давней жизнью имя Дашковой связано неразрывно. Стоит вспомнить его - и возникают многочисленные и разнообразные ассоциации: дворцовый переворот 28 июня 1762 г., блестящий и, по словам Д. И. Фонвизина, "неисцельно больной" екатерининский двор, просветители и ученые Дидро, Вольтер, Франклин, Рейналь, Адам Смит, Петербургская Академия наук, Российская академия... Дашкова участвовала в дворцовых заговорах, была статс-дамой, издавала журналы, писала стихи, пьесы, статьи, музыку. Была первой и единственной в свое время в России женщиной, занимавшей государственный пост, - возглавляла две академии. Дашкова объездила почти всю Европу, встречалась со многими выдающимися людьми своего времени. По рекомендации Франклина ее приняли в члены Филадельфийского философского общества. Была она и расчетливой помещицей.
      Жизнь Дашковой необычайна даже для XVIII в., хотя век изобиловал своеобразными жизненными судьбами. И вместе с тем эта жизнь очень характерна для тех лет. Уяснить, что за человек была Дашкова, под влиянием каких обстоятельств сложилась она как личность, какими побуждениями руководствовалась, значит понять кое-что существенное и в том сложном, полном противоречий времени, в которое она жила. В результате беспокойной ее жизни отложился разнообразный и обильный документальный материал. Он дает возможность заглянуть во внутренний мир человека неблизкой к нам эпохи. Что радовало этого человека и что печалило? Что он считал хорошим, а что дурным? Какой представлялась ему окружающая жизнь, люди, каким видел он самого себя?
      Начнем с того, какой представлялась Дашкова ее современникам. Здесь нас сразу же подстерегает загадка. Современники высказывают о ней мнения, столь не совпадающие, что порой неясно, об одном ли человеке идет речь. "Ее никто не любит, даже дочь", "Она ни с кем не уживется", - это мнение Екатерины II. А Мери Уилмот, прожившая вместе с Дашковой несколько лет под одной крышей, писала: "Моя привязанность к ней ежедневно усиливалась. Вместе с тем возрастало мое удивление к ней, когда я видела, каким уважением пользовалась она у всех, находившихся в сфере ее обширного влияния". Дядя Дашковой канцлер М. И. Воронцов утверждал: "Она, сколько мне кажется, имеет нрав развращенный и тщеславный больше в суетах и в мнимом высоком разуме, в науках и пустоте время свое проводит". По мнению Д. Дидро, "ее воззрения тверды и возвышенны; она отважна; чувствует глубоко; я убежден, что у нее глубокая склонность к честности и достоинству". Вот еще несколько отзывов. Известный мемуарист Массой писал: "Я говорю здесь только о ее смешной скупости: гнусность ее нравственности и ее разврата... завела бы слишком далеко". Секретарь Дашковой Посников был убежден, что "великой... была она человек, имела ум гениальный, европейский". Английский посол в России Д. Маюартней высказал о Дашковой такое суждение: "Эта женщина обладает редкой силой ума, смелостью, превосходящей храбрость любого мужчины, и энергией, способной предпринять задачи самые невозможные"1. Можно еще и еще приводить столь же противоречивые отзывы. Поэтому обратимся к фактам. Они помогут понять и противоречивость самих оценок.
      Е. Р. Дашкова родилась в 1743 году. В том же году родился Г. Р. Державин, годом позже - Н. И. Новиков и Д. И. Фонвизин. Их сверстником был Г. Д. Потемкин. Несколько моложе А. Н. Радищев. Дашкова принадлежала к высшему слою русского дворянства. Род ее отца графа Р. И. Воронцова был знатен. Ее дядя М. И. Воронцов, женатый на двоюродной сестре императрицы Елизаветы, был государственным канцлером. Крестной матерью Екатерины Романовны была императрица Елизавета, а крестным отцом - великий князь, будущий император Петр III. Когда много лет спустя фаворит Екатерины II Ланской упрекнет Дашкову, что в отчетах о поездке Екатерины II в Финляндию "Санкт-петербургские ведомости" упоминали после императрицы только ее имя, он получит высокомерный ответ: "Как ни велика честь обедать с государыней, ...но она меня не удивляет, так как с тех пор, как я вышла из младенческих лет, я ею пользовалась. Покойная императрица Елизавета... бывала у нас в доме каждую неделю, и я часто обедала у нее на коленях, а когда я могла сидеть на стуле, я обедала рядом с ней"2.
      Казалось бы, Дашковой уготован удел обычной светской дамы, как ее родной сестре Елизавете или двоюродной сестре, с которой она вместе воспитывалась в доме дяди (после смерти матери). Воронцовы были людьми для своего времени просвещенными, большое внимание уделяли образованию детей. Но характер и методы воспитания, которые получили братья Дашковой, очень отличались от того, что выпало на долю ей и ее сестрам. Отец выписал для сыновей из Голландии хорошо подобранную библиотеку. Гувернерами у них были французы, однако их учили и русскому языку, знакомили с родной страной. А. Р. Воронцов считал, что благодаря этому они не вынесли из своего детства той "индифферентности, даже презрения к России", которые нередко являлись результатом чисто французского воспитания в русских аристократических семьях. Некоторое время братья учились в пансионе профессора юриспруденции Штраубе. Большое значение для их образования имели поездки по России и Западной Европе. Отец и дядя тщательно наблюдали за учением и воспитанием юношей3.
      Как же воспитывали девушек? Канцлер не жалел денег на учителей для дочери и племянницы. Они получили воспитание, считавшееся в то время превосходным: говорили на четырех языках, причем особенно хорошо владели французским, прекрасно танцевали, умели рисовать. Они даже изъявили желание брать уроки... родного языка. Однако здесь успехи были невелики. Через несколько лет Дашковой пришлось заново учить русский язык, чтобы разговаривать со свекровью и тетками мужа, не знавшими французского. Разумеется, большая роль отводилась изысканным манерам. "Чего ж вам больше?" В свете они слыли как отлично воспитанные девицы. "Но что же было сделано для развития нашего ума и сердца? Ровно ничего"4.
      То, чего не удалось учителям, сделали книги. У канцлера была обширная библиотека (впоследствии один из братьев Дашковой назовет чтение "семейной страстью" Воронцовых)5. Дашкова читает с упоением все дни, а порой и ночи напролет. Недетские книги и недетские размышления привели к раннему развитию. "Глубокая меланхолия, размышления над собой и над близкими мне людьми изменили мой живой, веселый и даже насмешливый ум. Я стала прилежной, серьезной, говорила мало, всегда обдуманно"6. Ее любимые авторы - Бейль, Монтескье, Вольтер, Буало, Гельвеций. Когда ей было 16 лет, ее собственная библиотека насчитывала 900 томов. Покупка "Энциклопедии" доставляет ей больше удовольствия, чем драгоценное ожерелье. Знавшие ее в те годы рассказывают, что она, встречаясь в доме дяди с иностранными послами, с большим вниманием и интересом расспрашивала их о политическом устройстве и обычаях их стран, что она даже якобы "роптала против русского деспотизма и изъявляла желание жить в Голландии, в которой хвалила гражданскую свободу и терпимость вероисповеданий". И еще одна маленькая, но характерная черточка: в то время, когда были во всеобщем употреблении белила и румяна, 15-летняя графиня навсегда отказалась ими пользоваться7. Все это свидетельствует о серьезности и независимости характера, но, может быть, также и о том, что ей чуточку недоставало женственности: недаром ее характер часто сравнивали с мужским. Уже в те годы она поставила перед собой цель: "Собственными силами добиться всего, что было мне доступно"8. Чего именно, она конкретно вряд ли еще и представляла. Это были скорее всего честолюбивые мечтания рано развившегося подростка.
      Однако вскоре произошли события, неожиданно придавшие этим расплывчатым мечтам большую определенность. Зимой 1758 г. она познакомилась с великой княгиней Екатериной, будущей императрицей Екатериной II. "Очарование, исходившее от нее, в особенности когда она хотела привлечь к себе кого-нибудь, было слишком могущественно..., и я навсегда отдала ей свое сердце"9, - писала юная Дашкова. Но она не вполне искренна в этом "навсегда". Отношения и чувства этих двух женщин друг к другу впоследствии были очень не простыми и далеко не душевными. Однако пока что пылкая графиня боготворит Екатерину, которая много старше ее и опытнее. Великая княгиня, искавшая популярности в русском обществе, весьма внимательна к Дашковой10. Дочь сенатора и племянница канцлера - этим обстоятельством Екатерине в ее сложном в то время положении при дворе нельзя было пренебрегать11. В том же 1758 г. Екатерина Романовна вышла замуж за князя М. А. Дашкова.
      После смерти Елизаветы Петровны и воцарения Петра III (декабрь 1761 г.) жизнь Дашковой начинает походить на главу из приключенческого романа. В семье Воронцовых сложилась необычайная ситуация. Одна из сестер - Елизавета - становится фавориткой императора. Тот собирается развестись с женой, Екатериной, и жениться на ней. А Е. Р. Дашкова - ярая сторонница императрицы. У нее зарождается мысль о дворцовом перевороте. И пышным цветом расцветают честолюбивые мечты. Она поверяет свои помыслы Екатерине, ведет с ней долгие разговоры о будущем устройстве страны, о преобразованиях. Что это были за планы, мы не знаем. Может быть, ей грезились "просвещенная монархия", аристократическое ограничение самодержавия в духе взглядов ее дяди по мужу Н. И. Панина, мечтавшего об ограничении самодержавия "непременными законами"? "Каждый благоразумный человек... желает ограниченного монархического правления с уважаемым монархом, который был бы настоящим отцом для своих подданных и внушал бы страх злым людям"12. Вероятно, Дашкова находила тогда общий язык с Екатериной, рассуждая о реформах и усовершенствованиях в соответствии с идеями, почерпнутыми у Монтескье, Гельвеция и других французских писателей. Ближайшее будущее показало, насколько все это было поверхностно и несбыточно. У Дашковой не было, разумеется, ни знания действительного положения страны, ни ее истинных нужд. Но энтузиазма и честолюбия было много. Екатерина вела разговоры с Дашковой, не отказывалась от ее услуг, но откровенна с ней не была. Втайне от нее она готовила заговор, опираясь на гвардейских офицеров братьев Орловых и других лиц.
      И вот наступил день дворцового переворота - пятого за 35 лет. Переворот 28 июня 1762 г. - это "звездный час" Дашковой, взлет и крутое падение с придуманных высот, крушение ее честолюбивых мечтаний. "Такие драматические напряженные, такие знаменательные мгновения, когда поворот событий, от которого зависит не только настоящее, но и будущее, совершается в один день, в один час или даже в одну минуту, редки в жизни человека и редки в ходе истории"13. В этот день кончилась юность Дашковой; она вступила в свой зрелый возраст. В 1762 г. ей было 19 лет...
      Переворот, приведший Екатерину II к власти, был так же легок, как "до смешного легки" были все дворцовые перевороты14. Но в случае неудачи заговорщиков ждали пытки и казнь. Екатерине II Петр III грозил разводом и монастырем. Для Орловых ставка в этой игре была слишком заманчива. Но какие чувства двигали Дашковой? Она считала, что Петр III ведет страну если не к гибели, то к падению национального достоинства и государственного престижа России... В июне обстановка в столичных гвардейских кругах все более накаляется. Ходят слухи о готовящемся бунте. Дашкова развивает бурную деятельность. Она вербует сторонников, старается вовлечь в заговор Н. И. Панина - воспитателя наследника. Она была "поглощена выработкой своего плана и чтением всех книг, трактовавших о революциях в различных частях света". Однако "теоретическая подготовка" очень мало помогла: переворот был подготовлен плохо, слишком много произошло случайных событий, которые не погубили замысла только потому, что Петр III повел дело еще хуже. Но главное, что решило исход переворота, - это непопулярность Петра в гвардейских полках.
      27 июня был арестован один из участников заговора. Все пришло в движение. Орловы устремились в Петергоф за Екатериной. Утром она уже была в Петербурге. Дашкова провела ночь накануне переворота без сна: портной не приготовил к сроку мужской костюм, и ей пришлось остаться дома и бездействовать. В 6 часов она поехала в Зимний дворец. Площадь перед дворцом была запружена народом. Дашкова вышла из кареты, чтобы пробраться через толпу. Ее узнали солдаты и офицеры, подхватили на руки, понесли через площадь. "Меня называли самыми лестными именами, обращались ко мне с умиленными, трогательными словами и провожали меня благословениями и пожеланиями счастья"15. Через несколько часов императрица и Дашкова, переодевшись во взятые у двух офицеров гвардейские мундиры, сели на коней и во главе войск двинулись на Петергоф, где находился Петр III. Сражаться не пришлось. Царь оказался изолированным и отрекся от престола.
      С каким удовольствием через десятки лет Дашкова вспоминала: "Я выразилась очень резко насчет дерзости его (Орлова. - Б. К.) братьев, медливших с выполнением моих приказаний"; "Я поставила снаружи двух часовых..., приказав им не оставлять поста без моего приказания". Она распоряжается, командует, она предвидит возможные ходы противника, солдаты перед ней благоговеют, сенат встает, приветствуя ее16. Но уже вечером 28 июня она поняла, что обманута, что преувеличила и свой "триумф", и свое значение для Екатерины II. А ведь она наивно надеялась, что будет чуть ли не править вместе с императрицей, во всяком случае, станет первым лицом при ней.
      А произошло все буднично и просто. Сначала Дашкова увидела в одной из комнат дворца, как Г. Орлов, лежа на канапе (он ушиб ногу), вскрывает пакеты, присланные из совета, на что он не имел никакого права. Потом императрица пригласила ее поужинать. Стол был накрыт на три куверта возле канапе, на котором лежал Орлов. За ужином Дашкова окончательно убедилась, что влиянием на императрицу будет пользоваться Орлов. Оказалось, что Екатерина II была неискренна и действовала за ее спиной. У Дашковой, по словам Г. Р. Державина, был "вспыльчивый или лучше сумасшедший нрав"17. Ненависть к Орловым вспыхнула, чтобы никогда больше не угаснуть. Началась борьба за первое место, за влияние на императрицу. Так будет и впредь. Дашкова всегда будет враждовать с фаворитами императрицы. В абсолютистском государстве политический деятель может быть первым только после монарха и только через монарха: благодаря его "милости" или благодаря своему влиянию на него. "Княгиня Дашкова была честолюбивая женщина, добивалась первого места при государыне, даже желала заседать в совете"18, - по отзыву Державина. Она считала, что дружба с Екатериной, их совместные планы и мечты, а главное, ее участие в перевороте дают ей на это право.
      Но была ли роль Дашковой в перевороте действительно столь значительной, как ей самой казалось? Вскоре после захвата престола Екатерина II в письме Ст. Понятовскому, описывая перипетии переворота, отрицала какое бы то ни было значение Дашковой в его успехе. До нее дошли слухи о письме И. И. Шувалова к Вольтеру, где заслуга переворота приписывалась "девятнадцатилетней женщине". Екатерина просит Понятовского "вывести из заблуждения этого великого писателя, все совершило под моим руководством"19. С. М. Соловьев замечает, что хотя это, в сущности, справедливо, но для полноты следовало бы прибавить, что Дашкова проявила необыкновенное усердие и самопожертвование, за что Екатерина сочла обязанностью отличить ее и наградить. В списке наград за участие в перевороте 28 июня имя Дашковой стоит одним из первых, ей назначено 12 тыс. рублей. Кроме того, от 5 августа сохранилась записка Екатерины II: "Выдать княгине Дашковой за ее ко мне и к отечеству отменный заслуги 24000 рублей"20 . Соловьеву не была известна записка Екатерины, в которой та говорит, что Дашкова "с большим умом соединяет и большой смысл", о ее отваге, о том, что именно через нее Екатерина посылала записки Орловым и Пассеку, чтобы те могли "убедить своих друзей в ее согласии"21. Вряд ли стоил бы такого внимания этот сюжет, если бы столкновение с императрицей не оказало решительного влияния на последующую жизнь Дашковой и не обрисовывало так рельефно характеры обеих Екатерин - "великой" и "маленькой". В упомянутом письме Понятовскому Екатерина дает Дашковой такую характеристику: "Правда, что она очень умна, но ум ее испорчен чудовищным тщеславием и сварливым характером"22. А ведь так недавно она писала ей: "Во всей России едва ли отыщется друг, более достойный вас"; "Нельзя не восхищаться вашим характером"23. Еще 28 июня, во время отдыха по пути в Петергоф, обе, "полные восторга", читали проект манифеста и "рассуждали о том, что надо делать..."24. Но теперь речь шла о реальной власти, об охране этой власти от малейшего посягательства на ее авторитет и абсолютность. И сразу рухнули и дружба, и совместные мечты, и чувство благодарности.
      Однако элегические настроения придут к Дашковой потом. Тотчас после переворота она не грустит, а действует. Ее честолюбие разбужено, самолюбие уязвлено. Донесения иностранных послов своим правительствам в течение нескольких лет пестрят сообщениями о заговорах, которые Дашкова якобы устраивает, о настороженном отношении к ней императрицы. "Подозревают, что она возбуждена и поощряет всех недовольных настоящим правительством" (июнь 1763 г.). Панину "нужно будет употребить все свое хладнокровие и влияние на нее, чтобы воздержать ее беспокойный характер в пределах благоразумия" (декабрь 1763 г.). "Будучи лишь 22 лет от роду, она уже участвовала в полдюжине заговоров, первый из них удался, но, не получив заслуженной, по ее мнению, награды, она принялась за новые" (март 1767 г.). Императрица "сильно ее опасается и чрезвычайно вежлива к ней" (ноябрь 1767 г.)25.
      Разумеется, не следует принимать полностью на веру подобные сообщения. "Полдюжина заговоров" - это, конечно, фантастика. Но и нет оснований считать все вздором. До послов доходили слухи, безусловно, имевшие под собой какую-то почву. К тому же есть свидетельства и из иных источников. Через два месяца после переворота канцлер Воронцов в письме к А. Р. Воронцову выражал опасение, чтобы Дашкова "каприсами своими и неумеренным поведением и отзывами столько не прогневила государыню императрицу, чтоб от двора отдалена не была, а чрез то наша фамилия, в ее падении, напрасно порока от публики не имела"26. Но ей грозило нечто большее, чем удаление от двора. По крайней мере Дашкова впоследствии рассказывала Дидро, что избежала ареста только потому, что была сильно больна27. Это было связано с делом четырех офицеров - участников переворота 28 июня, замышлявших убийство Орловых, если императрица не согласится не проводить в исполнение проект о ее браке с Г. Орловым28. Дашкову сочли вдохновительницей этого заговора. И, видимо, не без оснований. Офицеры были сосланы или посажены, а мужу Дашковой Екатерина II послала письмо, в котором, как вспоминала позднее Дашкова, "выражала надежду, что не окажется вынужденной забыть мои заслуги, и потому просит мужа повлиять на меня в том смысле, чтобы я не забывалась, так как до нее дошли слухи, что я осмеливаюсь ей угрожать"29. Связывали имя Дашковой и с заговором поручика Мировича30. Екатерина II расспрашивала Панина и других лиц, не посещал ли Мирович Дашкову. За домом ее была установлена слежка. И в те же самые годы Дашкова получала денежные награждения, была первой статс-дамой, а ее муж успешно делал карьеру.
      Ни о каком, однако, влиянии Дашковой на Екатерину II и на государственные дела теперь не могло быть и речи. Их отношения то ухудшались, то улучшались, но это было чисто внешне. За глаза Екатерина отзывалась о Дашковой или иронически или саркастически. Имело значение и отношение к Дашковой каждого очередного фаворита императрицы. Когда-то крестный отец Дашковой Петр III сказал ей: "Помните, что благоразумнее и безопаснее иметь дело с такими простаками, как мы, чем с великими умами, которые, выжав весь сок из лимона, выбрасывают его вон". Я часто вспоминала эти слова впоследствии"31, - меланхолически замечает Дашкова. "Звездный час" ее прошел. Подъем, напряжение всех ее сил были вызваны не только участием в громадном (как ей казалось) историческом событии, а и ожиданием государственной деятельности, к которой она считала себя способной. И все рухнуло!
      В стремлениях Дашковой было бы несправедливо усматривать лишь честолюбие или даже тщеславие. Она была рождена для государственной деятельности. Ей так естественно было к ней стремиться: все ее ближайшие родственники были или готовились стать государственными деятелями. Сильная натура Дашковой жаждала действия. Она не могла примириться со своим второстепенным положением. Не могла полностью подчинить себя интересам светской жизни и находить в этом счастье: ее запросы были много шире и глубже. Но и порвать с этой жизнью она была не в силах. Однако при абсолютном монархе, как заметил один из современников, "служить, не имея доверенности государя, все равно, что умирать от сухотки"32. Значит, нужно добиваться "милости", прислуживаясь, "отважно жертвуя затылком", как заметит Чацкий о том вельможе, который, по словам Фамусова, "при государыне служил Екатерине". Эта дилемма - служить или прислуживаться - стояла перед многими интеллигентными современниками Дашковой. Так, Антиоха Кантемира не влекут богатства и высокие чины, которые "многие печали наносят и ищущим и тем, что достали". Н. И. Новиков в предисловии к "Трутню", перебирая одну за другой различные виды государственной деятельности, отвергает их как для него не подходящие (например: "Придворный человек всем льстит"). Фонвизиными Стародум "отошел от двора без деревень, без ленты, без чинов, да мое принес домой неповрежденно, мою душу, мою честь, мои правилы". И Кантемир, и Новиков, и Фонвизин нашли свое поприще в служении общественному благу, бросив вызов если не феодально-крепостническому строю, то порожденным им порядкам и морали.
      33. После крушения политических мечтаний на нее обрушиваются несчастья одно за другим: смерть старшего сына, мужа, собственные болезни, масса долгов, разоренное имение, двое больных детей. А она едва еще перешагнула через 20-летний возраст. В 1770 г. Дашкова уезжает за границу. Естественно ожидать, что молодая женщина после всего пережитого отправляется за границу "рассеяться". Как первой статс-даме русского двора ей были открыты двери самых знатных домов и королевских дворцов. Но Дашкову мало привлекают светские удовольствия. Цель ее поездки - "осмотреть разные города и остановиться на том из них, где я могла бы воспитать детей"34. В годы, предшествовавшие заграничным поездкам, Дашкова была занята не только заговорами. Она много и серьезно читала. В 1763 г. ею был основан в Москве (во время пребывания там двора по случаю коронации) ежемесячный литературно-философский журнал "Невинное упражнение" (редактор - И. Ф. Богданович). Здесь она опубликовала свои переводы из Вольтера ("Некоторые примечания из Опыта о епическом стихотворстве"), Гельвеция ("О источнике страстей")35, "изрядные стихи"36. Посетив за два года Германию, Францию, Голландию, Англию и другие страны, она вернулась в Россию, а через несколько лет вновь отправилась за рубеж, чтобы лично руководить образованием своих детей. В Париже Дашкова часто встречалась с Дидро. Ему мы обязаны одной из самых объективных характеристик Екатерины Романовны. "Характер ее серьезный... она не говорит всего, что знает и думает, но то, что она говорит, она говорит просто, сильно и правдиво". Дидро пишет далее: "Ее душа уязвлена несчастиями... ее взгляды тверды и возвышенны; она отважна; чувствует глубоко... Она решительна и в ненависти и в дружбе".
      Дидро описывает ее внешность: "Дашкова отнюдь не красавица. Она небольшого роста; у нее большой и высокий лоб, полные, пухлые щеки, глаза среднего размера, брови и волосы черные, нос приплюснутый, большой рот, толстые губы, зубы испорченные, шея круглая и прямая... Живость движений; отсутствие изящества, никакого благородства, много приветливости; соединение всех этих черт образует ее физиономию... Печали состарили ее и совсем подорвали здоровье"37. Хотя ей было тогда 27 лет, Дидро она показалась сорокалетней. Этот словесный портрет очень соответствует известному гравированному портрету работы Г. И. Скородумова (1777 г.). Дидро отмечает большую любознательность Дашковой. Она целые дни проводила в осмотре замечательных зданий, статуй, картин и мануфактур. Вечерами к ней приходил Дидро, и она подолгу расспрашивала его о французских законах, политике, образе жизни, о науках и литературе.
      Однажды, пишет Дашкова, "разговор коснулся рабства наших крестьян". Тема эта неизбежно должна была возникнуть в их беседах. Для Дидро как просветителя была характерна "искренняя вера в то, что отмена крепостного права и его остатков принесет с собой общее благосостояние и искреннее желание содействовать этому"38. Его же собеседница приехала из России, где крестьянский вопрос был открыто поставлен всего несколько лет назад и где назревала Крестьянская война39. Взгляды Дидро и Дашковой оказались противоположными. Дашкова решительно отрицала необходимость и возможность уничтожения зависимости крестьян от помещиков. Доводы ее лишены хотя бы тени оригинальности. "Когда низшие классы моих соотечественников будут просвещены, тогда они будут достойны свободы"; помещики не притесняют крестьян, ибо "благосостояние наших крестьян увеличивает и наши доходы"; "дворяне служат посредниками между крестьянами и казной, и в их интересах защищать их от алчности губернаторов и воевод"40. Те же или схожие доводы приводили все просвещенные защитники крепостного рабства. Почти дословно то же говорил, например, М. М. Щербатов в Уложенной комиссии: "Крестьяне защищены своими господами, которые о хорошем состоянии их пекутся"; "единое сие имя свободы во всех непросвещенных людях не произведет ли умствования неподданства"41.
      Дашкова высказала Дидро любопытную мысль: "Если бы самодержец, разбивая несколько звеньев, связывающих крестьянина с помещиками, одновременно разбил бы звенья, приковывающие помещика к воле самодержавных государей, я с радостью и хоть бы кровью подписалась бы под этой мерой"42. Чем не "теория закрепощения сословий"! Дашкова считала крепостничество необходимым и справедливым. Но она была по-своему озабочена тем, чтобы не прослыть жестокой крепостницей. В кругу просвещенных дворян жестокость по отношению к крестьянам морально осуждалась. "У меня душа не деспотична", - говорила она Дидро. В "Записках" она постоянно подчеркивала, что ее крестьяне на легком оброке, что они "счастливы и богаты". Нет оснований сомневаться, что Дашкова была "хорошая помещица" и своих крестьян не разоряла. А о подлинном характере ее отношений с крестьянами как нельзя лучше говорит содержание письма, направленного ею крестьянам одного из ее сел: "Впредь же своими глупыми и неосновательными отписками меня не беспокоить, ибо уже сей вздор наскучил... А дабы вам впредь не делали никаких притеснений и обид, равно как о защите вас, я буду писать губернатору... А выбрать вам в старосты такового всем миром, чтоб мог вести строго, и богатым не мирволил, и за непорядок всякого жестоко наказывать"43.
      Главное, ради чего Дашкова прожила долгое время за границей, - образование сына. По словам С. Р. Воронцова, она ему не раз говорила, что может гордиться, воспитав и подготовив человека, который, соединяя недюжинный ум с большими знаниями, не имеет ни одного недостатка, свойственного современному поколению. Прославляя себя, он прославит тем самым свою родину44. Она мечтала, что сыну удастся то, что не удалось ей самой. Однако результаты были плачевными. Дети ее оказались плохо воспитанными. Их поведение и взаимоотношения с матерью - источник "жгучих горестей" последних 25 лет ее жизни. А ведь, казалось бы, она сделала все для наилучшего исполнения своего замысла. В педагогическом эксперименте Дашковой отразились некоторые педагогические утопии того времени. Проблемы воспитания и образования живо интересовали современников Дашковой. Просветители мечтали при помощи новых методов воспитания переустроить общество на разумных, справедливых началах. Вероятно, для Екатерины II и Дашковой, читавших французских просветителей, проблемы воспитания были одной из главных тем бесед в период их дружественных отношений. Известна попытка Екатерины II применить на практике некоторые идеи Локка и Руссо, приспособив их к интересам "просвещенного абсолютизма", то есть выхолостив их антифеодальную направленность. В 1760-е годы один из исполнителей воли Екатерины II И. И. Бецкой осуществлял реформу школьного образования. Ставилась цель путем правильного воспитания и обучения создать "новую породу людей". Достичь этого предполагалось путем изоляции детей в закрытых учебных заведениях от испорченного и развращенного общества. Однако вскоре Екатерина II отказалась от этих утопических планов.
      Попыталась применить некоторые передовые идеи века к воспитанию собственных детей и Дашкова. С этой точки зрения ее воспитательная программа представляет несомненный интерес. Почему Дашкова, подчеркивавшая свой патриотизм, не склонная к модному "чужебесию", не хотела воспитывать детей дома? Она объясняла это так: "Лесть челяди, баловство родных и отсутствие в России образованных людей не позволят мне дать моим детям дома хорошее воспитание и образование"45. Мы видим здесь ту же попытку - изолировать детей от привычной среды. Свой выбор Дашкова остановила на Эдинбургском университете. По словам английского историка-просветителя Гиббона, вкус и философия удалились из дымного и шумного Лондона в шотландскую столицу46. Там жил Адам Смит, в университете преподавали известные ученые У. Робертсон, Д. Блэк, А. Фергюсон.
      Сохранилось письмо Дашковой к ректору Робертсону с развернутым изложением программы обучения и воспитания ее сына47. "Я не столько дорожу его познаниями, сколько характером и нравственностью", - писала она. Эта фраза прямо говорит о времени, когда она была написана. "Корень всему добру и злу - воспитание", преимущество воспитания перед обучением - основополагающая идея педагогической системы Бецкого48. Возвышение сына, продолжает она, должно идти "тем же честным путем, каким шли предки его к своему превосходству. Отвергая и презирая всякое низкое орудие к достижению этой цели, мне необходимо открыть ему прямую и верную дорогу". Дашкова, хотя и несколько позирует здесь, пишет с несомненной искренностью. Она определенно не видела противоречия между этими словами и тем, что ее 13-летний сын уже "некоторым образом вступил" в службу: он с младенчества был записан в гвардию, и ему должны идти чины, о чем мать неустанно хлопочет. Позднее она будет просить фаворитов Екатерины о покровительстве сыну.
      Дашкова не считала, что образование должно закончиться университетским курсом. Она надеялась, что сын углубит познания, путешествуя по разным странам. Для этого ею были разработаны наставления о том, как надо путешествовать, чтобы извлечь наибольшую пользу для образования. В одной из своих статей она писала о том разврате, "которому предаются дети наши, путешествуя без иного намерения, окроме веселия, без разсудка, без нужного примечания, и погружая себя в Париже или Страсбурге только в праздность, роскошь и пороки"49. Все, что советует Дашкова сыну, направлено к подготовке его карьеры, личного успеха в обществе. Но уже тогда русские передовые мыслители выработали более высокие принципы воспитания молодого человека. "Дети наши должны быть образованы счастливыми людьми и полезными гражданами", -писал Н. И. Новиков. В этой фразе заключался переворот во взглядах на цели воспитания, господствовавших в феодальном обществе. Из этого принципа вытекало, во-первых, требование уважать личность ребенка, учитывать его возможности, склонности и желания и, во- вторых, направлять его по пути выполнения гражданского долга и служения отечеству, а не своим эгоистическим целям. Словно непосредственно к Дашковой обращался просветитель: "Остерегайтесь от гордости, обыкновенно свойственной родителям... Часто думают они более о удовлетворении собственному тщеславию, нежели о споспешествовании истинному благу детей своих..., когда они в одно время занимаются многими искусствами и науками, когда они... умеют отвечать на такие вопросы, на решение которых не отважились бы разумные и пожилые люди"50.
      Годы, проведенные в Шотландии, а затем в Ирландии, по признанию Дашковой, были лучшими в ее жизни. Она находилась вдали от раздражающего, ненавистного и вместе с тем манящего екатерининского двора, от его интриг, удушливой атмосферы51. Ее окружает общество интеллигентных, доброжелательных людей, видных ученых. Робертсон, Смит, Фергюсон были частыми гостями в ее доме. Об этих людях Дашкова отзывается с большой теплотой: "Я познакомилась с профессорами университета, людьми, достойными уважения благодаря их уму, знаниям и нравственным качествам. Им были чужды мелкие претензии и зависть, и они жили дружно, как братья, уважая и любя друг друга, чем доставляли возможность пользоваться обществом глубоких, просвещенных людей, согласных между собой; беседа с ними представляет из себя неисчерпаемые источники знания"52. Обратим внимание, что из множества лиц, с которыми она встречалась и о которых пишет в своих "Записках", самую высокую оценку получили университетские профессора и Дидро. В этих людях Дашкову привлекали ум, знания, высокие стремления, чуждые той зависти, мелочной борьбы и притворства, которые тяготили ее при дворе.
      После окончания сыном курса (май 1779 г.) все мысли Дашковой направлены на то, чтобы устроить его карьеру. Еще год она путешествует с ним по Европе, знакомит с организацией военного дела в разных странах, а между тем просит "о покровительстве и о руководствовании" сыном екатерининского фаворита Григория Потемкина, которого она не уважала и которого ее родной брат считал бедствием России53. И вот как бы в наказание за пренебрежение принципами, которые она всегда так охотно и с таким пафосом провозглашала, в светских кругах распространилась молва, что она готовит сына в фавориты императрицы! Г. Орлов, встретив Дашковых в Брюсселе, предложил юному князю свою помощь в достижении этого. Дашкова выразила ему свое возмущение, но недавний фаворит не увидел в своем предложении ничего особенного. Дашкова опасалась, что эти слухи дойдут до императрицы или до ее очередного фаворита и повредят карьере сына. Но подлость клеветы была как раз в том, что она казалась правдоподобной. Напомним слова Пушкина: сластолюбие Екатерины "возбуждало гнусное соревнование в высших состояниях, ибо не нужно было ни ума, ни заслуг, ни талантов для достижения второго места в государстве"54. Клевета не заставила Дашкову свернуть с намеченного пути. В 1782 г. она отправилась в Петербург. Екатерина II проявила к ней благосклонную снисходительность. Положение императрицы на троне давно и вполне упрочилось, и Дашкова не представлялась теперь для нее опасной. "Если царствовать, значит знать слабость души человеческой и ею пользоваться, то в сем отношении Екатерина заслуживает удивление потомства"55. Екатерина II знала, конечно, о желании Дашковой способствовать служебным успехам сына, знала ее деятельный характер. И она решает воспользоваться ее энергией.
      В 1783 г. она назначает Дашкову директором Петербургской Академии наук, а затем и председателем вновь созданной Российской академии. Так впервые в истории России женщина оказалась на государственном посту.
      Была ли Дашкова достойна занятых ею постов? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно отрешиться от современных представлений о достоинствах, которыми должен обладать человек, возглавляющий академию. Петербургская Академия наук была одним из учреждений в бюрократической системе феодально-абсолютистского государства, хотя и имела своеобразие как учреждение научное. Президент не избирался учеными, а назначался императором. Во времена Дашковой президентом академии был К. Г. Разумовский (брат фаворита Елизаветы), определенный на эту должность еще в 1746 г. 18-летним юношей. Он мало уделял внимания академии, что давало возможность заправлять делами в академической канцелярии "неприятелям наук Российских", с которыми долгие годы вел упорную борьбу М. В. Ломоносов56. Великий ученый требовал "не попустить больше властвовать над науками" людей, малосведущих, но требующих, чтобы их "за ученых почитали"; "вся власть и управление должны быть переданы Профессорскому собранию". Однако и Ломоносов вынужден был согласиться, что в условиях российской действительности президентом академии "требуется человек именитый и знатный, имеющий свободный доступ до монаршеской особы". Кроме того, желательно, чтобы он знал "нужнейшие языки" и был "общевникателен во все науки". "Еще превосходнее, - мечтал Ломоносов, - когда б президент был при знатности своей и люблении наук достаточен в разных науках"57.
      Что ж, Дашкова отвечала большинству этих требований. Она была знатна, имела свободный доступ к императорской особе, знала иностранные языки, отличалась и "люблением наук". Не была она, правда, "достаточна в разных науках", зато начитанна, многое повидала, писала стихи, статьи, переводила Вольтера, Юма, Гельвеция. В том, что Дашкова была поставлена во главе двух академий, нельзя усматривать некий шаг к эмансипации женщин в ту эпоху. Такая задача возникнет в России лишь через несколько десятилетий. Однако, сделав оговорки, нельзя не признать, что в этом факте отразились все же результаты развития русской культуры в XVIII веке. Новая русская культура была светской по своему характеру, утверждала принципиально новое отношение к человеку, в частности к женщине. Феодально-крепостнической морали с ее "неуважением к человеку вообще"58 была противопоставлена идея духовного богатства и достоинства человеческой личности. Потребности общественного развития вынуждали правительство провести школьные реформы, разрешить заведение частных типографий, основать Российскую академию и т. п. Однако "все начинания Екатерины II в области культуры, при всем их прогрессивном значении, были направлены не к подрыву существовавших социальных отношений, а к их укреплению"59. Открывались народные училища, но большинству детей из народа они были не доступны. Разрешались "вольные типографии", но усиливалась цензура... Ставя Дашкову во главе академий, императрица не сомневалась, что та будет проводить вполне "охранительную" политику. Поэтому не приходится удивляться тому, как обосновывает Дашкова необходимость создания Российской академии: "Нам нужны новые слова... для изображения всех и каждому чувствований благодарности за монаршие благодеяния, толико же доселе неведомые, сколь неизсчетные для начертания оных на вечные времена с тою же силою, как они в сердцах наших, и с тою красотою, как ощущаемы оные в счастливы век Вторыя Екатерины"60. Противоречив XVIII век. Однозначно оценивать людей того времени, их слова, дела и результаты их дел невозможно.
      Итак, Дашкова стала директором Петербургской Академии наук. Поскольку Разумовский делами не занимался, директор стал фактическим главой академии. Первым директором был брат фаворита императрицы В. Г. Орлов, в 1775 г. его сменил С. Г. Домашнев. "Управление Домашнева привело научную и учебную жизнь Академии к полному развалу"61. Дашкова имела основания написать: "Я очутилась запряженною в воз, совершенно развалившийся"62. Домашнев вызвал общее негодование академиков неуважительным отношением к ученым, разбазариванием средств на празднества и иллюминации и т. д.63 . "Борьба академиков с Домашневым имела существенное значение в жизни Академии. Она показала, что попытки правительства заставить Академию беспрекословно подчиняться его распоряжениям не будут иметь успеха..."64. Екатерина II была раздосадована неразумным поведением Домашнева. Назначая Дашкову, она рассчитывала на ее ум, а может быть, и на репутацию человека, независимого и даже "оппозиционно" настроенного ко двору.
      С первых же шагов в новой должности Дашкова обнаруживает административные способности. Она всячески подчеркивает свое уважение к науке и ученым, в первую очередь к великому математику Леонарду Эйлеру. Работники академии постоянно страдали от бюрократических порядков академической канцелярии. Ломоносов жаловался, что "за безделицею принужден я много раз в канцелярию бегать и подьячим кланяться..."65. Зная это, Дашкова постаралась установить такое положение для ученых, что "каждый из них может заниматься своей наукой совершенно свободно... со своими делами они обращаются прямо ко мне и получают быстрое их разрешение, не подчиняясь канцелярской волоките"66. Профессорам и служащим академии было увеличено жалованье67. Много внимания уделил новый директор издательскому делу. Большое научное и общественное значение имело предпринятое академией издание первого научного Полного собрания сочинений М. В. Ломоносова (чч. 1 - 6. СПБ. 1784 - 1787). По инициативе Дашковой в 1786 г. был основан научный и литературный журнал Академии наук "Новые ежемесячные сочинения" (выходил до 1796 г.). В предисловии издатели указывали на просветительные цели журнала: "Помесячно издавать такие сочинения, которые бы для всякого рода читателей были понятны... В них помещаемы будут все разсуждения, какие только к приращению человеческих знаний способствовать могут". Выражалась надежда, что статьи о различных ремеслах и промыслах "к обогащению российского языка неотменно послужат"68. Расширились и картографические работы академии, а на издаваемые карты были снижены цены. Однако академии пришлось столкнуться здесь с рядом трудностей. Генерал-прокурор Сената А. А. Вяземский задерживал материалы, необходимые для составления карт, и чинил другие препятствия. Это постепенно внушало Дашковой "отвращение к директорской должности"69.
      Издания Академии наук имели, с одной стороны, просветительное значение, с другой - продажа книг, карт, месяцесловов (календарей), выполнение академической типографией частых заказов пополняли не слишком щедрый бюджет академии. Дашкова нашла академическое типографское хозяйство сильно запущенным, Между тем открытие ряда прекрасно оборудованных "вольных" типографий (после указа 1783 г.) создавало серьезную конкуренцию для академии. Дашковой удалось добиться снижения цен на изданные книги, чтобы увеличить их сбыт, Рядом мер она содействовала улучшению, расширению и усовершенствованию типографского оборудования. Это принесло свои плоды: доходы академии увеличились, появилась возможность расплатиться с долгами. Дашкова попросила разрешения из "экономического казны приращения" обратить 30 тыс. рублей в капитал, проценты с которого пойдут на вознаграждение профессорам за чтение публичных лекций. Эти лекции Дашкова считала важным средством распространения просвещения. Она подчеркивала, что лекции будут читаться на русском языке "не только для студентов и гимназии учеников, но и для всех посторонних слушателей", "лекции сии будут математические, физические, минералогические и химические"70. Такие лекции читали академики С. К. Котельников, Н. Я. Озерецковский и др. Дашкова нередко посещала их лекции. Бе особенно радовало, что "ими пользовались для пополнения своего образования дети бедных дворян и молодые гвардии унтер-офицеры". При Дашковой было построено то здание Академии наук, где ныне размещаются некоторые ленинградские учреждения АН СССР.
      Деятельность Дашковой на посту директора академии была направлена главным образом на административно-хозяйственную сторону дела и оказалась достаточно плодотворной. Однако нельзя умолчать и о крупном недостатке ее как администратора. Этот недостаток коренился как в ее личных особенностях, так и в характере отношений начальников и подчиненных в бюрократическом аппарате феодально-абсолютистского государства. Речь идет, например, о том, что она "не жаловала и гнала", по свидетельству Г. Р. Державина71, гениального изобретателя И. П. Кулибина, Или другой пример. Когда Д. Кваренги строил здание академии, она столь часто вмещивалась в его распоряжения, что знаменитый архитектор вынужден был отойти от строительства задолго до окончания72. Несправедливо преследовала Дашкова молодого талантливого ученого В. Зуева73. Но все же, по мнению И. М. Сухомлинова, "подобные вспышки самоуправства проявлялись у Дашковой весьма редко и исчезали довольно скоро"74.
      30 сентября 1783 г. Дашкова была назначена председателем Российской академии. Основание этой академии отвечало потребностям в "исправлении и обогащении" русского литературного языка, упорядочении его грамматики, норм произношения, стилистики. Первое заседание новой академии состоялось 21 октября того же года. В "Записках" Дашкова подробно рассказывает о том, как она предложила Екатерине II идею академии, набросала план ее учреждения, проект устава. Однако, как указывает исследователь, "только рассматривая основание Российской академии не статически, а в ее развитии, историк может составить себе ясное и верное представление об этом культурном событии... Нужно иметь в виду преемственную связь академии с "Российским собранием" (1735 - середина 1740-х гг.) и с "Вольным Российским собранием" при Московском университете (1771-1783 гг.)"75. Последнее издавало "Опыт трудов Вольного Российского собрания..." (чч. 1 - 6. М. 1774 - 1783), в котором публиковались памятники отечественной истории, переводы из сочинений Вольтера, Монтескье, Гольбаха и др., стихотворения русских поэтов. Здесь печаталась и Дашкова.
      В состав Российской академий вошли виднейшие писатели того времени - Державин, Фонвизин, Херасков, Капнист и пр., ученые - Болтин, Лепехин, Щербатов, Румовский, Котельников, Десницкий, Озерецковский... Многие из них активно участвовали в делах академии. Первые ее шаги были направлены к "сочинению" нормативного толкового словаря русского языка. Удачно подобранный состав академии, организаторские способности и энергия Дашковой и непременного секретаря И. И. Лепехина позволили в короткий срок завершить это начинание. "Полный Словарь, изданный Академиею, принадлежит к числу тех феноменов, коими Россия удивляет внимательных иноземцев, - писал Карамзин. - Не имев участия в сих трудах, я только пользовался ими: следственно могу хвалить их без нарушения скромности и с чувством внутреннего удовлетворения"76. В шести томах "Словаря Российской академии" было объяснено свыше 43 тыс. слов. "Пользу и необходимую нужду такового сочинения доказывать излишно", - писали составители в предисловии к первому тому. Словарь высоко оценивается советскими лингвистами77. Думается, что и для историка он мог бы послужить ценным источником при характеристике русской общественной мысли и идеологической борьбы конца XVIII века. Одной из главных задач Российской академии было, по мысли ее членов, "все иностранные слова, введенные без нужды и которым равносильные Славенские или Российские находятся", исключить78. Проявлялся даже чрезмерный пуризм: слово "астрономия" пытались заменить "звездословием", "анатомию" - "телоразъятельной наукой".
      Дашкова проявляла "ревностное попечение о всем, касающемся до пользы" академии, принимала "в трудах членов ее более нежели равное участие", - так говорили, о ней члены академии на одном из заседаний, желая "увенчать почестию золотой медали своего председателя"79. Она участвовала в составлении словника для словаря (подобрала слова на буквы "ц", "ш", "щ"); участвовала в работе отдела, предварительно рассматривавшего материалы, представленные составителями; "особенно же принимала на себя труд в объяснении и определении слов, нравственные качества изображающих"80. Большинство заседаний проходило под ее председательством, часто в ее доме. Руководство обеими академиями, участие в составлении словаря отвлекали Дашкову от тяжких раздумий о ее детях. С дочерью у нее сложились тяжелые отношения. Она рассорилась и с сыном, когда тот без ее ведома женился на девушке из незнатной семьи.
      В 1783 - 1784 гг. Екатерина II и Дашкова издавали журнал "Собеседник любителей российского слова, содержащий разныя сочинения в стихах и в прозе некоторых российских писателей". Н. А. Добролюбов, посвятивший специальное исследование этому журналу, отмечал, что "Собеседник" и учреждение Российской академии "совпадают по мысли, произведшей их". Издатели предупреждали, что будут печатать "только одни подлинные российские сочинения". Стремление направлять общественную мысль, подчинять ее интересам абсолютизма проявилось в этом издании особенно наглядно. Примерно половину текста составляли сочинения Екатерины II "Записки касательно Российской истории" и "Были и небылицы". Об историческом труде императрицы Н. А. Добролюбов иронически писал: "Автор умел набросить на все темные явления русской жизни и истории какой-то светлый, даже отрадный колорит", - а современный исследователь характеризует их как "заведомую фальсификацию всей русской истории"81. Русская история представлена Екатериной II как результат благотворной деятельности правительства. Однако значение "Собеседника" в истории русской литературы и общественной мысли вышло вопреки воле Екатерины II за те ограниченные пределы, которые она ему поставила. Это определилось в первую очередь участием в нем Державина, Фонвизина и Капниста.
      Добролюбов склонен был отделять или даже противопоставлять статьи, приписываемые Дашковой, сочинениям императрицы или тем, которые были написаны ей в угоду. "Эти статьи сильно вооружаются против того, что вообще есть низкого, гадкого в человеке и что особенно распространено было в некоторых слоях русского общества того времени, - против двоедушия, ласкательства, ханжества, суетности, фанфаронства, обмана, презрения к человечеству... Через семьдесят лет еще можно угадывать правдивость, меткость, благородную энергию этих заметок"82. В качестве примера Добролюбов цитирует стихотворение Дашковой "Послание к слову так".
      Когда Дашкова приступала к деятельности в качестве директора академии, она предвидела, что между нею и Екатериной II "возникнут неоднократные недоразумения"83. Недоразумений возникало много и из-за "Былей и небылиц", и из-за "Словаря", и по другим причинам. В близком кругу императрицы пародировали заседания Российской академии, речь Дашковой при ее открытии. Зато и Дашкова, по свидетельству Державина, все присылаемые для "Собеседника" сочинения Екатерины II "критиковала, переправляла и даже шутила насчет сочинительницы не токмо при собрании многих своих, но чужестранных"84. Дело дошло до того, что императрица перестала помещать в журнале свои "Были и небылицы".
      В 90-е годы XVIII в. отношения Дашковой и императрицы опять осложнились. Более того, Дашкову подозревали в участии в издании книги А. Н. Радищева "Путешествие из Петербурга в Москву"85. А. Р. Воронцову пришлось уйти в отставку в связи с делом Радищева. Конечно, ни Воронцов, ни его сестра не разделяли взглядов Радищева. Но Екатерина II, напуганная Французской революцией, книгой Радищева, деятельностью Новикова, масонских лож, везде видела угрозу для своей власти, в том числе и со стороны Воронцовых... В 1793 г. в типографии Академии наук и одновременно в 39-й части "Российского феатра" была напечатана трагедия Я. Б. Княжнина "Вадим Новгородский". Через несколько дней Екатерина II, встретив Дашкову во дворце, обратилась к ней с вопросом: "Что я вам сделала, что вы распространяете произведения, опасные для меня и моей власти? Знаете ли, что это произведение будет сожжено палачом?" Вскоре Дашкова отпросилась в двухгодичный отпуск. То была вежливая форма отставки. "Уезжая из Петербурга, я уносила целый ряд сложных чувств, которые не были бы столь противоречивы, если бы моя любовь к Екатерине Второй могла бы подвергнуться изменению"86. Лукавит Екатерина Романовна: любви давно уже не было. Приведенная фраза подтверждает это как нельзя лучше.
      Дашкова занялась своим помещичьим хозяйством. Но вскоре последовали воцарение Павла I и ссылка Дашковой в Троицкое, потом в новгородскую деревню, затем по "милостивому разрешению" опять в Троицкое. Последние 10 лет жизни Дашковой там и прошли. Впрочем, нередко зиму она проводила в Москве. Она занималась хозяйством, строила дома, разводила сады, но не утратила интереса ни к политике, ни к литературному творчеству. В Москве съезжались к ней "остряки и рыцари зеленого стола... Кипела игра, и кипела борьба мнений политических. Чрезвычайно сердилась княгиня, проигрывая в карты (что, однако, случалось редко), и торжествовала, когда выигрывала в споре политическом. С умом россиянки у нее был весь ум европейский"87. Люди нового поколения относились к ней с почтением. Известный бытописатель С. П. Жихарев неоднократно упоминает в своем дневнике о Дашковой и обязательно с эпитетом "знаменитая"88.
      "Мы очень мало знаем наше XVIII столетие"89, - писал А. И. Герцен в статье о Дашковой. С тех пор прошло сто с лишним лет. Теперь о XVIII в. известно неизмеримо больше. Но и до сих пор многое остается неясным, вызывает споры. Особенно это относится к области культуры, к области духовного мира человека того времени. Историк может быть благодарен Дашковой за ее "Записки". Благодаря им, а также письмам Дашковой можно заглянуть во внутренний мир человека сравнительно далекой эпохи90. Узнав автора "Записок" ближе, мы познакомимся с человеком интересным, незаурядным, "в котором отразился век". Век, как говорил Радищев, был "безумным и мудрым", и у Дашковой "безумия" и "мудрости" в поступках и мыслях немало. Этим, вероятно, и объясняются противоречивые отзывы современников. В свете "завистливом и душном" она, как и все, интриговала, заискивала перед государыней, мельчала. В общении с Дидро или с А. Смитом, с Мэри и Кэтрин Уилмот проявлялись лучшие черты ее характера: ум, любовь к знанию, терпимость к людям.
      Примечания
      1. "Дневник Храповицкого". "Чтения в Обществе истории и древностей Российских" (ЧОИДР), 1862, кн. III, отд. II, стр. 187, 201; "Русская старина", 1874, N 3, стр. 435; "Архив князя Воронцова". Т. V. М. 1872, стр. 105; D. Diderot. Sur la princesse Dachkoff. 1770. "Oeuvres completes de Diderot". T. 17. P. 1876, p. 490; [C. F. Ph. Masson]. Memoires secrets sur la Russie. T. 2. L. 1802, p. 147; Д. Благове Рассказы бабушки... СПБ. 1885, стр. 361; "Сборник Русского исторического общества" (Сб. РИО), 1873. Т. 12, стр. 199 - 200.
      2. "Записки княгини Дашковой" (далее - "Записки"). СПБ. 1907, стр. 209 - 210.
      3. А. И. Заозерский. А. Р. Воронцов. "Исторические записки". Т. 23. 1947.
      4. "Записки", стр. 5.
      5. "Архив князя Воронцова". Т. IX. М. 1876, стр. 268.
      6. "Записки", стр. 6.
      7. "Переворот 1762 г. Сочинения и переписка участников и современников". М. 1908, стр. 34.
      8. "Записки", стр. 6.
      9. Там же, стр. 8.
      10. "Записки имп. Екатерины II". СПБ. 1907, стр. 418, 423.
      11. С. М. Соловьев. История России с древнейших времен. Кн. XII. М. 1964, стр. 458 - 461; "Записки имп. Екатерины II", стр. 439 - 461.
      12. "Записки", стр. 36.
      13. С. Цвейг. Собрание сочинений. Т. III. M. 1963, стр. 6.
      14. См. В. И. Ленин. ПСС. Т. 37, стр. 443.
      15. "Записки", стр. 40, 54.
      16. Там же, стр. 59.
      17. Г. Р. Державин. Записки. М. 1860, стр. 339.
      18. Г. Р. Державин. Соч. Т. III. СПБ. 1866, стр. 621.
      19. "Архив князя Воронцова". Кн. XXV. М. 1882, стр. 414.
      20. С. М. Соловьев. Указ. соч. Кн. XIII. М. 1965, стр. 90, 92; Сб. РИО. 1871. Т. VII, стр. 110, 132.
      21. "Записки имп. Екатерины II", стр. 518 - 519.
      22. "Архив князя Воронцова". Т. XXV, стр. 414.
      23. "Материалы для биографии кн. Дашковой". Лейпциг. 1876, стр. 64.
      24. "Записки", стр. 57; "Записки имп. Екатерины II", стр. 517.
      25. Сб. РИО. 1873. Т. XII, стр. 113, 199, 322.
      26. "Архив князя Воронцова". Т. V, стр. 105.
      27. D. Diderot. Op. cit., p. 489.
      28. "Записки", стр. 80; С. М. Соловьев. Указ. соч. Т. XIII, стр. 208 - 211; Сб. РИО. Т. VII, стр. 291,294.
      29. "Записки", стр. 81.
      30. Сб. РИО. 1873. Т. XII, стр. 113; см. также С. С. Лурье. Из истории дворцовых заговоров в России XVIII века. "Вопросы истории", 1965, N 7.
      31. "Записки", стр. 19.
      32. Цит. по: С. М. Соловьев. Указ. соч. Кн. XIII, стр. 127.
      33. "Записки Е. Р. Дашковой, писанные ею самой". Лондон. 1859, стр. 2.
      34. "Записки", стр. 94.
      35. См. "Невинное упражнение", Январь-май. 1763.
      36. Н. И. Новиков. Опыт исторического словаря о российских писателях... СПБ. 1772, стр. 55.
      37. D. Diderot. Op. cit., pp. 490 - 491.
      38. В. И. Ленин. ПСС Т. 2, стр. 519.
      39. См. М. Т. Белявский. Крестьянский вопрос в России накануне восстания Е. И. Пугачева (формирование антикрепостнической мысли). М. 1965.
      40. "Записки", стр. 101 - 102.
      41. "Сочинения князя М. М. Щербатова". Т. I. СПБ. 1896, стр. 196, 197; см. подробнее: И. А. Федосов. Из истории русской общественной мысли XVIII столетия. М. М. Щербатов. М. 1967, стр. 132 - 158.
      42. "Записки", стр. 102.
      43. "Русский архив". 1864. Вып. 5 - 6, стб. 584.
      44. "Архив князя Воронцова". Кн. IX, стр. 26.
      45. "Записки", стр. 94.
      46. См. А. Аникин. Адам Смит. М. 1968, стр. 236.
      47. "Записки Е. Р. Дашковой, писанные ею самой", стр. 336 - 339.
      48. Мысль о преимуществе воспитания перед обучением, выдвинутую еще Локком (Д. Локк. Мысли о воспитании. М. 1904, стр. 147), разделяли многие мыслители XVIII века.
      49. "Собеседник любителей российского слова". Ч. II. СПБ. 1783, стр. 17.
      50. Н. И. Новиков. Избранные сочинения. М. -Л. 1954, стр. 461 - 462.
      51. "Записки", стр. 264.
      52. Там же, стр. 126.
      53. "Архив князя Воронцова". Т. V, стр. 2.
      54. Л. С. Пушкин. Полное собрание сочинений. Т. 8. М. 1958, стр. 127.
      55. Там же.
      56. См. М. И. Радовский. М. В. Ломоносов и Петербургская Академия наук. М. -Л. 1961.
      57. М. В. Ломоносов, Полное собрание сочинений. Т. 10. М. -Л. 1957, стр. 62, 121, 139.
      58. См. "Записки, статьи, письма декабриста И. Д. Якушкина". М. 1951, стр. 11.
      59. И. А. Федосов. Просвещенный абсолютизм в России. "Вопросы истории", 1970, N 9, стр. 50.
      60. "Полное собрание законов Российской империи". Т. XXI. СПБ. 1830, N 15839.
      61. "История Академии наук СССР". Т. I (1724 - 1803). М. -Л. 1958, стр. 321.
      62. "Записки", стр. 186.
      63. К. С. Веселовский. Борьба академиков с директором Домашневым (1775 - 1782). "Русская старина", 1896, N 9. Документы следствия по этому делу см.: ЧОИДР, 1866, кн. IV, отд. V, стр. 159 - 184.
      64. "История Академии наук СССР". Т. I, стр. 321.
      65. "Полное собрание сочинений Михаила Васильевича Ломоносова". Ч. 1. СПБ. 1784, стр. 320.
      66. "Записки Е. Р. Дашковой, писанные ею самой", стр. 304.
      67. "История Академии наук СССР", Т. I, стр. 322.
      68. "Новые ежемесячные сочинения". Ч. I. СПБ. 1786. Предисловие.
      69. "Записки", стр. 195.
      70. ЧОИДР, 1867, кн. I, отд. V, стр. 15, 16.
      71. См. Г. Р. Державин. Записки, стр. 338 - 339.
      72. См. "История русского искусства". Т. VI. М. 1961, стр. 202.
      73. См. И. М. Сухомлинов. История Российской академии. Вып. I. СПБ. 1874, стр. 3 - 35; Б. Е. Райков. Академик Василий Зуев, его жизнь и труды. М. - Л. 1955.
      74. И. М. Сухомлинов, Указ. соч., стр. 35.
      75. И. И. Любименко. Об основании Российской академии. "Архив истории науки и техники". 1935, вып. 6, стр. 108.
      76. Н. М. Карамзин. Сочинения. Т. IX. СПБ. 1835, стр. 268 - 269.
      77. См. "Материалы и исследования по лексике русского языка XVIII в.". М. -Л. 1965; "Русская литературная речь в XVIII в.". М. 1968.
      78. "Словарь Академии Российской". Ч. I. СПБ. 1789, стр. IX.
      79. "Труды имп. Российской академии". Ч. I. СПБ. 1840, стр. 19 - 20.
      80. "Словарь Академии Российской". Ч. III. СПБ. 1792, предисловие.
      81. Н. А. Добролюбов. Собрание сочинений. Т. I. М. -Л. 1961, стр.191, 200 - 201; С. Л. Пештич. Русская историография XVIII века. Ч. II. Л. 1965, стр. 264.
      82. Н. А. Добролюбов. Указ. соч., стр. 222 - 223.
      83. "Записки", стр. 186.
      84. См. П. Пекарский. Материалы для истории журнальной и литературной деятельности Екатерины II. СПБ. 1863, стр. 21 - 27; Г. Р. Державин. Сочинения Т. III, стр. 625.
      85. "Архив князя Воронцова". Т. V, стр. 220.
      86. "Записки", стр. 223, 230.
      87. "Записки С. Н. Глинки". СПБ. 1895,.стр. 233.
      88. См. С. П. Жихарев. Записки современника. М. -Л. 1955, стр. 167, 201.
      89. А. И. Герцен. Собрание сочинений. Т. XII. М. 1955, стр. 362.
      90. Научного издания "Записок" нет. Не проведено текстологическое изучение двух сохранившихся копий (подлинник был сожжен М. Уилмот при отъезде в Англию, так как ей грозил обыск, а "Записки" были "опасным" документом); переводы (подлинник - на французском языке) не точны. История создания, а затем опубликования "Записок" весьма интересна, но требует специальной статьи.