Квашнин Ю. Д. Сражение за Крит в мае 1941 года

   (0 отзывов)

Saygo

Некоторые эпизоды второй мировой войны до сих пор остаются "белыми пятнами" в отечественной историографии. Одним из таких эпизодов является сражение за Крит (операция "Меркурий"), проходившее с 20 по 31 мая 1941 г.1 Среди многочисленных военных кампаний 1939 - 1941 гг. битва за Крит представляет особый интерес по нескольким причинам. Во-первых, сражение за остров было значимым этапом в борьбе Великобритании и держав "оси" за контроль над Восточным Средиземноморьем. Во-вторых, Критское сражение заслуживает значительного внимания как крупнейшая воздушно-десантная операция, проведенная Германией в годы второй мировой войны. Наконец, это сражение занимает особое место в новейшей истории Греции, так как именно после захвата Крита немецкими десантными войсками было окончательно ликвидировано независимое греческое государство. С июня 1941 г. в истории греческого народа начался трехлетний период борьбы за национальную независимость.

 

Первые британские подразделения стали появляться на Крите в конце октября 1940 г. В это время ни Италия, ни Германия не представляли непосредственной угрозы безопасности Крита. Нападение фашистской Италии на Грецию 28 октября 1940 г. обернулось греческим контрнаступлением в Албании, в результате которого итальянские войска оказались в крайне тяжелом положении. Король Греции Георг II 10 ноября в письме английскому королю Георгу VI писал, что "в сложившейся ситуации он более чем уверен, что греческие войска смогут успешно отразить все итальянские атаки, в случае если британские военно-морские и воздушные силы обеспечат поддержку греческим сухопутным войскам в Албании"2. Столкнувшись с серьезными трудностями в Албании, итальянское командование было просто не в состоянии осуществить захват Крита. Великобритания стала обращать пристальное внимание на Крит потому, что существовала серьезная угроза вмешательства Германии в итало-греческий конфликт. Памятная записка греческого премьер-министра Метаксаса свидетельствует о том, что 17 ноября британский посол в Афинах Палайрет согласился с ним в том, что Великобритания должна предоставить военно-воздушные силы не только для войны с Италией, но и для отражения возможного нападения со стороны Германии3. К концу 1940 г. Великобритания еще не решила, какую помощь она окажет Греции, однако было ясно, что эта помощь будет направлена прежде всего в те регионы, которые представляют наибольшую стратегическую важность для Британской империи. К числу таких регионов относился Крит.

 

Одной из важнейших целей Великобритании на данном этапе войны было удержание позиций в Средиземноморье. Только контролируя Средиземное море, Англия могла обеспечить безопасность своей колониальной империи. В случае, если бы британское превосходство в Средиземноморье было сломлено, Италия и Германия получали возможность беспрепятственно перебрасывать войска в Египет и на Ближний Восток, что, вследствие незначительности британских сухопутных сил, было бы гибельным для Великобритании. Основными британскими опорными пунктами на Средиземном море являлись Гибралтар, Мальта, Александрия и Кипр. Значение Гибралтара состояло в том, что он перекрывал выход в Атлантический океан, т. е. германский флот не мог войти в Средиземное море, минуя эту британскую крепость. Мальта преграждала путь из Западного Средиземноморья в Восточное, тогда как Кипр защищал морские подступы к Палестине, находившейся под британским мандатом. Итальянские военные базы располагались на юге Апеннинского полуострова и на островах Сицилия и Сардиния, т. е. достаточно далеко от находившегося под британским контролем Египта. Помимо этого под контролем Муссолини находились Додеканезские острова, в том числе Родос, на котором были размещены итальянские авиабазы.

 

Муссолини, конечно, мог вести наступление на Египет через Ливию, но все его попытки наступать с запада оканчивались неудачей. В сентябре 1940 г. итальянские войска заняли часть Египта, но уже в декабре того же года британские части перешли в контрнаступление и оккупировали восточные территории итальянской Ливии. Итальянское командование понимало, что для достижения успехов в Северной Африке надо не только располагать значительными сухопутными силами, но также иметь военно-морские порты и авиационные базы вблизи Африканского континента. Такими портами могли стать города Крита - Ханья, Ираклион, Ретимно, Ситья, Иерапетра и др. В конце 1940 г. у Италии не было достаточных сил для оккупации острова, но ситуация могла кардинально измениться в случае вступления в войну Германии. Стремясь упредить такое развитие событий, Великобритания укрепляла свои позиции на Крите. Тем не менее никаких данных о том, когда Германия предпримет вторжение на остров, тогда не было. В декабре 1940 г., когда часть британских подразделений уже высадилась на Крите, организация обороны острова оставалась второстепенной задачей британского военного командования: основные события тогда разворачивались в Северной Африке. Также следует учитывать тот факт, что командовавший британскими войсками на Ближнем Востоке генерал Уэйвелл всерьез полагал, что вступление Германии в войну против Греции - дело отдаленного будущего. Английский историк греческого происхождения Дж. С. Колиопулос отмечал, что "британская политика основывалась на надежде, что Греция продолжит сопротивление итальянским агрессорам, и предположении, что немцы в ближайшее время не начнут вторжение в Грецию"4.

 

Как отмечалось выше, в конце октября 1940 г. Великобритания предприняла ряд конкретных мер, направленных на обеспечение безопасности Крита. Так, 31 октября британцы привезли в Суду (крупнейший порт на северном побережье Крита) 20 зенитных установок и несколько пушек, в тот же день на остров прибыли первые специалисты по военной технике5. С самого начала итало-греческой войны (28 октября 1940 г.) английские военные корабли получили право пользоваться критскими портами. Но только в декабре 1940 г. британское командование начало планомерные работы по превращению Крита в бастион Британской империи на Средиземном море.

 

В декабре 1940 г. основные работы по укреплению обороны Крита велись на северном побережье острова в районе Суды и Ханьи. Подполковник Клаусон, ответственный за обустройство Суды, которая должна была стать важнейшим портом Крита, сообщал в своем отчете6 о предпринятых работах, что греки начали строительство жилья для британских войск, починку старых дорог и строительство новых. Каждый грек, занятый на работах, получал зарплату от 7,5 тыс. до 10 тыс. драхм в месяц (15 - 20 фт. ст., для греков сумма существенная). Важно отметить, что все работы велись исключительно на добровольных началах, ни о какой мобилизации не было и речи. В связи с низким жизненным уровнем на острове желающих работать оказалось достаточно много, однако англоговорящих греков практически не было, что создавало значительные трудности в проведении работ. Клаусон обращал внимание также на то, что критская местность была крайне тяжелой для строительства оборонительных сооружений. Во-первых, в условиях горной местности всегда сложнее строить дороги, чем на равнинах. Во-вторых, приходилось вырубать оливковые и цитрусовые плантации, что вызывало недовольство греческого населения, приходилось компенсировать причиненный ущерб. В-третьих, на протяжении всего декабря 1940 г. и большей части января 1941 г. на Крите не переставая лили дожди, что также затрудняло проведение работ. Наконец, итальянские бомбардировщики периодически совершали налеты на Крит. В начале января, например, когда на остров в районе Ханьи был выгружен значительный контингент британских войск, итальянское командование начало бомбить основную дорогу, идущую вдоль северного побережья Крита, вследствие чего британцы были вынуждены рассеяться по близлежащей местности7. Солдаты, таким образом, оказались вдали от базовых складов и без продовольствия. Добраться до штабов было крайне затруднительно из-за плохой погоды. В таких условиях британские штабы на Крите не могли эффективно действовать. Единственным способом избежать подобной ситуации, было наладить коммуникации, по крайней мере, в важнейших стратегических районах острова. Однако уже в январе 1941 г. отмечалась нехватка инженеров, которые должны были руководить дорожными работами8. Кроме того, крайне тяжелой была ситуация с грузовым транспортом, необходимым для перевозок строительного материала. Когда надо было разгружать корабли, прибывавшие в Суду, грузовики отбывали в порт, и на это время все строительные работы замораживались9.

 

В середине января начала сказываться нехватка рабочих рук. Греки могли выполнять только самую простую, малоквалифицированную работу. В начале февраля выяснилось, что для строительства всех запланированных дорог нет ни времени, ни средств, ни рабочей силы. Решено было сконцентрироваться на строительстве госпиталя для раненых британских солдат, бараков (каждый - на 10 солдат) и дороги вдоль северного берега залива Суды10. Тем не менее было совершенно очевидно, что для успешного отражения возможной агрессии Криту понадобятся гораздо более развитые коммуникации. Дело в том, что в начале 1940-х годов еще не существовало единой дороги вдоль северного побережья Крита, которая бы соединяла Ханью, Суду и Ретимно. Дорога шла от Ханьи на восток до местечка Каливес и там прерывалась. Немногим восточнее Каливес дорога возобновлялась в районе деревни Драпано и уже оттуда шла до Ретимно. Соединив Каливес и Драпано, англичане получили бы дорогу, по которой можно было в считанные часы перебросить войска из Ретимно в Ханью и наоборот. Однако реализация этого проекта была отложена на неопределенный срок по все той же причине нехватки ресурсов11. В результате сообщение между Западным и Восточным Критом было крайне плохим. Как мы позже увидим, во время сражения за Крит именно из-за слабо развитых коммуникаций немцам сравнительно легко удалось полностью перекрыть все пути от Ханьи к Ретимно, с одной стороны, и от Ретимно к Ираклиону - с другой, тем самым полностью блокировав британские и греческие войска, дислоцировавшиеся в Ретимно.

 

Британские экспедиционные силы на Крите, как уже отмечалось, нуждались в дополнительном грузовом транспорте. Во второй половине февраля 1941 г. местная администрация прибегла к реквизиции всего тяжелого транспорта, который имелся на Крите, однако получила только 8 грузовиков12 . Почти все критяне, располагавшие грузовиками, прятали их от властей. Но грузовиков не хватало даже для разгрузки кораблей, не говоря уже о строительных работах.

 

В западной части Крита ситуация с коммуникациями была настолько сложной, что строительство новых дорог могло быть осуществлено только за длительный промежуток времени. Поэтому британское командование сосредоточило внимание на реконструкции портов, прежде всего Ираклиона13. Там строительные работы велись достаточно успешно, и к маю 1941 г. этот город наряду с Судой стал крупнейшим портом на Крите, используемым британскими военно-морскими силами.

 

Укрепление района Суды и Ханьи тем временем шло крайне низкими темпами. Одной из важнейших задач британского командования было обеспечить противовоздушную оборону местности, однако, как писал У. Черчилль, "снабдить гавань более мощными зенитными орудиями можно было бы лишь в ущерб удовлетворению других, еще более неотложных нужд. Командование на Среднем Востоке не смогло также изыскать на месте или где-либо еще рабочую силу для расширения аэродромов"14. К 21 марта важнейшая в стратегическом отношении дорога Суда-Ханья оставалась в очень плохом состоянии, и ее реконструкция только начиналась, дорога Каливес-Дрепано по самым оптимистическим прогнозам могла быть достроена лишь к концу июня, новые попытки реквизировать гражданский транспорт не принесли никакого успеха15. Черчилль отмечал также, что британское командование не позаботилось о том, чтобы "создать на южной стороне острова, в Сфакионе или Тимбакионе, если не гавань, то, по меньшей мере, высадки, и построить оттуда дорогу к заливу Суда и аэродромам, что позволило бы посылать на западное побережье Крита подкрепления из Египта"16. Впоследствии, в последние дни Критского сражения, отсутствие порта на юге Крита существенно затруднило эвакуацию британских и имперских войск с острова.

 

Таким образом, к марту 1941 г. Крит был далек от того, чтобы стать неприступной крепостью. Однако весной 1941 г. британское командование ускорило темпы по укреплению своих позиций на Крите, что объяснялось существенным изменением международной ситуации на Балканах и в Восточном Средиземноморье.

 

6 апреля 1941 г. Германия начала войну против Югославии и Греции. Греческим вооруженным силам пришлось иметь дело не только с хорошо обученными и вооруженными по последнему слову техники немецкими войсками, но также с итальянской армией, которая перешла в контрнаступление в Эпире. Не в силах противостоять многократно превосходившим войскам, греческая армия и английские экспедиционные войска начали отступление. С первых дней операции "Марица"17 стало ясно, что британские и греческие подразделения не в состоянии справиться с войсками фашистской коалиции. 18 апреля покончил жизнь самоубийством премьер-министр Греции А. Коризис. 20 апреля произошло еще одно событие, сильно повлиявшее на ход Балканской кампании: командующий греческой армией в Македонии генерал Г. Цолакоглу, несмотря на приказ короля и верховного командования сражаться до конца, начал переговоры о капитуляции. 21 апреля был подписан договор о капитуляции18. Во второй половине апреля основной задачей Великобритании стала подготовка к эвакуации экспедиционных войск, воевавших в Греции.

 

В Афинах тем временем на должность премьер-министра был назначен Э. Цудерос. Как отмечал П. Папастратис, "главная причина назначения Цудероса на пост премьера состояла в том, что, критянин по происхождению, он мог успешно подготовить эвакуацию греческого правительства на Крит"19. Таким образом, уже в середине апреля было решено, что король Георг II и греческое правительство продолжат свою деятельность на Крите. 23 апреля Георг II в своем обращении к греческому народу подтвердил, что "греческое правительство уезжает из Афин на Крит, где всеми силами будет продолжать борьбу"20. Однако еще не было ясно, станет ли Великобритания оборонять остров или эвакуирует все экспедиционные войска в Египет. На переговорах с генералом А. Папагосом Уэйвелл одобрил план эвакуации греческого правительства на Крит, но ни слова не сказал о том, станет ли Великобритания участвовать в битве за Крит и каковыми будут масштабы этого участия21. Уэйвелл всегда выступал против намерения Черчилля оказать помощь Греции. Участие же Великобритании в обороне Крита Уэйвелл считал бессмысленной военной авантюрой, которая приведет к значительным потерям и ослаблению британских позиций на Ближнем Востоке. Греческий историк С. Линардатос писал, что "до конца апреля 1940 г. Уэйвелл и другие британские генералы не верили, что Германия предпримет вторжение на Крит"22. Тем не менее Черчилль настоял на том, чтобы значительная часть британских, новозеландских и австралийских войск, эвакуированных из Греции, была доставлена на Крит (25850 человек из 50662)23. Внутриполитическая ситуация на Крите в феврале-мае 1941 г. была крайне напряженной. После смерти Метаксаса вся полнота власти на острове сосредоточилась в руках его ставленников Маниадакиса и Диакоса, продолживших политику диктатора. Британский вице-консул в Афинах Т. Боуман писал, что на Крите зреет недовольство политикой Маниадакиса, что могло негативно сказаться на подготовке острова к обороне24. В середине апреля 1941 г., когда перед греческим правительством стоял вопрос об эвакуации на Крит, Боуман предупредил Георга II, что ситуация на Крите станет взрывоопасной, если Маниадакис немедленно не покинет остров. Королю пришлось не только сместить Маниадакиса, но и принять ряд мер по умиротворению населения. После пяти лет репрессий в армию были возвращены генералы, поддерживавшие ранее Э. Венизелоса. Однако этого явно было недостаточно. Папастратис отмечал, что "критяне настаивали на немедленном и полном восстановлении конституционного порядка... Король и Цудерос не могли на это пойти, так как понимали, что возобновление действия конституции неизбежно поставит под вопрос легитимность назначения Цудероса на пост премьер-министра"25. Кульминацией противостояния между греческим правительством и населением Крита стало убийство генерала Папастергиона, командующего греческой дивизии на Крите. После его гибели греческие части оказались лишены единого командования. Дивизию Папастергиона (12 тыс. человек26) разделили на 12 батальонов, по 1 тыс. человек в каждом, и передали в ведение британскому командованию. Вся ответственность за оборону острова, таким образом, была возложена на англичан. К середине мая 1941 г., когда участились налеты немецких бомбардировщиков и уже ни у кого не оставалось сомнений в том, что германское командование предпримет вторжение на Крит, внутриполитическая ситуация на острове несколько стабилизировалось и вопрос о политическом режиме отошел на второй план. Тем не менее противоречия разрешены так и не были. На это указывает тот факт, что правительство Цудероса не решилось провести мобилизацию всего мужского населения Крита для оказания отпора фашистским агрессорам, опасаясь, что данная мера вызовет массовое народное возмущение. В результате с греческой стороны в Критском сражении приняли участие лишь 12 тыс. человек, т.е. греческие подразделения численно намного уступали британским и имперским войскам. Из всех политических сил только Коммунистическая партия Греции (КПГ) выдвинула идею всеобщей мобилизации критян. 16 мая КПГ обратилась к населению острова с призывом сплотиться вокруг греческого правительства и оказать совместный отпор германскому вторжению27. Такое обращение было особенно актуальным ввиду того, что Георг II и правительство были крайне непопулярны на Крите.

 

В последнюю неделю апреля британское командование получило точные разведывательные данные о предстоящем нападении на Крит28. При этом стало ясно, что основной удар будет нанесен с воздуха. Генерал Б. Фрейберг, командующий новозеландской дивизией на Крите, писал Уэйвеллу: "Сил, находящихся в нашем распоряжении, совершенно недостаточно, чтобы отразить предполагаемое нападение. Если число истребителей не будет значительно увеличено и не будут выделены военно-морские силы для борьбы с морским десантом, я не смогу удержаться с помощью одних только сухопутных войск, которые в результате кампании в Греции лишены сейчас всякой артиллерии, не имеют достаточно шанцевого инструмента, располагают очень небольшим количеством транспортных средств и недостаточными запасами военного снаряжения и боеприпасов"29. Для того, чтобы успешно отразить налеты немецкой авиации и предотвратить высадку воздушного десанта, надо было прежде всего усилить противовоздушную оборону и разместить на аэродромах Крита значительную истребительную авиацию. Однако Великобритания располагала в данном регионе всего 36 самолетами, из которых половина нуждалась в ремонте30. Безусловно, британское командование могло перебросить на Крит часть истребителей, находившихся в Египте, но Уэйвелл был категорически против любых попыток ослабить оборону британских колоний в Северной Африке. Уэйвелл рассчитывал укрепить оборону за счет наращивания военно-морских сил у берегов острова и увеличения численности британских и имперских войск на Крите. Как показал дальнейший ход событий, исход сражения за Крит решило соотношение сил в авиации.

 

9 мая в порт Суда прибыли корабли с новозеландскими войсками численностью 1946 человек31, 14 мая на Крит было привезено еще 1975 новозеландцев32. Помимо британских, австралийских и новозеландских подразделений в критской экспедиции участвовали также мальтийцы и киприоты (75 человек33). К началу Критского сражения численность союзнических войск достигла более 42 тыс. человек (30 тыс. англичан, новозеландцев и австралийцев, 12 тыс. греков). Но превосходство в сухопутных силах при фактическом отсутствии авиации было сомнительным достижением британского командования.

 

В конце апреля - начале мая 1941 г. работы по подготовке Крита к обороне шли полным ходом. 8 мая британские офицеры были проинформированы о том, что Гитлер планирует воздушно-десантную операцию на Крите34. Предполагалось, что британским, имперским и греческим войскам будет противостоять не менее 5 тыс. немецких парашютистов. В конце апреля Крит был разделен на четыре сектора обороны: Ираклион с близлежащей местностью, сектор Ретимно, район вокруг порта Суда и аэродром Малеме. В каждом из секторов организовывался отдельный штаб командования35. При этом наиболее стратегически важными опорными пунктами на острове признавались порт Суда и аэродром Малеме. В каждый из указанных секторов направлялось несколько греческих батальонов (шесть в Ретимно, три в Ираклион, два в район Суды36, один в Малеме). Польский военный историк Т. Равски отмечал, что Уэйвелл располагал несколькими английскими, новозеландскими и австралийскими дивизиями (6-я и 9-я австралийские, 2-я новозеландская, 6-я английская, 7-я бронетанковая)37, однако ни одна из них не приняла участие в битве за Крит в полном составе. В результате имперские войска решено было распределить по секторам по национальному признаку: Ретимно защищали австралийские части, Ираклион - австралийские и английские, Малеме - новозеландские подразделения, Суду и Ханью - английские и новозеландские войска. Несмотря на то, что оборона аэродрома Малеме была приоритетной для британского командования, когда началась Критская битва, выяснилось, что его защищала лишь немногочисленная новозеландская 5-я бригада. Остальные части дислоцировались восточнее аэродрома и не смогли своевременно оказать поддержку 5-й бригаде.

 

Крайне тяжелой была ситуация с вооружением. Черчилль вспоминал, что "в течение второй недели мая германская авиация, действуя со своих баз в Греции и на островах Эгейского моря, установила, по существу, дневную блокаду Крита и наносила урон всем судам, особенно на северной стороне, где находились все гавани. Из 27 тысяч тонн жизненно важного вооружения, посланного на Крит в первые три недели мая, удалось выгрузить менее 3 тысяч тонн. Остальные пришлось вернуть обратно, причем было потеряно свыше 3 тысяч тонн"38. Кроме того, к началу сражения за Крит так и не удалось решить проблему коммуникаций: сектора Суда, Ретимно и Ираклион фактически были изолированы друг от друга.

 

Во главе британских и имперских экспедиционных войск на Крите был поставлен Фрейберг, прекрасно понимавший, что главный недостаток обороны Крита состоит в его уязвимости с воздуха. В середине мая Уэйвелл перевел на Крит некоторое количество полевых орудий, доведя их общее число до 5039, однако авиация на Крите увеличена не была.

 

Германское командование рассматривало высадку на Крите как продолжение Балканской кампании весны 1941 г. Понимая, насколько опасно оставлять британский военный бастион вблизи Балканского полуострова, германское командование еще до окончания балканской операции начало подготовку к захвату Крита. Разработка операции "Меркурий" была поручена генералу К. Штуденту, хорошо зарекомендовавшему себя во время войны в Норвегии и Нидерландах, где он провел первые в истории второй мировой войны воздушно-десантные операции. План захвата Крита, предложенный Штудентом, был уникален с точки зрения военного дела. До этого история не знала воздушно-десантных операций такого масштаба. По данным Черчилля в ней было задействовано 16 тыс. парашютистов (7-я авиадивизия, 5-я и 6-я горные дивизии), 7 тыс. морских десантников, 280 бомбардировщиков, 150 пикирующих бомбардировщиков, 180 истребителей, 40 разведывательных самолетов, 100 планеров и 530 транспортных самолетов40 (эти данные подтверждаются в немецкой историографии41). Примечательно, что по количественному составу немецкие части значительно уступали греческим и британским войскам (23 тыс. против 42 тыс.), однако превосходство в воздухе было абсолютным. В 10-х числах мая немецкая авиация начала массированные бомбардировки греческих городов Крита. Линардатос отмечает, что "16 мая в Ираклионе многие дома были разрушены, и значительная часть жителей покинула город"42. Немецкие самолеты полностью контролировали морские подступы к острову и препятствовали морскому сообщению между Критом и британскими колониями в Северной Африке.

 

Штудент намеревался под прикрытием авиации осуществить высадку десанта в районе Ираклиона, в Ретимно, возле порта Суда, в окрестностях Ханьи. Но важнейшее значение для осуществления операции "Меркурий" имел аэродром Малеме, крупнейший на Крите. Именно на нем были сосредоточены основные усилия германского командования. Зная о том, что на Крите нет высоко развитой системы коммуникаций, Штудент рассчитывал создать решающее численное преимущество в отдельно взятом районе острова и оттуда начать наступление на позиции англичан. Кроме того, захват Малеме позволил бы с помощью транспортных самолетов беспрепятственно перебрасывать на остров сухопутные войска. Одна из основных причин победы Германии в битве за Крит состояла в том, что Фрейберг не сумел должным образом укрепить сектор Малеме.

Bundesarchiv_Bild_146-1979-128-26%2C_Bernhard-Hermann_Ramcke%2C_Kurt_Student_crop.jpg
Курт Штудент
Wavell_quinan_1941.jpg
Арчибальд Уэйвелл (справа)
621px-Bernard_Freyberg.jpg
Бернард Фрейберг
Lieutenant_General_Freyberg_gazes_over_the_parapet.jpg
Он же в профиль
Bundesarchiv_Bild_146-1981-159-22%2C_Luftlandetruppen_in_Transportfluzeug.jpg
Немецкие десантники
Crashed_German_glider.jpg
Сбитый немецкий планер
Bundesarchiv_Bild_101I-166-0512-39%2C_Kreta%2C_Abgest%C3%BCrzte_Ju_52.jpg
Немецкие транспортные самолеты "Ю 52"
German_assault_on_Crete.jpg
Bundesarchiv_Bild_183-L23914%2C_Kreta%2C_Fallschirmj%C3%A4ger_erklimmen_H%C3%BCgel.jpg
Немецкие десантники на Крите
Habour_in_Suda_Bay_where_two_ships_are_burning.jpg
Горящие британские корабли в бухте Суда
Bundesarchiv_Bild_101I-166-0509-16%2C_Kreta%2C_Gefangennahme_britischer_Soldaten.jpg
Британские солдаты сдаются в плен
Wounded_British_troops_disembarking.jpg
Остатки британских войск выгружаются в Александрии

 

Директива о проведении операции "Меркурий" была принята 25 апреля 1941 г.43 В ней говорилось, что захват Крита должен быть осуществлен с целью создания новых авиабаз против Великобритании в Восточном Средиземноморье. Операцию планировалось провести с помощью военно-воздушных сил и десантных войск при поддержке флота. Надо заметить, что до апреля 1941 г. Германия не располагала морским флотом в Средиземном море, но после захвата Греции в ее распоряжении оказались греческие суда, которые и планировалось использовать при проведении операции "Меркурий".

 

Официальной датой начала Критского сражения считается 20 мая 1941 г., хотя фактически сражения за Крит начались уже 14 мая, когда была произведена первая мощная бомбардировка наземных воинских подразделений. Главной целью немецкой авиации стали аэродромы в Малеме, Ретимно и Ираклионе. Налетам бомбардировщиков подверглись также крупнейшие населенные пункты острова. В ходе воздушных операций немцам удалось вывести из строя большую часть и без того малочисленной британской авиации, дислоцировавшейся на острове. Таким образом, создавались благоприятные условия для начала воздушно-десантной операции.

 

20 мая в 6 часов 30 минут утра сотни германских бомбардировщиков и истребителей начали воздушную атаку на Крит. Черчилль отмечал, что "никогда еще немцы не предпринимали более отчаянной и яростной атаки"44. Главной целью немцев был аэродром в Малеме. Уже в 8 часов утра первые парашютисты стали приземляться в этом районе. В бой с десантниками вступила только новозеландская 5-я бригада. Несмотря на численное превосходство немцев, новозеландские войска оказывали упорное сопротивление и в середине дня даже попытались провести контратаку. Во второй половине дня британское командование послало на помощь новозеландцам две роты, но было уже поздно: остатки 5-й бригады начали отступление. Тем не менее высадка немецкого десанта была затруднена, так как британская артиллерия и минометы вели плотный огонь по аэродрому. Это позволило британскому командованию предпринять в ночь на 21 мая контратаку, которая могла бы закончиться успехом, если бы ни господство немецких самолетов в воздухе. Утром 21 мая люфтваффе нанесла новый удар по британским позициям в Малеме, и контратака союзников захлебнулась. К концу второго дня операции "Меркурий" немцы прочно закрепились в Малеме, и уже утром 22 мая на аэродром стали беспрепятственно приземляться первые немецкие транспортные самолеты. В течение дня на Крит приземлилась вся горнострелковая дивизия генерала Рингеля. В этих условиях англичане уже не имели никаких шансов на успешное контрнаступление. Таким образом, немцам удалось достичь решающего преимущества в этом районе Крита и оттуда развивать дальнейшее наступление против союзных войск.

 

События первого дня операции "Меркурий" не ограничились битвой за Малеме. Утром 20 мая немцы также подвергли бомбардировке Ретимно и Ираклион. Эти города располагали небольшими аэродромами, которые немцы рассчитывали захватить. Уже в первый день битвы за Крит десантники высадились в районе аэродромов. Немецкое командование отводило операциям в районе Ираклиона и Ретимно вспомогательную роль, поэтому численность этих десантов была невелика по сравнению с войсками, задействованными в секторе Малеме. В районе Ретимно двум немецким батальонам противостояли два австралийских батальона, а также греческие войска численностью в 2300 человек45. Сельская местность постепенно переходила в руки немецких десантников, но сам город оставался под контролем союзников.

 

Несколько иначе развивалась ситуация в секторе Ираклиона. Там, в отличие от Ретимно, германское командование планировало высадить целых четыре батальона. Его главная задача состояла в том, чтобы захватить аэродром и порт Ираклиона. Немецким частям противостояли два британских и два австралийских батальона, 14-я танковая бригада, а также греческие подразделения. Линардатос отмечал, что десантники не только совершили успешную высадку в окрестностях Ираклиона, но даже попытались приземлиться в черте города, однако к вечеру 20 мая крупнейший город Крита был очищен от немецких войск46. Занять аэродром, расположенный под Ираклионом, немецким батальонам также не удалось. В этих условиях они решили приостановить наступление на Ираклион, сосредоточить основные силы в стороне от города. Германское командование рассчитывало перейти к решающему штурму Ираклиона тогда, когда высадившиеся десантники получат подкрепление. Основные же наступательные операции было решено начать в стратегически важном районе залива Суда.

 

Несмотря на то, что уже в первые дни ведения боевых действий немецким десантникам удалось закрепиться на острове, немецкое командование было недовольно развитием событий. Начальник генерального штаба сухопутных войск Ф. Гальдер в дневнике47 записал, что на первом этапе операции "Меркурий" было допущено множество серьезных ошибок. Гальдер полагал, что немецким десантникам следовало сосредоточить все усилия на взятии аэродрома Малеме, не отвлекая значительные силы на осаду городов Ханья, Ретимно и Ираклион. Гальдер был также недоволен тем, что перед началом операции не была произведена предварительная разведка районов высадки. Но больше всего немецкое командование было обеспокоено тем, что англичане продолжали господствовать на море севернее Крита. Генерал А. Хойзингер сообщал, что "переброска подкреплений на Крит может осуществляться только по воздуху. Маловероятно, что наши ВВС, занятые на Крите, сумеют высвободиться к установленному сроку для участия в операции "Барбаросса". Возможно, возникает необходимость перенести срок начала "Барбаросса""48.

 

Планы германского генштаба предполагали совмещение воздушно-десантных операций с ведением боевых действий на море, поэтому уже на второй день битвы начались морские сражения за остров.

 

21 мая британские разведывательные самолеты обнаружили, что по направлению к Криту движется немецко-итальянская эскадра, состоящая из двух итальянских миноносцев, двух пароходов, одной паровой яхты и десяти малых рыболовецких судов49. В море вышли три английских крейсера и четыре эсминца и разгромили немецкий десант на подходах к острову. Потери немцев и итальянцев составили более 1,5 тыс. человек. По данным Черчилля50 немцы потеряли до 4 тыс. человек, однако эти цифры, скорее всего, сильно завышены.

 

Несмотря на очевидное превосходство британского флота в Восточном Средиземноморье над вражескими военно-морскими силами, 22 мая Германия предприняла новую попытку высадить морские десанты на Крит. На этот раз германским командованием была послана эскадра, насчитывавшая 38 судов с 4 - 5 тыс. десантников. Целью эскадры было, не вступая в бой с британским флотом, незаметно подплыть к берегам Крита и высадить десант. Авиаразведка доложила адмиралу Э. Кэннинхэму о готовящемся десанте, но для того, чтобы внезапно подойти к каравану немецких судов и уничтожить его, надо было незамедлительно сообщить о местоположении вражеских кораблей контр-адмиралу А. Кингу, корабли которого в тот день патрулировали воды Крита. Но Кинг получил координаты местонахождения немецкой эскадры слишком поздно, поэтому, когда его патруль подошел к немецкому каравану, тот уже находился под прикрытием сил люфтваффе. Своевременная поддержка авиации спасла немецкую эскадру от разгрома51. Таким образом, более 4 тыс. немецких солдат смогли беспрепятственно вернуться на свои базы. Отметим, что немецкий план высадки морского десанта отличался неслыханной дерзостью, так как британское превосходство на море было на тот момент времени неоспоримым.

 

22 - 23 мая баланс сил на море начал меняться не в пользу англичан. Несмотря на то, что немцы располагали гораздо меньшим, чем британцы, флотом, этот недостаток полностью компенсировался их решительным преобладанием в авиации. Когда эскадра Кинга возвращалась с рейда после неудачной попытки разгромить немецкие транспортные корабли, ее атаковала немецкая авиация. В результате этого нападения корабли Кинга получили серьезные повреждения. С этого момента немецкое командование окончательно убедилось в том, что атаковать британский флот с воздуха гораздо эффективнее, чем ввязываться в морские сражения. 22 мая самолетам люфтваффе удалось затопить два британских крейсера из эскадры Кинга - "Глостер" и "Фиджи". 23 мая та же участь постигла эсминцы "Келли" и "Киплинг"52. За два дня англичане понесли значительные потери на море: два крейсера и три эсминца затонули, один линкор был надолго выведен из строя. В сложившейся ситуации Кэннингхэм был вынужден отвести часть флота в Александрию. Оставшиеся корабли продолжали патрулировать берега Крита, в особенности залив Суды. Отметим, что за все 11 дней Критской битвы ни один немецкий десантник не высадился на Крите с моря. Однако этот факт объясняется скорее не успехами британского флота, а тем, что Штудент фактически отказался от попыток осуществить прорыв с моря. Да это и не требовалось: уже 22 мая стало ясно, что немцы прочно закрепились в секторе Малеме, их превосходство в воздухе было абсолютным, люфтваффе имела неограниченные возможности по переброске солдат на остров. Таким образом, многочисленный британский флот не только не сыграл существенной роли в обороне Крита, но, наоборот, явился легкой мишенью для немецкой авиации.

 

После того, как немецкие десантные войска оккупировали значительную часть Крита, дальнейшее пребывание на острове греческого короля Георга II и премьер-министра Цудероса становилось все более опасным. Поэтому 22 мая королевская семья и правительство были эвакуированы из деревни Самарья, где находилась их временная резиденция, и в ночь на 23 мая корабль с греческим правительством отплыл в Александрию. По приезде в Египет Георг II обратился к греческому народу с официальным обращением, в котором еще раз призвал народ оказать упорное сопротивление фашистским захватчикам53. Отметим, что правительство эвакуировалось весьма своевременно: Штудент всерьез рассчитывал внезапным рейдом взять деревню Самарья и захватить короля в плен. После отплытия Георга II в Александрию становилось все более ясно, что британское командование ставит своей основной задачей не оборону острова, а подготовку эвакуации экспедиционных сил с Крита. А. Г. Чевтаев справедливо отмечает, что именно "23 мая наступил перелом в пользу атаковавших"54. Тем не менее следует отметить, что к вечеру 23 мая Германия еще не контролировала ни одного стратегически важного пункта на острове, за исключением аэродрома Малеме, все крупные города (Ханья, Ретимно и Ираклион) прочно удерживались англичанами, тогда как у Штудента еще не было достаточных сил для того, чтобы начать их штурм. Поэтому на протяжении следующих нескольких дней крупных военных столкновений между немецкими частями и союзниками не было: немцы перешли к тактике длительной осады, не без оснований полагая, что интенсивные бомбежки и нехватка продовольствия вынудят англичан покинуть остров.

 

23 - 26 мая основной задачей германского командования было осуществить прорыв к северному побережью Крита в районе города Ханья. Этот план предусматривал сухопутные наступательные операции в районе Галаты (западное предместье Ханьи) и Суды (порт на востоке от Ханьи). Таким образом, войска вермахта намеревались, во-первых, выйти к морю, во-вторых, разрезать силы британского экспедиционного корпуса на две части, в-третьих, блокировать Ханью. Наступление на Галату возглавил генерал Ю. Рингель, имевший в своем распоряжении целую дивизию. Ему противостояли новозеландские войска, уже понесшие значительные потери в ходе обороны аэродрома Малеме. Несмотря на явное численное превосходство немцев, 24 мая им не удалось прорваться к Галате. Поэтому 25 мая германские части начали новое наступление уже при поддержке авиации. В этот день Рингель занял основные господствующие высоты, находившиеся к югу от Галаты. А 26 мая немецкие батальоны достигли решающих успехов в окрестностях Ханьи: им удалось взять Галату и выйти к морю в районе залива Суды55. Остатки новозеландской дивизии отступали на юг, а Ханья была полностью блокирована и ее падение становилось вопросом времени.

 

26 мая считается еще одним переломным днем в обороне Крита. В этот день Фрейберг отправил телеграмму Уэйвеллу, в которой писал, что положение экспедиционных сил не оставляет никаких надежд на победу56. Фрейберг подчеркивал, что главная причина, по которой экспедиционные войска не могут противостоять немецкому наступлению, это не численное превосходство немцев в секторе Ханья, а непрерывные бомбардировки, которые причиняют значительно больше ущерба, чем прямые военные столкновения. Дальнейшее сопротивление в секторе Ханья может привести к окончательному разгрому новозеландских частей. Важно также отметить, что, выйдя к заливу Суды, немецкие подразделения перерезали коммуникации союзников между Ханьей и Ираклионом, вследствие чего переброска сил из одного сектора в другой стала невозможной. Поэтому британское командование было вынуждено принять незамедлительные меры по эвакуации союзных войск из западной части Крита.

 

Ночью 26 мая британское командование приняло решение оставить Крит. Новозеландские и английские части, базировавшиеся в районе Ханьи, начали переход через горы с тем, чтобы достичь южного побережья Крита. Черчилль писал, что англичанам удалось грамотно организовать отход союзных войск: "...26 мая ночью минный заградитель "Эбдиел" высадил два отряда "коммандос", насчитывавшие около 750 человек под командованием полковника Лейкока. Эти сравнительно свежие силы вместе с остатками новозеландской 5-й бригады и австралийских 7-го и 8-го батальонов вели ожесточенные арьергардные бои, которые позволили почти всем еще уцелевшим войскам, сражавшимся в районе Суда, Ханья, Малеме, добраться до южного побережья"57.

 

В Ретимно и Ираклионе британские и греческие войска прочно удерживали позиции, несмотря на то, что эти города были полностью окружены с суши, подвергались непрерывным бомбардировкам, а боеприпасы и продовольствие были на исходе. Положение защитников Ретимно и Ираклиона было тяжелым, но не катастрофическим, так как с моря на моторных катерах удавалось подвозить продовольствие. 26 мая, как уже было отмечено, британское командование приняло решение об эвакуации, которое распространялось не только на сектора Ханья и Малеме, но и на восточную часть острова. Однако ввиду того, что 26 мая сообщение между Ханьей и Ретимно было окончательно прервано, союзные войска, находившиеся в Ираклионе и Ретимно, не смогли своевременно получить приказ об отступлении на юг и продолжали обороняться. Когда в восточной части Крита стало известно, что англичане собираются эвакуировать союзные войска, было уже поздно: Ираклион и Ретимно находились в плотном кольце врагов. Теперь перед Уэйвеллом стояла задача эвакуации войск непосредственно через Ретимно и Ираклион, что было крайне затруднительно, так как воздушное пространство над этими городами полностью контролировалось германской авиацией.

 

Говоря о событиях 26 мая, следует обратить внимание на позицию Черчилля по вопросу об эвакуации британских сил с Крита. Линардатос пишет, что британский премьер-министр неверно оценивал ситуацию, сложившуюся на острове, и даже 26 мая всерьез полагал, что союзным войскам удастся отстоять остров58. Это говорит о том, что британский премьер-министр был весьма плохо осведомлен о расстановке сил, сложившейся на острове. Отметим, что Уэйвелл отдал приказ об отступлении и эвакуации, не проконсультировавшись по этому вопросу с Черчиллем (глава британского правительства получил телеграмму соответствующего содержания лишь утром 27 мая59). Впоследствии Черчилль признал, что данное решение Уэйвелла было единственно верным60.

 

28 мая началась эвакуация британских войск, находившихся на Крите. Первоначально планировалось, что важную роль в операции сыграет истребительная авиация (ею командовал маршал А. Теддер), которая будет прикрывать британский флот, вывозящий солдат с острова. Английские военно-воздушные силы, базировавшиеся в Египте, начали бомбардировку аэродрома Малеме, где закрепились немецкие десантники. Несмотря на то, что британское командование делало все возможное для того, чтобы создать максимально благоприятные условия для эвакуации войск, сделать это было крайне непросто, так как катастрофически не хватало истребителей, которые должны были предотвратить всякие попытки немцев атаковать британские корабли с воздуха. В качестве основного порта на южном побережье Крита, куда прибывали английские корабли, использовалась маленькая рыбацкая деревушка Сфакья с небольшой пристанью, к которой могли одновременно причалить один-два корабля. Не удивительно, что процесс эвакуации растянулся на целых пять дней. Несмотря на действия британских истребителей, Сфакья подвергалась регулярным бомбардировкам со стороны немцев. Поэтому союзнические войска, подходившие к Сфакья, вынуждены были скрываться под утесами окрестных скал, ожидая нового корабля. Вечером 28 мая в Сфакья прибыли первые четыре эсминца и взяли на борт 700 человек61, но в горах находилось еще по меньшей мере 15 тыс. человек.

 

Значительные трудности, с которыми столкнулось британское командование при эвакуации солдат с южного побережья, не шли ни в какое сравнение с проблемами, возникшими при эвакуации гарнизона, расположенного в Ираклионе. Черчилль очень подробно описывает трагические события, произошедшие 28 - 29 мая в Ираклионе62. 28 мая в Ираклион были посланы на помощь гарнизону три английских крейсера ("Орион", "Аякс" и "Дидо") и шесть эсминцев. По пути в порт они подверглись жестокой воздушной атаке, и "Аякс" был вынужден вернуться. Ираклион - порт неглубоководный, поэтому к нему смогли подойти только эсминцы. Предполагалось, что гарнизонные войска будут погружены на эсминцы и затем доставлены на "Орион" и "Дидо". Поэтому погрузка заняла много времени и только к 3 часам утра следующего дня 4 тыс. солдат были взяты на борт кораблей. Эскадра намеревалась как можно быстрее обогнуть Крит с востока и поплыть на юг, в Александрию. Но по дороге у одного из эсминцев ("Импириал") отказало рулевое управление. Контр-адмирал Г. Роулингс приказал затопить корабль, предварительно сняв с него все войска. На это ушло полтора часа. Затем эскадра Роулингса повернула на юг. Планировалось, что оставшийся путь до Александрии эсминцы и крейсеры пройдут под защитой британских истребителей. Истребители действительно вылетели из египетских баз, но, не найдя эскадру Роулингса (которая шла с полуторачасовым опозданием), повернули назад. Таким образом, британские корабли стали легкой добычей немецкой авиации. В результате одна пятая часть гарнизона, вывезенного из Ираклиона, была уничтожена, а те корабли, которым, несмотря на жестокую бомбардировку, удалось добраться до Александрии, были серьезно повреждены. Важно отметить, что в сложившихся условиях Англия дорожила каждым кораблем, поскольку очень боялась потерять контроль над Средиземноморьем и тем самым открыть немцам и итальянцам дорогу в Северную Африку. Поэтому перед Уэйвеллом стоял непростой выбор: продолжить эвакуацию (которая неизбежно влекла за собой новые потери флота) или бросить британский экспедиционный корпус на произвол судьбы. В итоге выбор был сделан в пользу армии.

 

Крайне неблагоприятной для британских и греческих войск ситуацией воспользовалась фашистская Италия, которая, действуя по договоренности с Германией, 28 мая высадила свои войска в порту Ситья на востоке Крита. Не встречая никакого сопротивления, итальянцы дошли до Иерапетры (порт на юго-западе Крита), где соединились с немецкими десантными войсками63.

 

Последние дни Критского сражения прошли для англичан без чрезвычайных происшествий, и эвакуация осуществлялась достаточно успешно. В ночь с 28 на 29 мая контрадмирал Кинг направил в Сфакья восемь судов, на которые удалось погрузить около 6 тыс. человек64. Это соединение кораблей смогло благополучно достичь Александрии, несмотря на то, что немецкие бомбардировщики предприняли несколько воздушных атак. На следующий день в Сфакья прибыли еще два эсминца и вывезли с острова свыше 1,5 тыс. человек. На одном из этих эсминцев был Фрейберг. Утром 30 мая Кинг снова вышел в море. В его распоряжении было пять кораблей, на которые предполагалось посадить оставшуюся часть британских войск, находившихся на юге Крита. Когда Кинг прибыл в Сфакья, оказалось, что там находится около 6 тыс. человек, хотя британцы рассчитывали, что их будет не более 3 тыс. На корабли удалось посадить 4 тыс. солдат, тогда как оставшиеся были оставлены на милость победителя. 31 мая эскадра Кинга успешно прибыла в Александрию. Больше попыток вывезти британские войска с острова не предпринималось. Таким образом, только в районе Сфакья 2 тыс. англичан и новозеландцев вынуждены были сдаться врагу. Всего же на Крите осталось свыше 5 тыс. солдат Британской империи65. Часть из них, не желая оказаться в плену, рассеялась по острову, находя укрытие в греческих селах и монастырях. Многие крестьяне помогали солдатам, за что с ними беспощадно расправлялись немецкие карательные отряды.

 

Говоря о последних днях Критской битвы, следует уделить особое внимание трагическим событиям, произошедшим в городе Ретимно, который оборонялся австралийскими и греческими войсками. Британское командование заявило, что не имеет никакой возможности эвакуировать гарнизон Ретимно, поэтому было решено оборонять город до конца. Безусловно, большой ошибкой со стороны Уэйвелла было то, что он не сумел заранее разработать план по эвакуации союзных войск из сектора Ретимно, вследствие чего 4 тыс. солдат были брошены на произвол судьбы. 29 мая гарнизонные войска получили информацию о приближении к городу значительных немецких сил66. Днем 30 мая немцы, несмотря на ожесточенное сопротивление австралийцев, заняли Ретимно. В тот же день сдались греческие батальоны, дислоцировавшиеся к востоку от Ретимно. Линардатос пишет, что 5-му греческому полку удалось избежать окружения, отступить к местечку Аркади и там расформироваться67. Многие из них нашли убежище в греческих селах. Отметим, что англичане достаточно успешно провели эвакуацию британских войск, тогда как почти все австралийские и греческие солдаты были оставлены на Крите и попали в плен.

 

В итоге эвакуации союзнических войск с Крита, по данным Черчилля, в Египет было благополучно доставлено 16,5 тыс. человек68. Еще 1 тыс. человек помогли впоследствии бежать отряды "коммандос" (специальные воздушно-десантные подразделения). Почти все эвакуированные были родом из Великобритании и Новой Зеландии. Абсолютное большинство греческих войск, сражавшихся в Критской битве, осталось на острове. Некоторые историки считают, что данные Черчилля несколько завышены. Так, А. М. Некрич полагает, что англичане доставили в Египет всего 12 тыс. человек69. Компромиссную цифру называет А. Г. Чевтаев, считающий, что в Египет было вывезено 15 тыс. человек70.

 

Разнятся также данные по потерям обеих воюющих сторон. Если верить Черчиллю, то британские и имперские войска потеряли в общей сложности до 15 тыс. человек71. В это число входят убитые, раненые и пленные английские, австралийские и новозеландские солдаты сухопутной армии и флота. Потери со стороны греков Черчилль не учитывал. Дж. Батлер впоследствии уточнил, что убитыми британская армия и флот потеряли всего 3,6 тыс. человек, остальные 12 тыс. - это сухопутные войска, не успевшие эвакуироваться и попавшие в плен72. Немцы и итальянцы, по данным Черчилля, также потеряли свыше 15 тыс. человек73. Таким образом, общие людские потери союзников (с учетом убитых и раненых солдат греческой армии) даже по свидетельству Черчилля были больше, чем потери вермахта. Однако большинство историков сходится во мнении, что Черчилль был склонен завышать немецкие потери. Типпельскирх писал, что при захвате острова Крит было убито 2071 человек, ранено 2594 и 1888 человек пропало без вести74. Но, несмотря на то, что немецкие потери в живой силе в сравнении с потерями британских и греческих войск были невелики, германское командование считало, что победа на Крите досталась дорогой ценой. По данным Типпельскирха, во время апрельской кампании в Югославии и Греции Германия потеряла 1206 человек убитыми, 548 - пропавшими без вести и 3901 - ранеными, т.е. вдвое меньше, чем при проведении операции "Меркурий".

 

Обе воюющие стороны понесли тяжелые потери в технике. Флот Великобритании недосчитался трех крейсеров и шести эсминцев, еще два эсминца, один линкор и авианосец получили серьезные повреждения75. Черчилль писал, что "на следующий день после эвакуации Крита адмирал Кэннингхэм имел в состоянии боевой готовности только 2 линкора, 3 крейсера и 17 эсминцев"76. В этой ситуации значительно возрос удельный вес итальянского флота в Средиземноморском бассейне, что создавало угрозу английским позициям в Северной Африке. Британское господство в Восточном Средиземноморье уже не было столь явным, как накануне Критского сражения. Зато Англия не понесла сколько-либо серьезных потерь в авиации, тогда как немцы потеряли 220 самолетов, еще 144 получили повреждения77. Черчилль вспоминал, что "7-я авиадесантная дивизия была единственной, которой располагал Геринг. Эта дивизия была уничтожена в битве за Крит. Около 5 тысяч ее самых храбрых бойцов было убито, а вся структура этой организации непоправимо сломлена. Потеря немцами первоклассных солдат лишила грозные воздушные силы и парашютные войска всякой возможности играть в ближайшее время какую-нибудь роль в событиях на Среднем Востоке"78. На первый взгляд весьма впечатляющими выглядят также потери немецкого военно-морского флота: более 60 кораблей. Однако большинство из них - это не боевые корабли, а небольшие рыболовецкие суда, которые стремились прорваться к северному побережью Крита и высадить там десант.

 

Теперь несколько слов о греческих потерях. В Критском сражении принимали участие 12 греческих батальонов общей численностью около 12 тыс. человек79. В каждом из секторов, на которые был поделен остров (Суда, Ираклион, Ретимно, Малеме), находилось от 2 до 6 батальонов. Несколько сотен греков, находившихся в Ираклионе и на юго-западе Крита, были эвакуированы англичанами в Египет. Из 3 тыс. греческих солдат, оборонявших Ретимно и прилегающие территории, ни один эвакуирован не был. Некоторым солдатам удалось рассеяться по острову, но таких было немного. Таким образом, по меньшей мере, 10 тыс. греков были либо убиты в бою, либо попали в плен. Значительны были также потери среди мирного населения острова. До сих пор не подсчитано, сколько мирных жителей погибло при бомбардировках и осаде городов Ханья, Ираклион и Ретимно. Ясно лишь то, что счет погибших шел на тысячи.

 

Участие греков в обороне Крита не ограничивалось только военными операциями, в которых участвовали греческие батальоны. В районах, оккупированных немцами, разгорелась настоящая партизанская война: всего в дни битвы на территории острова действовало около 600 партизанских отрядов, каждый из которых состоял из 3 - 80 человек (есть основания полагать, что эти данные греческой историографии несколько завышены). Народное сопротивление носило стихийный, неорганизованный характер, так как официальное греческое правительство на четвертый день битвы эвакуировалось с Крита. Партизаны уничтожили не менее тысячи немецких солдат, несмотря на то, что греческое правительство в мае 1941 г. не решилось на всеобщее вооружение народа. Немцы ответили на партизанские действия жестокими репрессиями. Предполагается, что до августа 1941 г. без суда и следствия было казнено свыше 2 тыс. критян80. Некоторые критские поселки, жители которых оказывали упорное сопротивление, были стерты с лица земли. Несмотря на это, немецкое командование всерьез опасалось, что партизанские действия на Крите возобновятся. Поэтому ОКБ Германии решило, что на Крите следует держать не менее четырех горнопехотных полков81 (данное решение было принято несмотря на возражения начальника ОКХ Гальдера). Долгое время Германии не удавалось организовать управление на острове. 10 июня 1941 г. Гальдер писал: "Неясность в порядке подчиненности остается. Помимо того, что авиация, базирующаяся на Крите, решает бесчисленное множество боевых задач, ее командование претендует также и на выполнение административных функций (командир 11-го авиакорпуса [Штудент. - Ю. К.] именует себя по собственной инициативе "губернатором")"82.

 

Победа фашистских держав в Критском сражении объясняется как стратегическими, так и тактическими просчетами британского командования. Все историки сходятся во мнении, что Великобритания изначально допустила крупный просчет, возложив оборону острова на сухопутную армию и флот, не оценив исключительно важного значения авиации в подобного рода сражениях. Именно благодаря поддержке с воздуха немцам удалось оккупировать Крит в условиях численного превосходства союзнических сил. Еще одна причина, по которой британцы не смогли должным образом организовать оборону, состоит в том, что до последнего момента не было ясно, будет ли Великобритания пытаться удержать остров. Уэйвелл настаивал на том, что оборона бессмысленна и целесообразнее отдать Крит врагу с тем, чтобы избежать лишних потерь и укрепить британские позиции в Северной Африке и на Ближнем Востоке. Черчилль же полагал, что Англия имеет хорошие шансы отстоять остров. Таким образом, в британском военном руководстве не было единого мнения по данному вопросу, вследствие чего подготовка Крита к обороне велась крайне медленно. Греческий историк А. Грациос83 в статье "Причины и последствия падения Крита" отметил, что Фрейберг не сумел даже организовать нормальной связи между отдельными районами Крита. Из-за фактического отсутствия связи между различными секторами обороны, 22 мая эскадра Кинга слишком поздно узнала о приближении немецких судов к берегам острова и не смогла их своевременно уничтожить. По той же причине защитники Ретимно не получили вовремя приказа об эвакуации. Помимо этого Фрейберг допустил ряд тактических ошибок: перед началом битвы он сконцентрировал слишком мало войск в районе Малеме, не организовал своевременного контрнаступления и т.д. Но есть еще одна, не менее важная причина поражения британских и греческих войск в сражении за Крит. Греческое правительство не решилось мобилизовать все население Крита на защиту родного острова. С греческой стороны в битве участвовало всего 12 тыс. человек, тогда как на Крите проживало 442 тыс. человек84, из которых как минимум 100 тыс. - мужское население, способное носить оружие. В случае, если бы греческое правительство заранее провело мобилизацию и раздало населению оружие, немцы столкнулись бы с гораздо более упорным сопротивлением.

 

Важным итогом Критского сражения явилась окончательная ликвидация независимой Греции, которая превратилась в марионеточное государство, полностью зависимое от Германии и ее союзников. Все греческие территории были поделены на три зоны оккупации - германскую, болгарскую и итальянскую. Болгары взяли под контроль Македонию и Фракию, германские части оккупировали Афины, Салоники, часть Эгейских островов и западную часть Крита. Остальные территории достались фашистской Италии, которая получила западную континентальную часть Греции, Ионические острова, часть островов Эгейского моря и восточный Крит. Подконтрольное державам "оси" правительство Цолакоглу с резиденцией в Афинах стало проводить прогерманскую политику. Греческий король Георг II и правительство Цудероса обосновались в Александрии.

 

Еще одним следствием Критского сражения стало ухудшение стратегических позиций Великобритании в Восточном Средиземноморье. Итальянцы и немцы получили новые военно-морские базы на Крите, за англичанами осталось по существу только два острова, которые можно было использовать в качестве военных портов - Мальта и Кипр. Следует также отметить, что в сражении за Крит британский флот понес значительные потери, что неизбежно вело к усилению итальянских позиций в Средиземноморье. Заметим также, что до поражения на Крите Англия рассматривала остров как плацдарм, который в будущем можно будет использовать для открытия фронта против Германии на Балканах. Теперь же англичане такого плацдарма лишились. Тем не менее Германия не смогла использовать все возможности, которые давал захват Крита. Типпельскирх признавал, что "успех немецких войск привел бы к еще большим результатам, если бы он был дополнен захватом острова Мальта и если бы германское командование последовало призыву судьбы сосредоточить основные усилия на борьбе с Англией"85.

 

Несмотря на то, что английские и греческие войска потерпели на Крите поражение, победа Германии была не столь убедительной, как предыдущие военные кампании. Напомним, что Балканская кампания апреля 1941 г. была временем победоносного шествия немецких войск по Европе, потери вермахта были ничтожны. На Крите же Гитлер столкнулся с упорным сопротивлением. Немецкие войска понесли столь значительные потери, что, как писал английский историк Г. Агар, "Гитлер был шокирован потерями среди парашютных войск. Его генералы не могли убедить его в необходимости новых операций по захвату островов Средиземноморского бассейна, - и это явилось благословением для британцев и мальтийцев"86.

 

Таким образом, в определенном смысле англичанам удалось превратить свое военное поражение в политическую победу. В ходе Балканской кампании и на Крите Великобритания продемонстрировала свою готовность до конца следовать союзническому долгу и, несмотря на тяжелое геополитическое положение, оказала военную помощь греческому народу. И греки оценили эту поддержку. Богатая греческая диаспора в Америке стала активно кредитовать английские военные расходы, а греки, проживавшие на оккупированных территориях, связывали надежды на освобождение от фашизма прежде всего с Великобританией.

 

Примечания

 

1. В отечественной историографии Критское сражение в 1941 г. в основном рассматривалось в общих работах по истории второй мировой войны (История второй мировой войны, т. 3. М., 1974; История дипломатии. Т. IV. Дипломатия в годы второй мировой войны. М., 1974; Мировые войны XX века, т. 4. М., 2002, и др.), а также в ряде статей и монографий (Некрич А. М. Внешняя политика Англии, 1939 - 1941 гг. М., 1963; его же. Политика Англии в греческих делах 1941 - 1945 гг. - Проблемы британской истории. М., 1972; Чевтаев А. Г. Роль критской операции в военно-политических планах Англии и Германии весной и летом 1941 г. - Уч. зап. Уральского университета, N 74. Серия история, вып. 5, 1968; его же. Политика Англии в Восточном Средиземноморье накануне нападения Германии на Советский Союз (апрель-июнь 1941). - Политика великих держав на Балканах и Ближнем Востоке в новейшее время. Свердловск, 1983; его же. Политика Великобритании в Средиземноморье в годы второй мировой войны (1939 - 1943). Свердловск, 1988; Смирнова Н. Д. Балканская политика фашистской Италии. М., 1969; ее же. Греция в итальянских планах развязывания войны на Балканах (апрель-октябрь 1940). - Studia Balcanica, т. 4. София, 1971; Софронов Г. Воздушные десанты во второй мировой войне 1939 - 1945, т. 3. М., 1974; Лукач Д. Германия и страны Юго-Восточной Европы в период подготовки и начала итальянской агрессии на Грецию в 1940 году. - Balcanica Annaire, 4. Beograd, 1975; Фогель Д. Германия и Юго-Восточная Европа. От политико-экономического влияния до открытого насилия и подавления. - Вторая мировая война. Дискуссии. Основные тенденции. Результаты исследований. М., 1997, и др.). К сожалению, большая часть указанных монографий и статей относится к 1960 - 1980-м годам, тогда как в последние полтора десятилетия работ по данной тематике в российской историографии практически не выходило.
История операции "Меркурий" 20 - 31 мая 1941 г. лучше всего изучена в греческой историографии: Παπακονσταντινου Θ. Φ. Η μαχη της ΕΛΛαδος. 1940 - 1941. Αθηναι, 1966; Λιναρδατος Σ. Ο ποΛεμος 1940 - 41 και η μαχη τηs Κρητης, μερος Ββ. Αθηνα, 1977; Papastratis P. British Policy towards Greece during the Second World War, 1941 - 1944. Cambridge, 1984. Наибольшее внимание сражению за Крит уделено в работах С. Линардатоса. Эта тема рассматривается также в труде "История национального сопротивления в Греции" (М., 1977), написанном коллективом авторов-коммунистов, и в книге Г. Д. Кирьякидиса "Греция во второй мировой войне" (М., 1967).
В Великобритании и США особенно много внимания данному вопросу было уделено в 1950 - 1970-е годы: Батлер Дж. Большая стратегия, сент. 1939 - июнь 1941. М., 1959; Agar H. The Darkest Year. Britain Alone: June 1940 - June 1941. New York, 1973; Barker E. Policy in South-East Europe in the Second World War. New York, 1976; Koliopoulos J. S. Greece and the British Connection 1935 - 1941. Oxford, 1977; idem. Metaxas and Greek Foreign Relations, 1936 - 1941. - Aspects of Greece 1936 - 1940. The Metaxas Dictatorship. Athens, 1993; Лиддел Гарт Б. Вторая мировая война. М., 2003. Непосредственно Критскому сражению посвящена работа С. Пака "Битва за Крит" в книге "Битва за Средиземное море: взгляд победителей" (М., 2001).
В начале 1990-х годов в английской и греческой историографиях прослеживается тенденция к более детальному изучению проблем, связанных с участием Греции во второй мировой войне, см., в частности: Γκρατσιος Α. Τα αιτια και οι συνεπειες απο την πτωση της Κρητης. - Greece and the War in the Balkans (1940 - 41). Thessalonike, 1992.
В немецкой историографии наибольший интерес представляет книга К. Типпельскирха "История второй мировой войны" (СПб., 1994), в которой рассматривается и операция "Меркурий".
При написании настоящего очерка помимо уже известных источников (официальная дипломатическая документация, воспоминания У. Черчилля, "Военный дневник" Ф. Гальдера и др.), были использованы ранее не изученные материалы Российского государственного военного архива (РГВА). Данный архив включает 857 фондов трофейных немецких документов - прежде всего фонды высших государственных органов нацистской Германии, документы местных органов управления Германии и Австрии, документы других европейских государств, захваченных Германией в годы второй мировой войны, документы европейских неправительственных учреждений, материалы иностранного происхождения из личных архивов. Все указанные документы были вывезены из Германии Советским Союзом в 1945 г. В фонде N 1378 РГВА хранится документация штаба британских экспедиционных войск на Крите. В этом фонде содержатся, в частности, сведения о британских, австралийских и новозеландских частях на Крите, о работах по подготовке острова к обороне, соотношении сил воюющих сторон на момент начала битвы за Крит.
2. Γεωργιος Β. βασιΛευς των εΛΛηνων προς Γεωργιο ΣΤ’, βασιΛεα τηs ΑγγΛιας. Αθηνα, 10 Νοεμβριου 1940. - 1940 - 41. ΕΛΛηνικα διπΛοματικα εγγραφα. Αθηνα, 1980, p. 19.
3. Μεταξας, προθυπουργος και υπουργος των εξωτερικων. Αθηνα, 17 Νοεμβριου 1940. - Ibid., p. 26.
4. Koliopoulos J.S. Greece and the British Connection ..., p. 182.
5. Λιναρδατος Σ. Op. cit., p. 439.
6. Report by Lt. Col. P. A. Clauson on Souda Bay Area. 16 Dec. 40. - РГВ А, ф. 1378, оп. 1, д. 97, л. 57 - 62.
7. Report by Lt. Col. R.E. C.R.E. Creforce. 7 Jan.'41. - Там же, л. 43.
8. Там же, л. 45.
9. Report by Lt. Col. R.E. C.R.E. British Forces in Crete. 13 Jan.'41. - Там же, л. 30 - 38.
10. Report by Lt. Col. R.E. C.R.E. British Forces in Crete. 4 Feb.'41. - Там же, л. 25 - 29.
11. Lt. Col. R.E. C.R.E. British Forces in Crete. 20 Feb.'41. - Там же, л. 21 - 24.
12. Там же, л. 24.
13. Report by Major General H.B.W. Hughes, D.S.O., O.B.E. Engineer in Chief. Middle East Forces. March 1941. - Там же, л. 18 - 20.
14. Черчилль У. Вторая мировая война, в 6 т., т. 2. М., 1997, с. 141.
15. Report by Lt. Col. R.E. C.R.E. British Forces in Crete. 21 Mar.'41. - РГВА, ф. 1378, оп. 1, д. 97, л. 8 - 14.
16. Черчилль У. Указ. соч., с. 141.
17. Директива N 20 о проведении военной операции против Греции под кодовым названием "Марица" была утверждена еще 13 декабря 1940 г.
18. Papagos A. The Battle of Greece 1940 - 1941. Athens, 1949, p. 383.
19. Papastratis P. Op. cit., p. 2.
20. Γεωργιος Β. ΒασιΛευς των ΕΛΛηνων. ΔιαΛΛεΛμα. Αθηνα, 23' ΑπριΛιου 1941. - 1940 - 41. ΕΛΛηνικα διπΛοματικα εγγραφα, р. 223.
21. Πρακτικα Ευσκεψεως. Λαμια, 16' ΑπριΛιου 1941. - 1941 - 41. ΕΛΛηνικα διπΛοματικα εΛΛραφα, p. 211 - 213.
22. Λιναρδατος Σ. Op. cit., p. 441.
23. Черчилль У. Указ. соч., с. 130.
24. Papastratis P. Op. cit., p. 2.
25. Ibid., p. 2 - 3.
26. История национального сопротивления в Греции 1940 - 1945, с. 60.
27. ΟΛοι στον αγωνα για την αμυνα της Κρητης. - Κομμουνιστιкο κομμα της ΕΛΛαδας. Επισημα κειμενα. Τομας πεμτος, 1940 - 1945, Αθηνα, 1974, р. 54.
28. Черчилль У. Указ. соч., с. 142.
29. Там же, с. 143.
30. Там же, с. 145.
31. РГВА, ф. 1378, оп. 1, д. 1021, л. 10 - 11.
32. Там же, л. 17, 25, 27.
33. Там же, л. 10.
34. Subject: Parachute troops. Force H.Q. 8 May.'41. - Там же, д. 1020, л. 3.
35. Creforce operation instruction N 15. - Там же.
36. Черчилль У. Указ. соч., с. 145.
37. Rawski T. Wojna na Balkanach. 1941. Agresja hitlerowska na Jugoslawie i Grecje. Warszawa, 1981, с. 398.
38. Черчилль У. Указ. соч., с. 144.
39. Чевтаев А. Г. Политика Англии в Восточном Средиземноморье..., с. 145.
40. Черчилль У. Указ. соч., с. 145 - 146.
41. Типпельскирх К. Указ. соч., с. 153.
42. Λιναρδατος Σ. Op. cit., p. 471.
43. Haigh R. H., Morris P. S., Peters A. R. The Years of Triumph? German Diplomatic and Military Policy 1933 - 1941. New Jersey, 1986, p. 277.
44. Черчилль У. Указ соч., с. 147.
45. Λιναρδατος Σ. Op. cit., p. 486.
46. Ibid., p. 490.
47. Гальдер Ф. Военный дневник 1940 - 1941. М., 2003, с. 674.
48. Там же, с. 665.
49. История Второй мировой войны 1939 - 1945, в 12-и т., т. 3. М., 1974, с. 269.
50. Черчилль У. Указ. соч., с. 149.
51. Белли В., Пензин К. Боевые действия в Атлантике и на Средиземном море 1939 - 1945 гг. М., 1967, с. 189.
52. Черчилль У. Указ. соч., с. 151.
53. Λιναρδατος Σ. Op. cit., p. 518.
54. Чевтаев А. Г. Политика Англии в Восточном Средиземноморье..., с. 134 - 150.
55. Черчилль У. Указ. соч., с. 152.
56. Λιναρδατος Σ. Op. cit., p. 534.
57. Черчилль У. Указ. соч., с. 152.
58. Λιναρδατος Σ. Op. cit., p. 535, 537.
59. Ibid., p. 536.
60. Черчилль У. Указ. соч., с. 153.
61. Там же, с. 153.
62. Там же, с. 153 - 154.
63. Λιναρδατος Σ. Op. cit., p. 545.
64. Черчилль У. Указ. соч., с. 154 - 155.
65. Там же, с. 155.
66. Λιναρδατος Σ. Op. cit., p. 545.
67. Ibid., p. 548.
68. Черчилль У. Указ. соч., с. 155.
69. Некрич А. М. Внешняя политика Англии..., с. 443.
70. Чевтаев А. Г. Политика Англии в Восточном Средиземноморье..., с. 146.
71. Черчилль У. Указ. соч., с. 155.
72. Батлер Дж. Указ. соч., с. 473.
73. Черчилль У. Указ. соч., с. 156.
74. Типпельскирх К. Указ. соч., с. 156.
75. Батлер Дж. Указ. соч., с. 472^73.
76. Черчилль У. Указ. соч., с. 156 - 157.
77. Некрич А. М. Внешняя политика Англии..., с. 443.
78. Черчилль У. Указ. соч., с. 156.
79. История национального сопротивления в Греции 1940 - 1945, с. 60 - 61.
80. Там же, с. 66.
81. Гальдер Ф. Указ. соч., с. 699.
82. Там же, с. 698.
83. Γκρατσιος Α. Τα αιτια και οι συνεπειες απο την πτωση τηs Κρητης. - Η ΕΛΛαδα και ο ποΛεμος στα ΒαΛκανια (1940 - 1941). - Greece and the War in the Balkans (1940 - 1941). Thessaloniki, 1992, p. 42.
84. РГВА, ф. 1458, on. 26, д. 58, л. 4.
85. Типпельскирх К. Указ. соч., с. 156.
86. Agar H. Op. cit., p. 186.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Игнатьев А. Б. А. М. Горчаков - министр иностранных дел (1856-1882 гг.)
      Автор: Saygo
      Игнатьев А. Б. А. М. Горчаков - министр иностранных дел (1856-1882 гг.) // Отечественная история. - 2000. - № 2. - С. 3-15.
      На дипломатическом небосклоне второй половины XIX в. звезда Александра Михайловича Горчакова не уступала по яркости ни одному из выдающихся современников, будь то Наполеон III, Б. Дизраэли или сам О. Бисмарк. Общеизвестна его роль в упрочении позиций России в мире, подорванных крымским поражением. Но малоосвещенными остаются попытки Горчакова восстановить на новой основе стабильность международных отношений в целом. Между тем одно было тесно связано с другим.
      Дореволюционная отечественная литература о Горчакове-министре характеризовала его прежде всего как добросовестного исполнителя воли Александра II1, что естественно принижало роль дипломата. В советской историографии подход к Горчакову менялся в зависимости от идеологических установок в оценке внешней политики России. То его представляли как одного "из наиболее видных руководителей агрессивной внешней политики царизма во 2-й пол. 19 в."2, то, напротив, характеризовали с патриотических позиций как защитника страны, униженной Парижским миром (биографические книги С. К. Бушуева и С. Н. Семанова3). Последняя линия продолжена и в новейшей биографической работе Г. Л. Кессельбреннера "Светлейший князь" (М., 1998).
      В некоторых работах (не посвященных специально Горчакову) давался критический анализ тех или иных сторон его внешнеполитической деятельности. Чаще всего его обвиняли, не без некоторых оснований, в ошибочной линии в германском вопросе и даже в вольной или невольной "германофильской политике", противоречившей интересам России4. Горчакову-министру действительно приходилось считаться с пропрусскими симпатиями Александра II и его придворного окружения. Но все же, как увидим далее, нет оснований утверждать, что он пошел на сближение с Пруссией, а потом Германией вопреки собственным воззрениям, из-за недостатка гражданского мужества.
      Были и другие критические стрелы в адрес Горчакова, мало убедительные, с моей точки зрения. Так, довольно странно обвинять этого весьма умеренного либерала в отсутствии симпатий к революционно-демократическому по духу гарибальдийскому движению. А с Кавуром он сумел найти общий язык. В румынском вопросе дипломатия России - единственной из государств, подписавших Парижский трактат, - выступила, хотя бы формально, против нарушения этого договора объединением Молдавского и Валашского княжеств. Отказ России от присоединения к франко-английским интригам, направленным против американского правительства, в период борьбы Севера и Юга вообще не может рассматриваться как ошибочный5.
      С научной точки зрения наиболее интересны исследования о внешней политике России второй половины XIX в., в которых роль Горчакова раскрывается в связи с теми или иными крупными событиями в международных отношениях. Здесь нужно отметить две работы Л. И. Нарочницкой, книги В. Г. Ревуненкова, Н. С. Киняпиной, О. В. Серовой и, конечно же, коллективный труд "История внешней политики России. Вторая половина XIX в." под ред. В. М. Хевролиной6.
      200-летие со дня рождения А. М. Горчакова выявило значительный интерес к нему как современного российского общества, так и властных структур, более всего объясняемый, по-видимому, известным сходством положения страны после Крымской войны и теперешней ситуацией в России. Юбилейный сборник "Канцлер A. M. Горчаков. 200 лет со дня рождения" (М., 1998) заметно расширил спектр наших представлений о выдающемся русском дипломате, в том числе и о его взглядах на международный правопорядок. И все же роль Горчакова как архитектора новой, складывавшейся после Крымской войны системы связей, несомненно, требует более пристального внимания, тем более что в западной литературе с ее преобладающей антироссийской направленностью она нередко принижается7.
      A. M. Горчаков возглавил Министерство иностранных дел, имея за плечами почти 40-летний опыт дипломатической работы, в том числе на весьма ответственных постах представителя России при Германском союзе и при австрийском дворе. Он обладал отличной профессиональной подготовкой, которую неустанно углублял, изучая историю русской внешней политики и международных отношений. Ему приходилось контактировать с многими выдающимися дипломатами своего времени, у которых было чему поучиться.
      Все это позволило Горчакову-министру подняться на вершину "тогдашней европейской внешнеполитической мысли", "существенно обогатить и развить ее"8. Рациональный прагматизм Горчакова исключал как нигилистическое отрицание прошлого международного опыта, так и его абсолютизирование. Министр считал полезным использовать плюсы ушедшей Венской системы, но вместе с тем сознавал их недостаточность в изменившихся условиях и необходимость новых подходов.
      Основой основ политики России Горчаков считал осуществление внутренних преобразований, призванных устранить корни пороков в системе управления страной, выявившихся в ходе Крымской войны, и сблизить Россию с остальной Европой. Он имел в виду широкий спектр реформ, направленных на развитие сельского хозяйства и промышленности, торговли и банковского дела, образования и путей сообщения9. Это, в свою очередь, требовало сплотить русское общество и оградить Россию от внешнеполитических осложнений, которые могли бы отвлечь ее силы от решения внутренних проблем. Одновременно в Европе надлежало предотвратить такие изменения границ, равновесия сил и влияния, которые нанесли бы большой ущерб интересам и положению нашей страны.
      Но обстановка отнюдь не благоприятствовала осуществлению этих задач. Русское общество было деморализовано поражением, казалось, непобедимой империи. Крымская система обрекала униженную Россию на изоляцию. Международный баланс сил оказался нарушенным. Союз европейских держав фактически перестал существовать, и все это грозило новыми осложнениями. В такой ситуации Горчаков (что вообще характерно для его деятельности) предпринимает усилия сразу в нескольких направлениях: пытается найти понимание у общественности, расширяет круг политических и экономических связей России, борется за восстановление европейского порядка на правовых основах и ищет пути к новому равновесию, основанному не только на балансе сил.



      Берлинский конгресс
      * * *
      После крымского поражения в русском обществе преобладали, с одной стороны, "чувство стыда и злобы, обиды, чувство побежденного народа, до сих пор привыкшего только побеждать"10, а с другой - апатия, неверие в будущее, признание превосходства политики западных держав. На такой почве легко могли произрасти идеи реваншизма или космополитического капитулянтства.
      Горчаков не пошел ни по одному из этих крайних путей, а предложил в своем программном "московском" циркуляре иной рецепт: "Восстановить в Европе нормальный порядок международных отношений", основанный "на уважении прав и независимости правительств", и для этого укрепить силы и влияние России ("Россия сосредоточивается")11.
      В то же время он решительно отрицал какое-либо превосходство политики западных держав над русской. Горчаков напоминал, что Россия в союзе с некоторыми другими государствами отстаивала принципы, обеспечивавшие Европе сохранение мира на протяжении более четверти века. Она поднимала свой голос всякий раз, когда считала необходимым стать на защиту справедливости. Но это было ложно истолковано западными державами как стремление к всеобщему господству. Против России была поднята искусственная шумиха. Утверждали, будто ее действия не согласуются ни с правом, ни со справедливостью. А какой оказалась политика самих обвинителей России? Греция оккупирована иностранной державой вопреки воле ее монарха и желанию нации. На неаполитанского короля оказывают давление, вмешиваясь во внутренние дела его страны. А ведь такое давление - "это неприкрытое провозглашение права сильного над слабым".
      Обращаясь к будущему, Горчаков прокламировал, что русский император "хочет жить в полном согласии со всеми правительствами", так как решил посвятить свои заботы внутренним вопросам - благосостоянию своих подданных и развитию ресурсов страны. Но Россия не отгораживается и от международных дел. Она будет поднимать свой голос всякий раз, когда он сможет оказаться полезным правому делу или когда того настоятельно потребуют интересы и достоинство страны. Стремясь ободрить впавших в уныние, Горчаков утверждал, что поражение России в минувшей войне не было окончательным и что место страны среди других европейских государств отведено ей самим Провидением и не может быть оспорено12. Горчаков продолжит эту линию правового и морального обоснования русской политики на протяжении всей своей дальнейшей деятельности - во время польского восстания 1863 г., при отмене "нейтрализации" Черного моря в 1870-1871 гг., в период ближневосточного кризиса 70-х гг.
      Для расширения контактов с обществом была использована периодическая печать (Journal de S-t Petersbourg). Стал издаваться "Дипломатический ежегодник", где наряду с ведомственной информацией печатались материалы по истории международных отношений и русской внешней политики, публиковались важнейшие дипломатические материалы. В частности, с 1874 г. началось издание знаменитой многотомной публикации Ф. Ф. Мартенса "Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россиею с иностранными державами". Популярности русской внешней политики должны были служить меры по совершенствованию организации ведомства иностранных дел. В 1859 г. для желающих поступить на службу в МИД ввели строгие вступительные экзамены. В министерство принимали преимущественно русских. В новых зарубежных дипломатических назначениях замелькали русские фамилии: П. Д. Киселев, М. И. Хрептович, В. П. Балабин, А. П. Бутенев, Н. П. Игнатьев. Возрос удельный вес русских в консульствах и консульских агентствах, сеть которых была расширена, особенно на Ближнем Востоке. В некоторых европейских столицах были построены или приобретены новые внушительные здания для русских посольств. В 1868 г. вступила в действие разработанная Горчаковым новая структура МИДа, более соответствовавшая задачам того времени. Она просуществовала до начала XX в.
      Разумеется, перелом в общественных настроениях России был достигнут далеко не сразу. Понадобились осязаемые доказательства успехов горчаковской политики как в Европе, так и на Дальнем Востоке, и в Средней Азии. Пиком его славы стала отмена в 1870 г. "нейтрализации" Черного моря, угрожавшей безопасности страны.
      * * *
      Горчаков, как и его предшественники на министерском посту, оставался европоцентристом. Вместе с тем сфера активных международных связей России при нем заметно расширилась. Это объясняется рядом причин - стремлением ослабить изоляцию и поднять престиж российского правительства, поисками новых рынков и источников сырья для перестраивавшейся на капиталистических началах промышленности, желанием не отстать от других великих держав в борьбе за раздел мира.
      Отношения с Японией при Горчакове сначала базировались на заключенном еще в 1855 г. Симодском трактате. Министр полагал, что этим документом для политической и торговой деятельности России "открыто новое поприще, на котором дальнейшие успехи несомненны при благоразумии и постоянстве". В инструкции русскому консулу в Хакодате И. А. Гошкевичу он подчеркивал: "Мы желаем единственно упрочения и распространения нашей торговли с Японией. Всякие другие виды, всякая мысль о вмешательстве во внутренние дела чужды нашей политике"13. Договор 1858 г. в Иедо, подтвердив основные положения Симодского трактата, расширил возможности для взаимной торговли и разрешил вопрос об обмене постоянными дипломатическими миссиями. На значительно более долгий срок растянулось территориальное разграничение. Многоэтапные дипломатические переговоры завершились только в 1875 г. компромиссным соглашением об обмене Курильских островов на о. Сахалин, находившийся до того в совместном владении.
      Подход Горчакова к отношениям с Китаем был сформулирован в инструкции посланному туда с особой миссией генерал-адъютанту Е. В. Путятину. Министр ясно сознавал различие интересов России и западных держав в Поднебесной империи, а потому очень осторожно относился к возможности совместных действий с Францией и Англией. Он допускал определенное взаимодействие с ними лишь как крайнюю меру, причем Россия могла использовать только свое нравственное влияние, но ни в коем случае не оказывать западным странам материальной поддержки. Горчаков ставил перед русской дипломатией в Китае две задачи: во-первых, отстоять права России на реку Амур, добиться проведения границы по течению этой реки и утверждения фактического обладания Россией устьем Амура; во-вторых, предусмотреть меры по дальнейшему развитию русско-китайской сухопутной и морской торговли и добиться обмена постоянными дипломатическими миссиями. При этом министр проявил готовность ради удовлетворения указанных целей пойти на ответные уступки Китаю материального и иного характера (помощь в обучении войск и защите Маньчжурии и др.)14. Указания Горчакова были успешно реализованы в русско-китайских договорах 1858-1860 гг., заключенных Е. В. Путятиным и Н. П. Игнатьевым.
      Важное значение Горчаков придавал укреплению отношений с САСШ - единственной великой державой, занявшей в годы Крымской войны позицию благожелательного по отношению к России нейтралитета15. В депеше русскому посланнику в Вашингтоне Э. А. Стеклю он писал, что рассматривает Североамериканский Союз как существенный элемент мирового политического равновесия. По мнению министра, Россия и Соединенные Штаты уже в силу географического положения "как бы призваны к естественной солидарности интересов и симпатий, чему они уже давали взаимные доказательства"16.
      Осуждая гражданскую войну Севера и Юга, Горчаков считал необходимым "предохранить от какого бы то ни было урона наши добрые отношения с правительством Соединенных Штатов"17. Россия была заинтересована в сохранении единой и сильной североамериканской республики, которая могла бы служить определенным противовесом западноевропейским державам. Поэтому он отказался поддержать Англию и Францию, готовивших вмешательство на стороне рабовладельческого Юга. В сентябре - октябре 1963 г. две небольшие русские эскадры прибыли в Нью-Йорк и Сан-Франциско. Хотя главной целью этого похода было создание угрозы морским коммуникациям западноевропейских держав на случай их войны против России, появление русских кораблей было встречено как дружественная демонстрация в отношении правительства А. Линкольна, что способствовало упрочению международных позиций Вашингтона и улучшению русско-американских отношений. На дальнейшее развитие связей двух государств положительное влияние оказала продажа Аляски в 1867 г. Это позволило сгладить некоторые противоречия между ними, особенно по проблемам рыболовства в северной части Тихого океана. В отчете МИД за 1870 г. Горчаков дал весьма трезвую оценку отношениям с заокеанской республикой. Он писал, что симпатии Соединенных Штатов к России реальны, хотя несколько афишированы и ограничены неуклонным соблюдением собственных интересов. Но и такая позиция, считал министр, оказывает очень выгодное для России давление на английскую политику18.
      Расширение горизонтов русской внешней политики при Горчакове не в последнюю очередь коснулось Латинской Америки. Отказавшись от устаревшего принципа легитимизма, Россия устранила препятствия к установлению нормальных отношений со странами Западного полушария. В 1857-1880 гг. последовало признание Венесуэлы, Уругвая, Коста-Рики, Перу, Гондураса и Гватемалы. Горчаков подчеркивал важность новых связей прежде всего с точки зрения развития русской внешней торговли19.
      Наконец, именно при Горчакове в основном совершилось присоединение к России Средней Азии. Оно стимулировалось различными мотивами: стремлением воздействовать на Англию и ограничить ее экспансию в регионе, экономическими интересами русской промышленности и торговли, желанием стабилизировать положение на среднеазиатской границе, покончить с набегами и феодальными распрями. Сознавая важность этих задач, министр считал необходимым решать их постепенно и осторожно. Началось с посылки дипломатических миссий Н. П. Игнатьева, Н. В. Ханыкова, Ч. Валиханова, носивших разведывательный характер. На правительственных совещаниях по среднеазиатским делам 1859-1861 гг. Горчаков еще выступал против наступательных действий, аргументируя необходимостью общего смягчения международной обстановки. Только в феврале 1863 г. министр согласился с мнением Особого комитета о желательности прибегнуть к военным мерам с целью соединения Оренбургской и Сибирской укрепленных линий. При этом он подчеркивал, что нужно действовать "с крайней осторожностью, избегать излишней огласки, могущей возбудить в Европе толки, неблагоприятные для общей нашей политики"20.
      Летом и осенью 1864 г. задача соединения Оренбургской и Сибирской линий была решена, а в ноябре того же года Александр II утвердил совместный доклад МИД и Военного министерства, в котором говорилось: "Дальнейшее распространение наших владений в Средней Азии не согласно с интересами России и ведет только к ослаблению и раздроблению ее сил. Нам необходимо установить на вновь приобретенном пространстве земли прочную, неподвижную границу и придать оной значение настоящего государственного рубежа"21. Это заключение вполне соответствовало подходу Горчакова.
      Но экспансия России в Средней Азии не остановилась на достигнутом. Антирусская политика Англии в период польского восстания 1863 г. усилила позиции военного министра Д. А. Милютина, Н. П. Игнатьева и их сторонников в правительстве, видевших в активных действиях в среднеазиатском регионе средство воздействия на Лондон. Окончание Кавказской войны высвободило силы. Наконец, продолжению активной политики способствовала борьба между самими государствами Средней Азии. Действия местных русских военных властей также подчас выходили из-под контроля центра. В результате во второй половине 60-70-х гг. военные и дипломатические акции России в Средней Азии продолжались и привели к тому, что значительная часть ее территории была или присоединена к русским владениям, или попала в зависимость от Петербурга. В таких условиях Горчаков предпринял шаг, призванный смягчить противоречия с Англией. В конце 1872 - начале 1873 г. между двумя странами состоялись переговоры. Оба правительства признали своей задачей установление в странах среднеазиатского региона прочного мира под их гарантией. С этой целью они договорились "оставить между их обоюдными владениями известную промежуточную зону, которая предохраняла бы их от непосредственного соприкосновения"22. Речь шла прежде всего об Афганистане. Дальнейшие события внесли новые коррективы в расстановку сил в Средней Азии. Летом 1873 г. был установлен протекторат России над Хивой, а в 1875-1876 гг. Россия присоединила Кокандское ханство. Горчаков не одобрял этих шагов, которые вели к новому обострению ситуации. Характерно, что решение о присоединении Коканда было принято царем по докладу Милютина в обход Горчакова, поставленного перед фактом23.
      * * *
      Вернемся к главному для России европейскому внешнеполитическому театру. Что понимал Горчаков под восстановлением нормального порядка международных отношений в Европе? Речь не могла, разумеется, идти о реставрации отжившей Венской системы, так как этого не хотели ни победители, ни побежденные. Но некоторые оправдавшие себя ее элементы русский министр стремился сохранить и развить. Прежде всего имеется в виду стабильность европейских границ. Еще в 1853 г. Горчаков, тогда посланник при Германском союзном сейме и Вюртембергском дворе, в беседе с принцем Жеромом Наполеоном в ответ на зондаж последним возможности благожелательного отношения России к экспансионистским планам Франции в Европе твердо заявил: "Никаких территориальных перемен в Европе, Ваше Высочество; для нас карта Европы уже установлена. Она утверждена потоками крови"24.
      Крымская война выявила стремление западных держав если не к расчленению России, то во всяком случае к оттеснению ее на восток и лишению важных стратегических позиций на Балтике, в Центральной Европе (Польша), на балканском направлении и на Кавказе. В результате Парижского мирного конгресса эти замыслы были реализованы лишь в небольшой мере. Но окончание войны не остановило антирусские устремления Лондона, Парижа и Вены. Англия исподволь поддерживала борьбу горских народов под руководством Шамиля, делая ставку на затягивание Кавказской войны, чтобы истощить военные и экономические ресурсы России и склонить ее к уступчивости. В 1863 г. западные державы воспользовались восстанием в Польше, конечной целью которого было восстановление Королевства Польского из российских земель, для дипломатической интервенции. Горчаков выступил сторонником быстрого силового решения северокавказской проблемы, не оставившего противникам России надежд на вмешательство25. В 1863 г. он сумел дипломатическими маневрами затруднить и оттянуть вмешательство западных держав, а когда наступил благоприятный момент - и вовсе отклонить дальнейшие переговоры с ними по польскому вопросу26. Министр способствовал, таким образом, сохранению целостности территории России, хотя болезненный польский вопрос остался неразрешенным.
      В соответствии с традициями русской дипломатии Горчаков выступал за твердое соблюдение принципов международного права, основой которого он считал уважение к трактатам27. Показательна в этом смысле позиция России в отношении статуса Валахского и Молдавского княжеств. Парижский трактат подтвердил, как известно, их автономные права под верховной властью Порты, заменив прежний русский протекторат равным "ручательством" всех держав, подписавших мир. Движение демократических слоев общества Дунайских княжеств за их объединение побудило европейские державы, включая Россию, допустить там некоторые перемены. Международная конвенция 1858 г. провозгласила создание Соединенных княжеств, хотя реальная власть сохранялась в руках князя и правительства каждого из них. Их борьба за объединение на этом не прекратилась, на господарский престол и в Молдове, и в Валахии был избран А. Й. Куза, а вслед за этим возникло единое государство Румыния. Россия была единственной державой, протестовавшей против такого развития событий. Русская дипломатия в принципе сочувствовала объединению, но считала, что оно должно было бы явиться следствием общего соглашения между державами и Портой, основанного на началах, которые могли бы быть применены ко всему христианскому населению Турции. Исключение же, по мнению Горчакова, нарушало одну из существенных частей Парижского трактата и подрывало уважение к совместным постановлениям держав28.
      Еще одним правовым аспектом взглядов Горчакова служило признание принципа равенства и независимости правительств (правителей) и невмешательства в их внутренние дела. Министр ясно и довольно обстоятельно изложил его в уже упоминавшемся "московском" циркуляре. Он писал: "Сегодня менее чем когда-либо позволительно забывать, что правители равны между собой и что не обширность территории, а священность прав каждого из них обусловливает те отношения, которые могут между ними существовать". И в том же документе: "Мы могли бы понять, если бы в качестве дружеского предупреждения одно правительство давало советы другому, исходя из благих побуждений, даже если советы эти имели бы характер нравоучений. Однако мы считаем, что это является крайней чертой, на которой они должны остановиться"29.
      Наконец, Горчаков выступал сторонником широкого единения, концерта великих европейских держав, не направленного против одной из них, а призванного содействовать решению вопросов, затрагивающих их общие интересы, прежде всего Восточного. В записке-отчете Горчакова о внешней политике России с 1856 по 1862 г. подчеркивалось: "Мы призвали правительства прийти к соглашению и предпринять совместные дипломатические действия в целях примирения, успокоения и гуманности"30. В ходе восточного кризиса второй половины 70-х гг. он утверждал: "До тех пор, пока Европа не объединится на основе умеренной программы, но с положительными гарантиями при энергичном нажиме, - от турок не удастся ничего добиться"31.
      Горчаков не скрывал ни особой заинтересованности России в урегулировании Восточного вопроса, ни ее специальной миссии на Балканах. По его мнению, только Россия "в силу своих бескорыстных национальных интересов может послужить связующим звеном между этими столь разными (балканскими. - А. И.) народами, либо чтобы обеспечить обретение ими права на политическую жизнь, либо для того, чтобы помочь им сохранить ее. Без этого они впадут в разброд и анархию, которые приведут их под господство турок, либо под эксплуатацию Западом"32. Вместе с тем он считал, что "этот жизненно важный для России вопрос не противоречит ни одному из интересов Европы, которая со своей стороны страдает от шаткого положения на Востоке"33.
      * * *
      Поддерживая идею европейского концерта в вопросах, представлявших общий интерес, Горчаков вместе с тем следовал рациональной и прагматичной политике баланса сил. При этом он стремился дополнить старую схему новым существенным элементом - балансом интересов. Крымская война и ее последствия резко нарушили равновесие сил в Европе. Россия - его важнейший компонент - была ослаблена и унижена "нейтрализацией" Черного моря, демилитаризацией Аландских островов, потерей южной Бессарабии. Она оказалась в изоляции перед блоком западных держав. Нарушение баланса сил не замедлило сказаться не только на положении ее самой, но и на состоянии европейских отношений в целом. Войны на континенте следовали одна за другой: 1859 г. - война Австрии против Сардинии и Франции против Австрии,1864 г. - Пруссии и Австрии против Дании, 1966 г. - австро-прусская война с участием Италии, 1870-1871 гг. - франко-прусская война. Задача сохранявшей нейтралитет России состояла в том, чтобы избежать новых неблагоприятных для нее изменений, а по возможности добиться пересмотра наиболее тяжелых статей Парижского трактата. Но для этого нужно было прорвать изоляцию и найти опору у одной из держав-победительниц.
      Старый союз с Австрией и Пруссией, покоившийся на консервативно-монархических началах, не выдержал испытаний Крымской войны. Пруссия в то время еще не могла служить достаточной опорой, хотя пропрусские симпатии Александра II и его двора до некоторой степени сковывали свободу действий Горчакова. В сложившейся обстановке он избрал курс на сближение с Францией, к которому располагали русско-французские контакты в ходе парижских мирных переговоров. Это было не простым решением, если учесть, что речь шла о недавнем противнике, но Горчаков считал, что политика не может строиться на чувствах, и злопамятность была бы плохим советчиком. Гораздо важнее было то, что геостратегическое положение двух держав, находящихся на противоположных концах Европы, и новая европейская ситуация делали их сближение "естественным". Достигаемый путем сближения баланс сил дополнялся, таким образом, балансом интересов. В самом деле, Англия, опасавшаяся европейской гегемонии Франции и традиционно враждебная России, являлась для них общим противником. Обе державы были заинтересованы в сохранении раздробленности Германии и недопущении одностороннего преобладания там Австрии или Пруссии. Выявились и определенные возможности взаимодействия на Балканах.
      В то же время между Парижем и Петербургом существовали серьезные расхождения, способные торпедировать их партнерство, что в конечном счете и случилось. Наполеон III стремился к военной перекройке карты Европы, к утверждению Франции не только в северной Италии, но и на левом берегу Рейна, а в перспективе - к ее безусловной гегемонии на континенте. В задуманных им войнах России отводилась роль вспомогательного союзника, оттягивавшего на себя силы противников Франции. Но русское правительство не собиралось отказываться от мирной политики сосредоточения сил, тем более в угоду не отвечавшей его интересам французской гегемонии. Горчаков, со своей стороны, надеялся использовать союз с Францией для пересмотра Парижского трактата, причем Россия могла бы посодействовать партнеру в аннулировании антибонапартовских статей Венского урегулирования. Но стремления Петербурга не отвечали расчетам Наполеона III, желавшего держать Россию под контролем с помощью договоров Крымской системы. Наконец, камнем преткновения в отношениях двух держав с самого начала был вопрос о Польше.
      Первое время русско-французское сближение при активном участии Горчакова прогрессировало. Итоги штутгартского свидания двух императоров министр оценивал не без сдержанного оптимизма: "Наши отношения с Францией остались в неопределенном состоянии, но со стремлением к движению вперед. Важно, чтобы слова перешли в дела и завершились некоторым общим действием"34. Если речь шла о том, чтобы проявить терпение и выдержку, то это Горчаков умел.
      Результатом последовавших за этим длительных и сложных переговоров стал заключенный в преддверии франко-австрийской войны секретный договор 1859 г. о нейтралитете и сотрудничестве. Если его и можно считать шагом вперед, то лишь весьма робким и половинчатым. Россия сумела сохранить за собой свободу решения. Франции пришлось обещать, что территориальная неприкосновенность Германии не будет нарушена. В ходе последовавшей быстротечной кампании Россия не успела сосредоточить внушительные силы на австрийской границе, но ее дипломатическая позиция благожелательного в отношении Франции нейтралитета и советы Пруссии и некоторым другим германским государствам удержали их от выступления на стороне Австрии.
      Наполеон III не оценил этой услуги и был разочарован. Французская дипломатия, как бы в отместку, не стала содействовать пересмотру болезненных для России статей Парижского трактата. Российскому правительству пришлось отказаться от выдвижения этого вопроса, так что разочарование оказалось обоюдным.
      Посол в Париже П. Д. Киселев опасался, что доверие Наполеона к России поколеблено. Горчаков отвечал ему, что французам придется принимать вещи такими, какие они есть. Россия желает оставаться в отношениях с Францией искренней и лояльной, "но не следует рассчитывать на нас как на орудие в комбинациях личного честолюбия, из которых Россия не извлечет никаких выгод, а еще меньше - в таких, которые могли бы нанести ей вред"35.
      Тяжелый удар по сближению с Францией нанесла антирусская позиция Парижа в 1863 г. Горчаков не спешил отказываться от уже намеченного блока, но вынужден был считаться с реальностью. В сентябре 1865 г. он представил царю доклад об изменении политического положения России в Европе после польского восстания. Министр с горечью констатировал, что, "несмотря на отсутствие антагонизма в интересах наших и Франции и несмотря на возможность и выгоду соглашения между двумя странами, это соглашение не имело достаточной цены в глазах императора Наполеона III, чтобы пересилить его приверженность к революционному «принципу народностей»". Поведение других великих держав в этом кризисе было, по мнению Горчакова, продиктовано желанием разрушить внушающую им подозрение близость России с Францией. Таким образом, продолжение прежнего курса "доставило бы нам противников, не принеся верных друзей". И все же Горчаков предлагал, сохраняя предосторожность, оставить двери для русско-французского сближения открытыми36.
      Министр считал, что Россия в своей европейской политике должна и впредь придерживаться двух принципов: "Устранить все, что могло бы нарушить работу в области реформы, преобразования; это является главнейшей задачей страны. Препятствовать, поскольку это зависит от нас и не противоречит нашей основной задаче, чтобы в это время политическое равновесие не было нарушено в ущерб нам"37.
      Исходя из этих принципов, Горчаков негативно относился к перспективе русско-прусского альянса. Он писал, что отношения с Пруссией "остаются дружественными, но та цель, которую преследует берлинский кабинет (объединение Германии под своей эгидой. - А. И.) и характер его политики, ни перед чем не останавливающейся, чтобы достичь своего, исключает возможность тесного сближения"38.
      Горчакову приходилось искать выход из положения, когда надежды на союз с Францией рушились, а тесное сближение с Пруссией представлялось неприемлемым. На Австрию, считал он, полагаться нельзя. С Англией существует согласие в принципах (стремление к миру и равновесию в Европе, сохранение статус-кво на Востоке), но на деле английский кабинет больше опасается России, чем Франции. В такой сложной ситуации Горчаков предложил "оборонительный консервативный союз между Россией, Пруссией, Австрией и Англией, направленный против революционного духа и личных вожделений"39. Под последними подразумевалась честолюбивая политика Наполеона III. Еще одной основой такого союза могло стать сохранение статус-кво в Центральной Европе.
      Но обострение в 1863 г. датского вопроса и последовавшая затем война Пруссии и Австрии против Дании вскрыли непрочность комбинации четырех держав. Англия в интересах сохранения европейского статус-кво предложила России совместное вмешательство с одновременным обращением к общегерманскому сейму. На это Горчаков не пошел. Он пояснял свою линию так: "В этот решительный момент мы отклонили предложения Англии о вмешательстве, потому что они имели целью морские действия, для которых английские силы являлись вполне достаточными, тогда как наше участие неизбежно повлекло бы осложнения на суше, которых мы должны были избежать"40.
      Дальнейшие усилия дипломатии Горчакова были направлены на сохранение и развитие наметившегося было соглашения между четырьмя великими европейскими державами. На первое место при этом он ставил поддержание равновесия между Пруссией и Австрией41. Но успеха эта политика не имела, и в 1866 г. прусская армия в быстротечной войне победила австрийскую, Горчаков предложил воспользоваться моментом и выступить с декларацией об отмене нейтрализации Черного моря. Но правительство Александра II на этот шаг тогда не решилось.
      Между тем значение Пруссии на европейском континенте в результате ее побед значительно выросло. Это побуждало Горчакова к постепенному пересмотру своей позиции. В августе 1866 г. в Россию с предложением о военном союзе приезжал посланец Бисмарка генерал Мантейфель. За это Пруссия обещала России содействие в пересмотре Парижского трактата. Горчаков от союза уклонился, ограничившись обещанием нейтралитета. Тем не менее осенью 1866 г. он писал послу в Берлине: "Чем больше я изучаю политическую карту Европы, тем более я убеждаюсь, что серьезное и тесное согласие с Пруссией есть наилучшая комбинация, если не единственная"42.
      Прежде чем решиться на новое сближение Горчаков последний раз попытался использовать другие возможные комбинации. Очередной раунд переговоров с Наполеоном III не принес желаемых результатов. Горчаков писал о нем: "В настоящее время мы могли бы надеяться на союз с Францией на Востоке только ценой войны с Германией. Мы должны были бы растратить наши ресурсы и отдалить от себя нашего единственного союзника, на которого хоть немного можно положиться, - Пруссию. Это слишком дорого". Отказывался он от своей давней идеи не без сожаления: "Если бы появилась возможность сближения с Францией, не ставя слишком много на карту, мы не пренебрегли бы ею"43.
      Содействия ослабленной поражением Австрии для пересмотра Парижского договора было явно недостаточно, тем более что она требовала за него непомерную цену - Герцеговину и Боснию. Англия, как и Франция, держалась за Крымскую систему. В конечном счете в 1868 г. между Россией и Пруссией было достигнуто устное соглашение о нейтралитете первой в случае франко-прусской войны и ее демонстрации на австрийской границе с целью удержать Вену от вмешательства в конфликт. Бисмарк, со своей стороны, обещал России поддержку в пересмотре Парижского трактата. Нужно заметить, что правительство Александра II, да и не оно одно, переоценивало военную силу Франции и не ожидало ни столь быстрого разгрома армии Наполеона, ни такого резкого изменения соотношения сил в Европе, которое произошло к невыгоде самой России. Правда, дипломатия Горчакова сумела использовать момент для отмены нейтрализации Черного моря. Но это не снимало с повестки дня возникшей на западной границе угрозы, сразу же осознанной и общественным мнением России.
      Горчаков стремился изыскать средства восстановить баланс сил в Европе и укрепить позиции России. Отношения с Англией и Австро-Венгрией за последнее время еще ухудшились. Франция была повержена и преодолевала серьезные внутренние трудности. Напротив, Германия во главе с Пруссией обрела дополнительные силы в единстве. Традиционные связи последней с Россией упрочились вследствие оказанных друг другу услуг. В такой ситуации приходилось искать гарантий европейского равновесия в соглашении с Берлином на почве прежде всего общего стремления "укрепить позиции власти в центре континента", т.е. на консервативно-монархической основе. Парижская коммуна всерьез обеспокоила русских политиков, укрепив пропрусские симпатии Александра II и его придворного окружения.
      Горчаков продолжал относиться к идее русско-германского альянса как к вынужденной необходимости. Он сознавал, что гегемонистская политика Бисмарка, считавшаяся образцом "реальной политики", находится в противоречии с задачами европейского равновесия. Правда, министру казалось возможным извлечь выгоду для России в договоренности с Германией, а через нее и с Австро-Венгрией по балканским вопросам. Русская дипломатия нуждалась также в поддержке своего толкования статуса Черноморских проливов по конвенции 1871 г. в противоположность английскому. Германия надеялась получить свободу рук в своих отношениях с Францией. Австро-Венгрия рассчитывала на германскую поддержку своей экспансии на Балканах. До некоторой степени объединяло три державы отношение к польскому вопросу. Так возник непрочный блок, получивший громкое название Союза трех императоров.
      Горчаков не преувеличивал его устойчивости. Министра не покидала мысль о возврате в будущем к союзу с Францией, которую он рассматривал "как главный элемент всеобщего равновесия"44. В инструкции новому послу России во Франции Н. А. Орлову, датированной декабрем 1871 г., он выражал убеждение, что "две страны, вовсе не имеющие неизбежно враждебных интересов и имеющие, напротив, много схожего, могли и должны были найти взаимную выгоду в согласии, которое способствовало бы их безопасности, их процветанию и поддержанию разумного равновесия в Европе". Горчаков подчеркивал, что такая система основывалась бы "на национальных и целесообразных интересах двух стран", причем имелась в виду Франция, независимо от партий, лиц и династий: "Подобные принципы имеют постоянный характер. Они выше всех превратностей"45. В отчете МИД за 1872 г. он писал: "Для нас важно, чтобы она (Франция. - А. И.) в целях равновесия вновь заняла свое законное место в Европе46. Неудивительно, что Россия неизменно вставала на пути неоднократных попыток Бисмарка вторичным разгромом низвести Францию в разряд второсортных держав. Германский канцлер как бы в отместку поддерживал на Балканах Австро-Венгрию против России. Тяжелый удар по Союзу трех императоров нанес ближневосточный кризис 70-х гг. Горчаков тщетно пытался склонить партнеров поддержать свой план автономии для Боснии и Герцеговины. Назревавшая война с Турцией противоречила стратегическому курсу министра, который всячески старался избежать ее и в крайнем случае соглашался на небольшую войну с ограниченными целями. Стремясь заручиться нейтралитетом Австро-Венгрии, Горчаков вынужден был согласиться с ее территориальными притязаниями в западной части Балкан.
      Русско-турецкая война приняла, как известно, широкий размах и затяжной характер. Это побудило русское правительство расширить свои первоначальные задачи. Против новых планов России, нашедших воплощение в Сан-Стефанском прелиминарном договоре, решительно выступила не только Англия, но и партнер по тройственному блоку - Австро-Венгрия. Горчаков некоторое время еще надеялся на Германию, но на Берлинском конгрессе Бисмарк фактически содействовал противникам России. Горчаков объяснял тяжелое положение своей страны на этом форуме объединением против нее "злой воли почти всей Европы"47. После Берлинского конгресса он писал царю, что "было бы иллюзией рассчитывать в дальнейшем на союз трех императоров" и делал вывод, что "придется вернуться к известной фразе 1856 г.: России предстоит сосредоточиться"48.
      Свидетельствовала ли неудача попыток Горчакова добиться стабилизации положения в Европе на новых основаниях о превосходстве реальной политики Бисмарка? Ближайшие последствия Берлинского конгресса как будто говорили в пользу этого. В 1879 г. Бисмарк заключил антирусский союз с Австро-Венгрией, в 1880 г. перестраховался новым договором с Россией и Австро-Венгрией о нейтралитете, а в 1882 г. привлек к австро-германскому союзу Италию. Но он тщетно пытался создать условия для нового разгрома Франции и подтолкнуть Россию на новую ближневосточную войну. Петербург предпочитал сосредоточивать силы, а позже осуществил еще один из заветов Горчакова - заключил союз с Францией. Тенденция к правовому регулированию международных отношений нашла свое продолжение в Гаагских конференциях мира, от которых тянется нить к принципам Лиги Наций и ООН и к современным шагам в формировании мирового сообщества, к сожалению, подорванным акциями НАТО в Ираке и в Югославии.
      * * *
      В международных отношениях 50-70-х гг. XIX в. Горчаков-министр играл конструктивную роль, добиваясь их перестройки на основах права, баланса сил и интересов, коллективных действий держав в вопросах общего значения. Он исходил из того, что подобная политика отвечала бы интересам не одной России, но Европы в целом.
      К сожалению, призывы Горчакова не встречали должного понимания. В них видели только следствие слабости России. Западные державы стремились реализовать свои преимущества, закрепленные договорами Крымской системы, для утверждения собственного преобладания. "Реальная политика" Бисмарка сводилась на практике к обеспечению гегемонии объединяющейся под эгидой Пруссии Германии. Североамериканские Соединенные Штаты еще воздерживались от вмешательства в европейские дела. Общее же соотношение сил было не в пользу потерпевшей поражение России и менялось медленно. К тому же Горчакову одновременно приходилось защищать национально-государственные интересы России, требовавшие длительной мирной передышки, выхода из изоляции, защиты территориальной целостности страны, отмены антирусских статей Парижского мира. В этой части его усилия оказались более успешными, но порой вступали в противоречие с общими принципами желаемой перестройки.
      В конечном счете восстановить на новой основе стабилизацию международных отношений в период министерской деятельности Горчакова не удалось, но это не означает бесплодности самих его идей, опережавших время и в той или иной степени реализованных позднее.
      Примечания
      1. Татищев С.С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. Т. 1. СПб., 1903.
      2. Советская историческая энциклопедия. Т. 4. М., 1963. С. 600.
      3. Бушуев С. К. A. M.Горчаков: дипломат. 1798-1883. М., 1961; его же. A. M. Горчаков. Из истории русской дипломатии. Т. 1. М., 1944; Семенов С. Н. A. M. Горчаков - русский дипломат XIX в. М., 1962.
      4. См.: Зайончковский П. А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М., 1978. С. 191.
      5. См.: История внешней политики и дипломатии США 1775-1877 / Под ред. Н. Н. Болховитинова. М., 1994. С. 296-319.
      6. См.: История внешней политики России. Вторая половина XIX века / Под ред. В. М. Хевролиной. М. 1997; Киняпина Н. С. Внешняя политика России второй половины XIX века. М., 1974; Нарочницкая Л. И. Россия и войны Пруссии в 60-х годах XIX в. за объединение Германии "сверху". М., 1960; ее же. Россия и отмена нейтрализации Черного моря 1856-1871. К истории Восточного вопроса. М., 1989; Ревуненков В. Г. Польское восстание 1863 г. и европейская дипломатия. М.; Л., 1957; Серова О. В. Горчаков, Кавур и объединение Италии. М., 1997.
      7. См.: Киссинджер Г. Дипломатия. Пер. с англ. М., 1997.
      8. Злобин A. A. A. M. Горчаков: вклад во внешнеполитическую мысль и практику // Канцлер A. M. Горчаков. 200 лет со дня рождения. М., 1998 (далее - Канцлер A. M. Горчаков...). С. 189.
      9. Там же. С. 321.
      10. Шелгунов Н. В. Воспоминания. М.; ПГ., 1923. С. 67.
      11. Канцлер A. M. Горчаков... С. 209-210, 212.
      12. Там же. С. 209-212.
      13. Там же. С. 222, 223.
      14. Там же. С. 213-220.
      15. См.: Пономарев В. Н. Крымская война и русско-американские отношения. М., 1993.
      16. Канцлер A. M. Горчаков... С. 270-272.
      17. Там же. С. 274.
      18. История внешней политики и дипломатии США 1867-1918. М., 1997. С. 98.
      19. Сизоненко А. И. A. M. Горчаков и Латинская Америка // Канцлер A. M. Горчаков... С. 177-183.
      20. Киняпина Н. С. Дипломаты и военные. Генерал Д. А. Милютин и присоединение Средней Азии // Российская дипломатия в портретах. М., 1992. С. 227.
      21. Там же. С. 229.
      22. Сборник договоров России с другими государствами 1856-1917. М., 1952. С. 111-123.
      23. Российская дипломатия в портретах. С. 234.
      24. Кессельбреннер Г. Л. Светлейший князь. М., 1998. С. 179-180.
      25. Бушуев С. К. A. M. Горчаков: дипломат. 1798-1883. С. 85; История народов Северного Кавказа (конец XVIII в. - 1917 г. / Отв. ред. А. Л. Нарочницкий. М., 1988. С. 193, 196.
      26. Ревуненков В. Г. Указ. соч.
      27. Канцлер A. M. Горчаков... С. 336.
      28. Там же. С. 336-337.
      29. Там же. С. 211, 210.
      30. Там же. С. 330.
      31. Там же. С. 346.
      32. Там же. С. 327.
      33. Там же. С. 351.
      34. Киняпина Н. С. A. M. Горчаков: личность и политика // Канцлер A. M. Горчаков... С. 57.
      35. Там же. С. 258.
      36. Там же. С. 312, 317.
      37. Красный архив. 1939. Т. 2 (93). С. 107-109.
      38. Там же. С. 109.
      39. Канцлер A. M. Горчаков... С. 307.
      40. Красный архив. 1939. Т. 2 (93). С. 108.
      41. Канцлер A. M. Горчаков... С. 313.
      42. Нарочницкая Л. И. Россия и войны Пруссии в 60-х годах XIX в. за объединение Германии - "сверху". С. 80.
      43. Ее же. Россия и отмена нейтрализации Черного моря. 1856-1871. С. 149.
      44. Канцлер A. M. Горчаков... С. 340.
      45. Там же. С. 339.
      46. Рубинский Ю. И. Отношения России с Францией в политике A. M. Горчакова // Канцлер A. M. Горчаков... С. 163.
      47. Там же. С. 368.
      48. Там же. С. 369, 370.
    • Дербицкая К. Ю. Марокко во франко-германских отношениях в 1907-1909 гг.: конфронтация и компромисс
      Автор: Saygo
      Дербицкая К. Ю. Марокко во франко-германских отношениях в 1907-1909 гг.: конфронтация и компромисс // Восток (Oriens). - 2012. - № 4. - С. 23-38.
      В международных отношениях кануна Первой мировой войны марокканский вопрос представлял собой один из самых значимых узлов противоречий. Он породил два острых кризиса, в нем тесным образом переплетались конкуренция европейских держав, антиколониальная борьба местного населения и соперничество за власть внутри самого султаната. Но какой бы остроты ни достигали противоречия на марокканской почве, европейским государствам удавалось найти компромисс. В конечном счете соперничество держав из-за Марокко так и не стало поводом к большой европейской войне, хотя значительно способствовало ее приближению.


      Мулай Абд аль-Азиз

      Мулай Абд аль-Хафиз

      Морис Рувье

      Стефан Пишон

      Альхесирасская конферен­ция
      Одним из важных этапов развития борьбы держав за Марокко стал период 1907-1909 гг. Он вместил в себя первую попытку нахождения компромисса на марокканской почве между Францией и Германией - соперницами в султанате и участницами антагонистических блоков; ее провал; резкое обострение франко-германских отношений, едва не приведшее к новому кризису, и временное урегулирование разногласий, закрепленное в формальном соглашении. Оно на некоторое время обеспечило мирное течение марокканского вопроса рассматриваемого периода, предотвратив его обострение. На развитие событий оказали влияние как внешние факторы (Боснийский кризис), так и внутренние события в Марокко (гражданская война).
      Генеральный акт Альхесирасской конференции 1906 г. стал логическим завершением событий Первого марокканского кризиса. Он закреплял три принципа дальнейшего существования Марокко: его суверенитет, территориальную целостность и принцип “открытых дверей”, на чем особенно настаивала Германия. При этом устанавливалась международная опека над султанатом с преобладающей ролью Франции и Испании [Delonche, 1916, p. 55-318].
      Казалось, что Альхесирасский акт носил компромиссный характер: перед французами и испанцами открывались новые перспективы дальнейшего проникновения в султанат; немцы сохранили за собой свободу торговли; а само Марокко юридически продолжало существовать как независимое государство со своим правительством и султаном, руководящим внешней и внутренней политикой. Однако на практике итоги Альхесираса оказались не столь однозначными. Как было замечено во французской газете “Фигаро” от 09.04.1906 г.: “Конференция завершилась, но решение марокканского вопроса только началось” [цит. по: Сергеев, 2001, с. 54]. В первую очередь это касалось Франции и Германии: Великобритания после соглашения 1904 г. уже не проявляла активного интереса к султанату, а Испания играла второстепенную роль в судьбе Марокко [Allendesalazar, 1990, p. 3]. Таким образом, решение марокканского вопроса фактически было сведено к проблеме франко-германских отношений в султанате.
      Еще в 1904 г., заключая “сердечное согласие” с англичанами, французы рассчитывали на беспрепятственную экспансию в Марокко. Французское общественное мнение и политические круги расценивали результаты Альхесираса как несомненный успех своей дипломатии. Наиболее активные колониалисты, выражавшие интересы крупного французского банковского и торгового капитала, на страницах подконтрольных им изданий высказывались в пользу “беззастенчивого” проникновения в султанат, полного его подчинения и фактически его завоевания, не забывая подчеркнуть, что намерения французов в Марокко исключительно миролюбивые [Andrew, Kanya-Foster, 1971, p. 119; BCAF, Janvier 1908, p. 7-8; Hanotaux, 1912, p. 56]. Однако стремительный рост заинтересованности Германии в судьбе этой арабской страны, властное вмешательство кайзера Вильгельма в марокканские дела во время кризиса 1905 г. и непреклонная позиция, занятая немецкими дипломатами в Альхесирасе, расшатали те устои, на которых Париж предполагал построить свою деятельность в Марокко. Растущие колониальные и мировые притязания Германии убедительно доказали, что она - важная фигура, без участия которой не может решаться ни один вопрос международного характера.
      Французский кабинет, с октября 1906 г. возглавляемый Ж. Клемансо и министром иностранных дел С. Пишоном, оказался перед выбором стратегии проникновения в султанат. Становилось очевидным, что его дальнейшее подчинение будет возможным только с согласия Германии, полученного, вероятно, ценой уступок. Не случайно именно в это время внутри французского правительства возникла группировка во главе с бывшим министром финансов М. Рувье, которые отстаивавали интересы кругов, связанных с немцами в вопросе строительства Багдадской железной дороги и считавших, что сотрудничество с Германией поможет решить марокканский вопрос и окажется благоприятным для Франции и французского рынка в целом [Earle, 1924, p. 294].
      Германия, оказавшаяся в Альхесирасе в меньшинстве, была вынуждена признать неудачу в предпринятых ею попытках помешать планам французов в Марокко. Хотя превращения султаната во французский протекторат в 1906 г. не состоялось, немцы были вынуждены уступить по важнейшим вопросам. В частности, это касалось учреждения Государственного марокканского банка, руководство которым фактически осуществлял Парижский банк; французы контролировали таможню, отвечали за разработку проекта реформ, призванных модернизировать султанат, а на самом деле - поставить его в еще большую зависимость от европейцев. Инструкторами марокканской полиции были назначены французские офицеры, что позволяло Парижу контролировать внутреннюю жизнь султаната. Они, как говорили в Париже, “наградили” Марокко уставами о полиции, о принудительном отчуждении, о налогах [АВПРИ, д. 1390, 1907, л. 36].
      Дипломатическое поражение немцев в 1906 г. привело к появлению неоднозначных настроений в Германии. С одной стороны, в условиях углубления англо-немецкого антагонизма и в особенности после заключения англо-русского соглашения в 1907 г.1 особую популярность в Германии получили представления об “окружении ее врагами”, активно обсуждаемые на страницах националистической печати и подогреваемые различными шовинистическими и милитаристскими кругами во главе с Пангерманским союзом [Балобаев, 1965, с. 4-5]. С другой стороны, в Берлине пересмотрели свой взгляд на Францию. По словам рейхсканцлера Б. фон Бюлова, в Берлине окончательно убедились, что Франция не имела ни малейших помыслов нападать на Германию в 1905 г. или чинить ей какие-то препятствия в Европе [Бюлов, 1935, с. 327]. За ее спиной стоял более сильный соперник - Англия, которая не только держала в поле зрения внешнюю политику Парижа, но и смогла прийти к соглашению с Россией - страной, на сближение с которой Берлин возлагал немалые надежды2. Тогда в немецких политических кругах зародилась идея использовать любую возможность, чтобы разбить англо-русское звено Антанты [Бюлов, 1935, с. 339]. Франция могла стать той картой, с помощью которой Берлин смог бы перетасовать установившийся европейский порядок, поэтому к 1907 г. в Берлине решили занять “миролюбивую” позицию.
      Однако соображения “высокой политики” и реалии марокканской действительности оказались далеки друг от друга. Итоги Альхесираса предоставили французам карт-бланш на действия в Марокко, чем они тотчас воспользовались. Естественно, что проявленная ими активность внесла серьезный разлад во взаимоотношения сторон “на местах”. Противоречия становились все глубже, борьба все острее, и в конечном итоге франко-германское соперничество стало доминировать в экономической, политической и общественной жизни султаната.
      Одним из ярких показателей отсутствия взаимопонимания между державами было четкое разделение проживавших в Марокко европейцев на два лагеря: “французский блок”, в состав которого помимо французов входили представители Англии, Испании, Португалии и США, и сторонники Германии, в числе которых были выходцы из Италии, Нидерландов, Австро-Венгрии и Бельгии [АВПРИ, д. 2771, 1908, л. 18]. Пребывавший в то время в Марокко русский подданный Г. Шталь писал: “Германская и французская колонии живут в плохо скрываемой вражде, а интриги свили себе прочное гнездо” [АВПРИ, д. 2752, 1907, л. 20]. Вторя ему, немецкий представитель Ф. Розен утверждал, что «французский посланник Реньо ведет здесь систематическую “политику заговоров” против Германии; заручившись поддержкой “блока”, немецкой стороне остается лишь подчиниться решению большинства» [АВПРИ, д. 2752, 1907, л. 23]. Как правило, в своих донесениях из Марокко европейские представители сходились во мнении, что отношения между двумя сторонами были натянутыми.
      Примером борьбы держав за преобладающее положение в султанате служит малоизвестный эпизод с выборами инженера, который должен был возглавить проведение общественных работ в стране. Следуя условиям Альхесирасского акта, в феврале 1907 г. марокканское правительство (махзен) заявило об избрании на эту должность нейтральной фигуры - бельгийца, что было одобрено бельгийским правительством, Германией, Италией и Австро-Венгрией. Однако Франция выступила решительно против, заявив, что в силу преобладающих в Марокко франко-испанских интересов на этот пост должен быть назначен француз или испанец. На удивление, этот, в сущности, второстепенный инцидент довольно сильно обострил отношения между французами и немцами, причем последние были юридически правы. Тогда французские представители обвинили членов немецкой дипломатической миссии в организации сговора с махзеном, назвав их действия недопустимыми, и предложили решить данный вопрос голосованием. В течение трех месяцев стороны жили в состоянии “холодной войны”, плели интриги, прибегали к угрозам. Российский поверенный в делах в Танжере Е.В. Саблин в секретной телеграмме российскому министру иностранных дел А.П. Извольскому отмечал: “В высшей степени трудно примирить три затронутых самолюбия: марокканское, бельгийское и французское, к коим прибавится еще и германское, если кандидатура бельгийца будет отвергнута”3 [АВПРИ, д. 1390, 1907, л. 34].
      В итоге благодаря ловкой дипломатической игре и настойчивости французского посланника в Танжере Реньо победил ставленник Парижа. По свидетельству Е.В. Саблина, как такового голосования не состоялось, поскольку немецкие и бельгийские представители воздержались от выражения своего мнения, а со стороны других европейских дипломатов никаких возражений не последовало [АВПРИ, д. 1391, 1907, л. 45]. Так французы смогли обойти своих соперников, успешным образом доказав свое преимущественное положение в стране. Немцы же во время “инженерного инцидента” вели себя непоследовательно, что предопределило их поражение в этом деле. Первоначально французский инженер был для них неприемлем, что побудило их сделать все возможное, чтобы воспрепятствовать франко-испанской комбинации. Однако к моменту развязки вопроса они резко изменили свое мнение, и на состоявшихся в мае 1907 г. выборах кандидата даже не обмолвились о своем бельгийском ставленнике. Докладывая в Петербург, Е.В. Саблин указывал на частые отъезды немецкого посланника Ф. Розена в Берлин, где он, видимо, получил инструкции не обострять отношения с французами по столь незначительному вопросу [АВПРИ, д. 1391, 1907, л. 34]. Этот факт еще раз доказывает, что в Берлине искали пути мирного разрешения марокканских недоразумений.
      На практике итоги Альхесираса привели лишь к углублению франко-германских противоречий в Марокко. В сложившейся ситуации Россия оказалась одной из немногих держав, которая увидела, что именно компромисс между двумя соперничавшими государствами будет лучшим вариантом разрешения их “глухого спора на магребинской почве”. Стоит отметить, что Россия не принимала участия в дележе Марокко, а российская дипломатическая миссия была скорее наблюдательной4. Как отмечал один из членов дипломатической миссии России в Марокко, П.С. Боткин: “Никаких интересов у нас нет; с обоими конфликтующими блоками мы в отличных отношениях. ... Почти все здешние представители склонны видеть в нас единственную державу, могущую играть беспристрастную роль между Германией и Францией в их недоразумениях в Марокко” [АВПРИ, д. 1392, 1907, л. 18]. Правда, российские представители в султанате в своих донесениях в Петербург неоднократно замечали, что проживавшие в Марокко французы дорожат содействием России и надеются на ее голос в разрешении “щекотливого” марокканского вопроса.
      Эти надежды были отнюдь не беспочвенны. Россия оказала Франции содействие в Альхесирасе, а теперь, когда конкуренция с немцами становилась острее, французы стали еще больше ценить ее дружелюбную позицию в марокканском вопросе. В лице России они видели дополнительный голос, который давал им преимущество в случае дальнейшего обострения борьбы с немцами. При этом стоит учесть, что Россия, будучи союзницей Франции, не была связана с ней никакими соглашениями по марокканским делам, что в принципе развязывало ей руки в отношениях с немцами, поскольку они касались Марокко.
      Однако проживавшие в султанате российские дипломаты в своих донесениях неоднократно заявляли, что для России в условиях борьбы двух группировок посредническая роль была более желательной. Так, Е.В. Саблин писал: “Будет ли Марокко со временем принадлежать Германии или Франции - одинаково для нас невыгодно. В первом случае Германия, несомненно, проникнет в Средиземное море, а во втором, убедившись, что Марокко неотъемлемо от Франции, она естественно станет искать других компенсаций и, может быть, нам не безразличных. Так не будет ли для нас выгоднее занять в марокканском вопросе положение посредника, имеющего целью примирить притязания этих держав и путем взаимных уступок приводить их к соглашению?”. На донесении Саблина рукой Николая II была сделана надпись: “Очень дельно. Царское село. 20.02.1907 г.” [АВПРИ, д. 1390, 1907, л. 43].
      Таким образом, первоначальные расчеты французов на однозначную поддержку со стороны Петербурга оправдались лишь отчасти. В секретной инструкции, отправленной МИД П.С. Боткину, говорилось, что для России будет целесообразно не препятствовать французскому проникновению в Марокко, однако в случае обострения вопроса она не должна открыто поддерживать свою союзницу Францию, а скорее способствовать разрешению вопроса большинством голосов. При этом уточнялось, что “мы отнюдь не должны поступаться теми выгодами, которые создает для России, не связанной специальными соглашениями и своими собственными реальными интересами, возможность достаточно самостоятельно распоряжаться своим голосом в споре держав” [АВПРИ, д. 1390, 1907, л. 50]. В основе марокканской политики России в данный период лежала не просто поддержка французской стороны, а главным образом воспрепятствование проникновению Германии в Средиземное море.
      Реакция российских представителей в Марокко на полученные из Петербурга инструкции была лаконичной: “Будем стараться примирить Францию и Германию на марокканской почве” [АВПРИ, д. 1391, 1907, л. 65]. Однако в планы российских дипломатов вмешалась марокканская действительность, и соперничество держав ока­залось сильнее попыток поиска компромисса. В самом султанате, вдалеке от большой политики и дипломатических игр, франко-германское сотрудничество соседствовало с жесткой конкуренцией, что в результате породило недовольство местного населения усилением европейского проникновения. Антиколониальное движение стало новым фактором, вмешавшимся во франко-германские взаимоотношения.
      Сложившаяся после 1906 г. внутриполитическая ситуация в Марокко была крайне сложной. Бессилие местного правительства остановить поглощение страны европейцами, внутренние раздоры привели шерифскую монархию в окончательный упадок; безденежье ослабило власть правящего султана Мулай Абдельазиза, сделав его еще более зависимым от европейских займов. Эти факторы создавали благодатную почву для активизации борьбы заинтересованных держав, имевших для этого все необходимые инструменты: французы - преимущественное положение, созданное Альхесирасом, и наличие довольно большого количества войск на территории соседнего Алжира, а немцы “имели за собой яблоко раздора - самого султана и махзен” [АВПРИ, д. 1391, 1907, л. 65].
      Стоит отметить, что влияние немцев на султанское правительство и самого М. Абдельазиза были довольно сильными. Расстановка сил, установившаяся при дворе, своими корнями уходила в начало 1900-х гг., к истокам марокканского вопроса. Благодаря умелой политике немецких представителей среди подданных султана сложилось стойкое убеждение, что единственной державой, от которой Марокко могло бы получить реальную помощь и на которую можно рассчитывать как на друга, была Германия. А остальные - “либо безразличны, либо враждебны” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 78]. Инициатива махзена по любым вопросам являлась, по сути, инициативой Германии, что ударяло по политическим позициям их французских соперников.
      В этой связи возникает вполне логичный вопрос: можно ли с уверенностью утверждать, что французы действительно одержали победу в Альхесирасе? На мой взгляд, французский “триумф” был преднамеренно раздут представителями тех кругов, для кого Империя шерифов стала не только жизненно необходимой целью, но и вопросом статуса и престижа проводимой ими марокканской политики. Естественно, что установившийся международный характер попечительства над султанатом не отвечал устремлениям французского правительства, а непрекращавшееся соперничество с другими державами сильно затрудняло дело дальнейшего подчинения страны. Вместо того, чтобы стать полноценным “хозяином” Марокко, французам досталась роль своеобразного “европейского жандарма”. Постоянно возникавшие инциденты внутри султаната только усложняли положение Парижа и все более запутывали марокканский вопрос. Царившее на Кэ д’Орсе ликование и марокканская действительность оказались далеки друг от друга: на фоне постепенной и миролюбивой немецкой тактики французы казались местному населению агрессорами, намерившимися захватить их страну.
      События не заставили себя долго ждать. В марте 1907 г. по Марокко прокатилась волна убийств проживавших там европейцев. Особый протест в Париже вызвала учиненная фанатичной толпой расправа над французским доктором Мошаном. Тогда в Марракеше ходили слухи, что вдохновителем убийства был некий Гольцман, немец по происхождению, уверявший арабов, что врач был неофициальным проводником политики французов [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 64]. Ответной реакцией Франции на этот эпизод стала оккупация ее войсками пограничных с Алжиром территорий с центром в г. Уджда5.
      Летом того же года в Касабланке вспыхнул очередной мятеж. В августе 1907 г. одна из французских строительных компаний приступила к сооружению порта и железной дороги. В ходе работ, которые велись неподалеку от мусульманского кладбища, произошла драка, было убито девять человек, трое из которых оказались французами, а двое - испанцами. В убийстве были заподозрены марокканцы, которые на самом деле хотели добиться прекращения работ, и обвинение, предъявленное им французами, оказалось ложным. Вскоре драка переросла в столкновение между европейцами и марокканцами, длившееся несколько дней. Почти сразу же к жителям Касабланки присоединились соседние племена, и касабланкская драка быстро превратилась в антиевропейский мятеж. В ответ французы, действуя совместно с испанцами, подвергли город бомбардировке. Тогда же, заявив “об уважении суверенитета султана в соответствии с Альхесирасским актом” и под предлогом “восстановления прежнего мира и порядка в Марокко”, французские войска во главе с генералом д’Амада перешли фактически к открытому захвату приатлантической области Шавийя [BD, 1928, vol. VII, № 78].
      Формально действия французов выходили за рамки Альхесирасского акта, не предусматривавшего применения военной силы для наведения порядка в султанате. В одной из встреч с фон Бюловом французский посол в Берлине Ж. Камбон уверял его, что французы не проводят завоевания страны, а, руководствуясь миролюбивыми намерениями, защищают безопасность проживавших там европейцев. При этом от имени французского правительства он выражал надежду, что касабланкские события не разрушат тех дружественных отношений, которые выстраивались постепенно между двумя державами [DDF, 1946, vol. XI, № 131, 145].
      Являлись ли сделанные французской стороной заверения достаточными для Берлина или для нее было нежелательно расстраивать отношения с Парижем - вопрос спорный. Тем не менее на Вильгельмштрассе сочли действия французов вполне естественными. В подтверждение своего миролюбивого курса немцы заявили, что не намерены чинить каких-либо затруднений французам в Марокко или настраивать против них шерифское правительство, о чем немецкому представителю в Танжере Ф. Розену были даны самые полные инструкции [BD, 1928, vol. VII, № 73, 78, 79]. Занятая берлинским кабинетом позиция произвела благоприятное впечатление на французское правительство, так как она могла оказать существенную помощь в деле дальнейшего продвижения франко-германских отношений в сторону потепления, смягчив или даже совсем устранив недоброжелательное отношение Германии к действиям французов на марокканском побережье.
      На самом деле оккупация марокканских провинций была способом показать немцам, что на интриги или любые иные попытки обойти себя в Марокко французы ответят не только дипломатическими мерами, но и военной экспансией. О том, что Франция была озабочена не сколько отмщением за убийство Мошана, сколько намерением использовать это событие и как повод для интервенции, ибо она не оставляла своей цели добиться окончательного подчинения султаната своей власти, и как способ внести раздор в “германо-марокканскую дружбу”, свидетельствуют русские дипломатические донесения. Так, посол в Париже А.И. Нелидов передавал сделанное ему признание французов о том, что “французское правительство решило действовать в Марокко без всякого предварительного обращения к махзену” [АВПРИ, д. 1390, 1907, л. 78].
      В результате французских действий позициям немцев был нанесен существенный урон, а в скором времени местное население окончательно утратило веру в них как в спасителей от французов. Как заметил один из ближайших сподвижников Абдельазиза, английский агент при дворе султана Каид Маклин: “Французы 2.5 года ждали, чтобы отплатить марокканцам за их германофильство” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 317]. Для Европы же французская агрессия означала, что Париж приложит все усилия, чтобы расширить и упрочить свое господство в Империи шерифов. А немцам, по образному замечанию Е.В. Саблина, “оставалось только торопиться, иначе французы вернут себе утраченное положение, ничего не спрося и ничего им не дав” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 320].
      Становилось очевидно, что Германия не будет оставаться безучастной к усилению французского военного присутствия в Империи шерифов и попытается оградить свои “права”. Во многом желание продолжать проведение активной политики в отношении Марокко было обусловлено давлением со стороны представителей крупного банковского капитала и тяжелой промышленности: концернов Круппа, Кирдорфа, Тиссена, Маннесмана, оказывавших сильное влияние на внешнюю политику Берлина [Гейдорн, 1964, с. 56]. Они выступали за продолжение экспансии с целью получить возможность пользоваться богатствами марокканской земли. В поисках источников сырья и рынков сбыта для товаров немецкой промышленности, переживавшей период бурного подъема, они были готовы убедить немецкое правительство отказаться от политических притязаний в султанате и при получении соответствующих уступок предоставить французам право быть “первой скрипкой в марокканском оркестре держав” [Dugdale, 1929, p. 78].
      Стоит отметить, что в период 1906-1909 гг. немцы достигли больших коммерческих успехов в Марокко, создав серьезную конкуренцию другим европейским державам. Так, германо-марокканский оборот достигал 11 млн марок и составил 14% от общего внешнего оборота этой страны; по экспорту немцы занимали третье место, а к 1909 г. впервые вышли на первое, по импорту - на второе, опередив французов; более 200 торговых домов Германии имели свои представительства в различных марокканских городах; немцы активно участвовали в предоставлении различных займов султанскому правительству; наконец, именно Немецкому банку султан поручил чеканку монеты [Рудаков, 2006, с. 82-83].
      К началу 1907 г. в Париже и в Берлине практически одновременно заговорили о возможности преодоления взаимных разногласий на марокканской почве. Немаловажно, что эти идеи появились не в дипломатических ведомствах и министерских кабинетах, а в среде французского и немецкого торгово-промышленного и банковского капитала. В марте 1907 г. Е.В. Саблин сообщал в Петербург, что проживавшие в Марокко представители различных крупных немецких банков уверяли его в готовности работать в султанате сообща с французами [АВПРИ, д. 1391, 1907, л. 69]. В самом Берлине император Вильгельм заявлял, что возможность франко-германского сотрудничества зависит от желаний и потребностей предпринимателей, имевших свои экономические интересы в Марокко, что могло бы подвести две державы к заключению соглашения более общего плана [DDF, 1946, vol. XI, № 175].
      Стоит также заметить, что ввиду разразившегося в 1907 г. финансового кризиса и по мере роста французских и немецких аппетитов представители крупнейших концернов, банков и торговых домов были готовы пойти на сближение со своими соперниками с целью извлечения максимальной прибыли из этих связей. Но именно это обоюдное стремление держав, как говорил один из активных сторонников франко-германского сближения, Камбон, могло привести к еще большим осложнениям марокканского вопроса, нежели в 1905 г. [DDF, 1946, vol. XI, № 41].
      Впервые о возможности реального франко-германского сотрудничества заговорили в январе 1907 г., когда немецкая сторона предложила Ж. Камбону достичь экономической и финансовой кооперации в Марокко [DDF, 1946, vol. XI, № 81]. В это же самое время лидер французских колониалистов и близкий друг Рувье - Э. Этьен отправился с частным визитом в Берлин, где встречался с кайзером и графом фон Бюловом. В ходе этих встреч политиками затрагивался вопрос франко-германского взаимодействия и возможного сближения двух держав в Марокко. Как отмечал Ж. Камбон в своем донесении французскому министру иностранных дел С. Пишону, описывая одну из таких встреч, император одобрительно воспринял готовность французской стороны к сотрудничеству, заметив при этом довольно иронично, что французы стремятся заключить entente со всем миром. Кайзер также напомнил, что немцы неоднократно делали попытки наладить отношения с Францией, однако та “вместо дружественной руки поворачивалась к ним спиной”. Парируя императору, Этьен предложил договориться по колониальным вопросам и решить вопрос с границами в Африке. “Это уже вчерашний день, сегодня нам нужен союз, - ответил Вильгельм” [DDF, 1946, vol. XI, № 79].
      Вскоре инициированные немецкой стороной переговоры переместились из Европы в Марокко. Летом 1907 г. германский представитель в Танжере Г. Лангверт получил от своего правительства указание начать неофициальный диалог с французскими посредниками “на местах” [DDF, 1946, vol. XI, № 89, 140]. Уже в августе 1907 г. Лангверт вместе со своим французским коллегой Сент-Олером были готовы предоставить обоим правительствам предварительный проект будущего соглашения о франко-германском сотрудничестве в Марокко. В частности, предполагалось, что французы и немцы смогут договориться о взаимодействии в торговой сфере с сохранением принципа “открытых дверей”, что отвечало немецким интересам. Но при этом немцы отказывались бы от своих политических притязаний в Марокко, на чем особенно настаивала французская сторона [DDF, 1946, vol. XI, № 135, 140, 148]. На практике предполагалось создание совместных “международных” предприятий, основу которых составлял франко-германский капитал, но и участие других заинтересованных держав приветствовалось [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 18].
      Однако в 1907 г. эти переговоры не принесли положительных результатов: во многом виной этому оказалась неготовность французского и немецкого правительств решиться на важный шаг. В Париже С. Пишон не признал законным обмен письмами между представителями двух государств в Танжере [DDF, 1946, vol. XI, № 175]. Сказалось и влияние его ближайшего политического окружения, предупреждавшего, что французская общественность с ее идеей возвращения национального престижа, утраченного после войны 1870-1871 гг., негативно воспримет известие о попытках своего правительства договориться с немцами. Как заявил один из французских представителей Комитета по делам Африки, “для нее (Германии. - К.Д.) Марокко служит приманкой, с помощью которой она хочет, чтобы мы захватили наживку, которая привела бы нас к курсу Германской империи” [Malcolin, 1931, p. 216]. Не случайно переговоры проходили в атмосфере строжайшей секретности.
      Более того, сказались и опасения возможной реакции союзников - испанцев в Марокко и англичан в Европе - на известия о попытках французов договориться за их спиной. Если с первыми французов связывало совместное попечительство над султанатом, то с англичанами их отношения выходили далеко за границы Марокко, поскольку были связаны обязательствами в рамках Антанты. Некогда бывшие соперниками, они стали союзниками не только в Империи шерифов, но и в Европе. Лондон таким образом получал возможность поддерживать выгодное ему равновесие на континенте, взамен же он оказывал немалую помощь французам во всех их марокканских делах [Романова, 2008, с. 116]. Поэтому даже сам факт франко-германских переговоров был бы негативно воспринят британцами, а реакция на них могла создать французам ненужные затруднения. “В принципе мы не против возможного франко-германского экономического сотрудничества в Марокко, - писал С. Пишон, - но здесь это сотрудничество может быть возможным в рамках договоренностей, достигнутых с Испанией и Англией. В этом случае мы можем найти возможное сотрудничество с немцами только в той сфере, в которой испанцы и британцы отказались бы принять участие...” [DDF, 1946, vol. XI, № 85]. Невзирая на поиски взаимопонимания с немцами, в Париже склонялись к традиционной внешнеполитической линии и поддерживали союзнические отношения с Англией и Россией, что в целом способствовало сохранению уже сложившегося баланса сил в Европе и не нарушало существовавшей системы. Наконец, в самый разгар переговоров начались волнения в Касабланке.
      В свою очередь, и немецкое правительство оказалось неготовым так легко отказаться от Марокко. В своем официальном ответе Парижу, принимая во внимание тенденции к наметившемуся сближению двух держав, оно посчитало бессмысленным продолжать вести диалог, поскольку дипломатическим переговорам должны были предшествовать дискуссии в экономических кругах, имевших свои интересы в Марокко [DDF, 1946, vol. XI, № 174]. Возможно, более весомым аргументом для прекращения переговоров послужило то, что взамен на установление над Марокко французской власти немцы не получали серьезных компенсаций. При этом вопрос о получении уступок, касавшихся других территорий или строительства Багдадской железной дороги, немецкой стороной не затрагивался [DDF, 1946, vol. XI, № 130, 146].
      А между тем ситуация 1907 г. благоприятствовала этому: играя на настроениях своих конкурентов, усиленных успехами в Альхесирасе, используя свое влияние при дворе султана, Германия могла добиться гораздо более значительных уступок, нежели она получила двумя годами позже. Как отмечал Е.В. Саблин: “Если бы они (немцы. - К.Д.) действовали более проницательно и, гладя марокканскую мышку, гладили бы в то же время французского кота - дело было бы иначе” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 34].
      Франко-германские переговоры 1907 г. показали, что оба государства были открыты для ведения диалога и одинаково заинтересованы в установлении взаимного сотрудничества в Марокко. Кроме того, была продемонстрирована шаткость позиций французов в султанате, и рост немецкого влияния мог обернуться для них серьезными трудностями. Становилось все более очевидным: если Париж не намерен отказываться от своих устремлений в Марокко (что в принципе уже стало невозможным), он неминуемо должен прийти к соглашению с Германией.
      Стоит отметить, что переговоры все же имели практические итоги. В ноябре 1907 г. было создано первое совместное предприятие “Союз марокканских копей”, участниками которого стали недавние соперники - французский концерн “Шнайдер-Крезо” и немецкий концерн Круппа. По замечанию немецкого статс-секретаря В. фон Шена, они стали “сторонниками сближения двух держав”, что еще раз подтверждало: идея сотрудничества держав исходила скорее из потребностей финансовых групп, а не по инициативе политических элит [DDF, 1946, vol. XI, № 317]. Капитал распределялся следующим образом: большая часть принадлежала французам, представленным “Кампани Марокэн”, концерном “Шнайдер-Крезо” и банкирами Отриеном и Гонтье, за ними шли немецкие компании “Дойч кайзер” и “Гельснекичнер”. Англичане были представлены компаниями “Кин и Вильямс”, а итальянцы и испанцы - отдельными заинтересованными промышленниками. Соотношение акций держав в новой компании было следующим: 45% - Франция, 20% - Германия, 11% - Англия, 10% - Испания, 14% - Италия, Бельгия и Португалия [Allendesalazar, 1990, p. 219].
      Еще в апреле 1908 г. в Берлине и в Париже продолжали говорить о необходимости заключения entente [DDF, 1946, vol. XI, № 317]. Однако вскоре произошло новое обострение франко-германских противоречий. В касабланкских событиях 1907 г.
      и последовавшей оккупации ряда провинций марокканцы обвинили правящего султана М. Абдельазиза. По стране прокатилась волна недовольства: на улицах, в мечетях, торговых местах говорили, что султан продал свою страну “неверным”, “связался с врагами Бога и религии и попал в зависимость от них” [Hajoui, 1937, p. 82-83]. Проевропейская политика султана и вмешательство держав во внутреннюю жизнь Империи шерифов подорвали ее экономическую и политическую стабильность, что в результате привело к началу гражданской войны весной 1908 г. Во главе “священной войны” против “неверных” встал младший брат М. Абдельазиза и наместник Юга Мулай Хафид.
      В разразившейся междоусобице, словно следуя прежней традиции соперничества, французы и немцы поддержали противостоящие стороны. Так, для продолжения борьбы за свой трон Абдельазиз получал материальную помощь от французов, которые показали все двуличие своей марокканской политики: “одной рукой давали помощь, а другой - захватывали пядь за пядью марокканскую землю” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 52]. В свою очередь, Хафид, которого французы называли “религиозным фанатиком, страдающим манией величия”, был поддержан немцами. Кроме того, они оказались единственными из европейцев, кто принял прибывшую в Берлин марокканскую миссию на правительственном уровне [DDF, 1946, vol. XI, № 319]. Взамен Хафид пообещал предоставить немцам концессии на добычу руды в южном Марокко [Воронов, 2004, с. 123].
      Таким образом, в борьбе братьев за марокканский престол стороны не выступали беспристрастными наблюдателями, а решили использовать ее в своих интересах. В одном из своих донесений П.С. Боткин подчеркивал, что марокканские дела были бы лучше, если бы «оба соперника были предоставлены сами себе и господа Реньо и Розен перестали бы быть первый “азизистом”, а второй - “хафидистом”» [АВПРИ, д. 1393, 1908, л. 78]. Поддерживая Хафида, немцы убедительно показали, что по-прежнему способны оказывать сильное влияние на внутриполитическую обстановку в Марокко и что без их согласия французские планы в султанате могут не осуществиться. По сути, гражданская война стала катализатором дальнейшего углубления франко-германского соперничества на марокканской почве и свидетельствовала о перемене настроений во взаимоотношениях двух держав.
      В результате непродолжительных, с марта по июль 1908 г., военных действий Хафид разбил своего брата и уже в августе в Фесе, а затем и в других городах был провозглашен законным правителем страны. Поражение Абдельазиза было крайне отрицательно воспринято в Париже и расценено как удар по всей французской политике в Марокко [АВПРИ, д. 2771, 1908, л. 67]. Примечательно, что в день провозглашения М. Хафида султаном перед зданием, где пребывала немецкая миссия, собралась большая толпа, которая поддерживала Германию и выкрикивала лозунг “Долой Францию!” [АВПРИ, д. 2771, 1908, л. 69].
      Сразу после своего восшествия на престол новый султан занялся выводом страны из затяжного политического и экономического кризиса, а также продолжил борьбу с внутренней оппозицией. Понимая тяжесть проблем и шаткость своего положения, новые власти в Фесе прекрасно осознавали, что при ограниченных ресурсах им предстоят огромные расходы. Султан нуждался в финансовой поддержке, которую он мог получить в виде займа у европейских держав. Таким образом, он фактически повторял судьбу своего предшественника: став финансово зависимым от европейцев, Хафид превращался в пешку в их руках. Как отмечал российский поверенный в делах Е.В. Саблин: “Альхесирасский акт гарантирует суверенитет султаната, но имени султана не называет. Лучшим султаном для Марокко будет тот, кто будет лучшим для Европы” [АВПРИ, д. 1392, 1907, л. 55].
      Исходя из этих соображений, М. Хафид принялся налаживать связи с европейскими державами. Не случайно, на наш взгляд, немцы оказались первыми, к кому он обратился с просьбой об официальном его признании. А то, что уже в начале сентября 1908 г. кайзер Вильгельм направил в европейские столицы ноту о своем намерении признать Хафида легитимным правителем, призывая всех остальных последовать его примеру, явилось еще одним свидетельством того, что в период междоусобицы симпатии Хафида были на стороне немцев, и действовал он в интересах Берлина [BD, 1928, vol. VII, № 105]. В сентябре 1908 г. ко двору нового султана была направлена немецкая миссия во главе с консулом В. Нюрдорфом, выступившим от имени своего правительства с инициативой установления дипломатических отношений [Hajoui, 1937, p. 85].
      Франция, поддерживаемая Испанией и Англией, заявила о нарушении немцами договоренностей, достигнутых на Альхесирасской конференции: если одна из держав, без согласия других, признает кого-либо законным султаном, любая другая может в ответ выдвинуть свою, угодную ей кандидатуру [BD, 1928, vol. VII, № 94]. Так Хафид, сам того не желая, оказался “между двух огней”, а его фигура стала предметом торга держав. В результате долгой дипломатической переписки и обмена нотами стороны смогли достигнуть компромисса: французы согласились с победой М. Хафида, дружественного Германии султана, взамен на признание им всех пунктов Генерального акта Альхесирасской конференции и прочих обязательств, данных его предшественником.
      Казалось, что соперники в Марокко - французы и немцы - смогли найти точку соприкосновения и решить возникшие разногласия. Однако новый инцидент неожиданным образом до предела обострил отношения двух держав, став одной из последних серьезных проверок их взаимодействия в Марокко.
      25 сентября 1908 г. германский консул укрыл шестерых дезертиров из французского Иностранного легиона, трое из которых были немцами. При посадке беглецов на стоявший на рейде немецкий корабль они были арестованы французскими офицерами, которые пригрозили сопровождавшему дезертиров секретарю консульства, избили и связали находившегося при нем сотрудника охраны консульства. Германские дипломаты, возмутившись нарушением консульской неприкосновенности, потребовали извиниться за насилие, учиненное над персоналом консульства. Французское правительство, считая выдвинутые обвинения необоснованными, решительно отвергло сделанные немцами заявления, обвинив их в укрытии дезертиров.
      Для французов эпизод с дезертирами превратился в вопрос национального престижа, именно поэтому они категорически не намеревались уступать немцам [BCAF, Octobre 1908, p. 271]. Ситуацию подогревала начавшаяся газетная перепалка, которая использовалась колониальными кругами и шовинистической прессой для разжигания националистических чувств среди общественности. Одновременно в сентябре 1908 г. состоялся съезд Пангерманского союза в Берлине, на котором выражались надежды на усиление боеготовности флота и признавалось необходимым увеличение военной мощи Германии [Балобаев, 1965, с. 9].
      События развивались настолько стремительно, а ситуация достигла такой остроты, что в британском Форин офис заговорили о возможном европейском конфликте. В случае франко-германского столкновения Англия была готова выступить на стороне Франции [BD, 1928, vol, VII, № 135].
      Ситуация продолжала накаляться. В октябре 1908 г. французское посольство в Петербурге сообщило российскому МИД о возможном нападении Германии на Францию [Бестужев, 1962, с. 67]. В то же самое время французский председатель совета министров Ж. Клемансо заявил, что пойдет на войну с Германией из-за Марокко. Вслед за этим Париж проинформировал Россию о возможности такой войны [Воронов, 2004, с. 129]. Россия, в свою очередь, подтвердила верность Франции “при всех случайностях” [DDF, 1946, vol. XI, № 554].
      Так марокканский вопрос переставал быть делом исключительно двух держав и при участии третьих лиц (Англии и России, а вслед за ними и Испании) мог перерасти в крупное международное столкновение. В самой Германии в ноябре 1908 г. была проведена подготовка к мобилизации. Как писал русский военный атташе в Берлине А.А. Михельсон, “мысль о возможности войны по столь пустому предлогу, как инцидент в Касабланке, означает высокую степень международной напряженности” (цит. по: [Виноградов, 1964, с. 53]).
      Происшедшие осенью 1908 г. события стали пиком в развитии взаимоотношений двух держав в рассматриваемый период. Напряжение вполне могло спровоцировать начало очередного международного кризиса на марокканской почве. Стало ясно, что франко-германское соперничество “на местах” было невозможно прикрыть звучащими в европейских столицах речами о дружественных намерениях государств по отношению друг к другу. Но в тот момент Франция и Германия пошли на компромисс и несколько месяцев спустя оповестили Европу о подписании совместного соглашения.
      Причину столь резкой смены настроений во франко-германских взаимоотношениях следует искать на Балканах, где в это же самое время взрывоопасный характер приобрели события, связанные с аннексией Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины6, чему воспротивились Россия, Турция и Сербия. Планируя присоединение этих провинций, в Вене рассчитывали на поддержку со стороны Германии и невмешательство Франции и Англии, что оставляло бы Россию без помощи ее союзников по блоку. Отстаивать в одиночку свои претензии и тем более обострять ситуацию до вооруженного конфликта с объединенными силами Тройственного союза Россия, конечно, не решилась бы. В этом смысле касабланкский инцидент, серьезно поссоривший Париж и Берлин, внес свои коррективы в планы австрийского МИД. Поэтому Австро-Венгрия попросила Германию скорее уладить марокканские распри, чтобы на случай конфликта с Россией на Балканах не раздражать ее союзницу [DDF, 1946, vol. XI, № 172, 188].
      Позиция Германии в боснийском вопросе оказалась решающей: не принимая прямого участия в самих балканских событиях, она поддержала своего союзника и решительно встала на сторону Австро-Венгрии. Не случайно именно в это время в Берлине вспомнили о недавних попытках найти взаимопонимание с французами в Марокко. Расчет немецких политических кругов был прост: использовать “слабое место” французов, коим являлся вопрос о Марокко, пообещать им преимущественные права и таким образом, преодолев взаимные разногласия, решить задачи более масштабного характера. “Купив” подобным образом нейтралитет Парижа, Германия одновременно решила бы несколько задач: во-первых, урегулирование марокканского вопроса, во-вторых, ухудшение взаимоотношений внутри Антанты путем обострения франко-русско-английских связей и, наконец, сохранение прежнего порядка на Балканах.
      В Париже также посчитали Боснийский кризис удобной возможностью полюбовного разрешения марокканского вопроса: немцы были поглощены балканскими событиями, что отвлекало их от проблем султаната. Так почему же не вспомнить о былых разговорах о возможном сотрудничестве в этой части Африканского континента и не добиться от Германии полной свободы действий? Именно такие идеи отстаивала сформировавшаяся в это время в палате депутатов группа, в состав которой вошли члены колониальной партии во главе с Е. Этьеном, члены Комитета по делам Марокко, политический редактор газеты “Тан” Тардье, министр финансов Ж. Кайо, отстаивающий интересы тех промышленных кругов, которые были нацелены на сотрудничество французского и немецкого капитала в султанате [Edwards, 1963, p. 500]. Немецкий поверенный в делах фон Ланкен писал, что с началом Боснийского кризиса настроения в Париже переменились в сторону сближения с Германией, даже невзирая на касабланкский инцидент [DDF, 1946, vol. XI, № 443].
      Расчет немцев оказался верным: Англия и Франция под разными предлогами уклонились от принятия конкретных мер против Австро-Венгрии, не проявив тем самым никакого участия к интересам России. А Германия путем умелой дипломатической игры смогла “отомстить” Петербургу за его сближение с Англией [Романова, 2008, с. 162].
      Боснийский кризис, показав наличие определенных противоречий между европейскими государствами и обнажив проблему взаимоотношений внутри союзнических блоков, в конечном счете оказал решающее влияние на франко-германское сближение в Марокко. В этих условиях ни одна из сторон не стремилась к созданию нового очага международной напряженности. Поэтому обострение марокканской проблемы в 1908 г. не приобрело характера международного кризиса, а локализовалось в рамках франко-германских отношений. В этой связи события осени 1908 г. в Марокко можно обозначить как несостоявшийся кризис: балканская чаша весов в конечном счете оказалась для Германии весомее, а во Франции посчитали нецелесообразным обострять отношения с Австро-Венгрией из-за второстепенных, с точки зрения Клемансо и Пишона, вопросов [DDF, 1946, vol. XI, № 487, 503, 548]. Здравый смысл и царившие в столицах настроения показали, что достижение компромисса между двумя державами являлось наиболее целесообразным способом выхода сторон из конфликтной ситуации. Уже с конца ноября 1908 г. напряженность в отношениях между Францией и Германией на марокканской почве стала постепенно затихать. Тогда же обе державы договорились передать урегулирование касабланкского инцидента на арбитраж7.
      Результатом происшедших перемен стало начало второго этапа франко-германских переговоров, длившихся с октября 1908 г. по февраль 1909 г. Переговоры велись в атмосфере строжайшей секретности в Берлине и Париже.
      Примечательно, что уже в октябре 1908 г. во время одной из встреч со статс-секретарем фон Шеном Ж. Камбон сделал попытку связать Боснийский кризис и касабланкский инцидент с целью создания благоприятной почвы для франко-германского сближения [DDF, 1946, vol. XI, № 491]. Через месяц, в ноябре 1908 г., на открытии новой сессии Имперского Рейхстага в своей приветственной речи кайзер Вильгельм подчеркнул дружественное отношение к Франции и выразил стремление Берлина пойти навстречу “стараниям нынешнего Французского кабинета, направленным на улучшение взаимных отношений” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 81].
      13 декабря 1908 г., во время встречи французского министра финансов Ж. Кайо и немецкого поверенного в делах фон Ланкена, первый открыто предложил исключить марокканскую проблему из числа спорных. Стороны официально заверили друг друга, что для Франции султанат “жизненно необходим из-за непосредственной близости его к Алжиру”, а для Германии важен “исключительно из-за коммерческих интересов”. Вопрос о компенсациях, который Берлин хотел бы получить взамен, фон Ланкен предложил решать Парижу. По окончании встречи оба дипломата выразили надежду на достижение скорейшего взаимопонимания в условиях обострения ситуации на Балканах [DDF, 1946, vol. XI, № 503].
      Казалось, что фундамент будущего соглашения был заложен, но фон Бюлов не был сильно воодушевлен вновь открывшимися переговорами между державами, и в декабре 1908 г. отказался выступать прямым инициатором подписания соглашения. Стоит отметить, что конец 1908 г. - начало 1909 г. стал наивысшей точкой развития Боснийского кризиса: его участники все чаще говорили о неизбежности войны [Виноградов, 1964, с. 114-116]. Возможно, именно в это время в Берлине окончательно осознали необходимость использовать удачно складывавшуюся ситуацию для урегулирования отношений с французами, другой такой возможности могло просто не представиться.
      Решающее воздействие на перемену настроений в Берлине оказали участники “Союза марокканских копей”. Еще в начале декабря 1909 г. В. фон Шен заявил, что этот синдикат может выступить в роли инструмента франко-германского сближения [Edwards, 1963, p. 504-505]. В конце декабря 1908 г. - начале января 1909 г. в Париже представители “Союза” совместно с французскими промышленниками организовали конференцию, на которой открыто заявили о своей готовности к сотрудничеству в Марокко и выразили надежду на скорейшее заключение франко-германского соглашения [Edwards, 1963, р.506]. В конечном итоге заинтересованные в султанате финансовые и промышленные круги подтолкнули свои правительства к подписанию соглашения.
      Результаты не заставили себя долго ждать. На состоявшейся 6 января 1909 г. встрече Ж. Камбона и фон Шена стороны обсудили предмет будущего соглашения: экономическое сотрудничество немцев и французов в Марокко взамен на признание преобладающего политического влияния в нем последних. 27 января 1909 г. фон Шен оповестил Камбона о согласии Германии принять достигнутые в ходе совместных встреч договоренности и использовать в качестве основы будущего соглашения предложенный в 1907 г. проект [DDF, 1946, vol. XI, № 507, 596].
      Таким образом, сочетание международной обстановки с внутренними обстоятельствами в Марокко создало благоприятную атмосферу для подписания 9 февраля 1909 г. франко-германского соглашения [Delonche, 1916, р. 318].
      Обе стороны объявляли о своей приверженности Альхесирасскому акту и провозглашали своей целью “предотвращение взаимных недоразумений”. Германия признавала “особые политические интересы Франции в Марокко” и “обязалась не препятствовать этим интересам”. Франция, со своей стороны, обещала поддерживать целостность и независимость марокканского государства и гарантировала экономическое равноправие Германии в коммерческой и промышленной деятельности в Марокко. Договаривающиеся стороны также объявляли, что “они будут способствовать совмест­ному участию своих граждан в делах, которые те пожелают предпринять”.
      Соглашение дополнялось секретными письмами Камбона и фон Шена. В письме Ж. Камбона говорилось, что немцы впредь не будут занимать должности в Марокко, имеющие политический характер, а в будущих совместных предприятиях французская сторона будет иметь преимущества. В ответном письме фон Шен выражал свое согласие с этими предложениями [Delonche, 1916, р. 318].
      Известие о подписании франко-германского соглашения вызвали неоднозначную, но вполне ожидаемую реакцию в европейских столицах. Так, в британском Форин офис его встретили довольно холодно, заявив: “Мы отказались от своих притязаний в Марокко с тем, чтобы способствовать утверждению там французов. Но в наши намерения отнюдь не входило отступать перед немцами. Между тем французы делают быстрые уступки, которым мы имели бы возможность противодействовать, ввиду чего мы, вероятно, скоро перейдем к более деятельному участию в марокканских делах, где наша торговля в некоторых портах сильнее французской” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 61]. При этом британский министр иностранных дел Э. Грей заметил, что франко-германское соглашение не гарантирует в будущем невмешательство Берлина в марокканские дела [DDF, 1946, vol. XII, № 1]. Подобные отклики имели под собой вполне логичное объяснение: потепление франко-германских отношений и готовность своего союзника пойти на уступки одному из главных соперников в угоду экономическим интересам шли вразрез с основополагающими принципами Антанты.
      В Петербурге, помня о предательской позиции французов в ходе Боснийского кризиса, были уверены, что это соглашение выходило за пределы Марокко8 и что теперь во всей внешней политике французы будут идти заодно с Германией, а значит и с Австро-Венгрией, что приблизит их к Тройственному союзу. В Петербурге даже высказывались в пользу разрыва с не оправдавшей себя Антантой [Игнатьев, 1962, с. 53]. В свою очередь, Испания, союзник французов во всех марокканских делах, крайне отрицательно восприняла данное соглашение. Увидев в нем ущемление интересов своей страны, глава испанского кабинета А. Маура потребовал особого “тройственного” соглашения и вскоре инициировал франко-испано-германские переговоры, намереваясь получить свою часть марокканского султаната. Он посчитал, что таким образом испанцы смогут немного “усмирить аппетит французских колониалистов” [DDF, 1946, vol. XII, № 225].
      В целом франко-германская декларация не встретила серьезных возражений со стороны заинтересованных держав. По сути, она давала больше преимуществ французской стороне: не делая никаких территориальных уступок, устранив своего основного конкурента, французы могли теперь победоносно завершить подчинение султаната своей власти. Как писала в то время французская пресса: “Отныне цель устойчивого международного положения Шерифской монархии была достигнута, а миролюбивый и последовательный характер действий французов в марокканских делах признался и Германией” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 86].
      Более того, эта декларация “отодвинула призрак постоянно висевшей над Парижем опасности столкновения с Германией из-за Марокко” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 21]. В этой связи весьма символично выраженное немецкой стороной желание, чтобы именно французский представитель в Марокко Реньо оповестил М. Хафида о состоявшемся соглашении. Тем самым он заявлял марокканскому правителю, что впредь в своих конфликтах с Францией он не может рассчитывать на поддержку Германии. Последняя, как следовало из текста, не претендовала на политические права в этой части Африканского континента и довольствовалась экономическими привилегиями.
      Оценивая характер этого соглашения, можно сказать, что если бы его подписание произошло в 1907 г., то намерения немцев действительно выглядели бы исключительно коммерческими. Однако к 1909 г. ситуация была иной: кризис на Балканах смешал карты Германии. Обеспечение свободы действий на Балканах своему союзнику - Австро-Венгрии и подрыв сил Антанты в данном регионе оказались в тот момент задачами гораздо более важными, нежели решение отошедшего на второй план марокканского вопроса. Не оставляя своей идеи борьбы за мировое господство, помня о дипломатическом фиаско в Альхесирасе, немцы расценили Боснийский кризис как благоприятный фактор ослабления влияния России на Балканах. Желая сыграть на внутренних противоречиях между странами - участницами Антанты и зная о стремлении французских политических кругов содействовать Германии в мирном урегулировании балканских событий, на Вильгельмштрассе посчитали более целесообразным уступить в частном вопросе, с тем чтобы сохранить основную линию своего внешнеполитического курса. Таким образом, нейтральная позиция французов была фактически обеспечена немцами ценой внешне невыгодного для них соглашения, а чувство национального самолюбия уступило место холодному расчету. Не случайно в России это соглашение назвали “договором купли-продажи”: все, что в нем уступалось одной из сторон, оплачивалось другой [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 52].
      Хотя подписанный в 1909 г. документ был временным соглашением, он выходил за рамки частной проблемы. Его по праву можно назвать знаковым событием в истории развития как марокканского вопроса, так и международной жизни рассматриваемого периода. Его подписание сделало возможным достижение компромисса в отношениях двух держав - не просто серьезных конкурентов в Марокко, но принадлежавших к противостоящим блокам. Объективно соглашение стало логичным завершением тех примирительных тенденций, которые наметились в политике обоих европейских государств после 1906 г., а сам марокканский вопрос был решен в том ключе, как того добивалось французское правительство. Можно сказать, что соглашение стало результатом обдуманного плана согласования политических устремлений Франции с экономическими интересами Германии.
      Во франко-германских отношениях в Марокко в 1907-1909 гг. наблюдалась интересная закономерность. Частые столкновения двух держав на марокканской почве по различным вопросам хотя и способствовали дальнейшему углублению противоречий и обостряли борьбу за свои интересы, но на практике каждое новое событие толкало конфликтующие стороны искать пути компромисса и приближало их к соглашению. Таким образом, динамика франко-германских отношений вокруг Марокко носила синусоидальный характер. После Альхесираса возобновилось острое соперничество “на местах”, последовавшая попытка дипломатического урегулирования была неудачна, но увенчалась созданием “Союза марокканских копей”. Новое обострение, вызванное гражданской войной и касабланкским инцидентом, завершилось заключением соглашения 1909 г. Сгладив на время остроту противоречий, оно тем не менее окончательно не устранило франко-германскую вражду вокруг марокканского султаната, и уже через год державы столкнулись вновь, что спровоцировало начало Второго марокканского кризиса. Это означало, что соглашение не изменило самой сути внешней политики двух держав: франко-германские взаимоотношения развивались в рамках дальнейшей поляризации мира и усиления антагонизма Антанты и Тройственного союза.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Условия данного соглашения преследовали цель сгладить англо-русские противоречия на Ближнем и Среднем Востоке. Его подписание завершило создание Антанты (см: [Остальцева, 1977; Романова, 2008, с. 80-86]).
      2. Речь идет о Бьеркском соглашении 1905 г., не вступившем в силу.
      3. По сообщению Е.В. Саблина, “самолюбие Франции в большей степени было задето инициативой махзена, которая несомненно была вызвана германским влиянием”.
      4. Другой мало заинтересованной державой были США.
      5. По сообщению Е.В. Саблина, в немецкой дипломатической миссии в Марокко переход французов к открытым военным действиям считали прямым подтверждением того, что доктор Мошан погиб как неофициальный осведомитель Парижа. А местная печать назвала его “первой жертвой франко-немецкого соперничества” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 68].
      6. Формально они входили в состав Османской империи, но по решению Берлинского конгресса 1878 г. были оккупированы Австро-Венгрией. Последняя давно рассматривала эти стратегически важные провинции как плацдарм для усиления своего влияния на Балканах.
      7. Касабланкский инцидент был окончательно улажен в октябре 1909 г. на третейском разбирательстве в Гаагском трибунале, которое вынесло компромиссное решение: признать вину немцев, оказавших помощь дезертирам не своей национальности, и неправомерность применения французами силы для защиты якобы оказавшихся в опасности своих граждан [DDF, 1946, vol. XI, № 544].
      8. В частности, в депеше в МИД российского посла в Париже А.И. Нелидова от 19.02.1909 г. содержится намек на то, что во время франко-германских переговоров одновременно затрагивался вопрос о Багдадской железной дороге и что французы намеревались уступить немцам, чтобы заполучить Марокко. Однако эти подозрения оказались беспочвенными [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 21].
      СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
      Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ). Ф. 151. Политархив. Оп. 482.
      Балобаев А.И. Милитаристская пропаганда в Германии в 1908-1909 гг. // Труды Томского государственного университета им. В.В. Куйбышева. Т. 180. 1965.
      Бестужев И.В. Борьба в правящих кругах России по вопросу внешней политики во время Боснийского кризиса // Исторический архив. 1962, № 5.
      Бюлов Б. Воспоминания. М.-Л., 1935.
      Виноградов К.Б. Боснийский кризис 1908-1909 гг. - пролог Первой мировой войны. М., 1964.
      Воронов Е.Н. Франко-русские дипломатические отношения накануне и в период марокканских кризисов (1900-1911 гг.). Дисс. ... канд. ист. наук. Курск, 2004.
      Гейдорн Г. Монополии. Пресса. Война / Пер. с нем. Г.Я. Рудого. М., 1964.
      Игнатьев А.В. Русско-английские отношения накануне первой мировой войны (1908-1914 гг.). М., 1962.
      Остальцева А.Ф. Англо-русское соглашение 1907 г.: влияние русско-японской войны и революции 1905­1907 гг. на внешнюю политику царизма и на перегруппировку европейских держав. Саратов, 1977.
      Романова Е.В. Путь к войне. М., 2008.
      Рудаков Ю.М. Германия и Арабский Восток в конце 19 - начале 20 в. М., 2006.
      Сергеев М.С. История Марокко. М., 2001.
      Allendesalazar J.M. La diplomatica Espanola y Marruecos 1907-1909. Madrid, 1990.
      Andrew C.M., Kanya-Forster A.S. The French “Colonial Party”: Its Composition, Aims and Influence, 1885­1914 // Historical Journal. 1971, № XIV.
      British Documents on the Origins of the War (1898-1914) (BD) / ed. by G.P. Gooch and H. Temperley. L., 1928.
      Bulletin du Comité de VAfrique française (BCAF). P., 1908.
      Delonche L. Statut international du Maroc. P., 1916.
      Documents diplomatiques francais, 1871-1914 (DDF). P., 1946.
      Dugdale E.T.S. German Diplomatic Documents, 1871-1914. Vol. 2. L., 1928-1929.
      Earle E.M. Turkey, The Great Powers and the Bagdad Railway. N.Y., 1924.
      Edwards E.W. The Franco-German Agreement on Morocco, 1909 // The English Historical Review. Vol. 78, No. 308 (Jul.1963).
      Hajoui Mohammed Omar el. Histoire diplomatique du Maroc (1900-1912). P., 1937.
      Hanotaux G. Etudes diplomatiques. La politique d’équilibre, 1907-1911. P., 1912.
      Malcolin С. French Public Opinion and Foreign Affairs 1870-1914. L., 1931.
    • Алексеев В. А. Политика США накануне капитуляции Италии в 1943 году
      Автор: Saygo
      Алексеев В. А. Политика США накануне капитуляции Италии в 1943 году // Вопросы истории. - 1971. - № 2. - С. 74-87.
      3 сентября 1943 г. Италия, порвав с Гитлером, заключила с союзным командованием перемирие, а вскоре объявила войну нацистской Германии. В ходе переговоров о перемирии было решено, что в нескольких пунктах Италии, в том числе и под Римом, одновременно с сообщением о заключении перемирия будут высажены союзные десанты. Однако в самый последний момент при обстоятельствах, длительное время остававшихся неясными, уже подготовленная операция под Римом была отменена, что имело трагические последствия для итальянской столицы и в целом для Италии.
      Как известно, подписанию перемирия предшествовали события большого исторического значения. Сокрушительные поражения, нанесенные Красной Армией немецко-фашистским войскам под Сталинградом и на Курской дуге, создали коренной перелом в ходе второй мировой войны. В условиях, когда подавляющая масса гитлеровских вооруженных сил была втянута в боевые действия на советско-германском фронте, англо-американские войска разгромили и изгнали из Африки итало-немецкие армии, а 10 июля высадились в Сицилии. Военное поражение Италии сопровождалось развалом итальянской экономики, резким ухудшением материального положения трудящихся. Италия оказалась на грани национальной катастрофы. В стране нарастало революционное движение, в авангарде которого шли коммунисты.
      В этих условиях правящие круги Италии были вынуждены отстранить от власти Муссолини с тем, чтобы вывести страну из войны и предотвратить революционный взрыв. В Италии было создано правительство П. Бадольо. В ходе переговоров с союзниками о заключении перемирия, которые оно начало с большим промедлением, вело вяло и нерешительно, встал очень острый и важный вопрос о том, чтобы после заключения перемирия предотвратить захват Рима немецкими войсками. Вопрос о защите итальянской столицы имел военный, политический и экономический аспекты. Здесь находилось правительство, органы государственного управления, центры политических партий, наконец, король и его семья. В Риме были сосредоточены верховное командование, генштаб и крупные воинские соединения. Этот город являлся развитым промышленным центром и крупнейшим узлом железнодорожных коммуникаций Италии. Сохранение столицы в руках итальянцев ускорило бы и облегчило продвижение союзных войск на север и оказало бы важное влияние на ход последующих военных действий в Италии.
      Однако защита Рима была нелегким делом, поскольку после заключения перемирия он оказался бы на значительном расстоянии от союзников и в непосредственной близости от крупных соединений гитлеровских войск. Радикальной мерой, обеспечивавшей успешную оборону Рима, явилась бы высадка вблизи него союзного воздушного десанта, который совместно с итальянскими войсками смог бы отразить немецкое наступление и удержать столицу до подхода союзных войск. Как известно, во время переговоров о перемирии вопрос о такой операции был согласован. Однако в самые последние часы она была отменена.
      О несостоявшейся десантной операции под Римом и тесно связанных с этим других вопросах (о бегстве короля и Бадольо из Рима, о сдаче итальянской столицы гитлеровцам) написано довольно много. При этом почти каждая из политических партий, существовавших в Италии после войны, высказала свое отношение к этому вопросу. Авторы, принадлежавшие к лагерю монархистов1, признавали, что отмена десантной операции явилась ошибкой. Но, говоря о лицах, ответственных за нее, они умалчивают о Д. Эйзенхауэре, итальянском короле Викторе-Эммануиле III и Бадольо, а всю вину возлагают на генерала Дж. Карбони, командира мотомеханизированного корпуса, которому было поручено руководить обороной Рима. Так, монархист Малакола, критикуя решение об отмене десантной операции, подчеркивал, что союзники, втянувшись в эту операцию, по соображениям престижа взяли бы на себя всю тяжесть битвы за итальянскую столицу и город не был бы сдан немцам. Он обвинил Карбони в том, что тот совершил тяжелую ошибку, выступив с советом отменить намеченную высадку десанта2. По словам бывшего итальянского дипломата монархиста А. Тамаро, предполагаемая десантная операция была бы трудной, но возможной, и для отмены ее не было достаточных оснований3. К авторам-монархистам примыкает генерал Дж. Кастеллано, известный своими дружескими связями с Эйзенхауэром и другими американскими военными руководителями. Он также назвал ошибкой отказ принять помощь американского авиадесанта и утверждал, что операция имела шансы на успех4.
      Вопрос об отмене десантной операции под Римом привлекал также внимание представителей левых демократических кругов. Виновниками срыва этой операции они называли короля, Бадольо, итальянских генералов и прежде всего Карбони. Эти авторы, опубликовавшие свои книги вскоре после войны, не располагали секретными материалами и не могли поставить вопрос об ответственности Эйзенхауэра за отмену операции. К. Сильвестри, ветеран Итальянской социалистической партии (ИСП), неоднократно подвергавшийся арестам и заключениям в период фашистской диктатуры, назвал блефом слова Карбони, высказанные им 8 сентября 1943 г. в беседе с американским генералом М. Тейлором, о том, что необходимо отказаться от высадки авиадесанта ввиду превосходства немецких войск. Отказ от высадки воздушного десанта, как считал Сильвестри, стоил союзникам десятков тысяч солдат, убитых и раненных под Кассино и в Романье, и затянул окончание войны5. А. Корона, в послевоенные годы член руководства ИСП, отмечал вину Карбони, заключавшуюся в том, что он в упомянутой беседе с Тейлором нарисовал мрачную картину военной обстановки и, заявив, что высадившаяся американская дивизия будет обречена на уничтожение, запугал американского генерала6.
      Дж. Карбони вступил со своими "оппонентами" в ожесточенную полемику. В начале этой дискуссии, длившейся несколько лет, он в категорической форме утверждал, что отмена десантной операции являлась "актом лояльного, великодушного итальянского военного товарищества, благодаря которому Америка избежала абсолютно напрасного уничтожения всей американской усиленной парашютной дивизии и морального урона в связи с громкой и кровавой неудачей"7. Однако в последующие годы Карбони под воздействием бесспорных фактов заметно изменил свою точку зрения, уже соглашаясь с тем, что при определенных условиях высадка американского десанта под Римом могла быть успешной и имела бы положительное значение8.
      Среди мемуаров, касающихся рассматриваемого исторического периода и написанных государственными деятелями, наибольший интерес представляют воспоминания У. Черчилля9. Они, в частности, показывают, какое большое военное и политическое значение придавали союзники высадке десанта под Римом. Но Черчилль также не назвал главного виновника срыва этой операции. Совершенно неудовлетворительное впечатление оставляет также тот раздел воспоминаний самого Эйзенхауэра, где речь идет о несостоявшемся десанте. Прибегая к общим, ничего не значащим фразам, а подчас и к прямой подтасовке фактов, Эйзенхауэр умалчивает о том, что высадка американского десанта была отменена по его прямому приказу. Он пишет: "В последний момент или страх итальянского правительства, или, как утверждают итальянцы, передвижение немецких военных резервов, я не знаю, что именно, вынудило отменить этот замысел"10. В книгах и статьях, написанных руководящими деятелями Итальянской коммунистической партии (ИКП) и историками-коммунистами, также содержатся высказывания о несостоявшейся десантной операции. Особенно важное значение имеет сформулированный Генеральным секретарем ЦК ИКП Луиджи Лонго вывод о том, что "Рим мог бы быть освобожден объединенными усилиями армии, народа и союзных войск, предполагавших сбросить в районе Рима воздушный десант"11. Это высказывание служит ключом к правильному пониманию изучаемого вопроса.

      Генерал Максвелл Д. Тэйлор

      Десантники 82-й дивизии в Италии, сентябрь 1943 года
      В наши дни историк, пожелавший углубиться в изучение этой темы, располагает уже вполне достаточным количеством материалов и документов. Основными источниками являются упомянутые книги Кастеллано и Карбони. Особенно большое значение имеют воспоминания Кастеллано, поскольку в них впервые опубликован ряд документов из американских и итальянских военных архивов: справка Военно-исторического архива США о подготовке десантной операции; донесение Кастеллано о плане осуществления десанта, направленное в генштаб Италии; телеграммы Эйзенхауэра и Бадольо; записи бесед Кастеллано с представителями союзного командования и другие.
      Авторы названных книг принимали самое активное и непосредственное участие в описываемых событиях. Кастеллано как начальник отдела планирования итальянского генштаба являлся доверенным лицом начальника генштаба В. Амброзио. По поручению короля и Бадольо он вел секретные переговоры с союзниками в Лисабоне, а затем в Сицилии о выходе Италии из войны и подписал перемирие. Карбони, пользовавшийся доверием короля и Бадольо, вскоре после отстранения Муссолини от власти был назначен начальником итальянской военной разведки и командиром мотомеханизированного корпуса, сформированного для обороны Рима от немецкого нападения и для борьбы с нараставшим революционным движением. Карбони располагал большой властью, имел доступ к секретной информации, в том числе и о готовившейся десантной операции, являлся первым советником Бадольо.
      При изучении литературы о подготовке авиадесанта под Римом можно встретиться с совершенно противоположными суждениями относительно того, кто и когда впервые выдвинул эту идею. А. Корона пишет, что вопрос о высадке парашютного десанта был поднят Кастеллано 19 августа 1943 г. во время переговоров в Лисабоне12. Черчилль излагает совершенно иную версию, утверждая, что у Эйзенхауэра был свой план высадки десанта под Римом и что он об этом информировал Кастеллано13. Что касается самого Эйзенхауэра, являвшегося одним из главных действующих лиц этого исторического эпизода, то он в своих мемуарах не дает никаких сведений о том, когда такой план впервые появился и кто был его инициатором. Наиболее достоверным источником по этому вопросу следует признать записи бесед Кастеллано с представителями союзного командования. Из них явствует, что 19 августа на переговорах с союзниками вопрос о высадке авиадесанта под Римом не поднимался. Инструкция, подготовленная для Кастеллано перед его отъездом в Сицилию для продолжения переговоров, предписывала ему согласиться на принятие перемирия лишь при условии, если произойдет высадка по меньшей мере 15 союзных дивизий на побережье между Чивитавеккьей и Специей14. В упомянутом документе отсутствовало указание на то, чтобы Кастеллано обратился к союзникам с просьбой о высадке авиадесанта под Римом. Однако когда Кастеллано из высказываний американского генерала Б. Смита понял, что союзные войска будут высажены на побережье не севернее, а южнее Рима и над итальянской столицей нависнет угроза захвата ее гитлеровцами, он 31 августа во время переговоров в деревне Кассибиле впервые поставил вопрос о высадке американского десанта вблизи Рима в день объявления перемирия.
      В записи второй беседы, состоявшейся также 31 августа, по этому поводу говорилось: "Затем ген. Кастеллано спросил, возможно ли для союзников высадить парашютную дивизию в ночь после объявления перемирия рядом с Римом и одновременно с тем высадить десант в Остии. Генерал Смит заявил, что это было бы возможно, если бы итальянское правительство выделило два аэродрома и оказало бы помощь"15. Маловероятно, что у Кастеллано эта идея неожиданно появилась во время переговоров и он ее выдвинул, не имея на то соответствующих полномочий. По-видимому, перед отъездом в Сицилию она обсуждалась в итальянском генштабе, хотя сам Кастеллано об этом не сообщает.
      Как известно, 31 августа в Кассибиле Смит и Кастеллано наметили план действий на случай, если итальянское правительство согласится на безоговорочную капитуляцию. Этот план, как явствует из записи беседы Кастеллано, должен был осуществляться по следующим этапам: "Второстепенная высадка (5 или 6 союзных дивизий)... После короткого промежутка времени (одна или две недели) высадка главных союзных сил южнее Рима. Действия парашютной дивизии вблизи Рима и одновременно объявление перемирия"16. Небезынтересно отметить, что в связи с беспокойством, проявленным Кастеллано о судьбе короля и его семьи, Смит подсказал, что король мог бы покинуть Рим и перебраться в Палермо17. Таким образом, оказывается, что идея бегства короля из итальянской столицы, последовавшего в ночь с 8 на 9 сентября, была подсказана американцами.
      Сообщая подробности о том, как протекало дальнейшее обсуждение вопроса о высадке союзного десанта под Римом, которой было дано кодовое название "Гигант-2", Кастеллано пишет в своих воспоминаниях, что он внес предложение об участии в десантной операции под Римом двух дивизий (авиадесантной и танковой). Союзное командование с большим вниманием отнеслось к этой идее. "Эйзенхауэр и его генеральный штаб, - отметил Кастеллано, - были убеждены в необходимости не оставлять Рим в руках немцев"18. Высадка десанта вблизи итальянской столицы была утверждена как часть общего оперативного плана, разработанного командованием союзных вооруженных сил, и для ее осуществления была выделена 82-я американская авиадесантная дивизия и 100 противотанковых пушек, недостаток которых остро ощущался в итальянских войсках. Кастеллано назвал 82-ю авиадесантную дивизию самой хорошей и наиболее боеспособной среди тех, которые были в распоряжении Эйзенхауэра19. Что же касается танковой дивизии, то Эйзенхауэр обещал изучить вопрос о ее привлечении к операции "Гигант-2".
      Союзное командование немедленно доложило план десантной операции под Римом соответственно своим правительствам, которые его полностью одобрили. Ф. Рузвельт и У. Черчилль, находившийся в это время также в Вашингтоне, направили Эйзенхауэру телеграмму, в которой сообщалось: "Мы полностью одобряем Ваше решение осуществить операцию "Эвеланш" и высадить авиадесантную дивизию вблизи Рима на указанных условиях"20. Руководители правительств США и Англии придавали операции "Гигант-2" большое значение и даже сочли необходимым информировать об этом главу Правительства СССР. 3 сентября в своей телеграмме, отправленной И. В. Сталину, они писали: "Принятие условий итальянцами в значительной степени облегчается тем, что мы отправим парашютную дивизию в Рим для того, чтобы помочь им сдержать немцев, которые собрали бронетанковые силы вблизи Рима и которые могут заменить правительство Бадольо какой-нибудь квислинговской администрацией, возможно, во главе с Фариначчи"21.
      В ночь с 1 на 2 сентября союзное командование направило верховному командованию итальянских вооруженных сил телеграмму, в которой сообщалось, что оно приступило к разработке операции по высадке парашютного десанта под Римом. В ответной телеграмме итальянская сторона по просьбе союзного командования указала итальянские аэродромы, которые можно было бы использовать для высадки десанта: Ченточелле, Урбе и Гвидония22.
      1 сентября утром, тотчас после возвращения Кастеллано с Сицилии, состоялось совещание под председательством Бадольо, на котором было заслушано сообщение Кастеллано о результатах переговоров в Кассибиле и оглашен текст соглашения о перемирии, разработанный союзниками. На совещании присутствовали также министр иностранных дел Р. Гуарилья, начальник генштаба Амброзио, министр королевского двора П. Аквароне и генерал Дж. Карбони. Судя по сообщению Кастеллано, против этого плана высказался лишь Карбони, отметивший, что его мотомеханизированный корпус не сможет из-за отсутствия бензина и боеприпасов выстоять в бою с немецкими войсками. Впоследствии Карбони писал, что в своем выступлении на совещании он внес предложение отсрочить на 4 - 5 дней дату объявления перемирия, поскольку изменился план союзников, которые, отменив свое первоначальное решение о высадке войск севернее Рима, стали планировать осуществление этой операции южнее Рима. Все присутствовавшие, по словам Карбони, согласились с этим предложением, а Бадольо и Амброзио заверили, что продление срока объявления перемирия совершенно необходимо и оно, безусловно, будет запрошено.
      Однако выступление Карбони на совещании носило противоречивый характер. Если из вышеизложенного заявления можно было понять, что в принципе он был согласен с проведением десантной операции, то затем он стал говорить, что высадка американской парашютной дивизии принесет мало пользы, так как итальянское командование испытывает потребности не в легком, а в тяжелом вооружении, боеприпасах, бензине, танках и противотанковой артиллерии, то есть как раз в том, чем парашютисты не располагают. Карбони далее заявил, что высадка парашютного десанта не создала бы для итальянцев никаких преимуществ, но привела бы к весьма опасному ухудшению обстановки, так как это привязало бы итальянские войска к аэродромам23.
      Есть основания предполагать, что генерал Карбони, непосредственно подчинявшийся начальнику штаба итальянской армии генералу М. Роатта и обязанный ему своим продвижением по службе (по протекции Роатта он в августе 1943 г. был назначен командующим мотомеханизированным корпусом и начальником итальянской военной разведки), в данном случае проводил линию своего шефа, который был против высадки десанта. Роатта считал, что если бы американская парашютная дивизия была уничтожена при высадке, то им было бы предъявлено обвинение в том, что они предали американцев и завлекли их в ловушку24. Анализ выступления Карбони показывает, что данные им оценки и предложения являются совершенно необоснованными. Во-первых, абсолютно ошибочным было заявление Карбони о том, что высадка американского десанта не только не принесла бы итальянцам никаких преимуществ, но, наоборот, осложнила бы положение итальянских дивизий. Любому непредубежденному человеку, даже если он не является специалистом в военной области, ясно, что введение в бой американских парашютистов привело бы к дальнейшему изменению соотношения сил в пользу итальянских вооруженных сил и оказало бы огромное влияние на моральный дух армии и народа Италии, увеличив силу их отпора немцам. Союзная авиация, которая в тот период уже господствовала в воздухе, сумела бы прикрыть аэродромы, где высаживались американские парашютисты, от немецких как наземных, так и воздушных атак. Не следует также упускать из виду, что союзное командование запланировало вместе с парашютной дивизией доставить 100 противотанковых пушек, кроме того, в стадии рассмотрения находился вопрос о высадке американской танковой дивизии вблизи Рима (в устье Тибра). При создавшейся обстановке было ошибочным и даже пагубным ставить вопрос о переносе даты десанта, поскольку уже 7 сентября гитлеровское командование разослало приказ о разоружении всех итальянских войск, и исполнение этого приказа не началось лишь из-за появления сообщения о выходе в море союзных судов с десантными войсками25. Совершенно очевидно, что если бы заключение перемирия и высадка десанта, как это предлагал Карбони, были отсрочены, то гитлеровские войска неожиданным ударом разоружили бы итальянские дивизии и, не встречая сопротивления, овладели бы Римом. Расчет Карбони на то, что отсрочка даты высадки авиадесанта создала бы наиболее благоприятные условия для осуществления операции, был с самого начала ошибочным. Он свидетельствовал о том, что Карбони - начальнику итальянской военной разведки - был неизвестен план Гитлера разоружить итальянские войска.
      Кроме того, в связи с изменением места высадки союзных войск (не севернее, а южнее Рима) вряд ли требовалась какая-либо значительная перегруппировка итальянских войск, расположенных вокруг Рима, поскольку местонахождение немецких дивизий, борьба с которыми входила в задачу этих итальянских войск, осталось прежним. К тому же угрожающее положение с обеспечением мотомеханизированного корпуса горючим и боеприпасами в последующие дни было в значительной мере устранено. По сообщению заместителя начальника штаба итальянской армии Ф. Росси, к утру 7 сентября недостающее количество горючего и боеприпасов было в значительной мере восполнено26. При этом следует иметь в виду, что итальянским дивизиям, занявшим вблизи Рима круговую оборону, вряд ли понадобилось бы осуществлять такие маневры, которые потребовали бы значительного количества бензина.
      Какова была реакция участников совещания у Бадольо 1 сентября на выступление Карбони, к сожалению, точно неизвестно. Король, которому Бадольо доложил о результатах переговоров и о проведенном им совещании, решил принять требование союзников о безоговорочной капитуляции. Подписание перемирия, порученное Кастеллано, состоялось 3 сентября 1943 г. в Кассибиле.
      Итальянские коммунисты, предвидя, что осуществление перемирия и выход Италии из войны можно будет осуществить лишь в результате трудной вооруженной борьбы с гитлеровскими войсками, выступили с широкой программой действий, рассчитанной на заблаговременную подготовку к отражению предстоящего немецкого удара. В последних числах августа Л. Лонго подготовил "Меморандум о срочной необходимости организовать национальную оборону против оккупантов и угрозы неожиданных ударов со стороны немцев". В этом документе, переданном Комитетом оппозиционных антифашистских партий итальянскому правительству, в частности, предлагалось немедленно порвать с Германией и заключить перемирие с союзниками, отдать приказ о вооруженном сопротивлении агрессивным действиям со стороны немецких войск и итальянских фашистов, наладить боевое сотрудничество армии и гражданского населения, приступить к организации вооруженных народных отрядов, придать совместным боевым действиям "характер войны за освобождение и национальную независимость"27.
      Однако правительство Бадольо опасалось, что вооруженный народ, отбив нападение гитлеровцев, выступит с оружием в руках за установление в стране демократического строя и свергнет монархию, безнадежно скомпрометировавшую себя многолетним сотрудничеством с фашизмом. Поэтому оно, не осмеливаясь демонстративно отвергнуть план действий, предложенный коммунистами, фактически его саботировало. В ночь с 3 на 4 сентября, буквально через несколько часов после подписания перемирия, в Кассибиле состоялось совещание по разработке плана операции "Гигант-2"28. В совещании участвовали начальник генерального штаба союзных войск на Средиземном море американский генерал Б. Смит, начальник штаба американской 82-й авиадесантной дивизии генерал М. Тейлор, начальник военной разведки английский генерал К. Стронг, командующий авиацией США на Средиземном море американский генерал Кэннэн, Дж. Кастеллано и представители итальянских родов войск майор Л. Маркези (армия) и майор Дж. Вассалло (авиация), а также итальянский консул Монтанари в качестве переводчика. На этом совещании, продолжавшемся до утра 4 сентября, были разработаны вопросы взаимодействия американских и итальянских войск. Было решено, что передовые подразделения 82-й дивизии будут сброшены на парашютах, а остальные подразделения и части будут доставлены на транспортных самолетах, на итальянские аэродромы, не занятые немцами. Переброску дивизии под Рим предполагалось завершить в течение трех-четырех дней. При этом, по совету Кастеллано, вместо ранее намеченных аэродромов американцам были названы в качестве наиболее пригодных: Черветери, Фурбара и Гвидония, поскольку они находились вне зоны действия немецкой зенитной артиллерии, были заняты лишь итальянскими войсками и расположены на ближайшем расстоянии от морского побережья.
      В ходе совещания был изучен район предстоящей военной операции и согласовано взаимодействие итальянских войск с американским воздушным десантом. 5 сентября Маркези доставил в Рим план осуществления десантной операции29. Следует отметить, что американское командование, разрабатывая совместно с итальянскими офицерами этот план, тем не менее не сочло возможным сообщить дату высадки десанта, а также силы и средства, выделявшиеся для ее осуществления.
      Исчерпывающая информация по этим вопросам есть в справке Военно-исторического отдела США, опубликованной в мемуарах Кастеллано30. В этом документе указывается, что, по замыслу американского командования, 130 самолетов должны были ночью, высадить на аэродромах Черветери и Фурбара два батальона и часть командного состава 500-го парашютного полка, зенитную батарею и вспомогательные войска. 90 самолетов, выделенных для проведения операции, должны были сбросить парашютистов, а остальные - приземлиться и высадить войска. Предусматривалось также, что отдельные части 82-й американской дивизии будут погружены на десантные баржи и танки-амфибии и высадятся в устье Тибра. В соответствии с разработанным планом американские самолеты должны были подняться с сицилийских аэродромов, лететь над морем до устья Тибра и сделать поворот над английской подводной лодкой, подающей световые сигналы.
      В ночь с 6 на 7 сентября с Сицилии в Рим секретно отбыли генерал М. Тейлор и заместитель командира 51-й американской группы транспортной авиации полковник Гардинер. Их цель состояла в том, чтобы ознакомиться с обстановкой на месте и установить связь с итальянским военным командованием. Меры, принятые итальянской контрразведкой для сохранения в тайне этой поездки, несколько напоминают описания, встречающиеся в приключенческих романах. Тейлор и Гардинер отправились из Палермо на английском торпедном катере до расположенного на севере от Сицилии острова Устика. В одной из бухт этого острова, на котором еще находился итальянский гарнизон, под покровом ночной темноты офицеры перешли на ожидавший их итальянский военный корвет, который полным ходом устремился к Италии. Тейлор и Гардинер были приняты на борт этого корабля как два пленных союзных летчика, самолет которых был подбит. В сопровождении адмирала Мауджери, являвшегося начальником разведки итальянского военно-морского флота (незадолго до этого он переправил Муссолини к месту заключения), Тейлор и Гардинер прибыли на итальянскую военно-морскую базу Гаэта, где были посажены в машину "Скорой помощи" и на ней отправлены в Рим. По прибытии туда 7 сентября они были доставлены во дворец Капрара, где находилась резиденция начальника штаба армии генерала Роатта и подчинявшегося ему генерала Карбони. Здесь Тейлор и Гардинер имели краткую беседу с заместителем начальника штаба армии генералом Росси, а затем с Карбони, который, как об этом сообщает А. Корона, в черных красках обрисовал сложившееся положение, указав, что к Риму подошли немецкие подкрепления, что у итальянских войск не хватает боеприпасов и горючего, так как немецкое командование прекратило снабжение. Карбони заявил, что в этих условиях авиадесантная дивизия, высаженная под Римом, была бы неминуемо обречена на гибель. Он подчеркнул необходимость отсрочить объявление перемирия, а вместе с этим - и высадку авиадесанта под Римом31. Эти сведения полностью совпадают с информацией, содержащейся в справке Военно-исторического отдела США. Карбони сообщил, отмечается в этом документе, что "нацисты лишили итальянскую армию снабжения боеприпасами и горючим, лишили ее средств передвижения. В то же время немецкий гарнизон, размещенный вдоль Тибра, увеличен с трех до двенадцати тысяч человек со 100 орудиями тяжелой артиллерии"32. Тейлор, со своей стороны, не веря в успешное проведение десантной операции, прибыл в Рим с предвзятым о ней мнением и искал повода отказаться от нее. Как явствует из воспоминаний Карбони, в беседе с ним в ночь с 7 на 8 сентября Тейлор заявил, что эта операция была задумана поспешно и опрометчиво33.
      Как и Карбони, Бадольо, с которым встретились Тейлор и Гардинер, настаивал на том, чтобы отложить срок объявления перемирия и высадки десанта. Итальянский премьер-министр заявил, что если будет объявлено перемирие, то Рим не продержится более 12 часов даже в случае высадки союзного десанта. Он просил Тейлора и Гардинера убедить Эйзенхауэра отменить намеченное решение34. После бесед с Бадольо и Карбони Тейлор направил Эйзенхауэру шифрованную телеграмму, содержавшую совет аннулировать операцию "Гигант-2". В 2 часа утра 8 сентября Бадольо также направил телеграмму Эйзенхауэру, в которой писал: "Принимая во внимание быстро происходящие изменения в обстановке и наличие немецких сил в зоне Рима, больше не представляется возможным немедленно огласить перемирие, поскольку это привело бы к тому, что столица была бы оккупирована немцами, а правительство уничтожено... Операция "Гигант-2" более невозможна, так как у меня нет достаточных сил, чтобы гарантировать аэродромы"35. Вскоре после этого Тейлор и Гардинер возвратились в Тунис, где находилась ставка Эйзенхауэра. Вместе с ними выехал Росси с поручением любой ценой убедить Эйзенхауэра согласиться отсрочить объявление перемирия.
      Сообщение о том, что Бадольо просит отложить объявление перемирия и вместе с этим высадку десанта под Римом, вначале поступило в главную штаб-квартиру союзного командования, находившуюся в Алжире. Ознакомившись с этой телеграммой, офицеры штаб-квартиры радировали о ее содержании Объединенной группе начальников штабов и Эйзенхауэру, который находился на своем командном пункте около Картахены. С текстом телеграммы итальянского премьер-министра Эйзенхауэр ознакомился в 12 часов дня 8 сентября. О том, как развивались последующие события, рассказал сам Эйзенхауэр в своих мемуарах "Крестовый поход в Европу". "Решив действовать по своему собственному усмотрению, - писал он, - я приказал штабу аннулировать сообщение Объединенной группе начальников штабов или, если этого нельзя было сделать, объяснить, что я сам занялся решением вопроса"36. Приняв решение не откладывать объявление перемирия и высадить два десанта на побережье Италии, Эйзенхауэр вместе с тем проявил нерешительность и недальновидность, вначале отложив высадку авиадесантной дивизии под Римом, а затем, 9 сентября, и вовсе ее отменив. Следует отметить, что когда приказ Эйзенхауэра отсрочить намеченную операцию поступил в 82-ю парашютную дивизию, то самолеты, предназначенные для участия в этой операции, были уже готовы к вылету, а одна из групп даже направлялась на стартовую площадку37. В ответной телеграмме, направленной 8 сентября итальянскому премьер-министру, Эйзенхауэр писал: "Намереваюсь передать по радио сообщение о перемирии в намеченный час... Я не принимаю ваше послание, полученное этим утром, об отсрочке перемирия... По вашей просьбе намеченная на ближайшее время воздушная операция временно приостановлена. У вас достаточно войск вблизи Рима, чтобы обеспечить временную безопасность города"38.
      Эйзенхауэр единолично принял решение об аннулировании плана высадки союзного десанта под Римом, ранее утвержденного главами правительств США и Англии. Таким образом, на него падает главная ответственность за срыв операции и вызванные этим последствия.
      У Эйзенхауэра были все объективные предпосылки для того, чтобы вопреки просьбе Бадольо, продиктованной трусостью и двурушничеством, подтвердить ранее данный приказ о проведении намеченной десантной операции под Римом. Ему, как никому другому, было известно, какое большое военное и политическое значение придавалось этой операции. Помимо обширной, постоянно стекавшейся к нему информации, он получил от Кастеллано самые достоверные сведения о численности и дислокации итальянских и немецких войск в районе Рима, из чего следовал бесспорный вывод о численном превосходстве итальянцев и прочности их позиций, о наличии условий для благополучного проведения операции "Гигант-2" и успешной обороны Рима при тесном взаимодействии американских и итальянских войск. Эйзенхауэр имел реальную возможность, опираясь на право, вытекавшее из факта безусловной капитуляции Италии, заставить Бадольо через находившегося в Риме Тейлора отдать итальянским вооруженным силам приказ атаковать немецко-фашистские войска и обеспечить необходимые условия для высадки союзного десанта.
      Большую долю вины за несостоявшуюся операцию несут король и Бадольо. Ведь именно Бадольо с согласия короля обратился к Эйзенхауэру с просьбой об отмене операции. Просьба о перенесении даты объявления перемирия и об отмене десантной операции под Римом являлась логическим продолжением линии короля и Бадольо, всячески оттягивавших начало переговоров с союзниками. В страхе перед репрессиями со стороны гитлеровских войск, боясь народного восстания в Риме, король и Бадольо лелеяли надежду на то, что, оттягивая время, они смогут дождаться того дня, когда обстановка сложится для них благоприятно и осуществление перемирия произойдет без потрясений. Бадольо и его министры весьма неясно представляли себе, в результате чего сложится благоприятная обстановка: то ли американо-английские войска молниеносно появятся под стенами Рима, то ли немецко-фашистские войска, не дожидаясь прихода союзников, отступят в Северную Италию. Что касается короля, то он, по словам Кастеллано, втайне надеялся даже на то, что ход военных действий изменится и Гитлер победит39. Итальянские реакционные и в особенности монархические круги, стремясь обелить Эйзенхауэра, короля и Бадольо, пытались превратить Карбони в "козла отпущения", доказать, что он является единственным и главным виновником отмены десантной операции "Гигант-2". Эту мысль пытался провести и американский генерал Смит, заявив, что высадку десанта под Римом можно было бы осуществить, если бы итальянский генерал, командовавший войсками в зоне Рима, был "храбрым, энергичным, решительным и убежденным в возможности успеха"40. Однако хотя генерал Карбони и несет известную ответственность за отмену десантной операции, его нельзя никак признать виновным в равной степени с Бадольо. Ведь именно Бадольо с одобрения короля принял решение обратиться к Эйзенхауэру с просьбой об ее аннулировании. И какую бы информацию ни представлял Карбони Тейлору, какие бы доводы за отмену операции он ни высказывал Бадольо, последний не сделал бы вышеупомянутого шага, если бы этот шаг не соответствовал политической линии короля.
      Немалую долю вины несет американский генерал Тейлор, который, не разобравшись в обстановке, сложившейся в районе Рима к 8 сентября, обратился к Эйзенхауэру с предложением об аннулировании плана высадки десанта. Известную ответственность несут и итальянские генералы Росси и Кастеллано, являвшиеся представителями Бадольо при Эйзенхауэре. Хотя они были сторонниками проведения операции и верили в ее успех, они не сделали в целях ее реализации всего того, что было в их силах. Они не выразили решительного протеста Эйзенхауэру и Бадольо в связи с отменой десантной операции, не предприняли настоятельных попыток убедить их вернуться к первоначальному замыслу. Как известно, Кастеллано лишь послал в Рим телеграмму, призывавшую правительство сохранить веру в то, что операция все же состоится. Росси же ограничился заявлением Эйзенхауэру о том, что объявление перемирия создало, как никогда, трудное положение для итальянского правительства41.
      Одним из факторов, от которых в значительной степени зависел исход намеченной десантной операции, являлось сложившееся к 8 сентября соотношение сил между итальянскими и немецкими войсками в этой зоне. Как известно, с итальянской стороны основной силой, предназначенной для защиты Рима, был находившийся под командованием генерала Карбони мотомеханизированный корпус. Входившие в этот корпус четыре дивизии были расположены в ближайших окрестностях Рима. Окружив его, они перекрыли все дороги, ведущие к столице. В ее окрестностях находились еще два воинских соединения: Римский армейский территориальный корпус и 18-й армейский корпус. В итальянских соединениях, преградивших путь двум немецким дивизиям, насчитывалось 55 тыс. чел., в том числе маневренная группа (корпус Карбони) - 45 тыс. чел. и 200 танков.
      Общая численность немецко-фашистской группировки, нацеленной на Рим (две дивизии, учебные и находящиеся в стадии формирования подразделения), достигала приблизительно 45 тыс. чел., из которых в маневренную группу входило 40 тыс. чел. и 500 танков. Таким образом, итальянские войска, уступая немецким в танках, имели явное численное превосходство. К этому следует добавить, что в пути к Риму находились еще две итальянские дивизии - "Король" и "Тосканские волки", а севернее 3-й танковой дивизии в районе г. Гроссето стояла итальянская дивизия "Равенна".
      Эти данные показывают, что итальянские дивизии смогли бы помешать немецким войскам атаковать высаживающийся американский десант, обеспечить успешное проведение этой операции, а затем совместными усилиями организовать оборону Рима. Преимущество немцев в технике практически сводилось на нет целым рядом отрицательных факторов, вытекающих из их дислокации. Они были расположены изолированно и окружены итальянскими дивизиями. При высадке американского десанта они сразу были бы вынуждены начать борьбу на два фронта: против американских парашютистов и итальянских войск. При попытке двинуться на Рим они должны были прорвать два эшелона итальянских дивизий, а их тыл оказался бы под ударом итальянских войск. Резко пересеченная местность с большим количеством оврагов, высоких холмов, узких дефиле на дальних и ближних подступах к Риму затруднила бы немцам активное использование танков.
      Немецкое военное командование с учетом всех вышеупомянутых факторов, разумеется, не один раз и на разных уровнях обсудило свои планы на случай высадки союзного десанта под Римом, в результате чего была выработана вполне определенная линия. Гитлер и высшее немецкое командование в этом случае не ставили перед своими войсками задачу захватить и удерживать Рим. Немецкие дивизии имели директиву отойти на север Италии и закрепиться на линии Апеннинских гор. Командующий немецкими войсками в Италии фельдмаршал А. Кессельринг на допросе, проведенном в 1945 г. американским генералом Б. Смитом, заявил, что "если бы он получил сообщение о высадке американцев под Римом, то отдал бы приказ всем своим войскам отступить на север". Начальник штаба Кессельринга генерал З. Вестфаль в своих мемуарах сообщает, что Кессельринг со вздохом облегчения принял сообщение о том, что около Рима не высажен союзный десант. Вестфаль разъясняет, что "в соответствии с первоначальной идеей Гитлера, дивизии Кессельринга должны были возможно быстрее отступить за Апеннины и вместе с войсками Роммеля создать единую оборонительную линию, но, увидев, что катастрофа, которой он опасался, не произошла, Гитлер счел целесообразным защищать территорию южнее Рима"42. Известный английский историк Ч. Вилмот на основе изучения неопубликованных секретных документов также пришел к выводу, что Гитлер после 25 июля 1943 г. был готов отказаться от Южной Италии, включая Рим, и считал важным создание фронта в Северной Италии от Пизы до Римини через Апеннины43.
      Гитлеровское командование, будучи уверено в неизбежности высадки под Римом союзного десанта и необходимости в связи с этим отступления на север своих войск, уже вечером 8 сентября дало указание всем немецким учреждениям в Риме сжечь архивы и немедленно выехать из Рима. Готовясь к отступлению, немцы разрушили военно-морскую базу в Фьюмичино44. Начальник гестапо в Риме полковник Дольман писал в своих воспоминаниях, что командир 2-й немецкой парашютной дивизии Штудент 8 сентября после объявления перемирия заявил: "Все было бы потеряно, если бы ночью высадились американские парашютисты"45. Конечно, едва ли можно оправдать итальянскую и союзную военные разведки, которые своевременно не раскрыли гитлеровских планов на случай высадки десанта под Римом. Впоследствии Б. Смит признал, что операция "Гигант-2" прошла бы успешно и ее аннулирование являлось ошибкой. Однако, не желая компрометировать Эйзенхауэра, он всю вину возложил на Тейлора. "Американская сторона, - писал Смит, - совершила ошибку, направив (на переговоры в Рим. - В. А.) генерала Тейлора, который ничего не понимал и был человеком, неспособным настоять перед Бадольо"46.
      8 сентября 1943 г. Эйзенхауэр в речи по радио объявил о подписании перемирия с Италией. Дальнейшие события развивались стремительно. Крупные десанты союзных войск ночью высадились у Салерно (южнее Неаполя) и в Таранто (Южная Италия): В 19 час. 30 мин. 8 сентября по радио было передано выступление Бадольо о перемирии, и вскоре после этого король, премьер-министр и высшее военное командование бежали из Рима, бросив на произвол судьбы город, армию и гражданское население. Через несколько часов после речи Бадольо немецкие дивизии, расположенные вблизи Рима, начали боевые действия против итальянских войск (первые сообщения об этом поступили около 11 часов вечера 8 сентября). Итальянские дивизии, поддержанные гражданским населением, дали отпор немецким войскам. Дивизия "Сардинские гренадеры" оказала ожесточенное сопротивление немецкой 2-й авиадесантной дивизии, которая, отбросив вначале итальянские посты на побережье, пыталась подойти к Риму с запада по дороге Остиензе. В ходе завязавшихся боев противник был остановлен. Подразделения дивизии "Пьяве" утром 9 сентября окружили и атаковали немецкий десант (1 тыс. чел.), сброшенный в небольшом городке Монтеротондо, где, как предполагало немецкое командование, находился итальянский генеральный штаб. В ходе умело проведенного боя десант был обезврежен (400 чел. убито и 600 сдались в плен)47. 9 сентября, утром, дивизия "Арьете", уже получив приказ о передислокации в Тиволи, вступила в бой с перешедшей с севера в наступление на Рим 3-й немецкой танковой дивизией. В ходе боя под г. Монтерози немцы потеряли 40 танков, 100 грузовиков, две батареи и 50 солдат. Под г. Браччано, расположенном в этом же секторе, гитлеровцы из 40 танков, брошенных в атаку, потеряли 30. Нанесенные итальянцами удары были настолько сильными, что немецкие войска до середины дня 11 сентября в этом секторе больше не рискнули возобновить наступление48.
      Вышеприведенные факты убедительно подтверждают справедливость оценки, приведенной выше при анализе соотношения итальянских и немецких вооруженных сил в зоне Рима. Итальянские дивизии, находившиеся под Римом, в целом были вполне боеспособны. Несмотря на предательский приказ, отданный генералом Роатта, об отступлении к Тиволи для прикрытия бежавшего короля, итальянская армия в течение почти двух дней вела бои с немцами, которым так и не удалось сломить сопротивление итальянских дивизий.
      Как только разнесся слух о начавшемся немецком наступлении на Рим, на помощь сражавшимся солдатам устремились добровольцы, организованные и возглавляемые итальянскими коммунистами. Л. Лонго, непосредственно руководивший деятельностью римских коммунистов, вспоминает: "Ветераны" движения Сопротивления, вместе с новыми борцами за свободу, повсюду начали делать попытки объединить армию и граждан для борьбы против немцев"49. Отряды народных добровольцев, которые удалось создать и вооружить, плечом к плечу с армией приняли участие в обороне Рима. В западной части столицы у пирамиды Честия, у Тестаччио, на ул. Мармората в течение нескольких часов стойко бились 10 сентября с немецкими подразделениями итальянские солдаты и присоединившиеся к ним добровольцы, образуя единые стрелковые цепи. В этом же районе добровольцами были построены две баррикады. В центре города в тот же день разгорелась длительная к упорная перестрелка с немцами, засевшими в отдельных зданиях на площади Чинквеченто, улицах Кавура и Паолина. Высокую оценку совместным действиям солдат и вооруженных горожан дал историк-коммунист Р. Батталья. Он подчеркнул: "Рим не пал без сопротивления: благодаря солидарности между армией и народом и их готовности к самопожертвованию столица избежала самого глубокого унижения, какое только могло ее постигнуть"50. 9 сентября представители шести антифашистских партий создали в Риме Комитет национального освобождения, который призвал итальянцев к решительной борьбе с немецко-фашистскими войсками. Газета итальянских коммунистов "Unita" на своих страницах подхватила призыв, содержавшийся в этом документе. 10 сентября она писала: "Изгнать немцев из Италии и окончательно разгромить фашизм - вот наша непосредственная задача. Мы должны сотрудничать со всеми силами, стремящимися к этой цели. Эти силы объединяются Комитетом национального освобождения"51. В тот же день "Unita", обращаясь с воззванием к солдатам и офицерам, наметила программу их действий: нападение на нацистов и их разоружение, захват их транспорта и складов, отказ итальянских солдат от разоружения и их присоединение к народным добровольцам, уничтожение всего того, чем могут воспользоваться немцы в оккупированных ими местностях, и т. п.
      В то время как итальянская армия и добровольцы сражались с немецкими войсками, в центре Рима с каждым часом возрастали смятение и неразбериха. Оставшиеся в столице министры прекратили работу и исчезли из своих ведомств. Генерала Карбони, которому было поручено возглавить оборону Рима, всю первую половину дня 9 сентября не было в городе, и боевыми действиями итальянских войск никто не руководил. Следует отметить, что, вернувшись в Рим, он принял ряд мер по усилению обороны, которые, однако, явно запоздали.
      Воспользовавшись обстановкой в Риме, подняла голову "пятая колонна". Группа реакционно настроенных генералов-монархистов вступила в переговоры с немецким командованием и 10 сентября 1943 г. подписала соглашение о сдаче Рима. После этого итальянские части и добровольцы прекратили сопротивление. Итальянские дивизии были разоружены. Гитлеровцы беспрепятственно овладели Римом. В городе воцарился режим кровавой гитлеровской диктатуры. Итальянская столица была освобождена союзными войсками лишь через девять месяцев. Таков трагический результат отказа Эйзенхауэра от подготовленной операции "Гигант-2" и последовавшего за ним бегства из итальянской столицы короля и Бадольо.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Malacola. Il popolo, fascismo e monarchia. R. 1945; P. Monelli. Roma 1943. R. 1946; G. Zanussi. Guerra e catastrofe dell Italia. R. 1946; Q. Armelini. Diario di guerra. Milano. 1946; A. Tamaro. Due anni di storia 1943 - 1945. R. 1948.
      2. Malacola. Op. cit., pp. 156 - 157.
      3. A. Tamaro. Op. cit., p. 350.
      4. G. Castellano. La guerra continua. Milano. 1963, p. 140.
      5. C. Silvestri. I responsabili della catastrofe italiana. Milano. 1946, p. 46.
      6. A. Corona. La verita sul 9 settembra. R. 1945, p. 27.
      7. G. Carboni. L'Italia tradita dall'armistizio alia pace. R. 1947, p. 8.
      8. Ibid., p. 107.
      9. W. Churchill. The Second World War. Closing the Ring. Cambridge. 1951.
      10. D. Eisenhower. Crusade in Europe. L. 1948, p. 202.
      11. Л. Лонго. Народ Италии в борьбе. М. 1952, стр. 83.
      12. A. Corona. Op. cit., p. 22.
      13. W. Churchill. Op. cit., p. 109.
      14. G. Castellano. Op. cit., p. 78.
      15. Ibid., p. 218.
      16. Ibid., pp. 218 - 219.
      17. Ibid., p. 218.
      18. Ibid., р. 83.
      19. Ibid.
      20. W. Churchill. Op. cit, p. 109.
      21. "Переписка Председателя Совета Министров СССР с Президентами США и Премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941 - 1945 гг.". Т. 1. М. 1957, стр. 152.
      22. G. Castellano. Op. cit., p. 108.
      23. G. Carboni. Op. cit., p. 63.
      24. A. Tamaro. Op. cit., pp. 350 - 351.
      25. F. Deakin. Storia della republica di Salo. Torino. 1963, pp. 521 - 523.
      26. G. Castellano. Op. cit, p. 87.
      27. "Тридцать лет жизни и борьбы Итальянской коммунистической партии". М. 1953, стр. 428.
      28. G. Castellano. Op. cit., pp. 108, 112 - 116.
      29. Ibid., pp. 107 - 108.
      30. Ibid., pp. 115 - 116.
      31. A. Corona. Op. cit., pp. 25 - 27.
      32. G. Castellano. Op. cit., p. 107.
      33. G. Carboni. Op. cit., p. 107.
      34. G. Castellano. Op. cit., p. 130; A. Corona. Op. cit., p. 27.
      35. G. Castellano. Op. cit., pp. 117 - 118.
      36. D. Eisenhower. Op. cit., p. 205.
      37. G. Castellano. Op. cit., p. 124.
      38. Ibid., p. 122.
      39. Ibid., p. 40.
      40. G. Carboni. Op. cit., p. 17.
      41. G. Castellano. Op. cit., pp. 121, 125.
      42. Ibid., pp. 138, 222.
      43. C. Wilmot. The Struggle for Europe. L. 1952, pp. 133 - 134.
      44. G. Castellano. Op. cit., p. 138.
      45. Ibid., p. 138.
      46. Ibid., p. 222 - 223.
      47. Р. Батталья. История итальянского движения Сопротивления. М. 1954, стр. 106 - 108.
      48. Там же, стр. 108.
      49. Л. Лонго. Указ. соч., стр. 81.
      50. Р. Батталья. Указ. соч., стр. 112 - 113.
      51. "Тридцать лет жизни и борьбы Итальянской коммунистической партии", стр. 429.
    • Павлова Т. А. Падение Протектората (1659 г.)
      Автор: Saygo
      Павлова Т. А. Падение Протектората (1659 г.) // Вопросы истории. - 1973. - № 11. - С. 115-123.
      3 сентября 1658 г, не стало Оливера Кромвеля, того, кто "совмещает в одном лице Робеспьера и Наполеона"1. Английской буржуазной революции... Гроб с восковой куклой, изображавшей усопшего протектора, везла богато убранная шестерка лошадей. Улицы Лондона, по котором проходила процессия, были оцеплены солдатами в красных мундирах с черной каймой. Столпившемуся народу были видны драгоценное королевское платье, корона, украшавшая голову еще недавно всесильного владыки Англии, скипетр и держава, вложенные в его руки. Похороны поражали своим великолепием. Недаром подготовка к этому событию заняла почти 3 месяца. За катафалком, задрапированным черным бархатом, шли зятья протектора. Армейские офицеры и герольды шествовали с гербовыми щитами, знаменами и флагами в руках. Почетное место (было отведено иностранным послам, именитым горожанам Сити, высшим офицерам. Процессию замыкали гвардейцы и солдаты победоносной кромвелевской армии. Вся церемония обошлась не менее чем в 150 тыс. фунтов стерлингов2.

      Ричард Кромвель


      Прокламация, объявляющая о смерти Оливера Кромвеля и вступлении в должность Лорда-Протектора Ричарда Кромвеля

      Джон Тюрло

      Чарльз Флитвуд

      Джон Ламберт
      Но то были странные похороны. На улицах не видно было скорбных лиц. Зрители переговаривались, курили, шутили. Публично выражали печаль лишь специально нанятые плакальщики, на оплату которых правительство, впрочем, не поскупилось. "Это были самые радостные похороны, которые я когда-либо видел", - записал очевидец3. Более того, пышная и дорогостоящая церемония, сопровождавшая похороны восковой куклы, многих возмутила. По ночам кто-то забрасывал грязью гербовый щит, укрепленный над воротами дворца, в котором стоял гроб. Во время похорон были попытки устроить беспорядки среди солдат, из рук в руки передавались антиправительственные листовки4.
      Оливер Кромвель давно уже перестал быть в глазах народа символом и вождем революции. Опираясь на военщину, он правил страной единолично. А режим военной диктатуры тяжким бременем ложился на плечи населения. Трудящиеся страдали от хозяйничавших в стране офицеров, от упадка ремесла и торговли, вызванного невыгодной для Англии войною с Испанией, от роста цен, безработицы и нищеты, финансовое банкротство режима протектората было очевидным: государственный долг к лету 1658 г. достигал 1,5 млн. фунтов стерлингов. Видя неплатежеспособность правительства, "денежные мешки"
      Сити уже несколько раз отказывали ему в займах. Для изыскания средств Кромвель был вынужден прибегать к повышению косвенных поборов, а это вызывало налоговый саботаж. Новые лорды были недовольны засильем военщины, купцы и промышленная буржуазия - развалом экономики, армия - неуплатой жалованья и постоянными чистками, крестьяне - произволом лендлордов. Республиканцы смотрели на Кромвеля как на узурпатора и разрушителя народных свобод, пресвитериане обвиняли его в "цареубийстве", сектанты видели в нем "апокалиптического зверя", отродье дьявола. Вот почему смерть старого протектора не вызвала скорби. С другой стороны, на Ричарда, старшего сына О. Кромвеля, унаследовавшего его власть, многие смотрели с надеждой.
      Р. Кромвелю исполнилось 32 года. По отзывам современников, это был "мягкий, сдержанный и спокойный человек", приятный и вежливый, но не отличавшийся волею, силой духа и честолюбием, свойственными его отцу5. Интереса к политике или ученым занятиям он не выказывал. Любимым его времяпрепровождением была охота, которой он и предавался в своем поместье. Именно такой правитель мог на первых порах удовлетворить все партии. Члены Тайного совета и ведущие офицеры надеялись диктовать ему свою волю. Консервативным кругам буржуазии и дворянства, объединенным в партию пресвитериан, импонировало, во-первых, то, что Ричард не был причастен к казни короля; во-вторых, то, что он являлся старшим сыном протектора и наследовал власть как бы совсем по монархическим правилам. Республикански настроенные джентри и буржуазия, наоборот, надеялись вынудить Ричарда сделать некоторые уступки в их пользу. Настороженную позицию по отношению к новой власти занимала только армия, представлявшая все еще значительную силу. Ричард не сражался в ее рядах и не пользовался в ней популярностью. Он не мог предъявлять таких безусловных прав на звание главнокомандующего, как его отец. Тем более, что фактически армией уже давно командовал генерал Флитвуд, зять Кромвеля, женатый на одной из сестер Ричарда. С другой стороны, солдаты и младшие офицеры были раздражены частыми задержками и без того ничтожного жалованья, а главное, в их среде еще были живы республиканские идеалы и царило представление о революционном подъеме 1647 - 1649 гг, как о "добром старом деле".
      Первые же месяцы пребывания молодого протектора у власти показали, что правительству не обойтись без парламента. Основной причиной тому была острая нужда в деньгах. Следовало хотя бы частично погасить государственный долг, значительно увеличившийся после похорон Кромвеля, а главное - заплатить жалованье армии и флоту. Парламент открыл свои заседания 27 января 1659 года. Выборы проводились по дореволюционной избирательной системе, и в палате собрались представители крупной буржуазии и джентри. Именно длительным классовым союзом буржуазии и большей части крупных землевладельцев объяснялась "загадка консервативного характера английской революции"6. Политические настроения членов палаты были, однако, весьма различны. Наиболее многочисленную и активную группу составляли сторонники протектората. Своим избранием эта группировка (около 100 чел.) была обязана широкой политике подкупа и давления на избирателей, которую проводил Тайный совет под руководством государственного секретаря Дж. Терло7. Оппозицию возглавляла партия республиканцев (около 50 чел.). Это были, как правило, бывшие члены Долгого парламента или близкие к ним люди, получившие от буржуазной революции немалые выгоды, но не принявшие протектората и находившиеся при Кромвеле в опале. Лидерами их являлись Г. Вэн и А. Гезльриг. Остальные депутаты принадлежали к умеренному пресвитерианскому "болоту". Согласно последней конституции протектората - "Смиренной петиции и совету", в Вестминстере собрались и "новые лорды" (приближенные протектора и высшие офицеры), стыдливо именовавшие себя "другой палатой".
      Задачи парламента с достаточной четкостью сформулировал в своей речи молодой протектор, открывший сессию. "Народные представители" должны были гарантировать мир и порядок внутри Англии, вотировать новые налоги для уплаты армейских задолженностей, решить вопрос об испанской войне и оградить страну от вторжения роялистов8. Этого требовали от правительства победившие в буржуазной революции классы-союзники, жаждавшие утихомирить народные массы, стабилизировать и упрочить международный престиж Англии. Но вместо выполнения этих задач парламент стараниями республиканцев с первых же дней увяз в бесплодных и долгих дебатах о законности правления нового протектора. Республиканцы старались оттянуть время, поставить под сомнение власть Р. Кромвеля и оспорить принятую в 1657 г. конституцию. Г. Вэн9 заявил, что эта конституция уничтожает завоевания революции, является "шагом к правлению короля, лордов и общин" и в целом "уничтожает то, за что вы боролись"10. Республиканцы подняли также вопрос о праве протектора на командование армией и на негативное вето. Они потребовали, прежде чем признать Ричарда протектором, ограничить его власть. Их поддержали представители офицерской верхушки, желавшие усилить свое влияние.
      Однако напор республиканцев имел ничтожные результаты. Делавшие ставку на нового протектора представители имущих классов видели в действиях оппозиции попытку вернуться к беспокойным временам Долгого парламента и добиться республиканского правления, которое, как сказал один из депутатов, означает "всеобщее разрушение, оскорбление и притеснение благочестивых пасторов..., мятежи, уравнительные принципы, "Народное соглашение" и прочие чудовищные измышления"11. "Партия порядка" была в безусловном большинстве, и республиканцам удалось добиться лишь того, что эпитет "несомненный" в титуле нового протектора был отменен. Столь же малорезультативными оказались попытки республиканцев провалить билль о признании полномочий "другой палаты" и поставить под сомнение права представителей Шотландии и Ирландии. Оппозиция добилась "успеха" только в одном: ей удалось затянуть дебаты и отвлечь парламент от выполнения действительно важных и насущных задач, прежде всего от решения финансового вопроса. Состояние государственного бюджета нижняя палата начала обсуждать только в апреле. Но никаких решений по этому вопросу принять не успела: в конце апреля разразился политический кризис, приведший к роспуску парламента и потрясший всю страну.
      Кризис назревал постепенно. Несмотря на то, что начало деятельности Р. Кромвеля казалось многим современникам на редкость спокойным и при провозглашении его правления, по выражению Терло, "ни одна собака не тявкнула", в Англии еще существовали значительные силы, сохранившие буржуазно-революционные идеалы и не потерявшие надежду на их осуществление. Надежда на лучшую жизнь не покидала наиболее обездоленные слои английского народа - трудовые низы, жестоко обманутые буржуазной революцией12. Еще в августе 1658 г., когда стало известно, что старый протектор тяжело болен, то там, то здесь начали появляться слухи о "беспорядках". После смерти Кромвеля слухи усилились. Зачинщиками движения были сектанты - представители народных низов. Обилие мистических, нонконформистских сект в народной среде характерно для эпохи Английской революции. Выступивший на борьбу против феодализма английский народ воспользовался, как известно, "языком, страстями и иллюзиями, заимствованными из Ветхого завета"13. Анабаптисты, сикеры, антиномиане, рантеры, милленарии, квакеры пытались в своих религиозных доктринах преодолеть нищету и убожество, выпавшие им на долю в земной жизни. В то же время члены демократических сект были наиболее левыми и последовательными выразителями социального протеста.
      В одном из писем сообщалось, что анабаптисты в Лондоне "заговорили очень громко"; в другом - что "люди Пятой монархии" (секта милленариев) за б часов до смерти протектора разослали своих агентов во все районы Англии "и, по всей видимости, что-то затевают"; в третьем говорилось о распространении сектантской литературы и о некоторых "темных надеждах" среди молчавших несколько лет шотландских анабаптистов; в четвертом - о митинге квакеров с целью обращения людей в их веру "или, скорее, ниспровержения всего существующего"14. В Оксфорде во время церемонии провозглашения протектора официальных лиц забросали морковью и репой. 14 сентября в Лондоне распространялись какие-то сведения, имевшие целью "волновать народ, и будоражить его, и побудить его к восстанию"15. О волнениях и митингах сектантов в ноябре сообщалось из Эдинбурга. "Сюда, - пишет очевидец, - недавно явились два новых человека, чтобы объявить, что они имели множество пустых диспутов с так называемыми "людьми свободной воли"; во многих местах сектанты отказывались платить церковную десятину и выступали против духовенства. Все эти "беспорядки" были продолжением той волны недовольства существовавшим режимом, которая поднялась в 1658 г., еще при О. Кромвеле. Теперь эта волна расширялась, захватывая все новые слои демократического населения и оказывая подспудное влияние и на республиканцев и на офицерскую верхушку, чтобы потом привести к неожиданному взрыву.
      Недовольство наблюдалось и в армии. Уже в октябре 1658 г. стало известно, что солдаты и младшие офицеры регулярно собираются в капелле св. Якова. Там они будто бы предавались совместным молитвам и благочестивым рассуждениям, а на деле горячо обсуждали насущные вопросы жизни. Они чувствовали, что "доброе старое дело" было предано и поругано, власть не дана народу, свобода уничтожена тиранией протектора. Они требовали восстановления былого могущества армии и возвращения ей прежних привилегий: она должна иметь своего главнокомандующего, независимого от гражданской власти; главнокомандующий, а не парламент и не протектор, назначает на должности всех старших офицеров до полковника включительно; армейцы подсудны только военному суду. В низах армии распространялись петиции о выплате финансовой задолженности и увеличении жалованья солдатам и младшим офицерам. Армейская верхушка вначале сурово расправлялась с участниками движения. Однако сами же кромвелевские генералы Флитвуд, Десборо, Ламберт стремились к усилению роли армии в стране. Они хотели, чтобы диктатура протектората была их диктатурой, а из молодого протектора пытались сделать ширму, прикрывающую олигархическое правление военной "хунты". Осенью 1658 г. верхушка офицеров начала собираться, отдельно от армейских низов, в доме Флитвуда, носившем название "Уоллингфордхауз". Вскоре вся офицерская партия получила это имя.
      Третье направление оппозиционного движения составляли республиканцы. Пользуясь ослаблением цензуры при Ричарде, они печатают и распространяют памфлеты, возрождавшие идеи революционного подъема 1648-1649 годов. Некий анонимный автор иронически излагал произнесенную в 1648 г. О. Кромвелем речь, где будущий диктатор страстно нападал на пороки "правления одного лица", что ведет к "тирании, угнетению и нищете для всей нации". Памфлетист отвергал законность правления Р. Кромвеля и доказывал преимущества республиканского строя16. В первые дни заседания парламента никому не известный Уильям Кинг, лондонский виноторговец, распространял среди членов нижней палаты республиканский памфлет "25 вопросов", который, по выражению одного из лояльных депутатов, "содержал государственную измену в каждой строчке"17. Памфлет осуждал режим протектората, указывал на деятельность Долгого парламента как на пример для подражания и выдвигал известный левеллерский принцип: вся власть должна находиться в руках народных представителей, объединенных в свободный и часто переизбираемый парламент. Памфлет требовал провозглашения гражданских свобод и борьбы с разорением18. В ноябре 1658 г. возобновил открытую пропаганду принципов своей "Океании" Дж. Гаррингтон, известный теоретик республиканизма. Он выпускает ряд памфлетов, в которых снова и снова доказывает, что форма власти в стране зависит от характера распределения земельной собственности; что в Англии в то время значительная часть земли все еще принадлежала массе "доброго народа", и потому эта страна должна быть только республикой; что принцип ротации - ежегодного обновления состава парламента на 1/3 - гарантия мира и порядка19.
      С созывом парламента напор недовольных усилился. В феврале 1659 г. несколько известных баптистов подали в палату общин ту республиканскую петицию, которая годом ранее вызвала гнев О. Кромвеля, и он разогнал парламент, приказав арестовать подателей петиции. Теперь же, несмотря на то, что петиция требовала передачи всей полноты власти в руки парламента и обвиняла режим протектората в тирании и узурпации народных прав, она была принята парламентом и никаких карательных актов не последовало. В феврале же выходит из печати множество республиканских памфлетов, повторяющих требования петиции и осуждающих узурпацию власти. В них правление Долгого парламента и времена республики вспоминаются как "благословенные дни"20. Один из таких памфлетов назывался "Левеллер". После многолетнего перерыва левеллеры, самые революционные представители мелкой буржуазии, вновь заявили о себе. Они повторяли свои известные конституционные принципы: вся власть в стране принадлежит народным представителям, избирающимся на определенное законом время; все люди, богатые и бедные, знатные и простые, равны перед законом; в стране должно существовать всеобщее вооружение народа, а армия - находиться "под командованием парламента"21.
      Затем столица была взволнована возвращением из тюрьмы, после 4-летнего заключения, полковника Роберта Овертона. Он был арестован в 1654 г. по личному приказу Кромвеля после того, как выразил недовольство роспуском Малого парламента и установлением протектората. Ни следствия, ни суда над ним произведено не было. Горячие выступления республиканцев в защиту Овертона заставили парламент пересмотреть его дело. В середине марта 1659 г. он был привезен в Лондон. Толпы народа заполнили улицы города и приветствовали республиканца, увенчав его лаврами. Стража хотела отвезти его в тюрьму Ламбет, чтобы он ожидал там вызова в парламент, но народ, узнав об этом, преградил путь карете, выпряг лошадей и отвез Овертона в частный дом. Через несколько дней парламент, уступая натиску республиканцев, постановил, что заключение Овертона по личному приказу протектора несправедливо и незаконно и что он должен быть освобожден из заключения. Дело Овертона открыло собой ряд процессов, посвященных освобождению из тюрем либо снятию обвинения и штрафов с лиц, подвергавшихся гонениям и арестам при Кромвеле. По петиции Э. Лильберн, вдовы знаменитого вождя левеллеров, скончавшегося в ссылке, палата приняла решение об "аннулировании приговора и судебного преследования, ведшегося в этой палате против подполковника Джона Лильберна"22. Вдове была назначена пожизненная пенсия. Освободили из тюрем ряд должностных лиц, армейских офицеров и сектантов, схваченных ранее по личному приказу всесильного протектора.
      Более громко и решительно заговорили представители народных сект. Они требовали свободы личности, прежде всего свободы совести, и отказывались платить церковную десятину. Известный сектант П. Корнелиус в памфлете о веротерпимости предлагал правительству поощрять свободные дебаты по вопросам веры. Такие дебаты, говорил он, должны происходить в каждом городе открыто, на большой площади или возле церкви; они просветят невежественных, объединят секты в их общем стремлении к знанию и обнаружат злых людей, ищущих только личной выгоды. Одним из наиболее важных моментов в памфлете Корнелиуса было требование "отмены и аннулирования" церковной десятины, чтобы каждый верующий, мог свободно поддерживать деньгами ту конгрегацию, к которой он принадлежит23.
      В апреле к дверям парламента явилась толпа квакеров, чтобы представить палате свою петицию. В ней члены этой секты, находившиеся на свободе, предлагали заменить тех из своих "братьев", которые содержатся в тюрьмах и исправительных домах и которых там преследуют и избивают; квакеры объясняли, что их единомышленников бросили в тюрьму "за высказывание правды..., за неуплату десятин и за совместные митинги..., за отказ от клятв, за неснимание шляп..., за посещение друзей и прочие подобные вещи"24. Под петицией стояли 154 подписи. Реакция палаты на петицию показала, сколь далеко зашли сектанты в своих требованиях. На первый взгляд "кроткие", эти просьбы квакеров вызвали бурю. Один из депутатов с возмущением требовал разогнать их как бродяг, другие предлагали издать закон, осуждающий их выпады против клириков, третьи клеймили сектантов как "нарушителей мира", "волков в овечьей шкуре" и "фанатичные толпы". Сплоченность и неколебимость сектантского движения, его революционные требования и самый факт, что оно исходило из народных низов, представляли немалую опасность для правящей верхушки.
      Народные волнения, сектантские митинги, республиканские выступления в печати, петиции и проекты свидетельствуют, что к весне 1659 г. недовольство режимом протектората созрело и готово было вылиться в открытые действия. Чтобы покончить с диктатурой, нужна была лишь организованная сила, способная произвести переворот. Такой силой явилась армия. Уже в марте стало ясно, что парламент не способен выполнить стоящие перед ним задачи. Прежде всего это касалось выплаты армейского жалованья.
      Дебаты шли о чем угодно, только не о покрытии финансового дефицита. На возобновившихся митингах в капелле св. Якова было шумно. Солдаты возмущались своим нищенским положением; младшие офицеры уверяли, что "наверху" их предали и собираются вернуть в страну Стюартов. Индепендентские проповедники со страстью призывали "искупить великие грехи нации". В начале апреля собрался Всеобщий совет офицеров. Плодом деятельности избранного им комитета, куда не вошли ни кромвелевские генералы, ни даже представители оппозиционной офицерской партии Уоллингфордхауз, явилась петиция, представленная лично протектору б апреля. В ней провозглашалось, что цель армии - восстановить "доброе старое дело" и "положить конец потоку предательств и нечестия"25. Армия, говорилось далее, являющаяся стойкой защитницей "доброго старого дела", находится в величайшей нужде из-за неуплаты жалованья, а "офицерские кошельки опустошены вследствие займов солдатам", которые часто вынуждены продавать свое будущее жалованье значительно ниже его стоимости за наличные деньги, чтобы купить хлеба.
      Выступление армейских низов было бескомпромиссным. Генералы поняли, что отныне защищать Ричарда уже небезопасно. Они помнили решительные действия революционной армии в 1647 -1649 гг. и понимали, что солдат поддержат сектанты и республиканцы, а тогда ставленникам Кромвеля - Флитвуду, Десборо и им подобным несдобровать. Армейской верхушке не оставалось ничего иного, как следовать в такой ситуации тактике Кромвеля - возглавить солдатское возмущение с тем, чтобы постепенно прибрать его к рукам и пустить по нужному руслу. С другой стороны, видя активность и популярность республиканцев в парламенте и вне его, в том числе среди солдат, генералы решили пойти с ними на соглашение. В Уоллингфордхауз был тайно приглашен известный в республиканских кругах Ледло. Он, по его собственным словам, заявил офицерам, что они могут исправить свою ошибку (установление единоличной тирании Кромвеля), если объединятся с республиканцами и восстановят у власти Долгий парламент, в свое время осудивший на смерть короля и установивший республику. Договоренность была достигнута, офицерская и республиканская партии заключили союз.
      Тучи над протектором сгущались. 13 апреля на заседании Всеобщего совета офицеров было решено добиться передачи командования армией в руки "какого-либо подготовленного к этому лица, на кандидатуру которого все могли бы согласиться"26. Узнав об этом, Терло и другие ближайшие советники предложили Ричарду объявить себя главнокомандующим, распустить парламент и изобрести какое- либо средство достать деньги для армии помимо парламента. Флитвуд и Десборо, родственники протектора и лидеры офицерской партии, воспротивились этому. Тогда руководители придворной партии торжественно поклялись Ричарду в верности и потребовали, чтобы он арестовал "уоллингфордовцев". Терло, как сообщали, едва отговорил Ричарда от такого рискованного шага. Борьба в верхах дала повод многим буржуазным исследователям думать, что судьбы власти в Англии решались в тот период лишь верхушечными группировками, преследовавшими сугубо личные цели. Весь ход событий, однако, убеждает в ином: эти узкие группировки не могли действовать самостоятельно и вынуждены были подчиняться давлению снизу. В то же время назревали события в парламенте. 18 апреля палата общин при закрытых дверях приняла два важных решения. 163 голосами против 87 было постановлено, что "во время заседания парламента не должно происходить собраний Всеобщего совета офицеров или митингов офицеров армии без разрешения... лорда-протектора и обеих палат парламента"27. Далее было единогласно решено, что ни один офицер не должен допускаться к исполнению своих обязанностей, пока не подпишет обязательства, что не будет нарушать или прерывать заседания парламента и вмешиваться в его дебаты. Общины послали эти решения для утверждения в "другую палату", но ответа не получили.
      Ричард должен был выбирать между армией и парламентом. Он выбрал парламент, вызвал к себе в Уайтхолл ведущих офицеров и заявил, что парламент принял на рассмотрение их петицию, и потому им нет нужды более собираться. В связи с этим он объявляет Всеобщий совет офицеров распущенным, а им всем приказывает вернуться на места, в свои полки. В ответ на возражения ошеломленных офицеров, в частности его дяди Десборо, Ричард твердым голосом повторил приказ и вышел. Но офицеры не думали сдаваться. Вопреки приказу "юного джентльмена", как они между собой называли протектора, они собрались снова и заявили, что не разойдутся, пока не будет получен ответ на их требования. Многие открыто призывали к роспуску парламента. Теперь вывести страну из кризиса могли только либо народная революция (но для нее не созрели условия), либо государственный переворот. Решающие события произошли 21 апреля. С утра парламент начал обсуждать вопрос о командовании армией, что уже само по себе было вызовом. В армии поползли слухи, что Ричард хочет стать генералом и для этого ищет поддержки не только у парламента, но и у сторонников Стюартов. Солдаты зашумели, что они не за то проливали свою кровь, чтобы посадить на престол монарха. Между тем Ричард обсуждал со своими приближенными вопрос о роспуске парламента. Говорили, что большинство Тайного совета было за роспуск, но возражал сам протектор28. Тогда же или немного позже Ричард согласился на арест Флитвуда и других офицерских вождей. В Уоллингфордхауз был послан гонец с приказом доставить Флитвуда в Уайтхолл. Флитвуд отказался подчиниться. Ричард вызвал несколько человек из своей личной охраны и приказал им арестовать Флитвуда. Но те почтительно попросили протектора избавить их от такого поручения. Вдобавок Ричарду донесли, что Флитвуд назначил вечером того же дня всеобщее армейское "рандеву" в капелле св. Якова. Чувствуя, что почва ускользает у него из-под ног, Ричард назначил на те же часы "контррандеву" в Уайтхолле и приказал воинским частям, расквартированным в Лондоне, явиться туда для охраны его персоны.
      Когда протектор на коне в сопровождении ближайших советников явился в назначенное место, он обнаружил, что во двор Уайтхолла пришло лишь несколько взводов. Основная масса армии объединилась под знаменем авторитетного и, как ей казалось, связанного с "добрым старым делом" Флитвуда. На митинге перед капеллой св. Якова солдаты и офицеры провозглашали республику без единоличного правления. После митинга Флитвуд, Десборо и другие военачальники явились в Уайтхолл и прошли в покои Ричарда. Недавняя победа дала им право говорить с протектором весьма категорично: если протектор немедленно распустит парламент, то они позаботятся о нем, в противном же случае будут действовать по своему усмотрению. Ричарду было отказано в просьбе проконсультироваться с кем-либо из членов Тайного совета, и после некоторого сопротивления, испуганный угрозами Десборо, он согласился. В ночь на 22 апреля протектор подписал приказ о роспуске парламента, а по существу приказ о своей отставке29. После этого Ричард жил еще некоторое время в Уайтхолле. Он безоговорочно согласился признать власть Долгого парламента и не вмешиваться в его дела, затем возвратился в одно из своих поместий и находился там вплоть до реставрации Стюартов, после которой бежал в Европу. Там он жил до 1688 г., когда получил возможность вернуться в Англию. В политической жизни страны он больше не участвовал. Последний же парламент протектората, не сумевший провести ни одного существенного акта, бесславно окончил свои дни, продемонстрировав полную неспособность решить стоявшие перед ним задачи: стабилизировать внутреннее положение страны, упрочить власть протектора, изыскать денежные средства для уплаты армии, прекратить войну с Испанией. Бесплодные дебаты между сторонниками различных партий только усилили недовольство военной диктатурой, засильем армии, экономической разрухой.
      После роспуска парламента власть оказалась в руках кучки генералов. Ричард оставался тогда в Уайтхолле как бы на положении заключенного. Казалось, главари партии Уоллингфордхауз достигли своей цели: управлять страной с помощью армии, прикрываясь именем протектора. Они уже начали увольнять с руководящих постов верных протектору офицеров и назначать своих приверженцев. В Ирландию было послано несколько отрядов, чтобы помешать выступлению находившегося там Генри Кромвеля в защиту брата. Но власть генералов была лишь видимостью. Направлять события они уже не могли. Долго назревавшая в стране буря разразилась. В разных слоях демократического населения открыто поднимается мощное движение за созыв Долгого парламента и возвращение к республике 1649 года. Всеобщий совет офицеров и лично Флитвуд в первые же дни беспарламентского правления были буквально засыпаны петициями и адресами от младших офицеров армии, от тысяч солдат, сектантов и различных групп гражданских лиц с требованиями аннулировать "Петицию и совет" и создать Долгий парламент. "Каждый день, - записывал в те дни венецианский посол, - появляются листки и ремонстрации от солдат и других, выражающие желание и доказывающие разумность" возвращения Долгого парламента30. Другой современник свидетельствует, что "все младшие офицеры армии и целые полки солдат вручали с этой целью петиции, и почти все благонамеренные люди сосредоточили на этом свои усилия"31.
      Социальный состав движения был широким. Оно объединяло в себе три мощных потока, текших параллельно. Первый, наиболее грозный, - армия. Среди солдат и младших офицеров наблюдается оживление революционных настроений: в ряде полков, как и в 1647-1648 гг., появились агитаторы32; многие современники пишут о подъеме активности левеллеров, вновь требовавших установления "Народного соглашения", провозглашения демократических свобод, отмены пережитков феодализма в деревне. Возвращения к власти индепендентского Долгого парламента требовали и широкие слои буржуазно-дворянских собственников, выигравших войну с королем и некогда служивших этому парламенту опорой. Им восстановление республики 1649-1653 гг. представлялось гарантией экономического процветания и охраны их собственности от притязаний роялистов. Третьим потоком было сектантское движение, объединявшее крестьянско-плебейские низы. Многочисленные сектантские общины присылали в адрес Всеобщего совета офицеров петиции, в которых требовали вернуться к "правлению святых" - сектантскому Малому парламенту, в свое время проводившему более демократическую политику в интересах масс мелких собственников33. Стоящие у кормила правления генералы не могли справиться с этим движением. Если бы они ему воспротивились, оно бы смело их. Поэтому Десборо, Флитвуд, Ламберт и их соратники в первых числах мая повели переговоры с вождями республиканцев Вэном, Гезльригом, Ледло и, чтобы сохранить за собой контроль над парламентом, потребовали создания наряду с ним "сената из избранных лиц". Но республиканцы, чувствуя поддержку масс, не приняли этого предложения, и генералам пришлось отступить.
      6 мая Всеобщий совет офицеров выпустил декларацию, приглашавшую тех членов Долгого парламента, которые продолжали заседать до 20 апреля 1653 г., возвратиться к исполнению своих обязанностей. В тот же день старшие офицеры и лидеры республиканцев явились в дом бывшего спикера палаты общин Дж. Ленталла, вручили ему свою декларацию и предложили собрать на следующий день в Вестминстере всех здравствующих членов индепендентского Долгого парламента. Ледло вспоминал потом, что старый спикер, переживший немало потрясений, был сильно напуган таким предложением и долго отказывался вернуться в палату. Но офицеры пригрозили, и он согласился. 7 мая 1659 г., через 19 лет после открытия Долгого парламента и через 6 лет после разгона его Кромвелем, 42 члена палаты общин (когда-то их было около 500) торжественно проследовали к зданию Вестминстерского аббатства и заняли там свои места.
      Их осталось, как видно, немного. За кем-то пришлось послать в тюрьму, кого-то вызвали из загородного поместья. Но на эту горстку людей, собравшихся в видавшем виды зале, смотрела вся страна. С началом их заседаний наступала, как казалось многим, новая эпоха - эпоха Второй Английской республики. Однако история шла своим путем. Непрекращавшиеся выступления народных масс устрашили буржуазию и новое дворянство. Созрела почва для социального компромисса в правящих кругах34. На горизонте постепенно вырисовывалась реставрация Стюартов.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 1, стр. 602.
      2. S. Carrington. The History of the Life and Death of... Oliver, Late Lord Protector. L. 1659, pp. 232 - 238; R. Baker. A Chronicle of the Kings of England. L. 1670, pp. 637 - 639; "Calendar of State Papers". Domestic Series. 1658 - 1659. L, 1885, p. 81.
      3. J. Evelyn. Diary. Vol. III. Oxford. 1955, p. 224.
      4. E. Ludlow. Memoirs, 1625 -1679. Vol. II. Oxford. 1894, pp. 47 - 48; "State Papers of John Thurloe". Vol. VII. L. 1742, p. 528; G. Fox. Journal. Vol. II. L. 1905, pp. 284 - 285; F. P. G. Guizot. Histoire du Protectorat de Richard Cromwell et du Retablissement des Stuarts. Vol. 1. P. 1856, pp. 265 - 266, стр. 115
      5. L. Hutchinson. Memoirs of the Life of the Colonel Hutchinson. L. 1913, p. 299; Th. Burton. Parliamentary Diary from 1656 to 1659. Vol. IV. L. 1828, pp. 481 - 483.
      6. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 7, стр. 222.
      7. Старая избирательная система предоставляла право избрания депутатов множеству "гнилых местечек", население которых значительно легче было подкупить, чем в графствах или больших городах. Терло и другие члены Совета разослали в различные части Англии письма с указаниями, кого именно следует избрать в парламент. См. "State Papers ofjohn Thurloe". Vol. VII, pp. 565, 570, 597, 600, 601; S. Bethe. A True and Impartial Narrative. "Somers Tracts", vol. VI, 1812, p. 484.
      8. "The Parliamentary History of England from the Earliest Period to 1803". Vol. Ill, L. 1807, pp. 1537-1539.
      9. См. о нем: Т. А. Павлова. Дон-Кихот Английской революции. "Вопросы истории", 1972, N 6.
      10. Th. Burton. Op. cit., vol. Ill, pp. 134,178.
      11. Ibid., pp. 113-114.
      12. См. M. А. Барг. Народные низы в Английской буржуазной революции XVII в, М. 1967, гл. II, VII.
      13. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 8, стр. 120.
      14. "Clarke Papers". Vol. III. L. 1900, p. 162.
      15. A. Wood. Athenae Oxonienses. Vol. I. Oxford. 1891, pp. 82 - 83; "State Papers ofjohn Thurloe", vol. VII, pp. 521, 527.
      16. "A Brief Relation". "Harleian Miscellany", vol. VIII, 1746, pp. 580 - 583.
      17. Th. Burton. Op. cit. Vol. Ill, p. 78.
      18. "Twenty-five Queries... Propounded to the People of England". L. 1659.
      19. J. Harrington. Works. L. 1737, pp. 524 - 538; Ю. M. Сапрыкин. Борьба Гаррингтона и его группы за республику. "Средние века", сын. 9,1957.
      20. А. Н. Woolrych. The Good Old Cause and the Fall of the Protectorate. "Cambridge Historicaljournal", vol. 13, 1957, N 2, pp. 138-139.
      21. "The Leveller, or the Principles and Maxims concerning Government and Religion". L. 1659.
      22. "Journals of the House of Commons", vol. VII, p. 608.
      23. P. Cornelius van Zurick-Zee. The Way to the Peace and Settlement of These Nations. "Somers Tracts", vol. VI, pp. 487-497.
      24. Th. Burton. Op. cit., vol. IV, pp. 440 - 441.
      25. "Public Intelligencer", 11 - 18.IV.1659.
      26. "Calendar of State Papers and Manuscripts relating of English Affairs Existing in the Archives and Collections of Venice", vol. XXXII: 1659-1661. L. 1931, p. 10.
      27. "The Parliamentary History...", vol. Ill, pp. 1544-1545.
      28. B. Whiteloke. Memorials of the English Affairs. Vol. IV. Oxford. 1853, p. 343.
      29. G. Davies. The Restoration of Charles II. San Marino (California). 1955, p. 84.
      30. "Calendar... of Venice", vol. XXXII, p. 17.
      31. "Clarke Papers", vol. Ill, p. 214.
      32. E. Nicholas. Correspondence. Vol. IV. L. 1920, p. 22.
      33. L. F. Brown. The Political Activities of the Baptists and Fifth Monarchy Men in England during the Interregnum, Washington. 1912, pp. 177-178.
      34. См. "Английская буржуазная революция XVII в.". Т. 2. М, 1954, стр. 121.
    • Павлова Т. А. Дон-Кихот Английской революции
      Автор: Saygo
      Павлова Т. А. Дон-Кихот Английской революции // Вопросы истории. - 1972. - № 6. - С. 204-210.
      В июньские дни 1662 г., через два года после реставрации Стюартов, весь Лондон был взбудоражен громким судебным процессом. Поражали, с одной стороны, вопиющая несправедливость судей, на каждом шагу попиравших как законы страны, так и человеческое достоинство и права обвиняемого, а с другой - удивительная стойкость и мужество, проявленные жертвой вопреки всей безнадежности попыток оправдаться. Первые годы "счастливой реставрации" уже заставили жителей Лондона привыкнуть к следствиям, судам и казням, вершившимся над участниками Английской революции. Но этот процесс был все же необычным. Его героем являлся Генри Вэн-младший, нераскаявшийся сторонник "доброго старого дела" - революции и республики. Он был схвачен и посажен в тюрьму почти тотчас же после реставрации. И это вопреки акту об амнистии, обещавшему прощение всем участникам "великого мятежа", кроме подписавших смертный приговор королю (было известно, что Вэн в свое время протестовал против казни короля Карла I Стюарта). Два года его без суда и следствия держали в тюрьмах строгого режима, а 2 июня 1662 г. вызвали на суд "королевской скамьи", восстановленный после реставрации. Вэну были предъявлены обвинения в государственной измене, покушении на жизнь короля, ниспровержении древней формы правления и "недопущении короля до отправления его королевской власти"1. Вэн заявил, что не будет отвечать на обвинения, так как действовал по приказу парламента и потому не может быть судим никаким низшим трибуналом. Судьи прервали его и потребовали, чтобы он ответил только одно: "виновен" или "не виновен". Тогда Вэн произнес речь, которая прозвучала как обвинение самим судьям: он нападал на неопределенность обвинительного акта, на незаконность ареста, на незаконность суда, на лишение права защищаться, потребовал адвоката и заявил, что в противном случае отказывается участвовать в судебном процессе, пусть лучше его убьют2. Ему обещали предоставить помощь адвоката, если он согласится принять процесс. Но когда спустя 4 дня Вэн явился на суд и спросил, где же обещанный адвокат, судьи издевательски заявили, что они сами будут его защитниками. О том, какой характер носила эта "защита", лучше всего говорит тот факт, что обвинители пошли на подлог, ссылаясь на суде на действия Вэна в палате общин и цитируя записи в ее журналах, относившиеся к тому времени, когда Вэн отсутствовал и не мог принимать участия в заседаниях3. Тогда Вэн принял бой, самостоятельно построил защиту и заявил, что, действуя в парламенте и участвуя в управлении страной, он выполнял волю народа. Его длинная речь настолько ожесточила председателя суда, что тот потребовал немедленной казни "бунтовщика". В апелляции обвиняемому было отказано: она разрешалась при разборе гражданских дел, а Вэна судили как уголовного преступника. Присяжные единогласно признали его виновным и приговорили к смертной казни. Просить короля о помиловании Вэн отказался, а Карл II, в свое время обещавший заменить ему смертный приговор пожизненным тюремным заключением4, цинично написал государственному секретарю: "Он слишком опасный человек, чтобы позволить ему жить, если мы можем с почетом убрать его с дороги"5. Вэн был казнен 14 июня на площади Тауэрхилл при большом стечении народа. Несмотря на плохое состояние здоровья, он вел себя с исключительным мужеством и достоинством. Но и тут его предсмертная речь неоднократно прерывалась. Когда он заговорил о том деле, за которое сражался всю жизнь, по знаку шерифа с неистовой силой загремели медные трубы и забили барабаны, чтобы заглушить слова. Едва только приговоренный заговорил снова, трубы загремели опять, писцу было приказано прекратить записывать, а чиновники стали рыться в карманах Вэна, ища бумаги с текстом последнего слова. Тогда он произнес молитву, простер руки, и палач отсек ему голову6.

      Генри Вэн-младший

      Генри Вэн-старший

      Энн Хатчинсон перед судом

      Первый американский аболиционист Роджер Уильямс и индейцы-наррагансетты

      Суд над Страффордом

      Ассамблея богословов

      Прайдова чистка

      Кромвель разгоняет Парламент

      Замок Карисбрук, где находился в заключении Карл I Стюарт, а затем Генри Вэн-младший
      Чем же было вызвано такое ожесточение против человека, который не только был противником казни Карла I, но даже не сражался с оружием в руках на стороне парламентских войск? Куда более опасный "преступник", лидер республиканской армии и неоднократный победитель над роялистскими войсками генерал Ламберт, схваченный вместе с Вэном, был прощен королем. За что же поплатился головою Вэн, человек по природе мягкий, невоенный, очень религиозный и к тому же находившийся в оппозиции к "цареубийце" Кромвелю? Судьба его необычна. Отец его занимал при дворе Карла I высшую должность - государственного секретаря. Род Вэнов слыл древним и богатым. Генри Вэн-младший родился в 1612 г. и был старшим сыном и наследником в семье. Перед ним открывалась блестящая карьера. Ему с детства были знакомы прихоти, роскошь, лесть прислуги. Избалованный подросток с ранних лет окунулся в безудержные увлечения и пороки юности и еще в Вестминстерской школе, куда его отдали родители, прослыл гулякой и повесой. Но там, на четырнадцатом или пятнадцатом году жизни, в его сознании внезапно произошел резкий перелом. Генри "обратился", на него снизошло "озарение": он осудил свою прежнюю жизнь и стал ревностным пуританином. Такие внезапные "обращения" не были редкостью в то время. Пуританский строгий идеал как противопоставление роскоши и цинизму официальной англиканской церкви, что называется, "носился в воздухе". К нему обращались тогда наиболее выдающиеся умы в преддверии революции.
      Подобные "обращения" пережили в юности и Джон Лильберн, и Оливер Кромвель. Возможно, для Вэна сыграли некоторую роль идеи товарищей по школе, будущих республиканцев Артура Гезльрига и Томаса Скота. Смущенный и шокированный поведением сына, Генри Вэн-старший испробовал все возможные средства, чтобы отвлечь того от пагубной ереси: отдал его в привилегированный Оксфордский колледж, затем послал за границу, наконец, стремился повлиять на него через архиепископа Лода и самого короля, но все было тщетно. Находясь в Европе, непокорный юноша большую часть времени провел в Женеве, гнезде кальвинистов. Вернувшись в Англию, он продолжал упорствовать, выступал против официальной церкви, завел новых друзей и в течение двух лет не принимал церковного причастия. Отец уже стал бояться, что поведение сына повредит его собственной карьере, как вдруг юноша объявил, что хочет покинуть родину и уехать в прибежище пуритан, искавших свободы вероисповедания, - в американские колонии. Отец не без колебаний дал согласие, и Вэн-младший отплыл в Новый Свет. На корабле он, несмотря на свои длинные волосы и аристократические манеры, быстро подружился с рядовыми пуританами, ехавшими искать счастья и свободы в Новой Англии. Корабль прибыл в Бостон (колония Массачусетс) 6 октября 1635 г., 1 ноября Вэн был принят в члены бостонской пуританской церкви, 3 марта 1636 г. стал полноправным членом - фрименом колонии, а 25 марта был избран ее правителем. Пост губернатора колонии, обладавшего всей полнотой власти, был нелегким делом для молодого человека, едва достигшего 24 лет. Тем не менее на этом посту Вэн проявил незаурядные способности государственного деятеля. Он регламентирует взаимоотношения колонии с командами прибывающих из Англии кораблей; заключает союз с индейцами, стремясь установить контакты с ними на началах доверия и гуманизма; покровительствует делу образования. Наиболее сложным вопросом во внутренней жизни колонии было религиозное устройство. Бежавшие из Англии от преследований пуритане-индепенденты здесь, обосновавшись у власти, сами превращались в гонителей. Они всячески притесняли как пресвитериан, так и сектантов - баптистов и антиномиан, находившихся в оппозиции. Те же проповедовали на шумных митингах полную свободу совести и принцип невмешательства властей в религиозные дела. Особенно славилась предводительница антиномиан Анна Хетчинсон, называвшая официальных проповедников фарисеями и святошами. На юного Вэна ее проповеди произвели огромное впечатление, и он присоединился к оппозиционной партии. В результате он не был избран губернатором на второй срок и в конце 1637 г. вернулся в Англию.
      Пребывание в Массачусетсе, однако, не прошло для него даром: он приобрел немалый опыт государственной деятельности и настолько уверовал в принцип свободы совести и отделения церкви от государства', что отстаивал его в течение всей дальнейшей жизни. Кроме того, порядки в колониях оказали немалое влияние на формирование его республиканских убеждений. По приезде в Англию Вэн получил должность при дворе, женился и вступил в право наследования, а в 1640 г. стал членом сначала Короткого парламента, где сблизился с вождями оппозиции Гемпденом и Пимом, а затем революционного Долгого парламента. Первым важным актом, в котором молодой Вэн принял участие, был процесс ненавистного народу королевского министра Страффорда. Случай помог Вэну обнаружить в бумагах отца документ, вскрывавший предательскую деятельность Страффорда: его попытку с помощью ирландской армии урезать права английского народа. Эта бумага была прочтена в парламенте и сыграла решающую роль в ходе процесса7. Вскоре Вэн стал одним из лидеров оппозиции в парламенте и близким соратником О. Кромвеля. Вместе с Кромвелем он составил знаменитый "Билль о корнях и ветвях", направленный на уничтожение былой власти епископов. В речи в защиту билля Вэн заявил, что епископальная система "продажна от самого основания до верха" и "должна быть разрушена"8.
      С началом гражданской войны Вэн активно выступил на стороне революционных сил палаты общин, против переговоров с королем. Он отдал в пользу парламента львиную долю своего жалованья. Ему поручили важнейшую миссию - заключение союза с пресвитерианской Шотландией. Генри был главой миссии, и ему одному она была обязана успехом, поскольку Вэну удалось повлиять на исход переговоров в пользу парламента9. После смерти Пима Вэн, по существу, занял его место в палате общин. Современники говорили, что "он в палате - то же самое, что Кромвель вне ее"10. Он участвовал в разработке вопроса о новой конституции, помогал Кромвелю в борьбе за реорганизацию армии, отстаивал "Билль о самоотречении", постоянно выступал в защиту религиозной терпимости. В конфликте между республиканской армией и пресвитерианским парламентом Вэн выступил на стороне армии и агитировал за удовлетворение ее требований, несмотря на то, что некоторые офицеры высказывали по отношению к нему недоверие как к сыну королевского приближенного. Участвуя в переговорах с королем на о-ве Уайт, Вэн решительно выступил против компромисса с ним и старался затянуть переговоры с тем, чтобы выиграть время и дать возможность революционной армии войти в Лондон11. 2 декабря 1648 г., когда войска были уже в столице, Вэн потребовал в" парламенте немедленно прекратить торг с Карлом I, открыто высказал республиканские убеждения и призвал "приступить к организации правительства без короля"12. Буржуазная революция стремительно развивалась. 6 декабря 1648 г. была произведена "Прайдова чистка": отряд драгун изгнал из парламента консервативно настроенных пресвитериан и обеспечил индепендентской партии твердое большинство. Под влиянием народного движения лидеры революции, руководимые Кромвелем, организовали суд над королем и приговорили его к смертной казни. И тут произошло неожиданное: лидер революционной партии, республиканец, противник компромисса с монархией, Генри Вэн вдруг выступил против "Прайдовой чистки" как "попрания народных свобод", в знак протеста вышел из парламента и не только не участвовал в суде над Карлом I, но и осудил его казнь. Чтобы понять метаморфозу, следует обратиться к убеждениям Вэна. Они складывались под влиянием идей мистических сект, широко распространившихся в тот период как в Англии, так и в ее американских колониях. Вэн остался крайним нонконформистом до конца своей жизни. Народное сектантство эпохи Английской революции было сложной формой социального протеста: с одной стороны, оно аккумулировало в себе прогрессивные взгляды и объективно толкало революцию вперед; с другой стороны, его отличительной особенностью являлось отрицание революционных форм борьбы. Будучи республиканцем по существу, Вэн не смог понять необходимости революционного насилия. Чистка парламента от консерваторов и казнь Карла I ввергли его в меланхолию.
      Впрочем, колебания продолжались недолго. Революционер одержал в нем победу над мистиком, и 22 февраля 1649 г. Вэн вернулся в парламент, решив, что нужно строить здание добра и справедливости на развалинах старого строя. Ведь народ, говорил он, есть источник всякой справедливой власти, и он готов поэтому служить народу, трудясь в республиканском парламенте13. С февраля 1649 г. начинается новый этап активности Вэна. Он являлся членом каждого государственного совещания, каждой важной комиссии и посещал все заседания. Политическая деятельность поглощала его силы: Вэн недоедал, недосыпал и едва успевал видеться с семьей. Как и в начале гражданской войны, он фактически отказался от своего жалованья и из 30 тысяч фунтов стерлингов, причитавшихся ему, 2 тыс. отдавал своему помощнику, а остальное жертвовал на общественные нужды14. В годы республики, когда индепендентские вожди, ставшие у кормила власти, только и заботились о том, как бы поскорее нажиться за государственный счет, такое бескорыстие было необычайным. Кромвель безгранично доверял Вэну. В тот период они были настолько близки, что называли друг друга "братом" или фамильярно-шутливым именем. Вэн участвует в разрешении важных международных вопросов, занимается устройством флота. Он по-прежнему выступает за свободу совести и отделение церкви от государства, причем требует веротерпимости даже по отношению к католикам!
      Главное его внимание посвящено выработке новой конституции. Конституционные воззрения Вэна - тема сложная и плохо изученная. Его взгляды эволюционировали. В период первой индепендентской республики позиция Вэна была двойственной. С одной стороны, он как будто шел на поводу у "охвостья" Долгого парламента: требовал включить в состав нового законодательного органа всех заседавших тогда в парламенте индепендентов и считал необходимым введение имущественного ценза на выборах (правда, более демократичного, чем ценз, узаконенный впоследствии Кромвелем)15. С другой стороны, он решительно шел вразрез с политикой "охвостья", стремившегося увековечить свою власть и всячески затягивавшего решение вопроса о самороспуске, постоянно настаивал на немедленном рассмотрении парламентской реформы. И если этот вопрос вопреки "охвостью" хоть как-то продвигался, в том несомненная заслуга Вэна. Современники свидетельствуют, что именно Вэн способствовал скорейшему разгону парламента, энергично побуждая палату принять решение о самороспуске. Кромвель же распустил парламент силой, боясь, как бы тот не разошелся "законным путем", приняв новую конституцию. Не потому ли, разгоняя с помощью своих мушкетеров "нечестивое собрание", Кромвель в ярости воскликнул: "О сэр Генри Вэн, сэр Генри Вэн! Боже, избави меня от сэра Генри Вэна!"16. Отныне с дружбой между двумя лидерами индепендентов было покончено. По мнению Вэна, разогнав парламент, Кромвель поступил "противно всякой морали и всякой честности". Вэн удалился в свой дом в Линкольншире и отвечал отказом на все попытки Кромвеля помириться с ним и вновь призвать его к государственной деятельности. Он снова сблизился теперь с сектантами, в частности с наиболее энергичными и смелыми из них - квакерами, и даже проповедовал в их среде17. Не удивительно, что власти относились к нему с нескрываемым подозрением. В 1656 г., после выхода в свет его трактата "Вопрос о выздоровлении", Вэна вызвали в Государственный совет и потребовали дать клятву, что он не будет выступать против правительства. Вэн отказался, заявив, что дело, за которое он страдает, не нуждается ни в каких оправданиях и что судьи его идут по стопам Карла I, подвергавшего немилости защитников прав и свобод нации18. За этот ответ Вэна на полгода заключили в тюрьму. В период протектората окончательно оформляются конституционные взгляды Вэна. Если, принимая участие в деятельности парламента, он вынужден был считаться с политической реальностью, то, удалившись от дел, Вэн начал теоретически осмыслять свои воззрения и изложил их в трактатах "Размышления удалившегося от дел человека" (1655 г.) и "Вопрос о выздоровлении" (1656 г.).
      Называя высшим сувереном в мире бога, Вэн на Земле, в государстве, высший суверенитет отдает народу, который предан "доброму старому делу". Последнее Вэн определяет как борьбу за политические права и свободу совести. Таким образом, высшая власть в Англии должна принадлежать всем участникам и приверженцам революции, которые без всяких цензовых ограничений ежегодно избирают парламент. Позднее, сидя в королевской тюрьме, Вэн выразился еще определеннее и потребовал "всеобщего избирательного права для всей нации". Неотъемлемым и первейшим правом народа является, по его мнению, право избрания представителей в высший законодательный орган. В перерывах между сессиями парламента страной должен управлять Государственный совет, избранный парламентом и подчиненный ему. Исполнительная власть отделена от законодательной. Армия всецело подчинена контролю государства. Верховная власть остается в руках народа: законодательный орган не имеет права отменять конституцию, вмешиваться в религиозные дела граждан и "ставить какого-либо земного царя или господина над законодательной или исполнительной властью". Если правители не отвечают задачам, поставленным перед ними народом, - "повиноваться им грешно", и народ может отозвать их или выразить им неповиновение19.
      Естественно, пропаганда такой конституции могла только раздражать правительство протектората - военной диктатуры, призванной задушить народное движение во имя интересов победивших в революции буржуазии и нового дворянства. К тому же связи Вэна с сектантами, обличавшими богатых и власть имущих, делали его одиозной фигурой в глазах английских собственников. 3 сентября 1658 г. Оливер Кромвель умер, и тотчас внутренние противоречия существовавшего режима обострились. Новый протектор, сын О. Кромвеля Ричард, вынужден был созвать парламент, открывший заседания 27 января 1659 года. Лидером республиканской оппозиции в нем снова стал Генри Вэн. Он горячо выступал против системы протектората, указывая, что ее конституция - лишь замаскированное возвращение к монархическому правлению. Снова и снова Вэн подчеркивал, что высшая власть в стране принадлежит народу, поэтому ни протектор, ни палата лордов не должны обладать правом вето по отношению к народным представителям20. Он нападал на внешнюю политику протектората, указывая, что она служила более личным интересам протектора, чем благу народа, и требовал освобождения из тюрем английских граждан, заключенных туда без суда и следствия в эпоху "тирании старого протектора"21. Оппозиционная деятельность республиканцев во главе с Вэном и широкое народное движение против военной диктатуры, за продолжение революционных преобразований привели к падению власти Р. Кромвеля. Несколько дней между руководителями армии и республиканцев шли в доме Вэна совещания о форме правления, и под нажимом народных масс, надежды которых вновь оживились, было решено созвать Долгий парламент, разогнанный Кромвелем за 6 лет до того. Так в Англии появилась Вторая республика. В отличие от былых его соратников по "охвостью" Долгого парламента, давно утративших революционные идеалы, Вэн продолжал идти вперед. Его связи с народными массами крепнут. Современники единодушно признают его вождем таких сектантов, как милленарии, анабаптисты, квакеры22. Правильно понимая, что народные массы - единственная надежная опора республики, он стремится сплотить их вокруг парламента и с этой целью рассылает в местные сектантские общины множество писем с предложением помочь в реорганизации правительства и занять некоторые посты в местных органах власти23. Особое внимание обращается им на квакеров - наиболее многочисленную и революционно настроенную тогда секту.
      Активизация народных масс вызвала крайнее недовольство и опасения как у пресвитерианско-роялистских кругов, стремившихся к реставрации монархии, так и среди новых правителей Англии - крупных буржуазных собственников, нажившихся за годы республики и протектората. Для них пойти на союз с народом означало потерять свои завоевания. На деятельность Вэна начинают смотреть с прямым подозрением, а сектантов члены "охвостья" отталкивают тем, что отказываются отменить церковную десятину. Вэн начинает мечтать о "республике святых" - государстве, включающем в себя лишь обездоленных и угнетенных. А летом 1659 г. он участвует в подавлении роялистского восстания, командуя полком сектантов. Тем временем бездеятельность и своекорыстие "охвостья" привели к тому, что в нем полностью разочаровались как широкие слои имущих классов, жаждавших политической стабильности, так и народные массы. Поэтому когда офицеры вновь разогнали "охвостье" 13 октября 1659 г., в Англии не нашлось сил, готовых выступить в защиту парламента. Вэну, понимавшему, что республику может спасти лишь внутреннее единство, и постоянно мирившему армию и парламент, предложено было войти в организованный офицерами "Комитет безопасности". Приняв участие в конституционной деятельности нового правительства, Вэн и тут попытался провести ряд демократических реформ в духе сектантского "Малого парламента": добивался установления свободы совести, уменьшения налогов, упрощения и удешевления судопроизводства и скорейшего созыва нового" парламента24.
      Сотрудничество Вэна с новыми властями вызвало возмущение среди былых республиканцев, и без того недовольных его связями с сектантами. Круг его врагов постепенно все расширялся: роялисты, пресвитериане, индепенденты, республиканцы - для всех них он был или стал чужим и опасным. Когда имущие классы вернули "охвостье" к власти с тем, чтобы заключить компромисс с монархией, Вэна одним из первых исключили из палаты общин. Отныне он становится притчей во языцех у всех хулителей республики: его обвиняют в подготовке сектантского восстания, смеются над его желанием установить "республику святых", объявляют его маньяком, мошенником, святошей...
      Англия стремительно катилась тогда к реставрации. При поддержке генерала Монка в парламент возвращаются пресвитериане, и вот уже Конвент единогласно голосует за принятие "законного монарха" - Карла II Стюарта. Для Вэна это означало двухгодичное заключение, полный издевательств процесс и казнь. Вэн оказался опасен королевскому правительству не своими действиями в парламенте и не республиканскими проектами. Его судили и казнили как выразителя идеалов народных масс, до конца жизни оставшегося преданным принципам народоправства. По существу, даже не королевская власть расправилась с ним, а утвердившие ее классы-союзники, политика которых была в корне враждебна проповедовавшимся Вэном идеям. Подхвативший знамя левеллеров, Вэн в отличие от лидеров буржуазной революции не утратил верности республике и народу, а все более и более сближался с народными массами и умер как один из их последних в те дни глашатаев, как своеобразный Дон Кихот той поры, не покорившийся классовому компромиссу.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. J. Forster. Lives of Eminent British Statesmen. Vol. IV: Sir Henry Vane the Younger. L. 1838, pp. 211 - 212; С. Н. Firth. Henry Vane-Younger. "Dictionary of National Biography". Vol. XX, 1950, p. 127.
      2. J. Forster. Op. cit., pp. 213, 215.
      3. С. Фортунатов. Представитель индепендентов Генри Вэн. М. 1875, стр. 159.
      4. "Journals of the House of Commons", vol. VIII, p. 152; "Journals of the House of Lords", vol. XI, p. 163; "The Parliamentary or Constitutional History of England", vol. XXII, 1760, p. 438.
      5. J. Forster. Op. cit., p. 224.
      6. E. Ludlow. Memoirs, 1625 - 1672. Vol. II. Oxford. 1894, p. 338.
      7. R. Baillie. The Letters and Journals, 1637 - 1662. Vol. I. Edinburgh. 1841, p. 345; E. Clarendon. The History of the Rebellion. Vol. I. Oxford. 1958, pp. 301 - 305.
      8. См.: "The Parliamentary History of England". Vol. II. L. 1806, pp. 824, 826. Там эта речь ошибочно приписана Вэну-старшему.
      9. E. Clarendon. Op. cit. Vol. Ill, pp. 216, 221; R. Baillie. Op. cit. Vol. II, pp. 88 - 95.
      10. С. H. Firth. Op. cit., p. 119; R. Baxter. Reliquiae Baxterianae. L. 1925, p. 75.
      11. G. Burnet. History of My Own Time. Vol. I. Oxford. 1897, p. 74.
      12. "The Parliamentary History of England". Vol. Ill, pp. 1145 - 1146.
      13. См.: Th. Burton. Parliamentary Diary from 1656 to 1659. Vol. III. L. 1828, p. 176.
      14. С. Фортунатов. Указ. соч., стр. 96.
      15. J. Forster. Op. cit., p. 159.
      16. В. Whitelokke. Memorials of the English Affairs. Vol. IV. Oxford. 1853, pp. 4 - 5; E. Ludlow. Op. cit. Vol. I, pp. 351 - 353.
      17. J. Thurloe. Collection of the State Papers. Vol. IV. L. 1742, p. 509; J. F. Maclear. Quakerism and the End of the Interregnum. "Church History", December 1950, vol. 19, N 4, pp. 247 - 248.
      18. J. Forster. Op. cit., p. 173.
      19. J. Forster. Op. cit., pp. 363, 375, 384, 392; J. Thurloe. Op. cit. Vol. V, pp. 122, 317, 328, 349; E. Ludlow. Op. cit. Vol. II. p. 16.
      20. Th. Burton. Op. cit. Vol. Ill, pp. 171, 176, 318; vol. IV, pp. 70, 292.
      21. Ibid. Vol. III, pp. 384, 401, 489, 495; vol. IV, pp. 120, 162.
      22. "Calendar of the State Papers". Domestic Series, 1659 - 1660. L. 1886, p. 5; E. Clarendon. State Papers. Vol. III. L. 1786, pp. 479, 490.
      23. "Calendar...", pp. 358 - 360; J. Maclear. Op. cit., pp. 255 - 257.
      24. B. Whitelocke. Op. cit. Vol. IV, pp. 367, 368; L. F. Brown. The Political Activities of the Baptists and Fifth-Monarchy Men in England during the Interregnum. Washington. 1912, p. 191.