Матюшина И. Г. Король Этельстан в истории и в эпосе

   (0 отзывов)

Saygo

В сохранившихся рукописях «Англосаксонской Хроники» прозаические записи, связанные с правлением короля Этельстана, разрозненны и немногословны1. Единственное событие, подробно изображенноев Хронике, – это прославившая имя Этельстана битва при Брунанбурге, которой посвящено 73 строки аллитерационного стиха. Историки часто сетуют на то, что Этельстан – один из немногих англосаксонских королей, о котором источники позволяют «составить слабое представление»2. В предлагаемой статье мы постараемся рассказать о короле Этельстане, его воинских свершениях, его влиянии в Европе, той роли, которую он играл в создании английской государственности, не только опираясь на записи «Англосаксонской хроники» и включеннуюв нее поэму о битве при Брунанбурге. Мы попытаемся привлечь к анализу кельтские анналы и свидетельства летописцев X–XIII вв.: Этельвеарда, Уильяма Мальмсберийского, Джона Вустерского, Симеона Даремского, Роджера Вендоверского, Джона Уоллингфордского, Генриха Хантингдонского.

Дата рождения короля Этельстана определяется на основании хроники Уильяма Мальмсберийского, утверждавшего, что в 924 году королю было 30 лет3. Предполагается поэтому, что Этельстан родился примерно в 895 году. Он был старшим сыном короля Эдуарда (870–924) и внуком короля Альфреда Великого.

Король Альфред перед смертью вручил своему первому внуку королевские регалии – саксонский меч, драгоценный пояс, алую королевскую накидку. В записи «Англосаксонской хроники» (Уинчестерская рукопись за 899 год) о смерти короля Альфреда говорится, что он правил как «король всем английским народом, за исключением той его части, которая находилась под датским владычеством»4. Его старший сын Эдуард был достойным преемником своего отцаи сделал все возможное, чтобы присоединить к своим владениям южную часть Области Датского Права и западную Мерсию.

Отец Этельстана Эдуард прославился своими победами над скандинавами еще при жизни короля Альфреда. В двадцатилетнем возрасте он разгромил большую рать викингов – в хронике Этельвеарда упоминается, что Эдуард предводительствовал войском уже в 893 году5. Неизвестно, состоял ли Эдуард в браке с матерью Этельстана Эгвиной. В отличие от двух последующих жен Эдуарда Эгвина не была признана королевой. Возможно, поэтому обстоятельства рождения Этельстана послужили темой для легенд о том, что его матерью была прекрасная пастушка. Эта пастушка, которую Эдуард полюбил еще в юности, увидела во сне, что ее незаконному сыну суждено стать королем Англии.

Этельстан провел детство в Мерсии, что на всю жизнь обеспечило ему поддержку мерсийской знати. Там он получил образование, возможно, в монастырской школе в Вустере, и стал первым английским королем, который с детства знал грамоту. В воспитании Этельстана большую роль сыграла его тетка Этельфлед (869–918), старшая дочь короля Альфреда. Уильям Малмсберийский пишет, что король Альфред «устроил так, чтобы мальчик получил образование при дворе Этельфлед и ее мужа Этельреда, где он был воспитан с большой заботой своею теткой и выдающимся правителем,для того трона, который его ожидал»6.

После смерти мужа (мерсийского правителя Этельреда) Этельфлед стала королевой Мерсии, которой правила в течение семи лет, получив титул «хозяйки Мерсии» (Myrcna hlæfdige).

Этельфлед была верной сподвижницей своего брата Эдуарда, завоевания которого в большой степени зависели от ее поддержки. Благодаря ее политическим и военным успехамв северной и центральной части страны стало возможным объединение Англии под властью уэссекских королей, к которым принадлежали ее отец и брат. Очевидно, Этельфлед считалась великой правительницей не только в английских, но в кельтских хрониках – сообщающие о ее кончине«Анналы Ульстера» называют ее famosissima regina Saxonum7, однако обходят молчанием смерть и ее отца Альфреда Великого, и ее брата Эдуарда.

Не исключено, что Эдуард видел в своем старшем сыне Этельстане будущего короля не Уэссекса, но Мерсии, и с детства готовил его для этой роли. Эдуард умер 17 июля 924 года, а его сын от законной жены Элфвеард пережил отца всего на шестнадцать дней. Уэссекская знать, возможно, предпочла бы отдать престол Эдвину, брату безвременно умершего Элфвеарда (в Уинчестере сторонникам Эдвина едва не удалось ослепить Этельстана). Однако в Мерсии королем избрали Этельстана, уже заслужившего славу своими воинскими подвигами. Спустя тринадцать месяцев после смерти отца (летом следующего года) Этельстан был признан королем и уэссекскими советниками. Его имя впервые появляется в «Англосаксонской хронике» в записях за 924–925 годы: «Здесь король Эдуард почил, и Этельстан, его сын, наследовал королевство» (Уинчестерская, Кентерберийская рукописи); «Здесь король Эдуард почил в Фарндоне в Мерсии. <…> И Этельстан был избран королем мерсийцами и помазан в Кингстоне» (Вустерская и Абингдонская рукописи).

Этельстан, как сообщает «Англосаксонская хроника»,был коронован 4 сентября 925 г. в Кингстоне, помазан мирром и наделен королевскими регалиями: кольцом, мечом, короной, скипетром и посохом. Иллюминированные рукописи неизменно представляют его в короне и со скипетром. На монетах, чеканенных во времена правления Этельстана, появляется изображение короля, увенчанного короной, и надпись rex tоtius Britanniae. В свою очередь Этельстан принес три обета: сохранять мир для своего народа, не допускать грабежей и бесчинств, защищать справедливость и милосердие с помощью закона. В 926 году он начал борьбу за распространение своей власти по всей Британии.

Aethelfleda_Monument%2C_Tamworth_-_geograph.org.uk_-_1740828.jpg

Статуя Этельфлед

640px-Athelstan_924-939_coin.jpg

Монета Этельстана

450px-Saxon_Coronation_Stone(_Athelstan).jpg

Коронационный камень Этельстана на современном постаменте в Кингстон-апон-Темс.

Вскоре после коронации в январе 926 г. Этельстан обратил в христианство Сигтригга, сына Ивара (Ингвара) и внука Рагнара Кожаные Штаны, викингского правителя Йорка и Нортумбрии, и выдал за него свою сестру. Согласно Уильяму Мальмсберийскому, она была единственной единоутробной сестрой Этельстана, «дочерью Эгвины»8. Уильям Мальмсберийский говорит, что не смог найти ее имя в письменных текстах, однако более поздние источники называют ее имя. Так, средневековый хронист Роджер Вендоверский (ум. 1236 г.) рассказывает о том, что Этельстан «с почетом выдал замуж свою сестру Эадгюдза Сигтригга, <…> который из любви к женщине отрекся от язычества и сочетался с верой Христа, но вскоре после этого он отверг благую деву и, отказавшись от христианства, возвратился к поклонению идолам и жалко закончил свою жизнь вскоре после своего вероотступничества»9. Хотя Роджер Вендоверский считает, что брак Сигтригга с сестрой Этельстана остался бездетным, это едва ли соответствует действительности10. В другой хронике XIII века, скопированной Джоном Уоллингфордским, утверждается, что у Сигтригга и его жены родился сын Олав, который позднее правил Нортумбрией11. Скорее всего, речь идет об Олаве Кваране12.

Этельстан намеревался напасть на Сигтригга и отомстить за сестру, однако тот умер в начале 927 года. Тогда Этельстан вторгся в Нортумбрию и изгнал из нее сына Сигтригга Олава Кварана. Этельстан разгромил и брата Сигтригга Гудфрида, как об этом рассказывается в записи за 927 год «Англосаксонской хроники» (в Петерборской и Кентерберийской рукописях): «Здесь король Этельстан изгнал короля Гудфрида». Гудфрид возвратился в Ирландию, но продолжал совершать оттуда набеги до самой смерти в 934 году, и славился своею жестокостью. Гудфрида сменил на престоле в Дублине его сын Олав Гудфридссон, который унаследовал от отца желание сразиться с Этельстаном и спустя десять лет осуществил его в битве при Брунанбурге. В июле 927 года Этельстан вошел в Йорк, уничтожив датские укрепления и захватив богатую добычу, которую раздал своему войску. Его провозгласили королем Нортумбрии, жители которой обещали полностью искоренить язычество. С Нортумбрии Этельстан начал объединение страны под своим началом.

Тем же летом Этельстан отправился в поход по Великому Северному Пути, вторгся в Бамбург (на северном побережье Нортумбрии, напротив Линдисфарна) и изгнал изнего англосаксонского короля Эалдреда, который принес присягу верности Этельстану и был восстановлен в качестве правителя. Подчинив Эалдреда, Этельстан послал гонцов на север к тем правителям, которые оказывали помощь викингам, бежавшим из Йорка (к Константину, королю скоттов, к Оуэйну, королю Кумбрии, и вероятно, также к брату Константина Дональду, королю Стратклайда) и пригрозил им войной. Симеон Даремский и Джон Вустерский утверждают, что Этельстану пришлось применить силу: после того, как он победил в битве северных королей и обратил в бегство «всех королей Альбиона», те поняли, что не могут одолеть мощь Этельстана, и попросили его о мире, а потом встретились с ним в Эамонте,чтобы скрепить договор клятвой13. Все они подчинились Этельстану, отказавшись от своих владений, и были восстановлены им в качестве правителей, согласных платить дань. В «Англосаксонской хронике» (Вустерская рукопись) в записи за 927 года дается мирная версия развития событий: «Здесь огненные лучи появились в северной части неба. И король Сигтригг почил, и король Этельстан наследовал престол Нортумбрии, и он правил всеми королями, которые были на этом острове: сначала Гювелом, королем валлийцев, и Константином, королем скоттов, и Оуэйном, королем Кумбрии, и Эалдредом, отпрыском Эалдвульфа, из Бамбурга. Они подтвердили соглашение о мире обетами и клятвами в Эамонте 12 июля, и они запретили всякое поклонение бесам, и затем расстались в согласии». Короли обменялись богатыми дарами, и Этельстан стал восприемником сына Константина, которого окрестили по его приказу.

Из Кумбрии Этельстан в том же году отправился в поход на Северный Уэльс и подавил сопротивление валлийцев. После этого пять валлийских правителей явились к Этельстану в Херефорд, признали его владычество и согласились ежегодно платить огромную дань (20 фунтов золотом, 300 фунтов серебром, 25 тысяч быков и столько соколов и собак, сколько пожелает король). Размер дани лучше всего говорит о том, какое сокрушительное по-ражение понесли валлийцы.

Покорив Уэльс, Этельстан отправился в поход на Корнуэлл и установил новую границу своего королевства по реке Тамар. В Корнуэлле он оставил по себе память не как завоеватель, но как строитель и покровитель церквей, создавший епархию в местечке под названием Сент Герман. Он изгнал бриттов из соседнего с Корнуэллом Эксетера, восстановил там римские стены по всему периметру города, построил собор, наделив его святынями и даровав братии значительные угодья. На Пасху в 928 году здесь собрался весь двор: «Во время Пасхи в королевской крепости под названием Эксетер, праздновали великие торжества король Этельстан и его правители, епископы, ярлы, судьи, вожди и сановники. <…> Было это без сомнения на третий год правления Этельстана»14. В праздновании принимали участие и покоренные правители Уэльса, и последние независимые короли Корнуэлла.

По свидетельству Уильяма Мальмсберийского, победы Этельстана не остались незамеченными и за пределами Англии. Монархи европейских стран сватались к его сестрам. Сестра короля Эльфгива вышла замуж за «некоего правителя у Альпийскихгор»15, возможно Конрада Миролюбивого, короля Бургундии. К другой сестре Этельстана Эадгюд (Эдит) посватался король Германии Отто. Третья сестра Этельстана Эадгива, дочь Эдуарда Старшего, еще с 917–919 гг. находилась в браке с Карлом III Простым (879–929), королем западных франков с 898 г. по 923 г.

Карла сменил на французском престоле Роберт, после смерти которого франками стал править его сын Гуго Великий, посватавшийся к четвертой сестре Этельстана Эадхильд. Сватая королевских сестер, монархи приносили в дар редкостные сокровища.

Например, в 926 году Гуго Великий, герцог франков, вступивший в брак с Эадхильд, послал Этельстану частицы Креста и Тернового Венца, Святое Копье, меч Константина Великого и вазу из оникса, «вырезанную так искусно, что пшеничные колосья, казалось, шевелились, виноградные лозы пускали ростки, человеческие фигуры двигались»16.

Потомки Этельстана и его сестер продолжали поддерживать связи с немецким королевским двором. По просьбе настоятельницы монастыря в Эссене Матильды, внучки Эадгюд (Эдит) и Отто, англосаксонский историк иправитель западных областей Британии Этельвеард (ум. 998), праправнук Этельреда (брата короля Альфреда), переложил «Англосаксонскую хронику» на латинский язык, включив в нее материал, не сохранившийся в дошедших до нас рукописях. Ученые клирики из Германии жили в нескольких кентских, эссекских и мерсийских городах (Кентербери, Лондоне, Абингдоне), сплоченных под властью Уэссекса, создавая переводы древневерхнемецких памятников на английский язык. Двор Этельстана был притягателен для многочисленных гостей, ученых, паломников, церковных мужей, поэтов.

Правители иностранных земель присылали своих сыновей воспитываться при дворе Этельстана. Среди них был и король Норвегии Харальд Прекрасноволосый, чей сын Хакон (будущий король Хакон Добрый или, как его называет Снорри, Хакон Воспитанник Адальстейна) привез в дар Этельстану великолепный корабль с пурпурным парусом и позолоченными щитами. При дворе Этельстана воспитывался и сын Карла Простого Людовик (921–954 гг.), которого его мать Эадгива привезла в Англию, когда в 923 году его отец был взят в плен вермандуаским графом Герибертом. Людовик жил под покровительством Этельстана, пока не пришло его время заявить правана французский престол, так что в 936 году он сделался королем Франции Людовиком IV Заморским (Louis d'Outremer).

Для того, чтобы успешно править королевством, включающим разные народы, было необходимо более развитое законодательство, чем существовало при короле Альфреде Великом. Законы Этельстана должны были быть приемлемы и для Уэссекса, и для Области Датского Права, и для Нортумбрии. В его законах были облегчены слишком жестокие наказания: «Король послал слово архиепископу через епископа Теодреда о том, что ему кажется жестоким казнить юношей двенадцати лет за малые проступки, как это повсюду делается, насколько ему известно. Он сказал также, что и ему самому, и всем, с кем он это обсуждал, кажется, что нельзя казнить никого моложе пятнадцати лет, если только те не пытаются себя защитить или убежать»17.

Помимо исправления общего законодательства, Этельстан уделил особое внимание изменению денежных законов и впервые в английской истории наложил суровые наказания на тех, кто нарушал эти законы. Он ввел единую денежную единицу во всей стране: «Следует быть единой монете во всем владении короля, и никто не может чеканить монеты нигде, кроме города»18, строго определив число чеканщиков денег в каждом городе. Он потребовал, чтобы все монеты были единого веса и качества, и заставил печатать название монетных мастерских на монетах для того, чтобы было можно следить за соблюдением этих правил.

От гражданских реформ Этельстана постоянно отвлекала необходимость держать в повиновении покоренные народы. Правители данов и кельтов весьма ревниво относились к укреплению могущества Уэссекса. В 934 году Этельстан напал на скоттов на суше и на море и обложил их тяжелой данью. В «Англосаксонской хронике» (в Уинчестерской, Вустерской и Кентерберийской рукописях) в записи за 934 год говорится: «Здесь Этельстан отправился в Шотландию вместе с сухопутным войском и войском на кораблях и разграбил ее большую часть». Константин, правитель скоттов, нарушил заключенный с Этельстаном договор и отказался платить дань. В день Пятидесятницы Этельстан собрал войско в Уинчестере, призвав в него четырех подчинившихся ему правителей Уэльса. В Ноттингеме к его войску примкнули другие силы, включая скандинавских военачальников из Области Датского Права.

В Нортумбрии Этельстанпосетил усыпальницы святых. В Честере-ле-Стрит, куда были перенесены мощи св.Кутберта, он обратился с молитвой о помощи к святому, положил в его усыпальницу золотое кольцо и обернул его мощи в восточные шелка (мощи и остатки шелков до сих пор хранятся в соборе в Дареме).

Симеон Даремский проникновенно пишет о благочестии короля: «Король Этельстан, направляясь в Шотландию с большим войском, посетил усыпальницу св.Кутберта, вверил себя и свой поход его покровителству и принес различные дары, подобающие королю, а также земельные наделы, и обрек на вечные муки ада любого, кто попытается их у него забрать»19. Этельстан принес обет наделить усыпальницу святого богатыми дарами в случае успешного исхода битвы, а в случае неудачи завещал похоронить себя рядом со св. Кутбертом.

538px-Athelstan.jpg

Этельстан и св. Кутберт, иллюстрация из "Жития св. Кутберта"

Constantine_II_of_Scotland.jpg

Константин II, король Шотландии

Painting%2C_Beverley_Minster_-_geograph.org.uk_-_1317269.jpg

Картина XVI века, изображающая Этельстана и св. Иоанна из Беверли

Войско, собранное Этельстаном «со всей Англии», включало силы валлийских правителей, уэссекский флот, в составе которого были и мерсийские моряки. Этельстан повел это войско вглубь Шотландии, Кумбрии, земель, занимаемых пиктами, разоряя их с моря и на суше. Его войско проникло вглубь страны до Дуннотара, пиктской крепости на скале южнее Абердина, а флот достиг самой северной точки острова, захватив викингские поселения в Каитнессе: «После этого он подчинил своих врагов, опустошил Шотландию, покорив Дуннотар и Вертерморум пехотой, а флотом он разорил Каитнесс»20. Все эти земли были захвачены без больших сражений. Северные правители поняли, что сопротивление бесполезно и отдали свои королевства Этельстану. Константин и Оуэйн были восстановлены в правах в присутствии Этельстана и подвластных ему правителей. Константин отдал в заложники своего сына21, и вновь принес обет верности и богатые дары. После этого Этельстан отбыл на юг, заставив Константина сопровождать его до Букингема. События 934 года подтвердили верховную власть Этельстана над всей страной.

В следующем 935 году Этельстан созвал собрание в Сайренсестере, городе, основанном римлянами и находящемся примерно в 30 милях от Оксфорда. На этом собрании пять кельтских королей признали его превосходство: Константин, король скоттов, Оуэйн, правитель Кумбрии, и три валлийских короля – Хоуэл, Идвал и Морган. Возможно, именно тогда покоренные владыки поняли, что им не удастся совладать с растущим могуществом уэссекского короля поодиночке, и решили попытаться напасть на него соединенными силами.

Такое объединение не впервые происходило в английской истории. Епископ Ассер рассказывает о том, что во времена короля Альфреда существовала угроза союза валлийцев с нортумбрийскими данами, а викинги из Дублина несколько раз соединяли силы с шотландскими правителями. Однако столь грозные силы кельтов и скандинавов впервые сплотились в английской истории в 937 году. Об их цели красноречиво говорит валлийская поэма «Пророчество Британии» – «Armes Prydein» (ок. 930 г.) из «Книги Талиесина», в которой описывается великое будущее всех бриттов, объединенных со скоттами, ирландцами, дублинскими викингами, под предводительством валлийских вождей.

Все эти народы общими усилиями навечно изгоняют англосаксов («сборщиков дани из Каир Гери» = Сайренсестера) с Британских островов: «Провидение говорит о том, что придут многие, владеющие богатством, и щедрые вожди, и добрые правители; и после покоя смятение наступит повсюду. Явятся свирепые воины, мстительные, могучие, отважные в битве, гневные, властные; их враги будут разгромлены до самой дальней крепости. Праздник последует за разорением, и примирение между Кумбрией и людьми Дублина, Ирландии, острова Англси, Шотландии, Корнуэлла и Стратклайда, все они будут заодно в своем начинании. <...> Бритты восторжествуют, как было давно предсказано, знатные правители, люди севера тоже примут участие в нападении»22.

Валлийская поэма рисует изгнание англосаксов и их мерсийских союзников до самого Сэндвича, где они впервые высадились под предводительством легендарных Хенгеста и Хорсы. Врагов изгоняет антиуэссекский союз, в котором викинги из Дублина сражаются плечом к плечу с валлийцами, скоттами, воинами Стратклайда, – почти такой же, какой образовался в действительности против уэссекского короля Этельстана, которому поэма отдает должное, называя его «великим королем».

Поняв, что Этельстана можно удержать в границах собственной страны только объединенными силами всех его врагов, Константин (879–952), который почти полстолетия правил шотландским королевством Альба, и Олав Гудфридссон, племянник Сигтригга, унаследовавший в 934 году после смерти своего отца престол Дублина, стали во главе сопротивления. Король Константин, как пишет Джон Вустерский, выдал свою дочь замуж за Олава Гудфридссона23. Олав был одним из самых могущественных противников Этельстана, имевшим более всего оснований для вражды с ним, так как его отец Гудфрид был бесславно изгнан из Нортумбрии в войне 927 года. Олав Гудфридссон, очевидно, считал Нортумбрию своею родовой вотчиной, принадлежавшей сначала его дяде (Сигтриггу), а затем отцу, которого выдворил оттуда Этельстан. Целью Олава было вновь отвоевать ту часть северной Англии, которой владели его предки и которой его семью лишил король Уэссекса. Олав стал предводителем войска всех скандинавов, живших в восточной Ирландии, и командовал флотом, которому не было равных в ирландских водах.

Два столетия спустя после битвы при Брунанбурге существовала легенда, что перед боем в расположение врага явился Олав Кваран. Уильям Мальмсберийский рассказывает, что перед битвой Олав проник в лагерь англосаксов и, переодевшись скальдом, исполнял свои висы и одновременно подслушивал вражеские планы около королевской палатки24. Его обнаружили лишь после того, как он удалился из английского лагеря, так как он оставил свое вознаграждение, мешочек с монетами, под сидением. Его слушатели знали, что ни один истинный скальд не откажется от награды за свои стихи. Скорее всего, Олав Кваран в этой ле-генде смешивается со своим двоюродным братом Олавом Гудфридссоном.

С силами Олава Гудфридссона и других врагов Этельстана решил объединить войска и король Кумбрии Оуэйн, для которого могущество Уэссекса тоже таило угрозу. Король Оуэйн приходился родственником (предположительно племянником) Константину и согласился примкнуть к королю Альбы.

Старые враги Этельстана решили сплотить силы не в южной Англии, но в Нортумбрии, где они могли легко найти союзников среди англо-скандинавской знати. Наиболее влиятельными из этих союзников стали ярл Орм, знатный землевладелец, норвежец по происхождению, жаждавший породниться с конунгом Олавом Гудфридссоном через свою дочь Альдгюд, и архиепископ Йоркский Вульфстан, последовательный сторонник викингов, будущий сподвижник конунга Эйрика Кровавая Секира, который после битвы при Брунанбурге постарается сделать все возможное, чтобы свести на нет последствия победы Этельстана.

Противники Этельстана дождались сентября и отправились в Нортумбрию, причем Олав Гудфридссон включил в свое войско пиратские корабли, захваченные им в августе в Ирландии, и явился в Англию с огромным флотом (615 кораблей с сотней воинов в каждом). С этими тысячами воинов он вошел в устье реки Хамбер. К нему присоединилсь даны, валлийцы и скотты под предводительством его тестя Константина.

В отличие от Харольда, который в роковом 1066 году поспешит на борьбу с врагом, Этельстан, по-видимому, не торопился выступить в поход. Уильям Мальмсберийский упрекает короля в том, что тот «проводил часы в бездействии, считая, что его долг уже исполнен»25, пока враги грабили страну. Возможно, промедление Этельстана объясняется тем, что он знал о размерах выступившего против него войска и хотел выиграть время, чтобы собрать как можно больше воинов по всему Уэссексу и Мерсии.

Набрав в конце года достаточно людей, Этельстан вместе со своим сводным братом Эдмундом быстро перешел в нападение так, как это обычно делали его отец и дед. Битва произошла у места под названием Брунанбург, о котором скандинавы говорили, что оно расположено на холме Веондун, или на «святом холме», где находилось языческое святилище или храм. Симеон Даремский тоже считает Веондун тем местом, где произошло сражение при Брунанбурге: «Веондуне иначе называется Бруннанверк или Бруннанбуриг»26.

До сих пор наиболее обсуждаемым в связи с битвой при Брунанбурге остается вопрос о том, где именно она произошла. Не сохранилось ни достоверных описаний места боя, ни карт, ни топонимов, соотносимых с современными. Тем не менее, существующие гипотезы опираются в основном на топонимику, археологию и письменные свидетельства. Вероятно, этой проблеме суждено остаться неразрешимой, пока не будут найдены материальные свидетельства того, что опеределенное место связано одновременно с Этельстаном, Олавом и Константином.

Поэма, включенная в «Англосаксонскую хронику» и посвященная прославлению победы Этельстана в битве при Брунанбургом, утверждает, что войска сражались «ymbe brunanburh». Место битвы определяется в зависимости от того, как интерпретируется это словосочетание, включающее предлог ymbe – «вокруг», прилагательное brunan – «коричневый», существительное burh – «укрепленное поселение, крепость». Brunanburh можно понять не только как сложное собственное имя (Брунанбург), но и как два имени нарицательных («коричневая крепость») или одно нарицательное («крепость») и одно собственное («Брун»), т. е. крепость Бруна. В зависимости от этого можно предполагать, что битва велась у (или вокруг) «бурга», возможно, стоящего на реке Брун (Бруна), или у «коричневой крепости», или у Брунанбурга.

В рукописях «Англосаксонской хроники» под 937 годом сказано: «В год 937 Этельстан конунг привел войско к Брунанбургу (или к крепости Бруна)» – Her, A.D. 937, Æðelstan cyning lædde fyrde to Brunan byrig (Петерборская рукопись)27; «В год 937 король Этельстан и Эдмунд, его брат, привели войско к Брунанбургу и сразились там с Анлафом» – Her, A.D, 937, Æðelstan cing and Eadmund his broðer lædde fyrde to Brunan byrig [MS. Brunan byri]; and ðar gefeht wið Anlafe [Anelaf] (Кентерберийская рукопись)28. В Хартии Этельстана, датируемой 978 г., в записи, связанной с 938 годом (т. е.спустя год после сражения), упоминается о Bruninga feld29. В шотландской хронике место битвы называется Дун Бруне (Dun Brune), а в «Саге об Эгиле» оно именуется Виндхейд (Vinheiðr, см. ниже). Генрих Хантингдонский, который переложил англосаксонскую поэму о битве при Брунанбурге латинскими стихами, употребляет названия Брунесбуриг, Брунесбург, Брунебург (Brunesburih, Brunesburh, Bruneburh)30.

Место битвы связывали с южной Шотландией, Нортумбрией, Мерсией, Йоркширом, Девоном (Аксминстер), Линкольнширом31, Ланкаширом32. Предлагались по крайней мере тридцать топонимов, производных от слов с компонентом Брун-, однако большая их часть отвергалась на основании лингвистического анализа. В настоящее время в качестве предполагаемого места битвы обычно называются Бурнли33, Бромборо34, Бринсворт35, Бурнсварк36.

Ценнейшее свидетельство для реконструкции хода сражения при Брунанбурге дает поэма, включенная в четыре рукописи Англосаксонской хроники (Паркеровскую, обе Абингдонских и Вустерскую) в качестве записи за 937 год. В этой поэме, созданной аллитерационным стихом и обычно называемой «Битвой при Брунанбурге», можно увидеть, в отличие от других поэм героического эпоса, не столько поэтическую идеализацию героического прошлого, сколько отражение реального события, связанного со скандинавскими набегами.

Дополняя описание боя, данное в «Битве при Брунанбурге», другими источниками, в частности, англо-нормандскими («Историей английских королей» Уильяма Мальмсберийского) и кельтскими (Анналами Клонмакнойса37), можно реконструировать картину сражения. Англосаксы начали бой на рассвете, разделив войско на две части: уэссекские воины бились с кельтами, мерсийские воины – против скандинавов. Битва при Брунанбурге была кровопролитной, в ней приняли участие множество наёмников ирландского, валлийского и корнуэльского происхождения.

Исход сражения решило использование англосаксами отрядов конницы против преимущественно пешего войска норвежцев, ирландцев и шотландцев. Жестокая рукопашная схватка привела к победе хорошо вооруженных воинов Этельстана. Преследование побежденных длилось до глубокой ночи, уэссекские всадники настигали беглецов, насмерть поражая их острыми копьями.

Немногим удалось спастись, достигнув кораблей, которые находились далеко от поля боя. Хотя потери англосаксов были огромны (двое сородичей Этельстана, двое сыновей Этельвеарда, младший сын короля Альфреда, два военачальника, два епископа, великое множество простых воинов), им удалось почти полностью уничтожить войско противника. Погибли пять королей, среди которых был викингский конунг с Гебридских островов и Оуэйн, король Кумбрии, семь военачальников Олава Гудфридссона, сын Константина, два сына Сигтригга. Олав Гудфридссон возвратился в Дублин с остатками войска в начале 938 года.

Поэма о битве при Брунанбурге38 состоит из трех частей, рассказывающих о самом сражении, бегстве побежденных и об отходе войска англосаксов. Первая часть – описание сражения – начинается не с изображения приближения войска, как обычно в героическом эпосе, но с утверждения того, что было достигнуто в результате боевых действий: «В это лето / Этельстан державный, / кольцедробитель, / и брат его, наследник, / Эдмунд, в битве / добыли славу / и честь всевечную / мечами в сечи / под Брунанбуром», 1–539. Затем следует краткое описание схватки на мечах («рубили щитов ограду, / молота потомками / ломали копья / Эадверда отпрыски, / как это ведется / в их роде от предков, / ибо нередко недругов / привечали они мечами, / защищая жилище, / земли свои и золото, / и разили противника», 5–7). Здесь приводится генеалогия героев сражения – Этельстан и его младший брат Эдмунд именуются «отпрысками Эадверда» (afaran Eadweardes 7a)40. С самого начала аудитории сообщается о грядущем успехе уэссекских королей в битве – братья оказываются достойными преемниками своих доблестных предков, которым не раз приходилось защищать в битве свою «землю, сокровища и дома» (land ealgodon, hord and hamas 9b–10a). Создатель поэмы называет врагов, с которыми сражается войско уэссекских королей. Это «скотты и мореходы» (Sceotta leoda and scipflotan 11), которые в следующих строках именуются также «северными мужами» (guma norþerna 18b), и с самого начала говорит о неизбежности их поражения: «пали обреченные» (fæge feollan 12 а).

Первая часть завершается изображением кровавой сечи, продолжавшейся весь день: «сколько скоттов / и морских скитальцев / обреченных пало / – поле темнело / от крови ратников / с утра, покуда, / восстав на востоке, / светило славное / скользило над землями, / светозарный светоч / Бога небесного, / рубились благородные, / покуда не спокоились», 10–17. Сражение в «Битве при Брунанбурге», в соответствии с канонами героического эпоса, начинается на рассвете (в «Беовульфе» тоже говорится о битве на рассвете, строка 2484) и продолжается до темноты: «поле битвы, над которым солнце совершает свой дневной путь, обозревается с некоей высокой точки, соответствующей масштабности событий»41.

В первой части вводятся мотивы, которым суждено стать ключевыми в поэме, – перечисление павших и описание сечи, приобретающей вселенский размах (поле боя залито кровью обреченных скоттов и викингов). Изображение битвы включает упоминания о кровопролитии (wæl 65, wælfeld 51, wælstowe 43), о тех, кому было суждено пасть, погибнуть (feallan 12, cringan 10), о близких к смерти, обреченных (fæge 12, 18), о том, что поле битвы «потемнело от крови мужей» (felddænnede / secga swate 12–13). Хотя перспектива в «Битве при Брунанбурге» ограничена англосаксами, викингами и скоттами, данное в поэме описание предстает картиной всеобщего уничтожения.

Ключевые мотивы всемирной сечи воспроизводятся во второй части поэмы,которая открывается переходным наречием þær: þær læg secg mænig garum ageted «там полегло много мужей, копьями уничтоженных»: «скольких северных / мужей в сраженье / положили копейщики / на щиты, уставших, / и так же скоттов, / сечей пресыщенных», 17–20. Изображение преследования сопрягается с обозначением временного промежутка – все действие продолжается в течение одного дня. Уэссекская конница весь день преследует побежденных: «косили уэссекцы, / конники исконные, / доколе не стемнело, / гоном гнали / врагов ненавистных, / беглых рубили, / сгубили многих / клинками камнеостренными» 20–23). Уэссекской коннице помогают мерсийские пешие воины: «не отказывались и мерсии / пешие от рукопашной / с приспешниками Анлафа» (24–25). Мотив битвы во время преследования отделен от описания бегства, которому посвящена третья часть поэмы, и осмысляется как часть описания сражения. Возможно, этот мотив предвосхищает переход от описания битвы к описанию бегства, от второй части – к третьей. В конце второй части вновь появляется ключевой мотив всей поэмы – описание потерь («поверх щитов простреленных» – ofer scyld scoten 19, «сечей пресыщенных» – wiges sæd 20, «мечами усыпленных» – sweordum aswefede 30) и перечисление павших: «вождей же юных / пятеро пало / на поле брани, / клинками упокоенных, / и таких же семеро / ярлов Анлафа, / и ярых мужей без счета, / моряков и скоттов» (28–32).

В третьей части противопоставляются бегство побежденного войска и триумфальное возвращение победившей рати, отчаяние побежденных врагов и ликование победителей. Разгромленные и униженные викинги обречены на бегство по Дингес - морю в Дублин назад в страну иров, в то время как Этельстан и его брат с победой возвращаются в Уэссекс (53–59). Описание бегства вновь вводится с помощью переходного наречия þær (32). Основное действие повторяется четыре раза как серия параллельных действий: «Кинулся в бегство / знатный норманн – / нужда его понудила / на груди ладейной / без людей отчалить, – / конь морской по водам / конунга уносит / по взморью мутному, / мужа упасая» (32–35). Анлаф (Олав) явился воевать с королем Этельстаном «по бурным волнам» (oferæra gebland, 26b), теперь он бежит «по взморью мутному» (on fealene flod, 36a). Константин, «седовласый воин», тоже потерпел бесславное поражение, он потерял в сече не только соратников и друзей, но и юного сына, который остался на поле брани: and his sunu forlet on wælstowe wundum forgrunden, geongeæt guðe – «и своего сына, юного, от ран погибшего в бою, покинул на поле павших» (42–44). Создатель поэмы говорит о боли утраты (37)42, но радуется тому, что враги, которые прославились своей отвагой, полностью разгромлены. Ключевой мотив бойни, сечи (40–42) сопровождается подведением итогов сражения, которые вновь изображаются как серия параллельных действий: hreman ne þorfte – «не было причины торжествовать»… Gelpan ne þorfte – «не было причины бахвалиться»… hlehhan ne þorftun – «не было причины смеяться» (39–47).

В отличие от героической поэзии (ср. «Битву при Мэлдоне», а также «Беовульф», строки 2964–2975), в «Битве при Брунанбурге» главное внимание уделяется не единоборствам, но описанию массовых действий. В героическом эпосе единоборства, как правило, составляют часть общей картины боевых действий, но эта общая картина служит лишь фоном, в фокусе же оказываются индивидуальные проявления героизма (ср. «Песнь о Хильдебранде», эддические песни). В «Битве при Брунанбурге» тема битвы трактуется несколько иначе, скорее в соответствии не с героическим, но с древнеанглийским духовным эпосом. Как и в «Данииле» (57–58), боевые действия в «Битве при Брунанбурге» описываются с помощью общих утверждений, например, «добыли славу», «привечали мечами», «защищали жилище». Сцены сражений в «Генезисе» и в «Елене» тоже начинаются с утверждения: «была битва». Описание битвы в «Битве при Брунанбурге» начинается, как и в «Юдифи» и в «Данииле», с утверждения исхода битвы, а затем распространяет его. Экспозиция, описывающая приближение войска к полю битвы, отсутствует и в духовном эпосе, и в «Битве при Брунанбурге».

Изображение сражения в «Битве при Брунанбурге» состоит из перечисления эксплицитно не связанных деталей. Эти детали, имеющие отношение к описанию сражения, избирательны и не составляют ясно выраженной нарративной последовательности43.

Создается впечатление, что происходит нечто грандиозное, но туманное, освещаемое краткими проблесками, выхватывающими из темноты лишь отдельные подробности. В изображении битвы говорится о воинах, скрещивающих щиты с противниками, убивающих, рубящих врагов мечами, поражающих их насмерть (geslean 4, cleofan 5, heawan 23). Создатель поэмы описыает битву как «бранную работу» (beadoweorc 48), упоминая о «месте боя» – campstede 49, о столкновении знамен («стычка стягов» – cumbolgehnæst 49), о нападении копьеносцев («сшибка копий» – garmitting 50), о наступлении пеших воинов («скопление мужей» – gumena gemot 50), об ударах мечами («обмен оружием» – wæpengewrixl 51), о рукопашной («ручная игра» – handplega 25, ср. также развитие образа игры в plegodon – играли, т. е.бились, 52), и, наконец, о «поле павших» – wælfeld 51.

Павшие на поле битвы изображаются как добыча для «зверей битвы»: черного ворона, белохвостого орла, голодного ястреба и серого волка, которые делят между собой гору трупов, лежащую на поле. «Звери битвы» (ворон, орел и волк – наиболее характерный мотив в описании сражения44) называются «голодными» и «жадными» (64). Указывается их цвет, ассоциирующийся с темнотой: к ворону применяются эпитеты «черный» (sweart 61, ср. «Битву в Финнсбурге», строка 35), «облаченный в темное» (salоwigpad 61), hyrnednebba – «с загнутым клювом» (62, ср. «Юдифь», строка 212), к орлу – «облаченный в серое» (hasоpad 62), к волку – «серый» (græg 64, ср. «Битву в Финнсбурге», строка 6).

В древневаллийской и в древнеисландской поэзии о зверях битвы обычно говорится как о предшественниках сражения, они – пожиратели павших, жаждущие поживы45. В скандинавской поэзии зверям битвы приписываются профетические качества. Так, ворон предвещает победу в драпе «Недостаток золота» Эйнара Хельгасона; в «Песни о Хельги» ворон сообщает другому ворону новости о битве; во фрагменте «Песни о Брюнхильд» ворон предсказывает смерть убийцам; в «Речах ворона» Хорнклови воронов спрашивают, как знающих правду о битве. В «Битве при Брунанбурге» упоминание о зверях битвы не имеет профетических функций, звери битвы появляются в конце сражения.

В скандинавской и в древнеанглийской поэзии звери битвы обычно производят звуки и шум, они кричат, ревут, вопят (giellan, hropan), поют (singan). В «Битве при Финнсбурге» упоминается о том, что «птицы поют» (fugelas singað, 5), однако в скандинавской поэзии птицы «кричат («Прорицание вёльвы»), а «поет» боевое оружие («Драпа Серого Плаща»). Если звери битвы не производят звуков, то ассоциируются с ними: «там шум поднялся, вороны кружились, орел, жаждущий поживы, грохот был на земле» (þær wearð hream ahafen, / hremmas wundon, / earn æses georn, / wæs on eorþan cyrm46, «Битва при Мэлдоне» 106–107).

«Битва при Брунанбурге» представляет собой исключение из правила, и не только потому, что в ней звери битвы появляются после битвы (60–65) и описываются не как ждущие пира, но как уже пирующие. Знаменательно, что в «Битве при Брунанбурге» они пируют в полной тишине тогда, когда сражение уже закончилось, и шум боя смолк навеки.

Создатель поэмы заключает свою песнь во славу Этельстана тем, что оценивает значение битвы при Брунанбурге не только для того поколения англосаксов, безопасность которых обеспечена правлением великих уэссекских королей, но и для всей англо-саксонской истории. Он рассматривает победу Этельстана в широчайшем историческом контексте, описывая ее как важнейшую победу со времен великого переселения народов: «Не случалось большей / сечи доселе / на этой суше, / большего в битве / смертоубийства / клинками сверкающими, / как сказано мудрецами / в старых книгах, / с тех пор, как с востока / англы и саксы / пришли на эту / землю из-за моря». Конец поэмы («как сказано мудрецами в старых книгах»), возможно, содержит и традиционную ссылку на авторитет, и аллюзию на письменные источники, скорее всего, на саму «Англосаксонскую хронику» или «Церковную историю англов» Беды Достопочтенного. Победа, одержанная над скандинавами в десятом веке, рассматривается в контексте Великого переселения народов и заселения англосаксами Британии. Борьбе с иноземными завоевателями находится оправдание в героических деяниях прошлого, несмотря на то, что и сами англосаксы, как сказано в поэме, были пришельцами и завоевателями по отношению к коренному кельтскому населению Британских островов.

Поражение врагов рассматривается здесь не только как личная победа короля Этельстана и его брата, но как победа всех англосаксов. Боевая отвага и личные качества короля Этельстана как предводителя войска не описываются подробно в поэме. Создается впечатление, что он как будто исключен из основного хода сражения – о нем упоминается всего дважды: в связи с началом боя и его концом47. В начале поэмы речь идет о династии уэссекских королей, наследниками которых называются Этельстан и Эдмунд, в заключении же их победа изображается как событие важное не только для Уэссекса, но и для всего народа. Таким образом, если прозаические записи «Англосаксонской хроники»

остаются в сфере интересов Уэссекса или Мерсии, то ее поэтические вставки расширяют национальные границы, обобщая и размах сечи, и величие победы до вселенских масштабов.

Англосаксонская поэма о битве при Брунанбурге – не единственный памятник, изображающий знаменитое сражение. В «Саге об Эгиле», описывающей события 860–1000 гг., рассказывается о том, как ее герой жил в Англии, служил королю Этельстану (Адальстейну) и вместе со своим братом Торольвом принимал участие в битве при Винхейде (вероятно, Брунанбурге). В саге битва при Винхейде описывается исключительно с точки зрения Эгиля и Торольва48, о действиях Этельстана в ходе сражения говорится очень лаконично49. Торольву суждено было пасть в этой битве, и Эгиль сочинил две висы в его честь, а потом в глубоком горе явился на пир к Этельстану. Этельстан подарил ему золотое кольцо, тогда Эгиль произнес вису (глава 55). Этельстан наградил Эгиля за участие в битве и дал ему возмещение за смерть брата. Тогда Эгиль сочинил еще одну вису в благодарность королю. Эгиль провел с Этельстаном всю зиму и был у него в большом почете, он сочинил панегирическую песнь в честь короля («Адальстейндрапу») и получил от короля два золотых кольца и собственный королевский плащ в награду. Этельстан так высоко ценил Эгиля, что уговаривал его остаться в Англии навсегда.

Эгиль Скаллагримссон похвалялся тем, что «принес мед Одина (поэзию) на английские поля» (Óþins mjöþ á Engla bjöþ). Возможно, именно в эпоху правления короля Этельстана на Британских островах началось сочинение королевских панегириков, с которыми сравнивали и «Битву при Брунанбурге»50. Эта поэма, как и другие поэтические вставки в «Англосаксонской хронике», представляет собой хвалебную песнь не в англосаксонском, а в скандинавском стиле – она не рассказывает о событии последовательно, но прославляет его эллиптически51. «Битва при Брунанбурге» ближе по жанру к скальдическим панегирикам, чем к остальной древнеанглийской поэзии, устремленной в прошлое и никогда не избирающей своим предметом сиюминутное настоящее.

«Битва при Брунанбурге» воспевает «долгую славу» (ealdorlangne tir, 2), завоеванную в бою королем Этельстаном. Восхищение создателя поэмы тем, как Этельстан своими мечами навечно «усыпил» пять юных королей, сопоставимо (даже на вербальном уровне) с воодушевлением Халльфреда или Эйнара, когда они описывают, как «трое очень отважных сыновей ярла полегли в бою – это приносит славу (tírr, ср. употребление того же слова «tir» в «Битве при Брунанбурге») вождю воинов» (Эйнар «Недостаток золота» В I 118, 7), или как «звенящий град оружия Эгиля (= стрел) с силой обрушивается на рубахи Хамдира (= кольчуги)» (Халльфред «Драпа о Хаконе» В I 148, 8). Так же как и в древнеанглийской поэме, где солнце – «сияющая свеча вечного Господа» с рассвета до заката льет свет на залитые кровью поля близ Брунанбурга, в хвалебных драпах скальдов «голубые, как лед» мечи, «алеющие» от крови врагов, кажутся золотыми в лучах восходящего солнца.

О влиянии скандинавской поэзии на «Битву при Брунанбурге» говорит и присутствие скандинавских заимствований, например, cnear – «боевой корабль» (35а), guþhavoc – «ястреб битвы» или «орел» (64а)52. Некоторые лексические единицы в ней близки к скальдическим кеннингам битвы, оружия, воина, например: heaðolind – «липа битвы» = щит 6а, hamora laf – «потомок молота» = меч 7а, meca gemana – «встреча мечей» = битва 40а, billgesliht – «стычка мечей» = битва 45а, cumbolgehnæst – «стычка стягов» = битва 49а, garmitting – «сшибка копий» = битва 50a, gumena gemot – «скопление мужей» = битва 50b, wæpengewrixl – «обмен оружием» = битва 51a, wigsmiðas – «кузнецы битвы» = воины 72. Внутристиховые созвучия распределяются в «Битве при Брунанбурге» почти так же, как скотхендинги и адальхендинги в поэзии скальдов. В нечетных кратких строках здесь встречаются исключительно консонансы (heora herelafum 47a, dreorig daraða 54a, wulf on wealde 65a, folces gefylled 67a), а в четных строках – в основном полная рифма или ассонанс (myrce ne wyrndon 24b, cyningas giunge 29b, nede gebeded 33b, wundun forgrunden 43b).

«Битва при Брунанбурге», как и другие поэмы «Англосаксонской хроники», напоминает скальдические панегирики и темой (прославление современного события), и поэтическим языком, и звуковой организацией, и функцией (она включена в прозаический текст хроники на тех же правах, что и скальдические стихи, цитирующиеся в прозаическом тексте саги). Скальдические панегирики превозносят деяния тех же английских королей, что и поэмы «Англосаксонской хроники». Победу короля Этельстана в битве при Брунанбурге прославляет хвалебная песнь самого знаменитого исландского скальда Эгиля Скаллагримссона и прозаический рассказ в «Саге об Эгиле», в который она включена: «Вот владык потомок, / Трех князей убивший. / Край ему подвластен. / Не исчислить подвигов / Адальстейна в битвах. / Я клянусь, о щедрый / Конунг, — мы не знаем, / Кто б с тобой сравнился» (Пер. А.И. Корсуна)53.

Победа при Брунанбурге рассматривалась как величайшее событие того времени и современниками Этельстана, и его потомками. Согласно хронике Этельвеарда, записанной в 980 году, люди именовали ее просто «великой битвой», после которой «варвары были разгромлены со всех сторон и больше никогда не получали преимущества <…> поля Британии были объединены в одно, всюду воцарился мир и изобилие всего»54. Немецкий клирик, живший в Кентербери, сравнивал битву при Брунанбурге со сражением при Гаваоне и победой Иисуса Навина над соединенными силами пяти царей Аморрейских (Нав Х, 1–14): «Король Этельстан, <…> которого Господь поставил над англами правителем и предводителем его земных войск так, что сам король, могущественный в битве, может победить других свирепых королей и сокрушить их гордые выи». Генрих Хантингдонский прославлял непобедимого короля, который «несомненно был прекрасно известен своими деяниями, и, хотя на него нападали враги, превосходившие его силой, он никогда не терпел поражения в битве»55. Победа Этельстана, очевидно, рассматривалась как предпосылка для того мира, который был достигнут при короле Эдгаре, племяннике Этельстана.

Gospel_Dice.jpg

Рисунок настольной игры, в которую играли при дворе Этельстана

724px-Athelstan_from_All_Souls_College_Chapel.jpg

Этельстан в витраже Колледжа Всех Душ праведно в Оксфорде Усопших

800px-King.athelstan.tomb.arp.jpg

Гробница Этельстана в аббатстве Мальмсбери. Останков в ней нет, они были утеряны.

Уильям Мальмсберийский (ок. 1095/96 – ок. 1143) в своем труде «О деяниях английских королей» (Gesta Regum Anglorum) писал об Этельстане в самых идеализированных выражениях: «Он был среднего роста, строен телом,с льняными волосами, чудесно перевитыми золотыми нитями», «Его отношение к церковным людям было полно обаяния и любезности, к простым людям оно было приветливым и доброжелательным, к сильным мира сего – серьезным по причине его величия». Этельстан отказывался от «королевской гордости» только с бедными, с которыми он был «доступным и серьезным, сочувствуя их нищете», «милостиво одаряя всех вокруг любезностью». Его дух был «отважным и сильным, и сам он был очень любим подданными за свое мужество и смирение, а по отношению к восставшим он был подобен молнии в непобедимой мощи». «Осторожный, зрелый, далеко смотрящий и победоносный в любой схватке», Этельстан мог править «только благодаря тому трепету, который внушало одно его имя», он «вызывал страх у всех окружавших его народов» и «наполнял ужасом сердца всех врагов своей родины»56.

В последние годы его жизни Этельстан был сильнейшим правителем Европы и единоличным властителем в Британии. При его дворе находили убежище изгнанные члены королевских семей Франции и Бретани, а в 936 году он поддержал воцарение этих королевских семей. В 939 году он послал английский флот во Фландрию, что было первой в истории Англии интервенцией на континент.

Этельстан умер два года спустя после битвы при Брунанбурге 27 октября 939 года в Глостере. Ему было примерно 44 года, и он правил страной четырнадцать лет. В хронике Ульстера записано: «Этельстан, король англов, умер, высшая доблесть западного мира»57. Список реликвий, подаренных Этельстаном церкви св. Петра в Эксетере, называет Этельстана «самым прославленным королем, милостью Божией правившим всей Англией, власть над которой многие короли до него делили между собой»58.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Во всех сохранившихся рукописях «Англосаксонской хроники» имя Этельстана встречается всего 7 раз: в записях за 924 год (Уинчестерская, Петерборская, Кентерберийская рукописи), 925 и 926 годы (Вустерская рукопись), 927 год (Петерборская, Кентерберийская рукописи), 934 год (Уинчестерская, Вустерская, Кентерберийская рукописи), 937 год (Уинчестерская, обе Абингдонские, Вустерская рукописи), 941 год (Уинчестерская, обе Абингдонские, Вустерская, Петерборская рукописи).

2. “In spite of the unsatisfactory materials for his history, Æthelstan is one of the few Anglo-Saxon kings of whose personality a faint impression can be formed” (Stenton Fr.Anglo-Saxon England. Oxford, 1971. P. 356).

3. William of Malmesbury. De gestis regum Anglorum / Ed. and trans. R. A. B. Mynors, R. M. Thomson, M. Winterbootom. Oxford, 1998. P. 211.

4. Winchester Manuscript. Year 899. The Anglo-Saxon Chronicle: A Collaborative Edition, 5 Manuscripts. Ed. K. O’Brien O’Keefe. Cambridge, 2001.

5. Chronicle of Æthelweard / Ed. A. Campbell. London, 1962. Р. 49.

6. William of Malmesbury. De gestis regum Anglorum. P. 210.

7. The Annals of Ulster (to AD 1131). Part I. Text and Translation / Ed. I. Williams and R. Bromwich. Dublin Institute for Advanced Studies. 1982. Year 918. P. 368–369.

8. William of Malmesbury. De gestis regum Anglorum. P. 211.

9. Roger of Wendover. Flores historiarum / Ed. H. O. Coxe. 5 vols. London, 1841–1844. Vol. I. P. 385–386. Не исключено, что в хронике Роджера Вендроверского имя сестры Этельстана указано неправильно. Из других источников известно, что сестра Этельстана Эадгюд была замужем за королем Германии Отто.

10. О судьбе сестры Этельстана см. подробнее: Stafford P. Sons and Mothers: Family Politics in the Early Middle Ages // Medieval Women / Ed.

D. Baker. Oxford, 1978. P. 97.

11. Chronicle attributed to John Wallingford / Ed. R. Vaughan. Camden Third Series, Volume 90. London, 1958.July 1958. P. 1–74.

12. Прозвище Олава cuarán обычно переводится как «башмак», оно происходит из древнеирландского прилагательного cúarсо значением «кривой, согнутый» и, очевидно, имеет отношение к особой обуви, возможно, с загнутым носком.

13. Simeon of Durham. Historia regum Anglorum / Ed. T. Arnold. Symeonis monachi opera omnia. Rolls Series lxxv, 2 vols. London, 1882–1885. Vol. II. P. 120. Year 927. The Chronicle of John of Worcester II / Ed. and trans. R. R. Darlington. Oxford, 1995. Year 926. P. 386–387.

14. William of Malmesbury. De gestis regum Anglorum. P. 216–217.

15. Chronicle of Æthelweard. Prologue. P. 2.

16. William of Malmesbury. De gestis regum Anglorum. P. 218–221.

17. Die Gezetze der Angelsachsen / Hrsg. F. Libermann. 3 Bd. Halle, 1903–1916. Bd. I. S. 150–151.

18. В кодексе законов, принятом в Грейтли в Хампшире, Этельстан повторил решение своего отца о том, что во всем королевстве долдна быть единая денежная система (Die Gezetze der Angelsachsen/ Hrsg. F. Libermann. 3 Bd. Halle, 1903–1916. Bd. I. S. 166).

19. Simeon of Durham. Historia regum Anglorum / Ed. T. Arnold. Symeonis monachi opera omnia. Rolls Series lxxv, 2 vols. London, 1882–1885. Vol. II. Year 934. P. 124.

20. Simeon of Durham. Historia regum Anglorum / Ed. T. Arnold. Symeonis monachi opera omnia. Rolls Series lxxv, 2 vols. London, 1882–1885. Vol. II. P. 124. Year 934.

21. Об этом упоминается только в Хронике Джона Вустерского: The Chronicle of John of Worcester II / Ed. and trans. R. R. Darlington. Oxford, 1995. Year 934. P. 390–391.

22. Armes Prydein: the Prophesy of Britain from the Book of Taliesin / Ed. I. Williams, R. Bromwich. Dublin, 1982. Part 5.

23. The Chronicle of John of Worcester II. P. 390–391.

24. William of Malmesbury. De gestis regum Anglorum. P. 206–209. Похожая история рассказывается в хронике Уильяма Мальмсберийского в связи с королем Альфредом и битвой при Эдингтоне (William of Malmesbury. De gestis regum Anglorum. P. 182–185).

25. William of Malmesbury. De gestis regum Anglorum. P. 220–221.

26. «<…> apud Weondune, quod alio nomine Aet Brunnanwerc uel Brunnanbyrig appelatur…», Symeon of Durham, Libellus de Exordio atque Procursu istius, hoc est Dunelmensis, Ecclesie / Ed. and trans. D. Rollason. Oxford, 2000. P. 138–139.

27. The Peterborough Manuscript. The Anglo-Saxon Chronicle: A Collaborative Edition, 5 Manuscripts / Ed. K. O’Brien O’Keefe. Cambridge, 2001. Year 937.

28. The Canterbury Manuscript. The Anglo-Saxon Chronicle: A Collaborative Edition, 5 Manuscripts / Ed. K. O’Brien O’Keefe. Cambridge, 2001. Year 937.

29. Acta est hæc præfata donatio anno ab incarnatione Domini nostri Jesu Christi DCCCCXXXVIII, in quo anno bellum factum est in loco qui Bruninga feld dicitur, ubi Anglis victoria data est de cælo // Diplomatarium Anglicum Aevi Saxonici / Ed. Benjamin Thorpe. L., 1865. P. 186, lines 34–37.

30. Henrici Archidiaconi Huntendunensis Historia Anglorum // Ed. Th. Arnold. L., 1879. P. 159–161. Henry of Huntingdon. Historia Anglorum / Ed. and trans. D. E. Greenway. Oxford, 1996. P. 310–315.

31. Предполагалось, что битва разыгралась в Линкольншире к северу от Беверли, так как известно, что Этельстан посетил место погребения св. Иоанна в Беверли, положил на алтарь свой кинжал и принес обет, что он выкупит его дорогой ценой, если ему будет дарована победа. Возможно, Этельстан двинулся на север от Беверли, чтобы отразить натиск завоевателей, а после одержанной на севере победы вернулся на юг и исполнил свой обет, даровав Беверли множество привилегий. Олав же, собрав остатки разгромленного войска, возвратился к своим кораблям на реке Хамбер и прошел через земли данов, подданных своего недавно умершего отца Сигтрюгга. В поэме говорится, что разгромленные скандинавы, преследуемые англосаксами, спаслись на кораблях, направлявшихся в Дублин, в то время как Константин вернулся на свои земли на север, а Этельстан и Эадмунд – в Уэссекс. Следовательно, битва могла происходить недалеко от моря или от устья реки, досточно широкого, чтобы по ней могли проплыть боевые корабли, причем не в Уэссексе, где правил Этельстан, и не в Шотландии, где правил Константин (Подробный анализ и опровержение этой гипотезы см.: Wilson S. E. The Life and the After-life of St John of Beverley. The Evolution of the Cult of an Anglo-Saxon Saint. Ashgate, 2006).

32. Smith A. H.The Site of the Battle of Brunanburh / London Medieval Studies. Vol. I. P. 56ff; Wilson J.The Site of the Battle of Brunanburh / Scottish Historical Review. Vol. 7. 1909. P. 212.

33. Чаще всего в качестве предполагаемого места битвы называются окрестности города Бурнли (Burnley – «луг у реки Брун») в Ланкашире, который расположен в северо-западной части Англии у слияния рек Брун и Кальдер. Местные предания сохранили рассказы о великой битве, разыгравшейся в древние времена на холмах около Бурнли, о реке Брун, воды которой были багряными (ср. да. brun) от крови, о местных жителях, находивших оружие времен Великой Битвы. Неподалеку возвышается курган, имеющий или ледниковое происхождение или, согласно преданиям, воздвигнутый на месте захоронения павших в битве (Knaves Hill). Бурнли находится в десяти милях к востоку от местечка Куэрдейл, которое тоже называлось в качестве предполагаемого места битвы, потому что там был обнаружен знаменитый викингский клад (ок. 910 г.), включающий топоры, наконечники копий, около 7 тысячи серебряных монет и украшений, а также остатки оборонительных укреплений, покрывающих около 150 кв. м и окруженных рвом шириной в 12 м и глубиной два метра. Куэрдейльский клад, самый большой серебряный викингский клад в Западной Европе, захоронен за тридцать лет до битвы. Тем не менее, находка этого клада дает возможность предположить, где проходил главный путь из Дублина в Йорк. Таким образом, атакующее войско могло воспользоваться этим путем через тридцать лет и прибыть недалеко от Бурнли (Wood M. Victoria History of Lancashire. 2001. Vol 1. P. 233).

34. С Бурнли соперничает местечко Бромборо на Уирралском полуострове, которое нередко привлекало внимание археологов и историков. Оно находится в устье реки Мерсей (Mersey < да. mæres ea – «пограничная река», по которой, возможно, проходила граница между Мерсией и Нортумбрией) недалеко от побережья Ирландского моря, куда могли приплыть корабли из Дублина с основными силами викингов (не исключено, что упоминание реки Хамбер в текстах 12 века ошибочно).

Недавние исследования ДНК у местного населения подтверждают наличие генетических особенностей, которые в Англии ассоциируются со скандинавским присутствием (высокий уровень гаплогруппы R1a). В пользу Бромборо свидетельствуют находки археологов, обнаруживших на Уирралском полуострове (в Меолс) в сентябре 2007 г. викингский корабль. Предполагалось, что о Уирралском полуострове идет речь в описании битвы на равнине Винхейд (Vínheíþr) возле леса Винуског в «Саге об Эгиле» (в этой битве погибает брат Эгиля Торольв, который сражается на стороне Этельстана – Адальстейна, глава 54).

35. Бринсворт (Brinsworth) находится неподалеку от Шеффилда на восточном берегу реки Ротер. Ранние написания топонима Брюнесфорд (Brynesford, Brynnes Ford, Brunnesford) или Бринесфорд (Brinford, Brinesford) обозначают брод через реку Брин. Деревня стоит на расстоянии одной мили от римского форта (Темплборо) и, возможно, небольшого римского храма (здесь найдена керамика II–III вв., остатки римской дороги). Предполагается, что битва при Брунанбурге состоялась между Бринсвортом и Катклиффом. Бринсворт упоминается в «Книге Страшного Суда» в записи под 1086 годом.

36. Бурнсварк в Дамфрисшире – холм с плоской вершиной, расположенный во главе залива Сольвей, о котором писал еще Нильсон (Neilson G. Brunanburh and Burnswark/ Scottish Historical Review. Vol. 7. 1909. P. 37–39), а в последние годы Халлоран (Halloran K.The Brunanburh Campaign: a Reappraisal / Scottish Historical Review. Vol. 84. 2005. Р. 133–148). Топоним Бурнсварк (Burnswark) фонетически близок древнеанглийскому топониму Брунесверк (Bruneswerc), который встречается как альтернативное название Брунанбурга. Пол Кавилл показал, что современное название Бурнсварк происходит не от Брунесверк, но соотносится с обозначением ручьев, потоков (burns), протекающих вокруг холма, откуда происходит топоним Бурнсайд – Burnside (Cavill P. The Site of the Battle of Brunanburh: Manuscripts and Maps, Grammar and Geography / A Commodity of Good Names: Essays in honour of Margaret Gelling // Ed. O. Padel, D. Parsons. Donnington, 2008. P. 303–319).

37. The Annals of Clonmacnoise / Ed. D. Murphy. Felinfach, 1993. Year 931–937. P. 151.

38. Всестороннему исследованию поэмы «Битва при Брунанбурге» посвящена статья Н. Ю. Гвоздецкой «Поэтическое осмысление англосаксонской истории в «Битве при Брунанбурге» (в сборнике: Формы исторического сознания от поздней античности до эпохи Возрождения (Исследования и тексты) / Сборник научных трудов памяти Клавдии Дмитриевны Авдеевой. Иваново, 2000. С. 73–88.

39. Здесь и далее перевод «Битвы при Брунанбурге» В. Г. Тихомирова цит. по: Древнеанглийская поэзия / Изд. подгот. О. А. Смирницкая, В. Г. Тихомиров. М., 1982. Арабские цифры обозначают номера строк.

40. Здесь и далее древнеанглийский оригинал поэмы цитируется с указанием номеров строк по изданию: The Battle of Brunanburg / Ed. A. Campbell. L., 1938.

41. Смирницкая О. А.Примечания. Битва при Брунанбурге // Древнеанглийская поэзия. Изд. подгот. О. А. Смирницкая, В. Г. Тихомиров. М., 1982. С. 304–305.

42. Следует согласиться с справедливым утверждением Н. Ю. Гвоздецкой о том, что побежденный Константин «более напоминает сильного духом скитальца древнеанглийских элегий, чем униженного врага, а ссылка на смерть сына сама разрастается в своеобразную “мини-элегию” благодаря выразительным эпитетам и вариациям» (Гвоздецкая Н. Ю.Указ. соч. С. 81).

43. Ср. замечание Н. Ю. Гвоздецкой о том, что «целостный образ битвы <…> последовательно разложен на компоненты, которые позволяют представить живописную картину сражения, как бы разворачивающегося на глазах у читателя» (Гвоздецкая Н. Ю. Указ. соч. С. 82).

44. Magoun Fr. P.The Theme of the Beasts of Battle in Anglo-Saxon Poetry //Neuphilologische Mitteilungen. Bd. 56, 1955. P. 81–90; Bonjour A. Beowulf and the Beasts of Battle // PMLA (Publications of Modern Language Association), Vol. 72, 1957. P. 563–573; Ryan J. S.Othin in England // Folklore, Vol. 74, 1963, P. 460–480.

45. Klausner D. N.The Topos of the Beasts of Battle in Early Welsh Poetry // The Centre and itsCompass: Studies in Medieval Literature in honour of John Leyerle / Ed. R. Taylor et al. Medieval Culture 33. Kalamazoo: Western Michigan University Press, 1993. P. 247–263; Jesch J. Eagles, Ravens and Wolves: Beasts of Battle, Symbols of Victory and Death // The Scandinavians from the Vendel Period to the Tenth Century: An Ethnographic Perspective Studies in Historical Archaeoethnology / Ed. J. Jesch. Woodbridge, 2002. P. 251–270.

46. Оригинал «Битвы при Мэлдоне» цитируется cуказанием строк по изданию: Old English Prose and Verse. A Selection/ Ed. R. Fowler. L., 1978.

47. «В это лето Этельстан державный, / кольцедробитель, / и брат его, наследник, / Эдмунд, в битве / добыли славу / и честь всевечную / мечами в сече / под Брунанбуром / рубили щитов ограду, / молота потомками / ломали копья / Эадверда отпрыски» (1–7) – «И братья собрались / в путь обратный, / державец с наследником, / и дружина с ними / к себе в Уэссекс, / победе радуясь (57–59)».

48. «Началась жестокая сеча. Эгиль устремился навстречу Адильсу, и они яростно сражались. Разница в силах между войсками была очень велика, но все же среди людей Адильса было больше убитых. Торольв так разъярился, что забросил щит себе за спину и взял копье обеими руками. Он бросился вперед и рубил и колол врагов направо и налево. Люди разбегались от него в разные стороны, но многих он успевал убить. <…> Потом он вонзил копье ярлу в грудь, так что оно прошло через броню и тело и вышло между лопаток. Он поднял ярла на копье над своей головой и воткнул древко в землю. Ярл умер на копье, и все это видели — и его воины, и враги. После этого Торольв обнажил меч и стал рубить обеими руками. Его люди тоже наступали. Тогда были убиты многие из бриттов и скоттов, а некоторые бежали» (Сага об Эгиле, глава 53 / Пер. С. С. Масловой-Лашанской // Исландские саги. В 2 т. / Под общ. ред. О. А. Смирницкой. СПб., 1999. Том 1. С. 121).

49. «Предыдущую ночь конунг Адальстейн провел в той крепости, о которой говорилось раньше, и там он узнал, что на равнине шло сражение. Он, не медля, собрался со всем своим войском и двинулся на север, на равнину. Здесь он расспросил подробно, как проходила битва. Торольв и Эгиль пришли к конунгу, и он благодарил их за доблесть и за победу, которую они одержали. Он обещал им свою полную дружбу. Они провели все вместе ночь. Рано утром конунг Адальстейн разбудил свое войско. Он поговорил с военачальниками и сказал им, как надо построить войско. Впереди он поставил свой полк, а впервых его рядах стояли отряды самых храбрых воинов. Конунг Адальстейн сказал, что над этими отрядами будет начальствовать Эгиль. «А Торольв, — сказал он, — поведет своих воинов и те отряды, которые я там поставлю. У него под началом должен быть второй полк в нашем войске. Ведь скотты никогда не сражаются сомкнутым строем: они то подбегают, то отбегают и появляются то там то сям. Они часто наносят удары, если их не остерегаться, то когда на них наступают, они рассыпаются по полю» <…> Как только конунг Адальстейн увидел замешательство в полку конунга Олава, он стал воодушевлять свое войско и велел нести свое знамя вперед. Их натиск был силен, и все войско Олава отступило, потеряв много убитыми. Там пал сам конунг Олав и большая часть его войска, потому что всех бежавших убивали, если их могли настигнуть. Конунг Адальстейн одержал очень большую победу» (Там же. С. 122).

50. Opland J. Anglo-Saxon Oral Poetry: A Study of the Traditions. New Haven, CT, London, 1980. P. 172; Lapidge M. Some Latin Poems as Evidence for the reign of Athelstan // Anglo-Saxon England, 9, 1981. P. 61–98; Harris J. Die altenglische Heldendichtung // Europäisches Frühmettelalter / Herausgeg. Klaus von See. Neues Handbuch der Literaturwissenschaft 6. Wiesbaden, 1985. S. 248–254.

51. Opland J. Op. cit. P. 172.

52. Hofmann D. Nordisch-englische Lehnbeziehungen der Wikingerzeit. Bibliotheca Arnamagnæana 14. Kobenhavn, 1955.

53. Сага об Эгиле. Гл. 54. С. 127.

54. Chronicle of Æthelweard. P. 54.

55. Henry of Huntingdon. Historia Anglorum / Ed. and trans. D. E. Greenway. Oxford, 1996. P. 310–315.

56. William of Malmesbury. De gestis regum Anglorum. P. 148–149.

57. The Annals of Ulster (to AD 1131). Part I. Text and Translation / Ed. I. Williams and R. Bromwich. Dublin Institute for Advanced Studies. 1982.

Year 918. P. 368–369.

58. Conner P. W.Anglo-Saxon Exeter: A Tenth-Century Cultural History. Woodbridge, 1993. P. 176–177.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Флудилка о Китае
      Автор: Dezperado
      Я вижу, что под огнем моей критики вы не нашли ничего другого, как закрыть тему. Ню-ню.
      Провалы в памяти, они такие провалы! Я же вам уже указал, что Фу Вэйлинь дает данные по численности китайских подразделений, и на основании их и реконструирует общую численность китайских войск. Но я вижу, что вы так и не нашли эти данные. Это численность вэй и со. А их надо корректировать  другими данными, а не слепо им следовать.
      Да, давайте выкинем Ваши не на чем не основанные расчеты в топку. Я опираюсь на работы по логистике Дональда Энгельса и Джона Шина, в отличие от Вас, который ни на что вообще не опирается. 
      А китайский обоз в эпоху Мин формировался из верблюдов? Даже когда армия формировалась под Нанкином? А можно данные посмотреть?
      То есть никаких расчетов по движению китайских 300-тысячных армий у Вас нет. Что и требовалось доказать. Итак, 300-тысячных армий нет в природе и логистических обоснований их движения тоже нет.
      И да, радость у Вас великая! Я же Вам говорил, что с листа переводить династийные истории нельзя. А вы перевели Гу Интая, сверив с "Мин ши", и решили, что в "Мин ши" ничего нет. А в династийных историях все подробности спрятаны в биографиях, а Вы смотрели только "Основные записи".
      Ну а я посмотрел биографии тоже. И нашел, наконец-то то нашел, что искал. Ключ к критике китайской историографии средствами самой китайской историографии. Кто хочет, сам может найти.
      Далее, я нашел биографию Ли Цзинлуна, что было сложно, так как она спрятана в биографию его отца. И там есть замечательные фразы! Да! Например, цз.126 : 乃以景隆代炳文为大将军,将兵五十万北伐 . То есть "Тогда вместо Гэн Бинвэня назначили Ли Цзинлуна дацзянцзюнем, который, возглавив 500 тысяч солдат, направился походом на север". То есть у Ли Цзинлуна уже в Нанкине было 500 тысяч солдат! И далее говорится, что после объединения с армией У Цзэ  合军六十万, т.е. "объединенного войска было 600 тысяч человек". То есть вам теперь не надо больше доказывать, что 300-тысячное войско могло дойти от Нанкина до Дэчжоу. Надо доказывать, что дошло 500-тысячное войско. Ну и найти верблюдов в Цзяннани.
      Мое сообщение опирается на источники и исследования? Более чем.
      Это Вы про минский обоз из верблюдов?
    • Численность войск в период Мин (1368-1644) 2
      Автор: Чжан Гэда
      Тема про численность минских войск - часть 2.
      В этой теме будут сохраняться только те сообщения, которые опираются на источники и исследования.
    • Описания древних сражений и оценка их достоверности
      Автор: Lion
      Ну чтож, с позволения модератора список на вскидку:
      1. Битва на Каталаунских полях 451 - 500.000 у Атиллы всех и вся и несколько сот тысяч у римлян с союзниками,
      2. Битва под Гератом 588 - минимум 82.000 Сасанидов против 300.000 тюрков,
      3. Первый крестовый поход 1096-1099 - из Константинополя вышел в путь армия в 600.000 воинов, к Антиохии дошли 300.000 человек, к Иерусалиму - 100.000,
      4. Анкара-1402 - 350.000 Тимуриды против 200.000 османов,
      5. Аварайр-451 - 100.000 армян против 225.000 Сасанидов,
      6. Катаван-1141 - 100.000 сельджуков Санджара против 300.000 Кара-киданей,
      7. Дарбах-731 - 80.000 арабов против 200.000 хазаров,
      8. Походы Ильханата против мамлюков - у Газан-хана было до 200.000 воинов.
      9. Западный поход монголов 1236-1242 годов - 375.000,
      10. Западный поход монголов 1256-1262 годов - до 200.000,
      11. Битва у Мерва 427 года - эфталиты 250.000,
      12. Исс 333 - персы 400.000,
      13. Гавгамелла - персы 250.000,
      14. Граник - персы 110.000,
      15. Поход Буги на Армению 853-855 годов - 200.000,
      16. Поход селджуков на Армению 1064 года - 180.000,
      17. Битва у Маназкерта 1071 года - 150.000 сельджуков против 200.000 имперцев,
      18. ... Список можно долго продолжить.
    • Граф М. Т. Лорис-Меликов и его "Конституция"
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
    • Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
      Деятельность графа М. Т. Лорис-Меликова как фактического руководителя внутренней политики самодержавия в 1880-1881 гг. столько раз привлекала внимание исследователей и публицистов, что желание вновь вернуться к ее характеристике нуждается, пожалуй, в объяснении. Ведь еще на рубеже XIX-XX вв. свою оценку ей давали М. М. Ковалевский, Л. А. Тихомиров, В. И. Ульянов, к ней обращался в известной "конфиденциальной записке" "Самодержавие и земство" С. Ю. Витте1. Биографические очерки с развернутой характеристикой Лорис-Меликова оставили близко знавшие его Н. А. Белоголовый, А. Ф. Кони, К. А. Скальковский, воспоминаниями о встречах с ним делились Л. Ф. Пантелеев, А. И. Фаресов2. В годы Первой мировой войны и во время революции публиковались всеподданнейшие доклады графа, журналы возглавлявшейся им Верховной распорядительной комиссии. Ценные публикации появились в 1920-е гг.3
      В 1950-1960-х гг. обширный круг источников ввел в научный оборот П. А. Зайончковский. Его монография "Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х годов", в которой анализировались важнейшие мероприятия правительственной политики тех лет, занимает видное место в отечественной историографии4. Опираясь на исследование П. А. Зайончковского, отдельные аспекты деятельности М. Т. Лорис-Меликова освещали в своих работах Л. Г. Захарова, В. А. Твардовская, В. Г. Чернуха5. Со временем интерес к событиям 1880-1881 гг. не только не ослабевал, но даже усиливался, что было связано как с накоплением богатого научного материала, так и с начавшимися с конца 1980-х гг. поисками нереализованной "реформаторской альтернативы" революциям XX в.6 Поиски эти, при всей сомнительности достигнутых результатов, заметно оживили изучение реформ, реформаторских замыслов и в целом правительственной политики XIX - начала XX в., способствовали появлению новых публикаций о государях и государственных деятелях России7.
      Неудивительно, что интерес к "альтернативе" вновь и вновь возвращал исследователей к событиям рубежа 1870-1880-х гг., когда в правительственных сферах шел напряженный поиск внутриполитического курса, связанный с подведением итогов политики 1860-1870-х гг. и определением дальнейшего пути развития страны. И здесь на первый план неизбежно выдвигались деятельность М. Т. Лорис-Меликова и его предложения, намеченные во всеподданнейшем докладе 28 января 1881 г. - в "конституции графа Лорис-Меликова", как прозвали доклад публицисты конца XIX в. и как его до сих пор еще именуют многие историки. Однако, несмотря на неоднократное описание политики Лорис-Меликова и его инициатив, в исследованиях последних лет практически не было представлено ни новых материалов, ни новых интерпретаций уже известных данных. Как правило, рассуждения по-прежнему вращались вокруг ленинского тезиса, согласно которому "осуществление лорис-меликовского проекта могло бы при известных условиях быть шагом к конституции, но могло бы и не быть таковым"8.
      Расхождения между исследователями политики Лорис-Меликова и теперь сводятся к тому, проводилась ли она добровольно или "была новой, сугубо вынужденной и очень малой уступкой со стороны царизма", нет единодушия и в том, стремились ли либеральные министры во главе с Лорис-Меликовым к сохранению или к изменению государственного строя империи. Так, если В. Л. Степанов в своей фундаментальной работе о Н. Х. Бунге пишет, что сторонники Лорис-Меликова "рассматривали возврат к реформаторскому курсу как единственную гарантию сохранения в России существующего  строя", то В. Г. Чернуха, основательно и разносторонне изучавшая внутреннюю политику самодержавия пореформенного времени, видит проблему совсем иначе. "... Один из спорных вопросов политики М. Т. Лорис-Меликова, - по ее мнению, - состоит в том, пришел ли Лорис-Меликов в петербургскую бюрократическую верхушку уже с убеждением в необходимости конституционных шагов или позже обрел его, исчерпав иные средства, подвергшись воздействию событий и своего окружения". При этом, однако, ускользает из вида то, что наличие у Лорис-Меликова "убеждения в необходимости конституционных шагов" до сих пор подтверждается исключительно убежденностью самих исследователей и каких-либо положительных свидетельств на сей счет (если только таковые существуют в природе) пока не приводилось9. Тем более нельзя не согласиться с В. Г. Чернухой в том, что убеждения, взгляды, намерения Лорис-Меликова, цели и мотивы проводившейся им политики, ее внутренняя логика (а ведь сам Михаил Тариелович говорил о ней как о "системе") все еще нуждаются в изучении.
      В настоящей статье, не давая общего очерка государственной деятельности графа М. Т. Лорис-Меликова, хотелось бы, однако, подробнее рассмотреть, каким образом и с чем граф появился в 1880 г. в правящих кругах империи, что обеспечило ему преобладающее влияние на правительственную политику и в чем, собственно, состояла предложенная им программа.

      К концу 1870-х гг. Лорис-Меликов обладал солидным административным опытом, приобретенным за почти 30-летнюю службу на Кавказе, состоял в звании генерал-адъютанта и был лично известен императору. Война 1877-1878 гг. не только принесла Лорис-Меликову графский титул и лавры победителя Карса, но и позволила ему вновь проявить свои способности администратора10. Даже в тяжелейшее время неудач лета 1877 г. генерал-контролер Кавказской армии, рисуя мрачную картину снабжения войск и безответственности интендантства, признавал, что "хорошо дело идет лишь при главных силах корпуса", которыми командовал Лорис-Меликов11. При этом, установив благоприятные отношения с местным населением, Лорис-Меликов всю кампанию вел исключительно на кредитные билеты (тогда как на Балканах платили золотом), чем сохранил казне около 10 млн. металлических руб.12 "Скупость" Лорис-Меликова в обращении с казенными деньгами была хорошо известна13.
      В январе 1879 г. административные способности графа Лорис-Меликова вновь были востребованы. С 22 декабря 1878 г. "Правительственный вестник" регулярно печатал известия об эпидемии, вспыхнувшей в станице Ветлянка Астраханской губ. и распространившейся на близлежащие селения. Характер заболевания определяли различно: одни видели в нем тиф, другие - чуму. Последнее предположение, подкрепляемое высокой смертностью среди заболевших, быстро укоренилось в общественном мнении. Газеты подхватили его, и вскоре появились сообщения о чуме в Царицыне, под Москвой, под Киевом. Слухи не подтверждались, но и не проходили бесследно. Паника переметнулась в Европу: Германия, Австро-Венгрия, Румыния и Турция вводили на границе с Россией карантинные меры, Италия установила карантин на все восточные товары14. Видя, что дело грозит серьезными осложнениями, император по докладу Комитета министров принял решение назначить Лорис-Меликова временным генерал-губернатором Астраханской и сопредельных с нею губерний. Александр II внимательно следил за ходом ветлянской эпидемии и лично инструктировал графа перед отъездом на Волгу15.
      Внимание царя к делам на Волге придавало особое значение командировке Лорис-Меликова. Не случайно хорошо знавший расстановку сил в правительственных сферах министр государственных имуществ П. А. Валуев по собственной инициативе берет на себя роль корреспондента астраханского генерал-губернатора, регулярно сообщая ему о происходящем в Петербурге и делая весьма лестные намеки на будущее. "...Ваше имя слишком громко, чтобы его сопоставить, purement et simplement (просто-напросто. - A. M.), с ветлянскою эпидемиею, почти угасшею до Вашего приезда, - писал Валуев 12 февраля. - Будет ли выставлено на вид государственное, а не медицинское значение Вашей поездки?" При этом он явно стремился влиять на характер ожидаемых "результатов" и, в частности, не жалел красок для обличения "ехидной и преступной деятельности органов так называемой гласности"16.
      Лорис-Меликов смотрел на печать иначе, но отталкивать влиятельного сановника не хотел. Для него не составляло секрета, с чего это вдруг "глубокопочитаемый Петр Александрович" "избаловал" его своими письмами. Во всяком случае, упомянув 17 марта о предстоящем ему отчете, Лорис-Меликов спешил оговориться: "...Нужно ли упоминать, что предварительно представления отчета, я воспользуюсь теми советами и указаниями, в которых Вы, конечно, не пожелаете отказать мне". Письма Валуева были важны для понимания обстановки и настроений в Петербурге, его участие значительно облегчало сношения с министром внутренних дел Л. С. Маковым, многим обязанным Валуеву, а поддержка их обоих могла оказаться полезной в будущем17.
      Получив назначение в Астрахань, М. Т. Лорис-Меликов, видимо, с самого начала не собирался ограничивать себя сугубо санитарными задачами. Об этом свидетельствовало уже то, что, помимо профессоров, медиков, журналистов и иностранных представителей, он включил в свою свиту молодых представителей столичной аристократии, не забывая впоследствии извещать Петербург об их успехах. Столь нехитрым способом он в течение двух месяцев поддерживал интерес высшего общества к астраханским делам. "...В Петербурге, - вспоминала графиня М. Э. Клейнмихель, - во всех салонах его чествовали как героя"18.
      Как сам Лорис-Меликов видел свою задачу на Волге? Самарскому губернатору А. Д. Свербееву прибывший "новый ген[ерал]-губернатор показался... толковым энергичным человеком, мало верующим в искореняемую им чуму, но решившимся во имя ее бороться с грязью и запустением русск[их] городов, на что указывал и мне, обещая свое всесильное покровительство"19. Однако заявление, вскоре сделанное Лорисом перед астраханскими купцами, жаловавшимися на карантинные меры и соляной налог, шло уже гораздо дальше "грязи и запустения". "Я приехал к вам, - говорил генерал-губернатор, - не с тем, чтобы разорять, гнуть и ломать, а, напротив, чтобы успокоить и помочь, как вам, так и всему народу, к которому пришла беда. Я понимаю весь вред соляного налога и употреблю все усилия избавить Россию от этого вреда". 18 февраля заявление это появилось в газете "Отголоски", выходившей под негласной редакцией П. А. Валуева20. Выступая за отмену налога на соль, граф вторгался в область высшей государственной политики. Впрочем, это была не единственная проблема, понятая и поднятая тогда Лорис-Меликовым. 17 марта 1879 г., отмечая в письме к Валуеву недостатки местной администрации, он продолжал: "...Я не сомневаюсь, что и ветлянская эпидемия раздулась и приняла необъятные размеры благодаря существующей в [Астраханской] губернии классической дисгармонии между властями".
      Здесь же, возмущаясь покушением террористов на жизнь А. Р. Дрентельна, Лорис-Меликов спрашивал Валуева: "...Что же это такое? Неужели и за сим не примут решительных и твердых мер к тому, чтобы положить конец настоящему безобразному порядку дел?... Неужели и теперь правительство не сознает необходимости выступить на арену со строго определенною программою, которая не подвергалась бы уже колебаниям по капризам и фантазиям наших доморощенных филантропов и дилетантов всякого закала? Время бежит, обстоятельства изменяются, и возможное сегодня окажется, пожалуй, уже поздним назавтра"21.
      Но указывая на необходимость правительственной программы, астраханский генерал-губернатор отнюдь не думал ограничивать ее "твердыми мерами" против революционеров. В той же речи, опубликованной в "Отголосках", М. Т. Лорис-Меликов, разъясняя свое видение стоящих перед ним задач, вместе с тем выразил и свое понимание целей и методов внутренней политики. "...Не в покоренный край приехали мы, - напоминал он, - а в родной, наша задача не ломать и коверкать то, что создано уже народною жизнью, освящено веками, а поддерживать, развивать и продолжать лучшее в этом создании. Что толку в наших красивых писаных проектах, если они не будут поняты и усвоены теми, ради пользы и нужд которых они пишутся? Не породят ли эти проекты недоверия и недовольства? Ради пользы дела необходимо, чтобы все наши меры непосредственно вытекали из жизни и опирались на народное сознание, тогда они будут прочны, живучи"22.
      2 апреля 1879 г., когда угроза эпидемии была устранена, граф Лорис-Меликов получил назначение на пост временного Харьковского генерал-губернатора. Решение о создании временных генерал-губернаторств в Петербурге, Харькове и Одессе император принял, по сути, экспромтом, в первые же часы после покушения Соловьева23.
      Соответствующий указ появился 5 апреля. Однако генерал-губернаторы не получили никаких инструкций или указаний, не имели на первых порах ни утвержденных штатов, ни людей, ни денег. Обширные полномочия неизбежно обрекали их на конфликт как с местной администрацией, так и с руководителями ведомств, которые видели в лице генерал-губернаторов угрозу собственной власти и самостоятельности.
      Лорис-Меликову также пришлось столкнуться с глухим сопротивлением и в Харькове, и в столице. Однако вскоре ему удалось практически полностью обновить состав губернского начальства, усилить и дисциплинировать полицию, прекратить беспорядки в учебных заведениях. В то же время генерал-губернатор, по его словам, сумел "привлечь к себе деятелей земства", изъявлявших готовность "содействовать исполнению всех административных распоряжений правительства". Высок был и его личный авторитет. "...В Харькове и вообще в здешнем крае, - доносил осенью начальник Харьковского жандармского управления, - генерал-адъютант граф Лорис-Меликов весьма популярен, его и боятся, и видимо сочувственно расположены к нему..."24 Сходки прекратились, агитаторам, приговорившим графа к смерти, пришлось затаиться. При этом собственно репрессии в крае нельзя было не признать минимальными: 67 административно высланных (из них 37 по политической неблагонадежности), ни одной смертной казни25.
      Несмотря на напряженную деятельность в шести губерниях Харьковского генерал-губернаторства, граф внимательно следил за происходившим в столице. Он поддерживал тесную связь с салоном Е. Н. Нелидовой, где сблизился с председателем Департамента государственной экономии Государственного совета А. А. Абазой. Произведенные в Харькове перестановки, вызвав недовольство А. Р. Дрентельна и графа Д. А. Толстого, в то же время одобрялись и поддерживались вел. кн. Константином Николаевичем, Л. С. Маковым и П. А. Валуевым. Последний по-прежнему делился с Лорис-Меликовым своими наблюдениями и советами26, рассчитывая с его помощью добиться осуществления собственных политических планов. "...Надежда лишь на то, - говорил Валуев 15 апреля 1879 г. сенатору А. А. Половцову, - что Гурко и Меликов, окончив свою задачу, приедут сказать Государю, что так дело продолжаться не может". На сомнение же Половцова в том, "могут ли два генерала, хотя бы и отличившиеся на войне, составить программу политической деятельности", Валуев ответил, что программа у него уже есть, тут же посвятив сенатора в историю своего проекта реформы Государственного совета, обсуждавшегося еще в 1863 г.27С проведением этой реформы Валуев связывал пересмотр всей внутренней политики 1860-1870-х гг. в интересах поддержания "охранительных сил" государства и в первую очередь "русского помещика".
      Создавая Лорис-Меликову репутацию государственного человека, Валуев привлек его летом 1879 г. к участию в деятельности Особого совещания, разрабатывавшего меры против распространения социалистической пропаганды28. Одобрение совещанием предложений Лорис-Меликова, касавшихся положения учебных заведений и ставивших под сомнение эффективность политики министра народного просвещения Д. А. Толстого, являлось, помимо прочего, и личным успехом Михаила Тариеловича. В то же время харьковский генерал-губернатор далеко не всегда одобрял начинания, исходившие от Валуева и Макова. Так, несомненно вредным Лорис-Меликов считал проведенное ими и утвержденное императором положение Комитета министров 19 августа 1879 г., как писал граф позднее, "предоставлявшее губернаторам бесконтрольное право устранять и не допускать сомнительных лиц к служению в общественных учреждениях"29.
      18 ноября 1879 г., возвращаясь из Ливадии, Александр II проезжал по территории Харьковского генерал-губернаторства. «...Провожая его величество по своему краю, - вспоминал А. А. Скальковский, - граф доложил ему о положении дел, о принятых им мерах, и как результате их - о полном спокойствии во вверенных ему губерниях, достигнутом не путем устрашения, а обращением к благомыслящей части общества с приглашением помочь правительству в борьбе его с крамолою. Государь, одобрив все его распоряжения, горячо его благодарил и несколько раз повторил: "Ты вполне понимаешь мои намерения"». Разговор этот, состоявшийся накануне очередного покушения, вероятно, должен был запомниться императору30.
      Уже в декабре 1879 г. Ф. Ф. Трепов советовал Александру II, ссылаясь на опыт подавления польского мятежа, образовать две комиссии "с верховными обширными полномочиями"31. К идее создания "верховной следственной комиссии с диктаторскими на всю Россию распространенными компетенциями" вернулись после взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г. Император, отклонив 8 февраля соответствующее предложение наследника, на следующий день (когда дежурным генерал-адъютантом состоял Лорис-Меликов) собрал министров и, как рассказывал позже Валуев, "прямо указал на необходимость соединить в одни руки все силы для розыска и подавления крамолы, а затем, обратясь к Лорис-Меликову, внезапно сказал, что на это место он его назначает". "...Лорис-Меликов, - вспоминал Валуев, - бледный как полотно, сказал, что если на то воля его величества, то ему ничего более не остается, как вполне ей подчиниться". Вся обстановка свидетельствовала об очередной  импровизации, однако это неожиданное для всех, не исключая и Лориса, назначение не было случайным32.
      Судя по воспоминаниям И. А. Шестакова (пользовавшегося рассказами Михаила Тариеловича), Александра II несколько смущала известная мягкость политики "милостивого графа", как иронично он называл тогда Лорис-Меликова. Но давняя мысль Лориса о потребности в "общем направлении всех деятелей", облеченных властью, заявленная им императору 30 января 1880 г., после взрыва в Зимнем дворце была признана соответствующей требованиям момента33.
      Какие же возможности предоставлялись Лорис-Меликову в феврале 1880 г. и в чем, собственно, состояла "диктатура", о которой заговорили на следующий же день после его назначения Главным начальником Верховной распорядительной комиссии? Указ 12 февраля 1880 г. наделял начальника Комиссии правом "делать все распоряжения и принимать все вообще меры, которые он признает необходимыми для охранения государственного порядка и общественного спокойствия", и требовал их исполнения "всеми и каждым". Прочие члены Комиссии назначались лишь для содействия ее начальнику. Впрочем, столь широко очерченные полномочия оказывались довольно скупо обеспеченными34.
      Определить состав Комиссии поручалось Главному начальнику. Формировать ее приходилось, естественно, из высокопоставленных чиновников ведомств, обеспечивающих "охрану государственного порядка"; у тех, в свою очередь, было и собственное начальство, и соответствующие (и немалые) обязанности по службе, от которых они, конечно, не освобождались и за которые несли непосредственную ответственность, в отличие от своей по сути консультативной роли в Комиссии. Ни с кем из членов Комиссии ее начальник ранее близко знаком не был, полагаясь при назначениях преимущественно на рекомендации цесаревича, А. А. Абазы, П. А. Валуева и др. Хотя по личным качествам членов состав Комисиии получился в результате достаточно сильным (в нее вошли М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский, К. П. Победоносцев, П. А. Черевин и др.), она не представляла собой ни сплоченной команды единомышленников, ни специального, регулярно функционирующего государственного органа.
      Комиссия не располагала собственными исполнительными органами. Сознавая ненормальность такого положения, Лорис-Меликов добился 26 февраля 1880 г. временного подчинения себе III отделения собственной Е. И. В. канцелярии. Но и теперь Комиссии фактически приходилось опираться в своих действиях именно на то ведомство, неэффективность которого вызвала ее учреждение. Кроме чиновников III отделения, к которым Лорис не питал большого доверия, в его распоряжении находилось всего около двадцати чиновников, прикомандированных к Комиссии. Такое положение давало повод сомневаться в успехе ее деятельности. По свидетельству Л. Ф. Пантелеева, Лорис-Меликов "скоро почувствовал", что Комиссия "оказалась на воздухе"35. Постепенно она все более приобретала характер органа, наблюдающего за III отделением и готовившего его ликвидацию. Причем по мере усиления влияния Лорис-Меликова на императора значение возглавляемой им Комиссии падало. С 4 марта по 1 мая состоялось 5 ее заседаний, после чего она не собиралась вплоть до своего упразднения 6 августа 1880 г. Показательно, что до закрытия Комиссии, подводя итог ее работе, И. И. Шамшин, один из наиболее близких к Лорису и деятельных ее членов, говорил А. А. Половцову, что "незачем оставаться членом в действительности не существующей комиссии, комиссии, не знающей, какая ее цель"36.
      Как правительственное учреждение Верховная комиссия отнюдь не создавала своему начальнику положения руководителя внутренней политики или "диктатора". Валуев, разработавший указ 12 февраля 1880 г., не без оснований записал позднее: "...Никакого диктаторства или полудиктаторства я не имел и не могу иметь в виду"37. "...Повторяю, - уверял он уже в апреле 1883 г. М. И. Семевского, - пределы власти, до которых расширилось значение и влияние графа Лорис-Меликова, не были предуказаны ни Комитетом гг. министров, ни, полагаю, самим государем императором, а вышло это как-то само собою, под влиянием лиц совершенно второстепенных, завладевших Лорис-Меликовым..."38 Действительно, проектируя указ 12 февраля 1880 г., Валуев был убежден, т. е. убедил самого себя, что Комиссия и ее начальник не выйдут за рамки организации полиции и следственной части, создавая благоприятный фон для его, Валуева, политических инициатив. Собственно Комиссия, сразу же погрузившаяся в бесконечные споры между жандармским ведомством и прокуратурой, в запутанное делопроизводство III отделения, в многочисленные дела об административно высланных, попросту и не могла заниматься чем-то иным. Однако получив, в соответствии с тем же указом, право ежедневного доклада императору, Лорис-Меликов получал и возможность реализовать собственное видение порученной ему задачи, развивая мысль об "общем направлении всех деятелей", указание которого он теперь мог взять на себя. "... Он (Лорис-Меликов. - A. M.), очевидно, не входит в свою роль, а видит перед собою другую - устроителя по всем частям государственного управления, — не без удивления констатировал 18 февраля 1880 г. Валуев (Комиссия, кстати, еще и не собиралась). - Куда идем мы и куда придем при такой путанице понятий в тех, кто призваны распутывать уже известные, определенные путаницы и охранять безопасность данного status quo?"39 Именно всеподданнейшие доклады, в первые четыре месяца почти ежедневные, явились главным средством усиления и поддержания влияния графа Лорис-Меликова40. Пользовался он им весьма умело. "...Михаил Тариелович, - рассказывал М. И. Семевскому М. С. Каханов, - великий мастер доклада. Столь удачно и своевременно доложить, как докладывает он, едва ли кто может"41.
      При этом Михаил Тариелович действовал крайне осторожно. Лишь через 2 месяца после своего назначения, 11 апреля 1880 г., он счел возможным очертить в докладе "программу охранения государственного порядка и общественного спокойствия" и испросить право непосредственно вмешиваться в деятельность любого ведомства, определяя своевременность или несвоевременность того или иного начинания. Наиболее ярким выражением такого вмешательства в самом же докладе являлось настойчивое указание на своевременность отставки министра народного просвещения42.
      "Программный" доклад готовился втайне от министров; даже в дневнике Д. А. Милютина, обычно отмечавшего свои беседы с Лорис-Меликовым и раскрывавшего их содержание, нет записи, свидетельствующей о его знакомстве с текстом доклада. "...Опасаюсь лишь одного, - писал в самый день доклада Лорис-Меликов наследнику престола, - чтобы его величество не передал записки кому-либо из министров, для которых можно будет составить особую записку, имеющую более служебную форму, чем та, которая представлена государю - для личного сведения"43.
      В первые месяцы "диктатуры" Лорис-Меликов явно не стремился афишировать свое намерение определять политику других ведомств. Лишь после одобрения "программы" 11 апреля и последовавшей вскоре отставки Д. А. Толстого Лорис-Меликов начинает вести себя увереннее. 6 мая 1880 г. Валуев записывает в дневнике: "...В первый раз я заметил со стороны графа Лорис-Меликова прямой пошиб влияния надела..."44
      Большое значение имели в политике Лориса и "личные отношения к государю"45. В течение 1880 г. он становится одним из наиболее близких к Александру II людей. «...В настоящее время, — говорил Лорис-Меликов в узком кругу уже осенью, — я пользуюсь милостью и доверием государя; признаюсь, и не вижу, что должно бы мне внушать опасения. Государь недавно сказал мне: "Был у меня один человек, который пользовался полным моим доверием. То был Я. И. Ростовцев, из-за него я даже имел ссоры в семействе, тебе скажу, что ты имеешь настолько же мое доверие и, может быть, несколько более"»46. Сравнение с Ростовцевым было и лестно, и знаменательно. Сохранившиеся телеграммы Александра II к Лорис-Меликову (как и резолюции на докладах) показывают, что в этих словах едва ли было преувеличение. Доверительные отношения уже с февраля 1880 г. установились между Лорис-Меликовым и цесаревичем, которого граф посвящал во все свои политические инициативы.
      Впоследствии Лорису удалось добиться и расположения кн. Е. М. Юрьевской. Фактически за интригующим образом "диктатора" скрывалось не что иное, как положение временщика, пользующегося особым доверием самодержца. Но только это положение и позволяло выдвинуть и провести широкую программу преобразований. "... Это человек, - говорил А. А. Половцову А. А. Абаза в сентябре 1880 г., - который при своем огромном уме, чрезвычайной ловкости, необыкновенной честности сумел приобрести выходящее из ряду положение при государе. Мы не в Швейцарии и не в Америке, а потому такое положение составляет огромную, первостепенную силу, которую Лорис положительно стремится употребить на пользу общую, а не на удовлетворение личных честолюбивых помыслов..."47
      В чем же состояла программа, выдвинутая М. Т. Лорис-Меликовым? Несмотря на то, что основные предложения, содержавшиеся в его докладах Александру II, давно и хорошо известны, эта программа требует реконструкции и как целое, как единая "система" правительственных мер, и во многих своих существенных деталях. При этом следует учитывать и то, что вплоть до самой отставки графа, программа его находилась в процессе разработки. В самом начале 1880 г. едва ли она шла дальше осознания потребности в единстве правительственной политики как в центре, так и на местах (где это единство выражалось, в частности, в генерал-губернаторской власти), а также признания необходимости опираться при ее проведении на "народное сознание". В докладе 11 апреля 1880 г. были намечены лишь самые общие контуры нового курса (реформа губернской администрации, облегчение крестьянских переселений, податная реформа и пересмотр паспортной системы, поддержание духовенства, дарование прав раскольникам, изменение политики в отношении печати). Полное одобрение доклада императором и наследником открывало путь для последующего развития программы.
      Однако и в дальнейшем далеко не все ее составляющие получили развернутое изложение в докладах, не всегда четко раскрывалось в них и то, какой характер предполагалось придать проектируемым мерам, какой виделась перспектива их осуществления. Здесь хотелось бы остановиться лишь на некоторых содержательно значимых моментах замыслов Лорис-Меликова.
      Залог успеха в борьбе с революционными тенденциями, столь резко проявившимися в пореформенной России, как и в целом залог будущего страны граф видел в консолидации русского общества вокруг правительственной власти, учитывающей интересы населения и опирающейся на поддержку общественного мнения. Собственно, саму "революционную деятельность" он, по свидетельству А. Ф. Кони, "считал наносным явлением"48. Питательной средой нигилизма Лорис-Меликов считал брожение учащейся молодежи, где по неопытности и незрелости "крайние теории" смешивались с обычной "неудовлетворенностью общим ходом дел"49. Он даже готов был признать в 1880 г., что "интересы крестьянства исключительно волновали молодежь", действовавшую совершенно бескорыстно50. Однако, по его мнению, высказанному А. И. Фаресову (проходившему по "процессу 193-х"), "русская молодежь уже несколько десятков лет игнорирует практическую, относительную точку зрения и расходует свои силы на абсолютные утопии и гибнет без всякой пользы для практического дела", хотя "как только эта молодежь становится самостоятельной и примыкает к общественному делу", от ее революционности не остается и следа.
      Причину брожения молодежи Лорис-Меликов искал в общественном недовольстве, вызванном непоследовательностью правительственной политики 1860-1870-х гг., в оппозиционных настроениях интеллигенции. "...Безверие в свое собственное правительство, — говорил он Фаресову, — выходящее из тех же рядов интеллигенции, является главным источником революционных движений"51. Но бороться с недовольством или "безверием в правительство" полицейскими мерами было, очевидно, невозможно. Поэтому, не забывая усиливать полицию, Лорис-Меликов, по его собственному выражению, "десятки раз докладывал и письменно, и на словах государю, что одними полицейскими мерами мы не уничтожим вкоренившегося у нас, к несчастью, нигилизма", который "может пасть тогда, когда общество всеми своими силами и симпатиями примкнет к правительству"52.
      Для этого, по его мнению, "надо было реформы 60-х годов не только очистить от позднейших урезок и наслоений циркулярного законодательства, но и дать началам, положенным в основу этих реформ, дальнейшее развитие"53. "...Великие реформы царствования вашего величества, - отмечалось в докладе 28 января 1881 г.,-представляются до сих пор отчасти не законченными, а отчасти не вполне согласованными между собою". Без учета преемственности по отношению к Великим реформам, постоянно акцентировавшейся Лорис-Меликовым, инициативы 1880-1881 гг. верно поняты быть не могут, хотя сам граф предостерегал от того, чтобы смешивать "основные их начала и неизбежные недостатки"54.
      Для устранения последних, по убеждению графа, в первую очередь "надлежало прямо приступить к пересмотру всего земского положения, городского самоуправления и даже губернских учреждений". "...На них, - полагал он, - зиждется все дело, и с правильным их устройством связано все наше будущее благосостояние и спокойствие"55. Губернская реформа, предполагавшая реорганизацию местных административных и общественных учреждений всех уровней, представляла собой центральное звено программы Лорис-Меликова. Конечная цель ее состояла в том, чтобы при некоторой децентрализации власти (т.е. освобождении центрального правительства от рассмотрения массы текущих, незначительных вопросов, решавшихся на уровне императора), как записывал со слов Лориса Половцов, "уменьшить число должностных лиц по различным отраслям и соединить управление в одном Соединенном собрании при участии и выборных представителей"(от земства)56. Намеченная реформа включала бы земские учреждения в единую систему местного управления, снимая антагонизм между ними и администрацией. В целом, консолидация власти на местах обещала сделать местное управление более эффективным.
      Проект губернской реформы еще до возвышения графа Лорис-Меликова разрабатывался М. С. Кахановым, который стал в 1880 г. одним из ближайших сотрудников Михаила Тариеловича и фактически руководил при нем всей текущей работой МВД. Вопрос о реформе губернской администрации рассматривался в 1879 г. и Комиссией о сокращении расходов под председательством другого близкого Лорису государственного деятеля - А. А. Абазы57. Ключевую роль в Комиссии играл тот же Каханов. Сенатор Половцов в 1880 г. называл губернскую реформу "любимой мыслью" Каханова. Неудивительно, что близко знавший его по службе в Комитете министров А. Н. Куломзин в августе 1880 г., вскоре после назначения Лорис-Меликова министром внутренних дел, а Каханова - его товарищем, писал своему начальнику кн. А. А. Ливену: "...Вероятно, очень скоро получит ход проект преобразования местных губернских учреждений. Имею основание это полагать. Проект этот давно готов у Каханова"58.
      Губернская реформа должна была включать в себя и преобразование полиции, подчинение губернатору жандармских управлений и объединение в его руках всей полицейской власти. Преобразование началось с высших органов политической полиции. В августе 1880 г. одновременно с ликвидацией Верховной комиссии и назначением Лорис-Меликова министром внутренних дел было упразднено III отделение собственной Е. И. В. канцелярии, функции которого перешли к Департаменту государственной полиции МВД. Руководство нового департамента, по словам его вице-директора В. М. Юзефовича, стремилось к "возможно быстрому очищению департамента от элементов, завещанных нам покойным III отделением"59. Успешные аресты начала 1881 г. и, в частности, разоблачение внедрившегося в III отделение народовольца Клеточникова явно оправдывали произведенные перемены.
      Скептически относясь к силам революционеров, Лорис-Меликов при этом вовсе не склонен был недооценивать угрозу террора. На протяжении 1880-1881 гг. и в самый день 1 марта он не раз предупреждал, что новые покушения по-прежнему "и возможны, и вероятны"60. Единственным эффективным средством против заговорщиков граф считал хорошо устроенную полицию, понимая, однако, что правильно организовать ее деятельность в одночасье не удастся.
      В то же время программа Лорис-Меликова не сводилась исключительно к административным преобразованиям. Значительное место в его замыслах занимало улучшение положения крестьян. С этой целью ему удалось добиться отмены соляного налога (в ноябре 1880 г.), получить согласие императора на снижение выкупных платежей. Большая работа проводилась Лорис-Меликовым в неурожайном 1880 г. по организации продовольственной части, а зимой 1880-1881 гг. эта проблема оказалась в центре его внимания61. В докладах графа ставился вопрос о "дополнении, по указаниям опыта, Положений 19 февраля", о преобразовании податной и паспортной систем62. В сохранившемся черновике доклада осталось указание на направление предполагаемых "дополнений": речь шла об "устройстве льготного кредита для облегчения крестьянам покупки земель" и о "правильной организации переселений"63. Последняя мера рассматривалась и как один из способов усиления позиций империи на окраинах (в частности, на Кавказе, особенно близком Лорису)64.
      К положению на окраинах Лорис-Меликов относился с особым вниманием, полагая, что "связь частей в России еще очень слаба; и Поволжье, и Войско Донское очень мало тянут к Москве". Поэтому и политика на окраинах требовала гибкости. В пример Лорис приводил Петра I, который "не дразнил отдельных национальностей". "...Под знаменами Москвы, - доказывал Лорис-Меликов уже Александру III, - Вы не соберете всей России, всегда будут обиженные... Разверните штандарт империи - и всем найдется равное место"65. В этом направлении в начале 1881 г. в правительственных сферах начался весьма осторожный поиск более гибкой политики в Польше, где предполагалось "распространить блага общественных реформ"66.
      Принадлежала ли выдвинутая графом Лорис-Меликовым программа ему самому или являлась результатом влияния на него чиновников, окружавших его в Петербурге?
      Многим, особенно тем, кто, как П. А. Валуев, сам был не прочь руководить действиями Лорис-Меликова, казалось неправдоподобным, что генерал сам может формировать правительственный курс. Среди предполагаемых вдохновителей графа чаще других назывались А. А. Абаза, М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский67. Однако при всем своем влиянии, особенно, когда речь шла о вопросах, требовавших специальной подготовки - финансах, крестьянском деле или реорганизации губернской администрации - ни один из них не имел преобладающего влияния на направление политики в целом. В специальных вопросах Лорис-Меликов не боялся признавать свою некомпетентность, отнюдь не считая себя преобразователем-энциклопедистом. "...Среди тысяч моих недостатков, - говорил он А. Ф. Кони, - у меня есть одно достоинство: я откровенно говорю, когда не знаю или не понимаю, и прошу научить меня. Так делал я и со своими директорами"68. Но такие задачи, как упразднение III отделения, реорганизация Министерства внутренних дел, назначения на высшие административные должности, указание политических приоритетов и своевременности той или иной инициативы, определялись непосредственно Лорис-Меликовым69.
      Следует отметить, что в окружении графа не было признанного "теневого" лидера, который играл бы роль, принадлежавшую, к примеру, Н. А. Милютину при С. С. Ланском, как не было и какого-либо центра, где сводились бы воедино и согласовывались разнообразные взгляды и предложения, исходившие от окружавших Лорис-Меликова людей. Роль такого центра всецело принадлежала самому Михаилу Тариеловичу.
      Характеристично и то, что в его окружении (о котором остались, впрочем, самые скупые сведения) его самостоятельность и руководящая роль не вызывали сомнения. Оказывать влияние на политику Лорис-Меликова стремились не только петербургские сановники, но и многие известные публицисты - А. И. Кошелев, К. Д. Кавелин, Р. А. Фадеев, А. Д. Градовский и даже М. Н. Катков70. С Фадеевым и Градовским общение было особенно продолжительным. Лорис-Меликов не скупился на внимание к людям, формирующим "народное сознание" и "общественное мнение", в котором он видел важнейшую опору правительственной политики. И следует признать, он умел произвести впечатление на собеседника и создать представление, будто именно его идеалы он намерен осуществить на практике. Однако проследить прямое воздействие идей того или иного публициста на планы Лорис-Меликова весьма затруднительно. При всей близости его взглядов к идеям, выражавшимся в либеральной публицистике 1860-1870-х гг. (в частности, в брошюрах и статьях Кошелева или Градовского), едва ли следует усматривать в основе программы графа какую-либо отвлеченную доктрину.
      Вместе с тем, не ограничиваясь выдвижением различных инициатив, Лорис-Меликов энергично создавал и условия для их реализации. Исключительное доверие Александра II позволило графу в течение 1880 г. существенно изменить состав правительства. После отставки в апреле Д. А. Толстого Министерство народного просвещения возглавил А. А. Сабуров, взявший себе в товарищи П. А. Маркова - члена Верховной комиссии, пользовавшегося доверием Лориса; обер-прокурором Синода стал другой член Верховной комиссии - К. П. Победоносцев. В августе, инициировав упразднение Верховной комиссии, Лорис-Меликов занял должность министра внутренних дел. В конце октября он добился назначения А. А. Абазы министром финансов (еще раньше товарищем министра финансов стал Н. Х. Бунге). В начале 1881 г. ожидались перемены в руководстве министерств юстиции, путей сообщения и государственных имуществ. Созданное в августе 1880 г. специально для Л. С. Макова Министерство почт и телеграфов предполагалось в ближайшее время вновь включить в состав МВД в качестве департамента.
      В результате произведенных перестановок Лорис-Меликов стал к концу 1880 г. не только доверенным лицом императора, составляющим тайные программы, но и фактическим руководителем правительства, влиявшим на политику большинства ведомств (вне его влияния находились, пожалуй, лишь министерства путей сообщения, а также почт и телеграфов). Вокруг Лорис-Меликова со временем складывается круг государственных деятелей, активно поддерживавших его политику и вместе с ним участвовавших в ее формировании. Из руководителей ведомств наиболее близки к Лорису были А. А. Абаза, Д. А. Милютин, Д. М. Сольский. К этой же группе примыкали А. А. Сабуров и отчасти - А. А. Ливен. Немалая роль в окружении Лорис-Меликова принадлежала М. С. Каханову, М. Е. Ковалевскому, И. И. Шамшину. Близки к этому кругу были товарищи министров народного просвещения и государственных имуществ П. А. Марков и А. Н. Куломзин. Лорис-Меликов всячески старался привлекать к правительственной деятельности и таких ветеранов реформ, как К. К. Грот, К. И. Домонтович.
      Преобразования, соответствовавшие духу программы Лорис-Меликова, готовились в министерствах финансов, народного просвещения, государственных имуществ. Победоносцев ревностно принялся за "возвышение нравственного уровня духовенства", названное Лорис-Меликовым в докладе 11 апреля 1880 г. среди приоритетов правительственной политики71. Перемены произошли и в управлении печатью. 4 апреля 1880 г. Главное управление по делам печати возглавил либерал Н. С. Абаза (племянник А. А. Абазы, в мае вошедший в состав Верховной комиссии). Усиление позиций Лорис-Меликова привело к резкому изменению всей политики в отношении печати. Граф был убежден, что пресса "должна идти несколько впереди правительственной деятельности, но все затруднение заключается в том, чтобы определить - насколько"72. При этом он учитывал особое положение печати, по его словам, "имеющей у нас своеобразное влияние, не подходящее под условия Западной Европы, где пресса является лишь выразительницею общественного мнения, тогда как у нас она влияет на самое его формирование"73. Стремясь использовать это влияние, Лорис-Меликов поддерживал тесные связи с ведущими столичными газетами "Голос" и "Новое время" (в последней большой вес тогда имел брат правителя канцелярии графа - К. А. Скальковский, руководивший газетой в отсутствие А. С. Суворина)74. Сознательно снижая прямое административное давление на прессу, готовя новый закон о печати, предполагавший ее преследование только в судебном порядке, не препятствуя появлению новых изданий и тем оживляя общественную мысль, Лорис-Меликов шел на значительный риск, поскольку именно на него ложилась ответственность за разного рода критические публикации и выходки журналистов. Так, разрешая И. С. Аксакову издавать газету "Русь", Лорис-Меликов заранее предвидел, что это вызовет недовольство в Берлине и может обернуться личной враждой к "диктатору" императора Вильгельма75. Именно управление печатью было наиболее уязвимой частью "либеральной системы" Лорис-Меликова. Большая, чем прежде, свобода печати вызывала явное раздражение как при дворе, так и у самого императора, не скрывавшего своего недовольства76.
      Проведение столь рискованного курса было возможно лишь при отсутствии весомой оппозиции в правительственных сферах. Довольно слабое, преимущественно декларативное противодействие Лорис-Меликову оказывал только Валуев, к осени 1880 г. окончательно разошедшийся с ним во взглядах. Между тем возможности председателя Комитета министров были весьма ограничены, а над ним самим уже нависла угроза из-за ревизии сенатора Ковалевского, посланного Лорисом расследовать расхищение башкирских земель, происходившее в то время, когда Валуев руководил Министерством государственных имуществ. Исход ревизии полностью находился в руках Лорис-Меликова. Осмотрительный Петр Александрович, не скрывая своих разногласий с "ближним боярином", как он называл Лориса в дневнике, старался сохранить с ним хорошие личные отношения. Еще менее прочным было положение Л. С. Макова и К. Н. Посьета.
      Победоносцев вплоть до начала 1881 г. оставался вполне лоялен к Лорис-Меликову и лишь вел "обычные свои споры" с ним по поводу проекта закона о печати77. Только 31 января 1881 г. Каханов в письме к М. Е. Ковалевскому не без удивления отметил: "...Победоносцев стал чуть ли не открыто в лагерь врагов и тянет к допетровщине..."78 Предположение об ухудшении зимой 1880-1881 гг. отношений между Лорис-Меликовым и цесаревичем остается гипотезой, которую трудно как подтвердить, так и опровергнуть79.
      Сам Лорис-Меликов, по-видимому, считал свое положение в начале 1881 г. вполне прочным и 28 января представил императору доклад, в котором изложил свое видение механизма разработки задуманных преобразований. Готовить их обычным канцелярским путем значило заведомо загубить дело. Практически все вопросы, поставленные Лорис-Меликовым, не раз поднимались на протяжении 1860-1870-х гг. и затем тонули в различных комитетах и комиссиях. Необходим был такой механизм подготовки реформ, который, с одной стороны, обеспечивал бы их адекватность нуждам и ожиданиям общества, а с другой - позволил бы избежать выхолащивания и продолжительной задержки проектов в ходе бесконечных межведомственных согласований. В докладе 28 января 1881 г. предлагалось решение этой двуединой задачи. Доклад хорошо известен, однако некоторые связанные с ним обстоятельства до сих пор не привлекали внимания исследователей. Обстоятельства эти отчасти раскрывает датированное 31 января 1881 г. письмо вице-директора Департамента государственной полиции В. М. Юзефовича к М. Е. Ковалевскому, пользовавшемуся особым доверием Лорис-Меликова. "...Самым крупным событием настоящей минуты, - несколько шероховато писал Юзефович, — это поданная графом государю записка, в которой он, ссылаясь на способ, принятый при разрешении крестьянского вопроса, предлагает по окончании сенаторской ревизии образовать сперва две комиссии, одну административную, а другую финансовую, призвав к участию в них как лиц служащих, так и представителей общественных учреждений по приглашению от правительства, а затем, по изготовлении этими комиссиями проектов необходимых преобразований, пригласить от 300 до 400 человек, избранных земскими собраниями и городскими думами, для обсуждения этих проектов и внесения их затем со всеми нужными изменениями и дополнениями в Государственный совет. В записке своей граф предлагал, чтоб и в состав Государственного совета было приглашено известное число общественных представителей, но государь просил его сделать ему в этом отношении уступку, на все же остальное выразил полное согласие, предварив, что подробности он предполагает обсудить первоначально при участии наследника, графа и Милютина, а затем в Совете министров под своим председательством. Полагают, что все это состоится и самый указ обнародуется в непродолжительном времени... Если б проект графа не был принят, то он имел твердое намерение тотчас же сойти со сцены". Новость сообщалась под большим секретом (письмо шло не по почте), причем оговаривалось, что о деле знает "едва ли более пяти-шести человек"80.
      Работа над докладом, по всей видимости, началась еще в конце 1880 г. (именно так, кстати, датировал свой проект сам Лорис-Меликов в письме к А. А. Скальковскому81). Во всяком случае, И. Л. Горемыкин, ездивший в декабре 1880 г. в Петербург по поручению сенатора И. И. Шамшина (ревизовавшего Саратовскую и Самарскую губ.) и вернувшийся 12 января 1881 г. на Волгу, говорил, что "гр[аф] М. Т. Л[орис]-М[еликов] собирается образовать комиссию для обсуждения вопроса о необходимых реформах даже до окончания сенаторских ревизий"82. 26 февраля 1881 г. Шамшин в письме к А. А. Половцову, проводившему ревизию Киевской и Черниговской губ., более подробно изложил содержание "продолжительного разговора" Горемыкина с Лорис-Меликовым. ".. .Из этого разговора он узнал, - писал Шамшин, - что о комиссии или комитете, о котором шла речь при нашем отъезде, уже составлен доклад и учреждение его предполагается 19 февраля.[Горемыкин] возражал против последнего предположения, что необходимо дождаться конца наших работ. Возражение было принято с изъявлением желания, чтобы работы пришли в результате к положительным предположениям (выделено Шамшиным. - A. M.), которые послужили бы материалом для работ комиссий..."83 "...Работа организационная начнется с Вашим возвращением, - сообщал 30 января 1881 г. М. Е. Ковалевскому Каханов. - Способ производства их будет до того времени подготовлен в возможно удовлетворительной форме"84.
      Все это позволяет предположить, что замысел механизма дальнейшей разработки реформ (ревизии - подготовительные комиссии - выборные - Государственный совет), изложенный в докладе 28 января 1881 г., в общих чертах сложился еще в августе 1880 г., когда, став министром, Лорис-Меликов убедил императора направить в ряд губерний сенаторские ревизии с целью "усмотреть общие неудобства нашего провинциального правительственного порядка". В дневнике Половцова глухо говорится о том, каким тогда виделся Лорис-Меликову исход ревизий. «...Он стал мне высказывать свои предположения о том, чтобы по возвращении всех нас, ревизующих сенаторов, собрать в одно совещание, свести итоги привезенных нами сведениям. "И тогда, — сказал он, - эти заключения я представлю государю и его припру. Не хотите, так отпустите меня; я служу государю и обществу только до тех пор, пока считаю, что могу быть полезным"»85. Заботясь о том, чтобы ревизии дали достаточный материал для подготовки задуманных преобразований, Лорис-Меликов беспокоился о масштабности сенаторских расследований. "...Граф Мих[аил] Тар[иелович] все опасается, чтобы ревизии не впали в мелочность, - предупреждал Каханов осенью 1880 г. Ковалевского и от себя добавлял, - но оснований к такому опасению пока нет"86.
      Что же по существу предлагалось Лорис-Меликовым в докладе? В 1881 г. подготовительные комиссии должны были на основе "положительных предположений" сенаторов составить законопроекты о "преобразовании местного губернского управ-ления", дополнении Положений 19 февраля 1861 г., пересмотре земского и городового положения, об организации системы народного продовольствия87. В январе (1882 г.?) намечалось собрать Общую комиссию, которой, что важно, предлагалось предоставить возможность корректировать составленные проекты, поступавшие затем в Государственный совет88. Председателем Общей комиссии предстояло стать цесаревичу, его помощниками были бы Д. А. Милютин и Лорис-Меликов, который признавался, что "боялся кому-либо вверить председательство и хотел фактически быть им сам"89. Но даже номинальное председательство наследника престола (не говоря уже о фактическом - министра внутренних дел) напрочь лишало комиссию какой-либо конституционной окраски и, вместе с тем, ставило ее мнение не ниже мнения Государственного совета.
      «...Государь (Александр II), - рассказывал Лорис-Меликов Л. Ф. Пантелееву о своем проекте, - говорил мне, что это найдут недостаточным, а я отвечал: "Поверьте, государь, по крайней мере на три года этого хватит. Будет сделан опыт, который покажет, насколько в России есть достаточно политически развитой класс"»90. Таким образом, предложения, выдвинутые 28 января 1881 г. (в годовщину приезда из Харькова), Лорис-Меликов рассчитывал осуществить за 3 года. Было ли у него намерение провести через 3 года более радикальную или даже конституционную реформу? Едва ли. Лорис-Меликов не раз и не только в официальных докладах высказывал свое убеждение в том, что какое-либо конституционное учреждение в России не будет иметь под собою почвы. "...Гр[аф] Лор[ис]-Мел[иков] и на словах, и на письме всегда был против конституции и ограничения самодержавной власти", - уже в мае 1881 г., после отставки Лориса, писал в доверительном письме к своему брату Борису В. М. Юзефович91.
      "...Я знаю, - говорил Лорис отправляемым на ревизию сенаторам, - что есть люди, мечтающие о парламентах, о центральной земской думе, но я не принадлежу к их числу. Эта задача достанется на дело наших сыновей и внуков, а нам надо лишь приготовить к тому почву"92. Александр II, одобрив 1 марта 1881 г. проект правительственного сообщения, которое доводило до сведения подданных о готовящихся реформах, также сказал сыновьям (великим князьям Александру и Владимиру Александровичам): "Я дал свое согласие на это представление, хотя и не скрываю от себя, что мы идем по пути к конституции". Однако та легкость, с которой царь поддержал план Лорис-Меликова, еще в январе дав на него принципиальное согласие, заставляет думать, что и он полагался на длительность пути, которого хватит и на сыновей, и на внуков.
      Характеристично, что Д. А. Милютин, записавший в дневнике рассказ вел. кн. Владимира Александровича о словах отца, с недоумением отметил: "...Затрудняюсь объяснить, что именно в предложениях Лорис-Меликова могло показаться царю зародышем конституции..."93
      Действительно, проект Лорис-Меликова, направленный на продолжение преобразований 1860-х гг., не столько приближал к конституции, сколько возвращал самодержавие к концепции инициативной монархии94. Разработка и осуществление по инициативе и под контролем правительства масштабных реформ, намеченных программой Лорис-Меликова, надолго снимали бы и сам вопрос об ограничении самодержавия.
      "...Скажу более, - писал Лорис-Меликов А. А. Скальковскому уже в октябре 1881 г., - чем тверже и яснее будет поставлен вопрос о всесословном земстве, приноровленном к современным условиям нашей жизни, и чем скорее распространят земские учреждения на остальные губернии империи, тем более мы будем гарантированы от стремлений известной, хотя и весьма незначительной, части общества к конституционному строю, столь непригодному для России. Широкое применение земских учреждений оградит нас также и от утопических мечтаний любителей московской старины, Аксакова и его сторонников, желающих облагодетельствовать отечество земским собором со всеми его атрибутами..."95
      Вместе с тем, видя в поддержке и содействии "общества" условие sine qua поп успеха правительственной политики, Лорис-Меликов вовсе не был склонен переоценивать "общественные силы". Неэффективность общественных учреждений отмечалась им и в докладе 11 апреля 1880 г., и в инструкции для сенаторских ревизий, назначенных по инициативе графа в августе 1880 г.96 "...Будучи харьковским генерал-губернатором, - говорил он посылаемым на ревизию сенаторам, - я убедился, что население недовольно земством, которое дорого ему стоит и мало делает дела, а здесь я увидел, что земство просто презренно в глазах главных органов власти..." Сенаторам следовало установить, "заслужена ли земством такая репутация и нельзя ли его деятельность сделать более плодотворною"97. Характеризуя во всеподданнейшем докладе "ожидания русского общества", граф не мог не обратить внимания на их пестроту и разобщенность, констатируя, что "ожидания эти самого разного свойства и основываются, более или менее, на личных воззрениях и заветных желаниях каждого"98.
      В самом общественном недовольстве и оппозиционных настроениях интеллигенции графу виделось не притязание на власть той или иной общественной силы, но свидетельство внутренней слабости общества и его неблагополучного состояния. Именно поэтому в его докладах речь шла не о сделке с той или иной частью общества, не о том, чтобы опереться на земство в борьбе с революционно настроенной молодежью, а об исправлении недостатков пореформенного строя, ослабляющих страну и вызывающих оппозиционные настроения, о том, чтобы преодолеть эти настроения, демонстрируя желание и готовность правительства улучшать положение подданных и привлекая само общество через его представителей к участию в правительственной политике.
      Образование Общей комиссии в тех формах, которые рекомендовал Лорис-Меликов, способствовало бы появлению так и не появившегося лояльного власти "политически развитого класса". Доклад 28 января 1881 г. фактически предлагал решение той задачи, которую еще в конце 1861 г. ставил Н. А. Милютин, говоря о необходимости создать сверху вокруг программы далеко не конституционных реформ "правительственную партию", способную противостоять в обществе оппозиции "крайне правых и крайне левых". "...Такая оппозиция, - предупреждал Милютин, - бессильна в смысле положительном, но она бесспорно может сделаться сильною отрицательно"99.
      Программа реформ, развиваемая Лорис-Меликовым, требовала усиленной деятельности, а не ограничения самодержавной власти, и Михаил Тариелович вполне отдавал себе в этом отчет, не находя иной силы, способной сохранить страну и провести необходимые для этого преобразования. Уже находясь в отставке, за границей, граф заявил И. А. Шестакову: "Все Романовы гроша не стоят, но необходимы для России"100. При всей хлесткости такой характеристики, она отражала и положение дел в стране, и уровень государственных способностей членов императорской фамилии того времени. "...Я смотрю на дело практически, не ссылаясь на науку и Европу, - излагал Михаил Тариелович в марте 1881 г. свое видение политического развития страны А. И. Фаресову. - Для моего непосредственного ума ясно, что при Николае Павловиче общество состояло из Фамусовых, а не из декабристов; что и в 1861 году реформы застали нас беззаконниками и их легко было отнять и что в настоящее время, каково бы ни было правительство, но приходится делать русскую историю с этим правительством, а не выписывать его из Англии..."101
      Катастрофа 1 марта 1881 г. нанесла сокрушительный удар по планам Лорис-Меликова. Убийство Александра II стало для него и личным потрясением. Тем не менее ни сам граф, ни поддержавшие его министры (в первую очередь, Милютин и Абаза) не считали необходимым вносить принципиальные изменения в программу, которую успел одобрить Александр II и поддерживал, будучи наследником, Александр III. Цареубийство не устраняло потребности в преобразованиях. Как выразил взгляд сторонников Лорис-Меликова А. А. Абаза: "Не следует бить нигилистов по спине всей России"102.
      Были ли обречены предложения графа Лорис-Меликова после 1 марта? Такое впечатление может сложиться, если знать исход борьбы в правительственных сферах весной 1881 г.103 Однако вплоть до появления манифеста 29 апреля 1881 г. исход этой борьбы для ее участников не был очевиден. На заседании Совета министров 8 марта Победоносцеву удалось сорвать одобрение проекта правительственного сообщения о предстоящем создании подготовительных и Общей комиссий, однако он не смог добиться от императора ни удаления Лориса, ни прямого отклонения его программы. Александр III занял уклончивую позицию. Более того, из немногих сановников, выступивших 8 марта против Лорис-Меликова, - Л. С. Маков был уволен уже через неделю (в связи с упразднением Министерства почт и телеграфов), престарелый граф С. Г. Строганов никогда более в совещания не призывался, а К. Н. Посьет не имел никакого влияния в правительственных делах.
      Свое одиночество Победоносцев почувствовал, видимо, уже 8 марта, что и подтолкнуло его написать Лорис-Меликову любезно-лицемерное письмо с просьбой не переводить принципиальный спор в "роковую минуту" на личности (тогда как сам он еще 6 марта в письме к императору ставил вопрос именно о "личностях"104). Влияние обер-прокурора на Александра III было отнюдь не безусловным. Во всяком случае, после отставки в конце марта А. А. Сабурова (выбор которого, кстати, принадлежал Д. А. Толстому и уже зимой 1880-1881 гг. признавался Лорис Меликовым неудачным) Победоносцев не сумел отстоять кандидатуру И. Д. Делянова, неприемлемую для министра внутренних дел. Проведенное же им назначение Н. М. Баранова петербургским градоначальником трудно было считать удачным. Ноты отчаяния звучат в частных письмах Победоносцева все чаще и резче. "...Положение ужасное, - жалуется он Е. Ф. Тютчевой 18 апреля, - и я не вижу человеческого выхода. Все это испорченные, исковерканные люди, но спросите меня, кого дать на их место, и я не умею назвать цельного человека"105.
      Лорис-Меликов находился в не менее мрачном настроении, все чаще заговаривая об отставке и сетуя на "бездействие высшей власти и принимаемое ею ложное направление"106. Тем не менее понимание того, что направление еще окончательно не выбрано и не принято, оставляло известную надежду и заставляло Лорис-Меликова и его сторонников "оставаться в выжидательном положении, пока не выяснится, который из двух противоположных путей будет выбран императором"107. "...В окружающем пока тумане трудно оглядеться и неверно произносить суждения, - писал 5 апреля Каханов М. Е. Ковалевскому. - Лорис задержан, но надолго ли, тоже не знаю. Наш К. П. [Победоносцев] чадит страшно, но долго ли будет от него чад стоять - неизвестно... Как видите, главное - это неопределенность. К ней присоединяются миллионы интриг, миллионы всякого рода предположений, более или менее диких. Выводить что-либо из этих общих черт положительно преждевременно..."108
      Казалось, Лорис-Меликову есть что противопоставить влиянию Победоносцева. Ему удалось заручиться поддержкой вел. кн. Владимира Александровича и кн. И. И. Воронцова-Дашкова - людей, наиболее близких в то время к молодому монарху. На стороне графа было большинство министров. Наконец, преимуществом Лорис-Меликова являлось наличие у него ясной программы правительственной политики, 12 апреля 1881 г. вновь представленной во всеподданнейшем докладе императору109. Победоносцев мог противопоставить ей лишь общие рассуждения о том, чего делать не следует. Со всей очевидностью это проявилось 21 апреля на совещании у Александра III. Итог этого совещания, завершившегося взаимным обещанием министров, не исключая и Победоносцева, действовать сообща и поручением императора вновь обсудить подробности правительственной программы, был расценен Лорис-Меликовым как победа. Александр III, напротив, сделал вывод, что "Лорис, Милютин и Абаза положительно продолжают ту же политику и хотят так или иначе довести нас до представительного правительства"110.
      Манифест о незыблемости самодержавия, подготовленный Победоносцевым втайне от министров, заподозренных в конституционных стремлениях, и изданный 29 апреля 1881 г., резко менял ситуацию. Он не содержал какой-либо позитивной программы, однако самим фактом своего неожиданного появления не только означал отказ от соглашений 21 апреля, не только указывал, с кем именно намерен теперь советоваться самодержец, но и служил знаком монаршего недоверия министрам, которым было отказано участвовать в подготовке манифеста. Логическим следствием выражения недоверия в столь грубой и почти оскорбительной, по представлениям того времени, форме стали добровольные отставки М. Т. Лорис-Меликова, А. А. Абазы и Д. А. Милютина.
      Примечания
      1. Ковалевский М. М. Конституция графа Лорис-Меликова. Лондон, 1893; Тихомиров Л. А. Конституционалисты в эпоху 1881 г. М., 1895; Самодержавие и земство. Конфиденциальная записка министра финансов статс-секретаря С. Ю. Витте. Stuttgart. 1901; Ульянов В. И. (В. Ленин) Гонители земства и аннибалы либерализма // Ленин В. И. ПСС. Т. 5. М., 1979. С. 21-72.
      2. Белоголовый Н. А. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Белоголовый Н. А. Воспоминания и статьи. М., 1898. С. 182-224; Кони А. Ф. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Кони А. Ф. Собр. соч. В 8 т. Т. 5. М., 1968. С. 184—216; Пантелеев Л. Ф. Мои встречи с гр. М. Т. Лорис-Меликовым // Голос минувшего. 1914. № 8. С. 97-109; Скальковский К. А. Наши государственные и общественные деятели. СПб., 1890. С. 201-214; Фаресов А. И. Две встречи с графом М.Т. Лорис-Меликовым // Исторический вестник. 1905. № 2. С. 490-500.
      3. Всеподданнейший доклад гр. П. А. Валуева и документы к Верховной распорядительной комиссии касательные // Русский Архив. 1915. № 11-12. С. 216-248; Гр. Лорис-Меликов и Александр II о положении России в сентябре 1880 г. // Былое. 1917. № 4. С. 34-38; Голицын Н. В. Конституция гр. М. Т. Лорис-Меликова. Материалы для ее истории // Былое. 1918. №4-5. С. 125-186; "Исповедь графа Лорис-Меликова"(письмо Лорис-Меликова к А. А. Скальковскому 14 октября 1881 г.) // Каторга и ссылка. 1925. № 2. С. 118-125; Переписка Александра III с гр. М. Т. Лорис-Меликовым (1880-1881) // Красный архив. 1925. № 1. С. 101-131; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). М.; Л., 1927; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. М., 1925.
      4. 3айончковский П. А. Кризис самодержавия в России на рубеже 1870-1880-х годов. М., 1964.
      5. Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. М., 1968; Твардовская В. А. Александр III // Российские самодержцы. М., 1993. С. 216—306; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма с середины 50-х до начала 80-х годов XIX века. Л., 1978.
      6. Эйдельман Н. Я. "Революция сверху" в России. М., 1989; Литвак Б. Г. Переворот 1861 г. в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива? М., 1991.
      7. См., в частности: Российские самодержцы. М., 1993; Российские реформаторы. М., 1995; Российские консерваторы. М., 1997.
      8. Ленин В.И. Указ. соч. С. 43.
      9. Степанов В. Л. Н. Х. Бунге. Судьба реформатора. М., 1998. С. 111; Чернуха В. Г. Внутренний кризис: 1878-1881 гг. // Власть и реформы. От самодержавной к советской России. СПб., 1996. С. 364.
      10. О предшествующей деятельности Лорис-Меликова см.: Ибрагимова З. Х. Терская область под управлением М. Т. Лорис-Меликова (1863-1875). М., 1998.
      11. ОР РГБ, ф. 169, к. 62, д. 36, л. 7-8.
      12. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 204; Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 104.
      13. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 40; Скальковский А. А. Воспоминания о графе Лорис-Меликове // Новое время. 1889. № 4622, 10(23) января.
      14. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 572; Милютин Д. А. Дневник. Т. 3. М.,1950. С. 112-113.
      15. РГАЛИ, ф. 472, оп. I, д. 83, л. 18-19, 40; Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 112-113.
      16. П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову (1878-1880) // Россия и реформы. Вып. 3. М., 1995. С. 100-109.
      17. РГИА, ф. 908, оп. 1, д. 572, л. 1-2.
      18. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18; Клеинмихель М. Э. Из потонувшего мира. Берлин, [Б.г.] С. 84-85.
      19. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18.
      20. Отголоски. 1879. № 7.
      21. РГИА, ф. 908, on. I, д. 572, л. 2-5.
      22. Отголоски. 1879. № 7.
      23. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 134.
      24. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4.
      25. Там же, ф. 569, оп. 1, д. 16, л. 9; д. 26; л. 28; Скальковскии А. А. Указ. соч.
      26. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 140; РГИА, ф. 866, оп. 1, д. 125, л. 2-3; П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову. С. 109-115.
      27. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 14, л. 9-10. Подробнее о проекте П. А. Валуева см.: Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. С. 44-52; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма...
      28. Программа эта хорошо известна благодаря книге П. А. Зайончковского, однако с его оценкой предложений Лорис-Меликова далеко не во всем можно согласиться. См.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 116-119.
      29. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4-5. 30 Скальковский А.А. Указ. соч.
      31. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 129-131, 165-166; ГА РФ, ф. 1718, оп. 1,д. 8, л. 53; ОР РГБ, ф. 120, к. 12, д. 21, л. 24.
      32. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      33. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 673-675.
      34. Собрание распоряжений и узаконений правительства. 1880. № 15.
      35. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 106-107.
      36. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 15, с. 201-202.
      37. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). Пг., 1919. С. 61-62.
      38. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      39. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 67.
      40. ГА РФ, ф. 678, оп. 1, д. 334, л. 16-52.
      41. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 164.
      42. Былое. 1918. №4-5. С. 154-161.
      43. Переписка Александра III с ф. М. Т. Лорис-Меликовым... С. 107-108.
      44. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 92.
      45. Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 8.
      46. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      47. Там же. С. 169-170.
      48. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 193.
      49. Там же. С. 157-158.
      50. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 495.
      51. Там же. С. 499.
      52. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      53. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      54. Былое. 1918. № 4-5. С. 163.
      55. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 119-121.
      56. ГА РФ,ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 14-17.
      57. РГИА, ф. 1250, оп. 2, д. 37, л. 51-52.
      58. Там же,ф. 1642, оп. 1,д. 189,л. 16-17.
      59. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 42, л. 1-2.
      60. Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 124; ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 94; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 14.
      61. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919, л. 11.
      62. Былое. 1918. № 4-5. С. 160-164, 182.
      63. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 96, л. 25-26.
      64. Белоголовый Н. А. Указ. соч. С. 209-210.
      65. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 201.
      66. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102-103.
      67. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 62, 145, 157; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 194.
      68. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 197.
      69. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 166; ОРРНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 19.
      70. РГИА, ф. 919, оп. 2, д. 2454, л. 4-8, 31-32. Письмо К. Д. Кавелина к М. Т. Лорис-Меликову // Русская мысль. 1905. № 5. С. 30-37; Записки А. И. Кошелева. М., 1991. С. 190-191; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 188, 197.
      71. Былое. 1918. №4-5. С. 160.
      72. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 142-143.
      73. Былое. 1918. № 4-5. С. 160.
      74. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919. См. также: Луночкин А. В. Газета "Голос" и режим М. Т. Лорис-Меликова // Вестник Волгоградского университета. 1996. Сер. 4 (история, философия). Вып. 1. С. 49-56.
      75. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      76. Былое. 1917. № 4. С. 36-37; "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 123.
      77. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. С. 302-303.
      78. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 2-3.
      79. 3айончковский П. А. Указ. соч. С. 232-233.
      80. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 1-2.
      81. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      82. ИРЛИ, ф. 359, д. 525, л. 12.
      83. ОР РНБ, ф. 600, оп. 1, д. 198, л. 7.
      84. Там же. ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 2-3.
      85. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 137.
      86. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 7-8.
      87. Былое. 1918. № 4-5. С. 164.
      88. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 101-102.
      89. Кони А. Ф. Указ. соч. Т. 5. С. 197.
      90. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      91. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 5.
      92. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 12-17.
      93. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 62.
      94. Подробнее см.: Захарова Л. Г. Самодержавие и реформы в России. 1861-1874. (К вопросу о выборе пути развития) // Великие реформы в России. 1856-1874. М., 1992. С. 24-43.
      95. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 120.
      96. Былое. 1918. № 4-5. С. 157; Русский архив. 1912. № 11. С. 421 - 422.
      97. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 16-17.
      98. Былое. 1918. № 4-5. С. 158-159.
      99. Письмо Н. А. Милютина к Д. А. Милютину (публикация Л. Г. Захаровой) // Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII-XX вв. Вып. 1. М., 1995. С. 97.
      100. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1,д. 7, л. 101.
      101. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 500.
      102. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 18, с. 204-205.
      103. Подробнее см.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 300-378.
      104. Былое. 1918. № 4-5. С. 180. Письма Победоносцева Александру III. Т. 1. С. 315-318.
      105. ОР РГБ, ф. 230, п. 4410, д. 1, л. 50.
      106. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 54.
      107. Там же. С. 40-41.
      108. ОР РНБ,ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 4-5.
      109. Былое. 1918. № 4-5. С. 180-185.
      110. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Письма и записки. Т. 1. Полутом 1. М.; Пг., 1923. С. 49.