Квашнин Ю. Д. Сражение за Крит в мае 1941 года

   (0 отзывов)

Saygo

Некоторые эпизоды второй мировой войны до сих пор остаются "белыми пятнами" в отечественной историографии. Одним из таких эпизодов является сражение за Крит (операция "Меркурий"), проходившее с 20 по 31 мая 1941 г.1 Среди многочисленных военных кампаний 1939 - 1941 гг. битва за Крит представляет особый интерес по нескольким причинам. Во-первых, сражение за остров было значимым этапом в борьбе Великобритании и держав "оси" за контроль над Восточным Средиземноморьем. Во-вторых, Критское сражение заслуживает значительного внимания как крупнейшая воздушно-десантная операция, проведенная Германией в годы второй мировой войны. Наконец, это сражение занимает особое место в новейшей истории Греции, так как именно после захвата Крита немецкими десантными войсками было окончательно ликвидировано независимое греческое государство. С июня 1941 г. в истории греческого народа начался трехлетний период борьбы за национальную независимость.

 

Первые британские подразделения стали появляться на Крите в конце октября 1940 г. В это время ни Италия, ни Германия не представляли непосредственной угрозы безопасности Крита. Нападение фашистской Италии на Грецию 28 октября 1940 г. обернулось греческим контрнаступлением в Албании, в результате которого итальянские войска оказались в крайне тяжелом положении. Король Греции Георг II 10 ноября в письме английскому королю Георгу VI писал, что "в сложившейся ситуации он более чем уверен, что греческие войска смогут успешно отразить все итальянские атаки, в случае если британские военно-морские и воздушные силы обеспечат поддержку греческим сухопутным войскам в Албании"2. Столкнувшись с серьезными трудностями в Албании, итальянское командование было просто не в состоянии осуществить захват Крита. Великобритания стала обращать пристальное внимание на Крит потому, что существовала серьезная угроза вмешательства Германии в итало-греческий конфликт. Памятная записка греческого премьер-министра Метаксаса свидетельствует о том, что 17 ноября британский посол в Афинах Палайрет согласился с ним в том, что Великобритания должна предоставить военно-воздушные силы не только для войны с Италией, но и для отражения возможного нападения со стороны Германии3. К концу 1940 г. Великобритания еще не решила, какую помощь она окажет Греции, однако было ясно, что эта помощь будет направлена прежде всего в те регионы, которые представляют наибольшую стратегическую важность для Британской империи. К числу таких регионов относился Крит.

 

Одной из важнейших целей Великобритании на данном этапе войны было удержание позиций в Средиземноморье. Только контролируя Средиземное море, Англия могла обеспечить безопасность своей колониальной империи. В случае, если бы британское превосходство в Средиземноморье было сломлено, Италия и Германия получали возможность беспрепятственно перебрасывать войска в Египет и на Ближний Восток, что, вследствие незначительности британских сухопутных сил, было бы гибельным для Великобритании. Основными британскими опорными пунктами на Средиземном море являлись Гибралтар, Мальта, Александрия и Кипр. Значение Гибралтара состояло в том, что он перекрывал выход в Атлантический океан, т. е. германский флот не мог войти в Средиземное море, минуя эту британскую крепость. Мальта преграждала путь из Западного Средиземноморья в Восточное, тогда как Кипр защищал морские подступы к Палестине, находившейся под британским мандатом. Итальянские военные базы располагались на юге Апеннинского полуострова и на островах Сицилия и Сардиния, т. е. достаточно далеко от находившегося под британским контролем Египта. Помимо этого под контролем Муссолини находились Додеканезские острова, в том числе Родос, на котором были размещены итальянские авиабазы.

 

Муссолини, конечно, мог вести наступление на Египет через Ливию, но все его попытки наступать с запада оканчивались неудачей. В сентябре 1940 г. итальянские войска заняли часть Египта, но уже в декабре того же года британские части перешли в контрнаступление и оккупировали восточные территории итальянской Ливии. Итальянское командование понимало, что для достижения успехов в Северной Африке надо не только располагать значительными сухопутными силами, но также иметь военно-морские порты и авиационные базы вблизи Африканского континента. Такими портами могли стать города Крита - Ханья, Ираклион, Ретимно, Ситья, Иерапетра и др. В конце 1940 г. у Италии не было достаточных сил для оккупации острова, но ситуация могла кардинально измениться в случае вступления в войну Германии. Стремясь упредить такое развитие событий, Великобритания укрепляла свои позиции на Крите. Тем не менее никаких данных о том, когда Германия предпримет вторжение на остров, тогда не было. В декабре 1940 г., когда часть британских подразделений уже высадилась на Крите, организация обороны острова оставалась второстепенной задачей британского военного командования: основные события тогда разворачивались в Северной Африке. Также следует учитывать тот факт, что командовавший британскими войсками на Ближнем Востоке генерал Уэйвелл всерьез полагал, что вступление Германии в войну против Греции - дело отдаленного будущего. Английский историк греческого происхождения Дж. С. Колиопулос отмечал, что "британская политика основывалась на надежде, что Греция продолжит сопротивление итальянским агрессорам, и предположении, что немцы в ближайшее время не начнут вторжение в Грецию"4.

 

Как отмечалось выше, в конце октября 1940 г. Великобритания предприняла ряд конкретных мер, направленных на обеспечение безопасности Крита. Так, 31 октября британцы привезли в Суду (крупнейший порт на северном побережье Крита) 20 зенитных установок и несколько пушек, в тот же день на остров прибыли первые специалисты по военной технике5. С самого начала итало-греческой войны (28 октября 1940 г.) английские военные корабли получили право пользоваться критскими портами. Но только в декабре 1940 г. британское командование начало планомерные работы по превращению Крита в бастион Британской империи на Средиземном море.

 

В декабре 1940 г. основные работы по укреплению обороны Крита велись на северном побережье острова в районе Суды и Ханьи. Подполковник Клаусон, ответственный за обустройство Суды, которая должна была стать важнейшим портом Крита, сообщал в своем отчете6 о предпринятых работах, что греки начали строительство жилья для британских войск, починку старых дорог и строительство новых. Каждый грек, занятый на работах, получал зарплату от 7,5 тыс. до 10 тыс. драхм в месяц (15 - 20 фт. ст., для греков сумма существенная). Важно отметить, что все работы велись исключительно на добровольных началах, ни о какой мобилизации не было и речи. В связи с низким жизненным уровнем на острове желающих работать оказалось достаточно много, однако англоговорящих греков практически не было, что создавало значительные трудности в проведении работ. Клаусон обращал внимание также на то, что критская местность была крайне тяжелой для строительства оборонительных сооружений. Во-первых, в условиях горной местности всегда сложнее строить дороги, чем на равнинах. Во-вторых, приходилось вырубать оливковые и цитрусовые плантации, что вызывало недовольство греческого населения, приходилось компенсировать причиненный ущерб. В-третьих, на протяжении всего декабря 1940 г. и большей части января 1941 г. на Крите не переставая лили дожди, что также затрудняло проведение работ. Наконец, итальянские бомбардировщики периодически совершали налеты на Крит. В начале января, например, когда на остров в районе Ханьи был выгружен значительный контингент британских войск, итальянское командование начало бомбить основную дорогу, идущую вдоль северного побережья Крита, вследствие чего британцы были вынуждены рассеяться по близлежащей местности7. Солдаты, таким образом, оказались вдали от базовых складов и без продовольствия. Добраться до штабов было крайне затруднительно из-за плохой погоды. В таких условиях британские штабы на Крите не могли эффективно действовать. Единственным способом избежать подобной ситуации, было наладить коммуникации, по крайней мере, в важнейших стратегических районах острова. Однако уже в январе 1941 г. отмечалась нехватка инженеров, которые должны были руководить дорожными работами8. Кроме того, крайне тяжелой была ситуация с грузовым транспортом, необходимым для перевозок строительного материала. Когда надо было разгружать корабли, прибывавшие в Суду, грузовики отбывали в порт, и на это время все строительные работы замораживались9.

 

В середине января начала сказываться нехватка рабочих рук. Греки могли выполнять только самую простую, малоквалифицированную работу. В начале февраля выяснилось, что для строительства всех запланированных дорог нет ни времени, ни средств, ни рабочей силы. Решено было сконцентрироваться на строительстве госпиталя для раненых британских солдат, бараков (каждый - на 10 солдат) и дороги вдоль северного берега залива Суды10. Тем не менее было совершенно очевидно, что для успешного отражения возможной агрессии Криту понадобятся гораздо более развитые коммуникации. Дело в том, что в начале 1940-х годов еще не существовало единой дороги вдоль северного побережья Крита, которая бы соединяла Ханью, Суду и Ретимно. Дорога шла от Ханьи на восток до местечка Каливес и там прерывалась. Немногим восточнее Каливес дорога возобновлялась в районе деревни Драпано и уже оттуда шла до Ретимно. Соединив Каливес и Драпано, англичане получили бы дорогу, по которой можно было в считанные часы перебросить войска из Ретимно в Ханью и наоборот. Однако реализация этого проекта была отложена на неопределенный срок по все той же причине нехватки ресурсов11. В результате сообщение между Западным и Восточным Критом было крайне плохим. Как мы позже увидим, во время сражения за Крит именно из-за слабо развитых коммуникаций немцам сравнительно легко удалось полностью перекрыть все пути от Ханьи к Ретимно, с одной стороны, и от Ретимно к Ираклиону - с другой, тем самым полностью блокировав британские и греческие войска, дислоцировавшиеся в Ретимно.

 

Британские экспедиционные силы на Крите, как уже отмечалось, нуждались в дополнительном грузовом транспорте. Во второй половине февраля 1941 г. местная администрация прибегла к реквизиции всего тяжелого транспорта, который имелся на Крите, однако получила только 8 грузовиков12 . Почти все критяне, располагавшие грузовиками, прятали их от властей. Но грузовиков не хватало даже для разгрузки кораблей, не говоря уже о строительных работах.

 

В западной части Крита ситуация с коммуникациями была настолько сложной, что строительство новых дорог могло быть осуществлено только за длительный промежуток времени. Поэтому британское командование сосредоточило внимание на реконструкции портов, прежде всего Ираклиона13. Там строительные работы велись достаточно успешно, и к маю 1941 г. этот город наряду с Судой стал крупнейшим портом на Крите, используемым британскими военно-морскими силами.

 

Укрепление района Суды и Ханьи тем временем шло крайне низкими темпами. Одной из важнейших задач британского командования было обеспечить противовоздушную оборону местности, однако, как писал У. Черчилль, "снабдить гавань более мощными зенитными орудиями можно было бы лишь в ущерб удовлетворению других, еще более неотложных нужд. Командование на Среднем Востоке не смогло также изыскать на месте или где-либо еще рабочую силу для расширения аэродромов"14. К 21 марта важнейшая в стратегическом отношении дорога Суда-Ханья оставалась в очень плохом состоянии, и ее реконструкция только начиналась, дорога Каливес-Дрепано по самым оптимистическим прогнозам могла быть достроена лишь к концу июня, новые попытки реквизировать гражданский транспорт не принесли никакого успеха15. Черчилль отмечал также, что британское командование не позаботилось о том, чтобы "создать на южной стороне острова, в Сфакионе или Тимбакионе, если не гавань, то, по меньшей мере, высадки, и построить оттуда дорогу к заливу Суда и аэродромам, что позволило бы посылать на западное побережье Крита подкрепления из Египта"16. Впоследствии, в последние дни Критского сражения, отсутствие порта на юге Крита существенно затруднило эвакуацию британских и имперских войск с острова.

 

Таким образом, к марту 1941 г. Крит был далек от того, чтобы стать неприступной крепостью. Однако весной 1941 г. британское командование ускорило темпы по укреплению своих позиций на Крите, что объяснялось существенным изменением международной ситуации на Балканах и в Восточном Средиземноморье.

 

6 апреля 1941 г. Германия начала войну против Югославии и Греции. Греческим вооруженным силам пришлось иметь дело не только с хорошо обученными и вооруженными по последнему слову техники немецкими войсками, но также с итальянской армией, которая перешла в контрнаступление в Эпире. Не в силах противостоять многократно превосходившим войскам, греческая армия и английские экспедиционные войска начали отступление. С первых дней операции "Марица"17 стало ясно, что британские и греческие подразделения не в состоянии справиться с войсками фашистской коалиции. 18 апреля покончил жизнь самоубийством премьер-министр Греции А. Коризис. 20 апреля произошло еще одно событие, сильно повлиявшее на ход Балканской кампании: командующий греческой армией в Македонии генерал Г. Цолакоглу, несмотря на приказ короля и верховного командования сражаться до конца, начал переговоры о капитуляции. 21 апреля был подписан договор о капитуляции18. Во второй половине апреля основной задачей Великобритании стала подготовка к эвакуации экспедиционных войск, воевавших в Греции.

 

В Афинах тем временем на должность премьер-министра был назначен Э. Цудерос. Как отмечал П. Папастратис, "главная причина назначения Цудероса на пост премьера состояла в том, что, критянин по происхождению, он мог успешно подготовить эвакуацию греческого правительства на Крит"19. Таким образом, уже в середине апреля было решено, что король Георг II и греческое правительство продолжат свою деятельность на Крите. 23 апреля Георг II в своем обращении к греческому народу подтвердил, что "греческое правительство уезжает из Афин на Крит, где всеми силами будет продолжать борьбу"20. Однако еще не было ясно, станет ли Великобритания оборонять остров или эвакуирует все экспедиционные войска в Египет. На переговорах с генералом А. Папагосом Уэйвелл одобрил план эвакуации греческого правительства на Крит, но ни слова не сказал о том, станет ли Великобритания участвовать в битве за Крит и каковыми будут масштабы этого участия21. Уэйвелл всегда выступал против намерения Черчилля оказать помощь Греции. Участие же Великобритании в обороне Крита Уэйвелл считал бессмысленной военной авантюрой, которая приведет к значительным потерям и ослаблению британских позиций на Ближнем Востоке. Греческий историк С. Линардатос писал, что "до конца апреля 1940 г. Уэйвелл и другие британские генералы не верили, что Германия предпримет вторжение на Крит"22. Тем не менее Черчилль настоял на том, чтобы значительная часть британских, новозеландских и австралийских войск, эвакуированных из Греции, была доставлена на Крит (25850 человек из 50662)23. Внутриполитическая ситуация на Крите в феврале-мае 1941 г. была крайне напряженной. После смерти Метаксаса вся полнота власти на острове сосредоточилась в руках его ставленников Маниадакиса и Диакоса, продолживших политику диктатора. Британский вице-консул в Афинах Т. Боуман писал, что на Крите зреет недовольство политикой Маниадакиса, что могло негативно сказаться на подготовке острова к обороне24. В середине апреля 1941 г., когда перед греческим правительством стоял вопрос об эвакуации на Крит, Боуман предупредил Георга II, что ситуация на Крите станет взрывоопасной, если Маниадакис немедленно не покинет остров. Королю пришлось не только сместить Маниадакиса, но и принять ряд мер по умиротворению населения. После пяти лет репрессий в армию были возвращены генералы, поддерживавшие ранее Э. Венизелоса. Однако этого явно было недостаточно. Папастратис отмечал, что "критяне настаивали на немедленном и полном восстановлении конституционного порядка... Король и Цудерос не могли на это пойти, так как понимали, что возобновление действия конституции неизбежно поставит под вопрос легитимность назначения Цудероса на пост премьер-министра"25. Кульминацией противостояния между греческим правительством и населением Крита стало убийство генерала Папастергиона, командующего греческой дивизии на Крите. После его гибели греческие части оказались лишены единого командования. Дивизию Папастергиона (12 тыс. человек26) разделили на 12 батальонов, по 1 тыс. человек в каждом, и передали в ведение британскому командованию. Вся ответственность за оборону острова, таким образом, была возложена на англичан. К середине мая 1941 г., когда участились налеты немецких бомбардировщиков и уже ни у кого не оставалось сомнений в том, что германское командование предпримет вторжение на Крит, внутриполитическая ситуация на острове несколько стабилизировалось и вопрос о политическом режиме отошел на второй план. Тем не менее противоречия разрешены так и не были. На это указывает тот факт, что правительство Цудероса не решилось провести мобилизацию всего мужского населения Крита для оказания отпора фашистским агрессорам, опасаясь, что данная мера вызовет массовое народное возмущение. В результате с греческой стороны в Критском сражении приняли участие лишь 12 тыс. человек, т.е. греческие подразделения численно намного уступали британским и имперским войскам. Из всех политических сил только Коммунистическая партия Греции (КПГ) выдвинула идею всеобщей мобилизации критян. 16 мая КПГ обратилась к населению острова с призывом сплотиться вокруг греческого правительства и оказать совместный отпор германскому вторжению27. Такое обращение было особенно актуальным ввиду того, что Георг II и правительство были крайне непопулярны на Крите.

 

В последнюю неделю апреля британское командование получило точные разведывательные данные о предстоящем нападении на Крит28. При этом стало ясно, что основной удар будет нанесен с воздуха. Генерал Б. Фрейберг, командующий новозеландской дивизией на Крите, писал Уэйвеллу: "Сил, находящихся в нашем распоряжении, совершенно недостаточно, чтобы отразить предполагаемое нападение. Если число истребителей не будет значительно увеличено и не будут выделены военно-морские силы для борьбы с морским десантом, я не смогу удержаться с помощью одних только сухопутных войск, которые в результате кампании в Греции лишены сейчас всякой артиллерии, не имеют достаточно шанцевого инструмента, располагают очень небольшим количеством транспортных средств и недостаточными запасами военного снаряжения и боеприпасов"29. Для того, чтобы успешно отразить налеты немецкой авиации и предотвратить высадку воздушного десанта, надо было прежде всего усилить противовоздушную оборону и разместить на аэродромах Крита значительную истребительную авиацию. Однако Великобритания располагала в данном регионе всего 36 самолетами, из которых половина нуждалась в ремонте30. Безусловно, британское командование могло перебросить на Крит часть истребителей, находившихся в Египте, но Уэйвелл был категорически против любых попыток ослабить оборону британских колоний в Северной Африке. Уэйвелл рассчитывал укрепить оборону за счет наращивания военно-морских сил у берегов острова и увеличения численности британских и имперских войск на Крите. Как показал дальнейший ход событий, исход сражения за Крит решило соотношение сил в авиации.

 

9 мая в порт Суда прибыли корабли с новозеландскими войсками численностью 1946 человек31, 14 мая на Крит было привезено еще 1975 новозеландцев32. Помимо британских, австралийских и новозеландских подразделений в критской экспедиции участвовали также мальтийцы и киприоты (75 человек33). К началу Критского сражения численность союзнических войск достигла более 42 тыс. человек (30 тыс. англичан, новозеландцев и австралийцев, 12 тыс. греков). Но превосходство в сухопутных силах при фактическом отсутствии авиации было сомнительным достижением британского командования.

 

В конце апреля - начале мая 1941 г. работы по подготовке Крита к обороне шли полным ходом. 8 мая британские офицеры были проинформированы о том, что Гитлер планирует воздушно-десантную операцию на Крите34. Предполагалось, что британским, имперским и греческим войскам будет противостоять не менее 5 тыс. немецких парашютистов. В конце апреля Крит был разделен на четыре сектора обороны: Ираклион с близлежащей местностью, сектор Ретимно, район вокруг порта Суда и аэродром Малеме. В каждом из секторов организовывался отдельный штаб командования35. При этом наиболее стратегически важными опорными пунктами на острове признавались порт Суда и аэродром Малеме. В каждый из указанных секторов направлялось несколько греческих батальонов (шесть в Ретимно, три в Ираклион, два в район Суды36, один в Малеме). Польский военный историк Т. Равски отмечал, что Уэйвелл располагал несколькими английскими, новозеландскими и австралийскими дивизиями (6-я и 9-я австралийские, 2-я новозеландская, 6-я английская, 7-я бронетанковая)37, однако ни одна из них не приняла участие в битве за Крит в полном составе. В результате имперские войска решено было распределить по секторам по национальному признаку: Ретимно защищали австралийские части, Ираклион - австралийские и английские, Малеме - новозеландские подразделения, Суду и Ханью - английские и новозеландские войска. Несмотря на то, что оборона аэродрома Малеме была приоритетной для британского командования, когда началась Критская битва, выяснилось, что его защищала лишь немногочисленная новозеландская 5-я бригада. Остальные части дислоцировались восточнее аэродрома и не смогли своевременно оказать поддержку 5-й бригаде.

 

Крайне тяжелой была ситуация с вооружением. Черчилль вспоминал, что "в течение второй недели мая германская авиация, действуя со своих баз в Греции и на островах Эгейского моря, установила, по существу, дневную блокаду Крита и наносила урон всем судам, особенно на северной стороне, где находились все гавани. Из 27 тысяч тонн жизненно важного вооружения, посланного на Крит в первые три недели мая, удалось выгрузить менее 3 тысяч тонн. Остальные пришлось вернуть обратно, причем было потеряно свыше 3 тысяч тонн"38. Кроме того, к началу сражения за Крит так и не удалось решить проблему коммуникаций: сектора Суда, Ретимно и Ираклион фактически были изолированы друг от друга.

 

Во главе британских и имперских экспедиционных войск на Крите был поставлен Фрейберг, прекрасно понимавший, что главный недостаток обороны Крита состоит в его уязвимости с воздуха. В середине мая Уэйвелл перевел на Крит некоторое количество полевых орудий, доведя их общее число до 5039, однако авиация на Крите увеличена не была.

 

Германское командование рассматривало высадку на Крите как продолжение Балканской кампании весны 1941 г. Понимая, насколько опасно оставлять британский военный бастион вблизи Балканского полуострова, германское командование еще до окончания балканской операции начало подготовку к захвату Крита. Разработка операции "Меркурий" была поручена генералу К. Штуденту, хорошо зарекомендовавшему себя во время войны в Норвегии и Нидерландах, где он провел первые в истории второй мировой войны воздушно-десантные операции. План захвата Крита, предложенный Штудентом, был уникален с точки зрения военного дела. До этого история не знала воздушно-десантных операций такого масштаба. По данным Черчилля в ней было задействовано 16 тыс. парашютистов (7-я авиадивизия, 5-я и 6-я горные дивизии), 7 тыс. морских десантников, 280 бомбардировщиков, 150 пикирующих бомбардировщиков, 180 истребителей, 40 разведывательных самолетов, 100 планеров и 530 транспортных самолетов40 (эти данные подтверждаются в немецкой историографии41). Примечательно, что по количественному составу немецкие части значительно уступали греческим и британским войскам (23 тыс. против 42 тыс.), однако превосходство в воздухе было абсолютным. В 10-х числах мая немецкая авиация начала массированные бомбардировки греческих городов Крита. Линардатос отмечает, что "16 мая в Ираклионе многие дома были разрушены, и значительная часть жителей покинула город"42. Немецкие самолеты полностью контролировали морские подступы к острову и препятствовали морскому сообщению между Критом и британскими колониями в Северной Африке.

 

Штудент намеревался под прикрытием авиации осуществить высадку десанта в районе Ираклиона, в Ретимно, возле порта Суда, в окрестностях Ханьи. Но важнейшее значение для осуществления операции "Меркурий" имел аэродром Малеме, крупнейший на Крите. Именно на нем были сосредоточены основные усилия германского командования. Зная о том, что на Крите нет высоко развитой системы коммуникаций, Штудент рассчитывал создать решающее численное преимущество в отдельно взятом районе острова и оттуда начать наступление на позиции англичан. Кроме того, захват Малеме позволил бы с помощью транспортных самолетов беспрепятственно перебрасывать на остров сухопутные войска. Одна из основных причин победы Германии в битве за Крит состояла в том, что Фрейберг не сумел должным образом укрепить сектор Малеме.

Bundesarchiv_Bild_146-1979-128-26%2C_Bernhard-Hermann_Ramcke%2C_Kurt_Student_crop.jpg
Курт Штудент
Wavell_quinan_1941.jpg
Арчибальд Уэйвелл (справа)
621px-Bernard_Freyberg.jpg
Бернард Фрейберг
Lieutenant_General_Freyberg_gazes_over_the_parapet.jpg
Он же в профиль
Bundesarchiv_Bild_146-1981-159-22%2C_Luftlandetruppen_in_Transportfluzeug.jpg
Немецкие десантники
Crashed_German_glider.jpg
Сбитый немецкий планер
Bundesarchiv_Bild_101I-166-0512-39%2C_Kreta%2C_Abgest%C3%BCrzte_Ju_52.jpg
Немецкие транспортные самолеты "Ю 52"
German_assault_on_Crete.jpg
Bundesarchiv_Bild_183-L23914%2C_Kreta%2C_Fallschirmj%C3%A4ger_erklimmen_H%C3%BCgel.jpg
Немецкие десантники на Крите
Habour_in_Suda_Bay_where_two_ships_are_burning.jpg
Горящие британские корабли в бухте Суда
Bundesarchiv_Bild_101I-166-0509-16%2C_Kreta%2C_Gefangennahme_britischer_Soldaten.jpg
Британские солдаты сдаются в плен
Wounded_British_troops_disembarking.jpg
Остатки британских войск выгружаются в Александрии

 

Директива о проведении операции "Меркурий" была принята 25 апреля 1941 г.43 В ней говорилось, что захват Крита должен быть осуществлен с целью создания новых авиабаз против Великобритании в Восточном Средиземноморье. Операцию планировалось провести с помощью военно-воздушных сил и десантных войск при поддержке флота. Надо заметить, что до апреля 1941 г. Германия не располагала морским флотом в Средиземном море, но после захвата Греции в ее распоряжении оказались греческие суда, которые и планировалось использовать при проведении операции "Меркурий".

 

Официальной датой начала Критского сражения считается 20 мая 1941 г., хотя фактически сражения за Крит начались уже 14 мая, когда была произведена первая мощная бомбардировка наземных воинских подразделений. Главной целью немецкой авиации стали аэродромы в Малеме, Ретимно и Ираклионе. Налетам бомбардировщиков подверглись также крупнейшие населенные пункты острова. В ходе воздушных операций немцам удалось вывести из строя большую часть и без того малочисленной британской авиации, дислоцировавшейся на острове. Таким образом, создавались благоприятные условия для начала воздушно-десантной операции.

 

20 мая в 6 часов 30 минут утра сотни германских бомбардировщиков и истребителей начали воздушную атаку на Крит. Черчилль отмечал, что "никогда еще немцы не предпринимали более отчаянной и яростной атаки"44. Главной целью немцев был аэродром в Малеме. Уже в 8 часов утра первые парашютисты стали приземляться в этом районе. В бой с десантниками вступила только новозеландская 5-я бригада. Несмотря на численное превосходство немцев, новозеландские войска оказывали упорное сопротивление и в середине дня даже попытались провести контратаку. Во второй половине дня британское командование послало на помощь новозеландцам две роты, но было уже поздно: остатки 5-й бригады начали отступление. Тем не менее высадка немецкого десанта была затруднена, так как британская артиллерия и минометы вели плотный огонь по аэродрому. Это позволило британскому командованию предпринять в ночь на 21 мая контратаку, которая могла бы закончиться успехом, если бы ни господство немецких самолетов в воздухе. Утром 21 мая люфтваффе нанесла новый удар по британским позициям в Малеме, и контратака союзников захлебнулась. К концу второго дня операции "Меркурий" немцы прочно закрепились в Малеме, и уже утром 22 мая на аэродром стали беспрепятственно приземляться первые немецкие транспортные самолеты. В течение дня на Крит приземлилась вся горнострелковая дивизия генерала Рингеля. В этих условиях англичане уже не имели никаких шансов на успешное контрнаступление. Таким образом, немцам удалось достичь решающего преимущества в этом районе Крита и оттуда развивать дальнейшее наступление против союзных войск.

 

События первого дня операции "Меркурий" не ограничились битвой за Малеме. Утром 20 мая немцы также подвергли бомбардировке Ретимно и Ираклион. Эти города располагали небольшими аэродромами, которые немцы рассчитывали захватить. Уже в первый день битвы за Крит десантники высадились в районе аэродромов. Немецкое командование отводило операциям в районе Ираклиона и Ретимно вспомогательную роль, поэтому численность этих десантов была невелика по сравнению с войсками, задействованными в секторе Малеме. В районе Ретимно двум немецким батальонам противостояли два австралийских батальона, а также греческие войска численностью в 2300 человек45. Сельская местность постепенно переходила в руки немецких десантников, но сам город оставался под контролем союзников.

 

Несколько иначе развивалась ситуация в секторе Ираклиона. Там, в отличие от Ретимно, германское командование планировало высадить целых четыре батальона. Его главная задача состояла в том, чтобы захватить аэродром и порт Ираклиона. Немецким частям противостояли два британских и два австралийских батальона, 14-я танковая бригада, а также греческие подразделения. Линардатос отмечал, что десантники не только совершили успешную высадку в окрестностях Ираклиона, но даже попытались приземлиться в черте города, однако к вечеру 20 мая крупнейший город Крита был очищен от немецких войск46. Занять аэродром, расположенный под Ираклионом, немецким батальонам также не удалось. В этих условиях они решили приостановить наступление на Ираклион, сосредоточить основные силы в стороне от города. Германское командование рассчитывало перейти к решающему штурму Ираклиона тогда, когда высадившиеся десантники получат подкрепление. Основные же наступательные операции было решено начать в стратегически важном районе залива Суда.

 

Несмотря на то, что уже в первые дни ведения боевых действий немецким десантникам удалось закрепиться на острове, немецкое командование было недовольно развитием событий. Начальник генерального штаба сухопутных войск Ф. Гальдер в дневнике47 записал, что на первом этапе операции "Меркурий" было допущено множество серьезных ошибок. Гальдер полагал, что немецким десантникам следовало сосредоточить все усилия на взятии аэродрома Малеме, не отвлекая значительные силы на осаду городов Ханья, Ретимно и Ираклион. Гальдер был также недоволен тем, что перед началом операции не была произведена предварительная разведка районов высадки. Но больше всего немецкое командование было обеспокоено тем, что англичане продолжали господствовать на море севернее Крита. Генерал А. Хойзингер сообщал, что "переброска подкреплений на Крит может осуществляться только по воздуху. Маловероятно, что наши ВВС, занятые на Крите, сумеют высвободиться к установленному сроку для участия в операции "Барбаросса". Возможно, возникает необходимость перенести срок начала "Барбаросса""48.

 

Планы германского генштаба предполагали совмещение воздушно-десантных операций с ведением боевых действий на море, поэтому уже на второй день битвы начались морские сражения за остров.

 

21 мая британские разведывательные самолеты обнаружили, что по направлению к Криту движется немецко-итальянская эскадра, состоящая из двух итальянских миноносцев, двух пароходов, одной паровой яхты и десяти малых рыболовецких судов49. В море вышли три английских крейсера и четыре эсминца и разгромили немецкий десант на подходах к острову. Потери немцев и итальянцев составили более 1,5 тыс. человек. По данным Черчилля50 немцы потеряли до 4 тыс. человек, однако эти цифры, скорее всего, сильно завышены.

 

Несмотря на очевидное превосходство британского флота в Восточном Средиземноморье над вражескими военно-морскими силами, 22 мая Германия предприняла новую попытку высадить морские десанты на Крит. На этот раз германским командованием была послана эскадра, насчитывавшая 38 судов с 4 - 5 тыс. десантников. Целью эскадры было, не вступая в бой с британским флотом, незаметно подплыть к берегам Крита и высадить десант. Авиаразведка доложила адмиралу Э. Кэннинхэму о готовящемся десанте, но для того, чтобы внезапно подойти к каравану немецких судов и уничтожить его, надо было незамедлительно сообщить о местоположении вражеских кораблей контр-адмиралу А. Кингу, корабли которого в тот день патрулировали воды Крита. Но Кинг получил координаты местонахождения немецкой эскадры слишком поздно, поэтому, когда его патруль подошел к немецкому каравану, тот уже находился под прикрытием сил люфтваффе. Своевременная поддержка авиации спасла немецкую эскадру от разгрома51. Таким образом, более 4 тыс. немецких солдат смогли беспрепятственно вернуться на свои базы. Отметим, что немецкий план высадки морского десанта отличался неслыханной дерзостью, так как британское превосходство на море было на тот момент времени неоспоримым.

 

22 - 23 мая баланс сил на море начал меняться не в пользу англичан. Несмотря на то, что немцы располагали гораздо меньшим, чем британцы, флотом, этот недостаток полностью компенсировался их решительным преобладанием в авиации. Когда эскадра Кинга возвращалась с рейда после неудачной попытки разгромить немецкие транспортные корабли, ее атаковала немецкая авиация. В результате этого нападения корабли Кинга получили серьезные повреждения. С этого момента немецкое командование окончательно убедилось в том, что атаковать британский флот с воздуха гораздо эффективнее, чем ввязываться в морские сражения. 22 мая самолетам люфтваффе удалось затопить два британских крейсера из эскадры Кинга - "Глостер" и "Фиджи". 23 мая та же участь постигла эсминцы "Келли" и "Киплинг"52. За два дня англичане понесли значительные потери на море: два крейсера и три эсминца затонули, один линкор был надолго выведен из строя. В сложившейся ситуации Кэннингхэм был вынужден отвести часть флота в Александрию. Оставшиеся корабли продолжали патрулировать берега Крита, в особенности залив Суды. Отметим, что за все 11 дней Критской битвы ни один немецкий десантник не высадился на Крите с моря. Однако этот факт объясняется скорее не успехами британского флота, а тем, что Штудент фактически отказался от попыток осуществить прорыв с моря. Да это и не требовалось: уже 22 мая стало ясно, что немцы прочно закрепились в секторе Малеме, их превосходство в воздухе было абсолютным, люфтваффе имела неограниченные возможности по переброске солдат на остров. Таким образом, многочисленный британский флот не только не сыграл существенной роли в обороне Крита, но, наоборот, явился легкой мишенью для немецкой авиации.

 

После того, как немецкие десантные войска оккупировали значительную часть Крита, дальнейшее пребывание на острове греческого короля Георга II и премьер-министра Цудероса становилось все более опасным. Поэтому 22 мая королевская семья и правительство были эвакуированы из деревни Самарья, где находилась их временная резиденция, и в ночь на 23 мая корабль с греческим правительством отплыл в Александрию. По приезде в Египет Георг II обратился к греческому народу с официальным обращением, в котором еще раз призвал народ оказать упорное сопротивление фашистским захватчикам53. Отметим, что правительство эвакуировалось весьма своевременно: Штудент всерьез рассчитывал внезапным рейдом взять деревню Самарья и захватить короля в плен. После отплытия Георга II в Александрию становилось все более ясно, что британское командование ставит своей основной задачей не оборону острова, а подготовку эвакуации экспедиционных сил с Крита. А. Г. Чевтаев справедливо отмечает, что именно "23 мая наступил перелом в пользу атаковавших"54. Тем не менее следует отметить, что к вечеру 23 мая Германия еще не контролировала ни одного стратегически важного пункта на острове, за исключением аэродрома Малеме, все крупные города (Ханья, Ретимно и Ираклион) прочно удерживались англичанами, тогда как у Штудента еще не было достаточных сил для того, чтобы начать их штурм. Поэтому на протяжении следующих нескольких дней крупных военных столкновений между немецкими частями и союзниками не было: немцы перешли к тактике длительной осады, не без оснований полагая, что интенсивные бомбежки и нехватка продовольствия вынудят англичан покинуть остров.

 

23 - 26 мая основной задачей германского командования было осуществить прорыв к северному побережью Крита в районе города Ханья. Этот план предусматривал сухопутные наступательные операции в районе Галаты (западное предместье Ханьи) и Суды (порт на востоке от Ханьи). Таким образом, войска вермахта намеревались, во-первых, выйти к морю, во-вторых, разрезать силы британского экспедиционного корпуса на две части, в-третьих, блокировать Ханью. Наступление на Галату возглавил генерал Ю. Рингель, имевший в своем распоряжении целую дивизию. Ему противостояли новозеландские войска, уже понесшие значительные потери в ходе обороны аэродрома Малеме. Несмотря на явное численное превосходство немцев, 24 мая им не удалось прорваться к Галате. Поэтому 25 мая германские части начали новое наступление уже при поддержке авиации. В этот день Рингель занял основные господствующие высоты, находившиеся к югу от Галаты. А 26 мая немецкие батальоны достигли решающих успехов в окрестностях Ханьи: им удалось взять Галату и выйти к морю в районе залива Суды55. Остатки новозеландской дивизии отступали на юг, а Ханья была полностью блокирована и ее падение становилось вопросом времени.

 

26 мая считается еще одним переломным днем в обороне Крита. В этот день Фрейберг отправил телеграмму Уэйвеллу, в которой писал, что положение экспедиционных сил не оставляет никаких надежд на победу56. Фрейберг подчеркивал, что главная причина, по которой экспедиционные войска не могут противостоять немецкому наступлению, это не численное превосходство немцев в секторе Ханья, а непрерывные бомбардировки, которые причиняют значительно больше ущерба, чем прямые военные столкновения. Дальнейшее сопротивление в секторе Ханья может привести к окончательному разгрому новозеландских частей. Важно также отметить, что, выйдя к заливу Суды, немецкие подразделения перерезали коммуникации союзников между Ханьей и Ираклионом, вследствие чего переброска сил из одного сектора в другой стала невозможной. Поэтому британское командование было вынуждено принять незамедлительные меры по эвакуации союзных войск из западной части Крита.

 

Ночью 26 мая британское командование приняло решение оставить Крит. Новозеландские и английские части, базировавшиеся в районе Ханьи, начали переход через горы с тем, чтобы достичь южного побережья Крита. Черчилль писал, что англичанам удалось грамотно организовать отход союзных войск: "...26 мая ночью минный заградитель "Эбдиел" высадил два отряда "коммандос", насчитывавшие около 750 человек под командованием полковника Лейкока. Эти сравнительно свежие силы вместе с остатками новозеландской 5-й бригады и австралийских 7-го и 8-го батальонов вели ожесточенные арьергардные бои, которые позволили почти всем еще уцелевшим войскам, сражавшимся в районе Суда, Ханья, Малеме, добраться до южного побережья"57.

 

В Ретимно и Ираклионе британские и греческие войска прочно удерживали позиции, несмотря на то, что эти города были полностью окружены с суши, подвергались непрерывным бомбардировкам, а боеприпасы и продовольствие были на исходе. Положение защитников Ретимно и Ираклиона было тяжелым, но не катастрофическим, так как с моря на моторных катерах удавалось подвозить продовольствие. 26 мая, как уже было отмечено, британское командование приняло решение об эвакуации, которое распространялось не только на сектора Ханья и Малеме, но и на восточную часть острова. Однако ввиду того, что 26 мая сообщение между Ханьей и Ретимно было окончательно прервано, союзные войска, находившиеся в Ираклионе и Ретимно, не смогли своевременно получить приказ об отступлении на юг и продолжали обороняться. Когда в восточной части Крита стало известно, что англичане собираются эвакуировать союзные войска, было уже поздно: Ираклион и Ретимно находились в плотном кольце врагов. Теперь перед Уэйвеллом стояла задача эвакуации войск непосредственно через Ретимно и Ираклион, что было крайне затруднительно, так как воздушное пространство над этими городами полностью контролировалось германской авиацией.

 

Говоря о событиях 26 мая, следует обратить внимание на позицию Черчилля по вопросу об эвакуации британских сил с Крита. Линардатос пишет, что британский премьер-министр неверно оценивал ситуацию, сложившуюся на острове, и даже 26 мая всерьез полагал, что союзным войскам удастся отстоять остров58. Это говорит о том, что британский премьер-министр был весьма плохо осведомлен о расстановке сил, сложившейся на острове. Отметим, что Уэйвелл отдал приказ об отступлении и эвакуации, не проконсультировавшись по этому вопросу с Черчиллем (глава британского правительства получил телеграмму соответствующего содержания лишь утром 27 мая59). Впоследствии Черчилль признал, что данное решение Уэйвелла было единственно верным60.

 

28 мая началась эвакуация британских войск, находившихся на Крите. Первоначально планировалось, что важную роль в операции сыграет истребительная авиация (ею командовал маршал А. Теддер), которая будет прикрывать британский флот, вывозящий солдат с острова. Английские военно-воздушные силы, базировавшиеся в Египте, начали бомбардировку аэродрома Малеме, где закрепились немецкие десантники. Несмотря на то, что британское командование делало все возможное для того, чтобы создать максимально благоприятные условия для эвакуации войск, сделать это было крайне непросто, так как катастрофически не хватало истребителей, которые должны были предотвратить всякие попытки немцев атаковать британские корабли с воздуха. В качестве основного порта на южном побережье Крита, куда прибывали английские корабли, использовалась маленькая рыбацкая деревушка Сфакья с небольшой пристанью, к которой могли одновременно причалить один-два корабля. Не удивительно, что процесс эвакуации растянулся на целых пять дней. Несмотря на действия британских истребителей, Сфакья подвергалась регулярным бомбардировкам со стороны немцев. Поэтому союзнические войска, подходившие к Сфакья, вынуждены были скрываться под утесами окрестных скал, ожидая нового корабля. Вечером 28 мая в Сфакья прибыли первые четыре эсминца и взяли на борт 700 человек61, но в горах находилось еще по меньшей мере 15 тыс. человек.

 

Значительные трудности, с которыми столкнулось британское командование при эвакуации солдат с южного побережья, не шли ни в какое сравнение с проблемами, возникшими при эвакуации гарнизона, расположенного в Ираклионе. Черчилль очень подробно описывает трагические события, произошедшие 28 - 29 мая в Ираклионе62. 28 мая в Ираклион были посланы на помощь гарнизону три английских крейсера ("Орион", "Аякс" и "Дидо") и шесть эсминцев. По пути в порт они подверглись жестокой воздушной атаке, и "Аякс" был вынужден вернуться. Ираклион - порт неглубоководный, поэтому к нему смогли подойти только эсминцы. Предполагалось, что гарнизонные войска будут погружены на эсминцы и затем доставлены на "Орион" и "Дидо". Поэтому погрузка заняла много времени и только к 3 часам утра следующего дня 4 тыс. солдат были взяты на борт кораблей. Эскадра намеревалась как можно быстрее обогнуть Крит с востока и поплыть на юг, в Александрию. Но по дороге у одного из эсминцев ("Импириал") отказало рулевое управление. Контр-адмирал Г. Роулингс приказал затопить корабль, предварительно сняв с него все войска. На это ушло полтора часа. Затем эскадра Роулингса повернула на юг. Планировалось, что оставшийся путь до Александрии эсминцы и крейсеры пройдут под защитой британских истребителей. Истребители действительно вылетели из египетских баз, но, не найдя эскадру Роулингса (которая шла с полуторачасовым опозданием), повернули назад. Таким образом, британские корабли стали легкой добычей немецкой авиации. В результате одна пятая часть гарнизона, вывезенного из Ираклиона, была уничтожена, а те корабли, которым, несмотря на жестокую бомбардировку, удалось добраться до Александрии, были серьезно повреждены. Важно отметить, что в сложившихся условиях Англия дорожила каждым кораблем, поскольку очень боялась потерять контроль над Средиземноморьем и тем самым открыть немцам и итальянцам дорогу в Северную Африку. Поэтому перед Уэйвеллом стоял непростой выбор: продолжить эвакуацию (которая неизбежно влекла за собой новые потери флота) или бросить британский экспедиционный корпус на произвол судьбы. В итоге выбор был сделан в пользу армии.

 

Крайне неблагоприятной для британских и греческих войск ситуацией воспользовалась фашистская Италия, которая, действуя по договоренности с Германией, 28 мая высадила свои войска в порту Ситья на востоке Крита. Не встречая никакого сопротивления, итальянцы дошли до Иерапетры (порт на юго-западе Крита), где соединились с немецкими десантными войсками63.

 

Последние дни Критского сражения прошли для англичан без чрезвычайных происшествий, и эвакуация осуществлялась достаточно успешно. В ночь с 28 на 29 мая контрадмирал Кинг направил в Сфакья восемь судов, на которые удалось погрузить около 6 тыс. человек64. Это соединение кораблей смогло благополучно достичь Александрии, несмотря на то, что немецкие бомбардировщики предприняли несколько воздушных атак. На следующий день в Сфакья прибыли еще два эсминца и вывезли с острова свыше 1,5 тыс. человек. На одном из этих эсминцев был Фрейберг. Утром 30 мая Кинг снова вышел в море. В его распоряжении было пять кораблей, на которые предполагалось посадить оставшуюся часть британских войск, находившихся на юге Крита. Когда Кинг прибыл в Сфакья, оказалось, что там находится около 6 тыс. человек, хотя британцы рассчитывали, что их будет не более 3 тыс. На корабли удалось посадить 4 тыс. солдат, тогда как оставшиеся были оставлены на милость победителя. 31 мая эскадра Кинга успешно прибыла в Александрию. Больше попыток вывезти британские войска с острова не предпринималось. Таким образом, только в районе Сфакья 2 тыс. англичан и новозеландцев вынуждены были сдаться врагу. Всего же на Крите осталось свыше 5 тыс. солдат Британской империи65. Часть из них, не желая оказаться в плену, рассеялась по острову, находя укрытие в греческих селах и монастырях. Многие крестьяне помогали солдатам, за что с ними беспощадно расправлялись немецкие карательные отряды.

 

Говоря о последних днях Критской битвы, следует уделить особое внимание трагическим событиям, произошедшим в городе Ретимно, который оборонялся австралийскими и греческими войсками. Британское командование заявило, что не имеет никакой возможности эвакуировать гарнизон Ретимно, поэтому было решено оборонять город до конца. Безусловно, большой ошибкой со стороны Уэйвелла было то, что он не сумел заранее разработать план по эвакуации союзных войск из сектора Ретимно, вследствие чего 4 тыс. солдат были брошены на произвол судьбы. 29 мая гарнизонные войска получили информацию о приближении к городу значительных немецких сил66. Днем 30 мая немцы, несмотря на ожесточенное сопротивление австралийцев, заняли Ретимно. В тот же день сдались греческие батальоны, дислоцировавшиеся к востоку от Ретимно. Линардатос пишет, что 5-му греческому полку удалось избежать окружения, отступить к местечку Аркади и там расформироваться67. Многие из них нашли убежище в греческих селах. Отметим, что англичане достаточно успешно провели эвакуацию британских войск, тогда как почти все австралийские и греческие солдаты были оставлены на Крите и попали в плен.

 

В итоге эвакуации союзнических войск с Крита, по данным Черчилля, в Египет было благополучно доставлено 16,5 тыс. человек68. Еще 1 тыс. человек помогли впоследствии бежать отряды "коммандос" (специальные воздушно-десантные подразделения). Почти все эвакуированные были родом из Великобритании и Новой Зеландии. Абсолютное большинство греческих войск, сражавшихся в Критской битве, осталось на острове. Некоторые историки считают, что данные Черчилля несколько завышены. Так, А. М. Некрич полагает, что англичане доставили в Египет всего 12 тыс. человек69. Компромиссную цифру называет А. Г. Чевтаев, считающий, что в Египет было вывезено 15 тыс. человек70.

 

Разнятся также данные по потерям обеих воюющих сторон. Если верить Черчиллю, то британские и имперские войска потеряли в общей сложности до 15 тыс. человек71. В это число входят убитые, раненые и пленные английские, австралийские и новозеландские солдаты сухопутной армии и флота. Потери со стороны греков Черчилль не учитывал. Дж. Батлер впоследствии уточнил, что убитыми британская армия и флот потеряли всего 3,6 тыс. человек, остальные 12 тыс. - это сухопутные войска, не успевшие эвакуироваться и попавшие в плен72. Немцы и итальянцы, по данным Черчилля, также потеряли свыше 15 тыс. человек73. Таким образом, общие людские потери союзников (с учетом убитых и раненых солдат греческой армии) даже по свидетельству Черчилля были больше, чем потери вермахта. Однако большинство историков сходится во мнении, что Черчилль был склонен завышать немецкие потери. Типпельскирх писал, что при захвате острова Крит было убито 2071 человек, ранено 2594 и 1888 человек пропало без вести74. Но, несмотря на то, что немецкие потери в живой силе в сравнении с потерями британских и греческих войск были невелики, германское командование считало, что победа на Крите досталась дорогой ценой. По данным Типпельскирха, во время апрельской кампании в Югославии и Греции Германия потеряла 1206 человек убитыми, 548 - пропавшими без вести и 3901 - ранеными, т.е. вдвое меньше, чем при проведении операции "Меркурий".

 

Обе воюющие стороны понесли тяжелые потери в технике. Флот Великобритании недосчитался трех крейсеров и шести эсминцев, еще два эсминца, один линкор и авианосец получили серьезные повреждения75. Черчилль писал, что "на следующий день после эвакуации Крита адмирал Кэннингхэм имел в состоянии боевой готовности только 2 линкора, 3 крейсера и 17 эсминцев"76. В этой ситуации значительно возрос удельный вес итальянского флота в Средиземноморском бассейне, что создавало угрозу английским позициям в Северной Африке. Британское господство в Восточном Средиземноморье уже не было столь явным, как накануне Критского сражения. Зато Англия не понесла сколько-либо серьезных потерь в авиации, тогда как немцы потеряли 220 самолетов, еще 144 получили повреждения77. Черчилль вспоминал, что "7-я авиадесантная дивизия была единственной, которой располагал Геринг. Эта дивизия была уничтожена в битве за Крит. Около 5 тысяч ее самых храбрых бойцов было убито, а вся структура этой организации непоправимо сломлена. Потеря немцами первоклассных солдат лишила грозные воздушные силы и парашютные войска всякой возможности играть в ближайшее время какую-нибудь роль в событиях на Среднем Востоке"78. На первый взгляд весьма впечатляющими выглядят также потери немецкого военно-морского флота: более 60 кораблей. Однако большинство из них - это не боевые корабли, а небольшие рыболовецкие суда, которые стремились прорваться к северному побережью Крита и высадить там десант.

 

Теперь несколько слов о греческих потерях. В Критском сражении принимали участие 12 греческих батальонов общей численностью около 12 тыс. человек79. В каждом из секторов, на которые был поделен остров (Суда, Ираклион, Ретимно, Малеме), находилось от 2 до 6 батальонов. Несколько сотен греков, находившихся в Ираклионе и на юго-западе Крита, были эвакуированы англичанами в Египет. Из 3 тыс. греческих солдат, оборонявших Ретимно и прилегающие территории, ни один эвакуирован не был. Некоторым солдатам удалось рассеяться по острову, но таких было немного. Таким образом, по меньшей мере, 10 тыс. греков были либо убиты в бою, либо попали в плен. Значительны были также потери среди мирного населения острова. До сих пор не подсчитано, сколько мирных жителей погибло при бомбардировках и осаде городов Ханья, Ираклион и Ретимно. Ясно лишь то, что счет погибших шел на тысячи.

 

Участие греков в обороне Крита не ограничивалось только военными операциями, в которых участвовали греческие батальоны. В районах, оккупированных немцами, разгорелась настоящая партизанская война: всего в дни битвы на территории острова действовало около 600 партизанских отрядов, каждый из которых состоял из 3 - 80 человек (есть основания полагать, что эти данные греческой историографии несколько завышены). Народное сопротивление носило стихийный, неорганизованный характер, так как официальное греческое правительство на четвертый день битвы эвакуировалось с Крита. Партизаны уничтожили не менее тысячи немецких солдат, несмотря на то, что греческое правительство в мае 1941 г. не решилось на всеобщее вооружение народа. Немцы ответили на партизанские действия жестокими репрессиями. Предполагается, что до августа 1941 г. без суда и следствия было казнено свыше 2 тыс. критян80. Некоторые критские поселки, жители которых оказывали упорное сопротивление, были стерты с лица земли. Несмотря на это, немецкое командование всерьез опасалось, что партизанские действия на Крите возобновятся. Поэтому ОКБ Германии решило, что на Крите следует держать не менее четырех горнопехотных полков81 (данное решение было принято несмотря на возражения начальника ОКХ Гальдера). Долгое время Германии не удавалось организовать управление на острове. 10 июня 1941 г. Гальдер писал: "Неясность в порядке подчиненности остается. Помимо того, что авиация, базирующаяся на Крите, решает бесчисленное множество боевых задач, ее командование претендует также и на выполнение административных функций (командир 11-го авиакорпуса [Штудент. - Ю. К.] именует себя по собственной инициативе "губернатором")"82.

 

Победа фашистских держав в Критском сражении объясняется как стратегическими, так и тактическими просчетами британского командования. Все историки сходятся во мнении, что Великобритания изначально допустила крупный просчет, возложив оборону острова на сухопутную армию и флот, не оценив исключительно важного значения авиации в подобного рода сражениях. Именно благодаря поддержке с воздуха немцам удалось оккупировать Крит в условиях численного превосходства союзнических сил. Еще одна причина, по которой британцы не смогли должным образом организовать оборону, состоит в том, что до последнего момента не было ясно, будет ли Великобритания пытаться удержать остров. Уэйвелл настаивал на том, что оборона бессмысленна и целесообразнее отдать Крит врагу с тем, чтобы избежать лишних потерь и укрепить британские позиции в Северной Африке и на Ближнем Востоке. Черчилль же полагал, что Англия имеет хорошие шансы отстоять остров. Таким образом, в британском военном руководстве не было единого мнения по данному вопросу, вследствие чего подготовка Крита к обороне велась крайне медленно. Греческий историк А. Грациос83 в статье "Причины и последствия падения Крита" отметил, что Фрейберг не сумел даже организовать нормальной связи между отдельными районами Крита. Из-за фактического отсутствия связи между различными секторами обороны, 22 мая эскадра Кинга слишком поздно узнала о приближении немецких судов к берегам острова и не смогла их своевременно уничтожить. По той же причине защитники Ретимно не получили вовремя приказа об эвакуации. Помимо этого Фрейберг допустил ряд тактических ошибок: перед началом битвы он сконцентрировал слишком мало войск в районе Малеме, не организовал своевременного контрнаступления и т.д. Но есть еще одна, не менее важная причина поражения британских и греческих войск в сражении за Крит. Греческое правительство не решилось мобилизовать все население Крита на защиту родного острова. С греческой стороны в битве участвовало всего 12 тыс. человек, тогда как на Крите проживало 442 тыс. человек84, из которых как минимум 100 тыс. - мужское население, способное носить оружие. В случае, если бы греческое правительство заранее провело мобилизацию и раздало населению оружие, немцы столкнулись бы с гораздо более упорным сопротивлением.

 

Важным итогом Критского сражения явилась окончательная ликвидация независимой Греции, которая превратилась в марионеточное государство, полностью зависимое от Германии и ее союзников. Все греческие территории были поделены на три зоны оккупации - германскую, болгарскую и итальянскую. Болгары взяли под контроль Македонию и Фракию, германские части оккупировали Афины, Салоники, часть Эгейских островов и западную часть Крита. Остальные территории достались фашистской Италии, которая получила западную континентальную часть Греции, Ионические острова, часть островов Эгейского моря и восточный Крит. Подконтрольное державам "оси" правительство Цолакоглу с резиденцией в Афинах стало проводить прогерманскую политику. Греческий король Георг II и правительство Цудероса обосновались в Александрии.

 

Еще одним следствием Критского сражения стало ухудшение стратегических позиций Великобритании в Восточном Средиземноморье. Итальянцы и немцы получили новые военно-морские базы на Крите, за англичанами осталось по существу только два острова, которые можно было использовать в качестве военных портов - Мальта и Кипр. Следует также отметить, что в сражении за Крит британский флот понес значительные потери, что неизбежно вело к усилению итальянских позиций в Средиземноморье. Заметим также, что до поражения на Крите Англия рассматривала остров как плацдарм, который в будущем можно будет использовать для открытия фронта против Германии на Балканах. Теперь же англичане такого плацдарма лишились. Тем не менее Германия не смогла использовать все возможности, которые давал захват Крита. Типпельскирх признавал, что "успех немецких войск привел бы к еще большим результатам, если бы он был дополнен захватом острова Мальта и если бы германское командование последовало призыву судьбы сосредоточить основные усилия на борьбе с Англией"85.

 

Несмотря на то, что английские и греческие войска потерпели на Крите поражение, победа Германии была не столь убедительной, как предыдущие военные кампании. Напомним, что Балканская кампания апреля 1941 г. была временем победоносного шествия немецких войск по Европе, потери вермахта были ничтожны. На Крите же Гитлер столкнулся с упорным сопротивлением. Немецкие войска понесли столь значительные потери, что, как писал английский историк Г. Агар, "Гитлер был шокирован потерями среди парашютных войск. Его генералы не могли убедить его в необходимости новых операций по захвату островов Средиземноморского бассейна, - и это явилось благословением для британцев и мальтийцев"86.

 

Таким образом, в определенном смысле англичанам удалось превратить свое военное поражение в политическую победу. В ходе Балканской кампании и на Крите Великобритания продемонстрировала свою готовность до конца следовать союзническому долгу и, несмотря на тяжелое геополитическое положение, оказала военную помощь греческому народу. И греки оценили эту поддержку. Богатая греческая диаспора в Америке стала активно кредитовать английские военные расходы, а греки, проживавшие на оккупированных территориях, связывали надежды на освобождение от фашизма прежде всего с Великобританией.

 

Примечания

 

1. В отечественной историографии Критское сражение в 1941 г. в основном рассматривалось в общих работах по истории второй мировой войны (История второй мировой войны, т. 3. М., 1974; История дипломатии. Т. IV. Дипломатия в годы второй мировой войны. М., 1974; Мировые войны XX века, т. 4. М., 2002, и др.), а также в ряде статей и монографий (Некрич А. М. Внешняя политика Англии, 1939 - 1941 гг. М., 1963; его же. Политика Англии в греческих делах 1941 - 1945 гг. - Проблемы британской истории. М., 1972; Чевтаев А. Г. Роль критской операции в военно-политических планах Англии и Германии весной и летом 1941 г. - Уч. зап. Уральского университета, N 74. Серия история, вып. 5, 1968; его же. Политика Англии в Восточном Средиземноморье накануне нападения Германии на Советский Союз (апрель-июнь 1941). - Политика великих держав на Балканах и Ближнем Востоке в новейшее время. Свердловск, 1983; его же. Политика Великобритании в Средиземноморье в годы второй мировой войны (1939 - 1943). Свердловск, 1988; Смирнова Н. Д. Балканская политика фашистской Италии. М., 1969; ее же. Греция в итальянских планах развязывания войны на Балканах (апрель-октябрь 1940). - Studia Balcanica, т. 4. София, 1971; Софронов Г. Воздушные десанты во второй мировой войне 1939 - 1945, т. 3. М., 1974; Лукач Д. Германия и страны Юго-Восточной Европы в период подготовки и начала итальянской агрессии на Грецию в 1940 году. - Balcanica Annaire, 4. Beograd, 1975; Фогель Д. Германия и Юго-Восточная Европа. От политико-экономического влияния до открытого насилия и подавления. - Вторая мировая война. Дискуссии. Основные тенденции. Результаты исследований. М., 1997, и др.). К сожалению, большая часть указанных монографий и статей относится к 1960 - 1980-м годам, тогда как в последние полтора десятилетия работ по данной тематике в российской историографии практически не выходило.
История операции "Меркурий" 20 - 31 мая 1941 г. лучше всего изучена в греческой историографии: Παπακονσταντινου Θ. Φ. Η μαχη της ΕΛΛαδος. 1940 - 1941. Αθηναι, 1966; Λιναρδατος Σ. Ο ποΛεμος 1940 - 41 και η μαχη τηs Κρητης, μερος Ββ. Αθηνα, 1977; Papastratis P. British Policy towards Greece during the Second World War, 1941 - 1944. Cambridge, 1984. Наибольшее внимание сражению за Крит уделено в работах С. Линардатоса. Эта тема рассматривается также в труде "История национального сопротивления в Греции" (М., 1977), написанном коллективом авторов-коммунистов, и в книге Г. Д. Кирьякидиса "Греция во второй мировой войне" (М., 1967).
В Великобритании и США особенно много внимания данному вопросу было уделено в 1950 - 1970-е годы: Батлер Дж. Большая стратегия, сент. 1939 - июнь 1941. М., 1959; Agar H. The Darkest Year. Britain Alone: June 1940 - June 1941. New York, 1973; Barker E. Policy in South-East Europe in the Second World War. New York, 1976; Koliopoulos J. S. Greece and the British Connection 1935 - 1941. Oxford, 1977; idem. Metaxas and Greek Foreign Relations, 1936 - 1941. - Aspects of Greece 1936 - 1940. The Metaxas Dictatorship. Athens, 1993; Лиддел Гарт Б. Вторая мировая война. М., 2003. Непосредственно Критскому сражению посвящена работа С. Пака "Битва за Крит" в книге "Битва за Средиземное море: взгляд победителей" (М., 2001).
В начале 1990-х годов в английской и греческой историографиях прослеживается тенденция к более детальному изучению проблем, связанных с участием Греции во второй мировой войне, см., в частности: Γκρατσιος Α. Τα αιτια και οι συνεπειες απο την πτωση της Κρητης. - Greece and the War in the Balkans (1940 - 41). Thessalonike, 1992.
В немецкой историографии наибольший интерес представляет книга К. Типпельскирха "История второй мировой войны" (СПб., 1994), в которой рассматривается и операция "Меркурий".
При написании настоящего очерка помимо уже известных источников (официальная дипломатическая документация, воспоминания У. Черчилля, "Военный дневник" Ф. Гальдера и др.), были использованы ранее не изученные материалы Российского государственного военного архива (РГВА). Данный архив включает 857 фондов трофейных немецких документов - прежде всего фонды высших государственных органов нацистской Германии, документы местных органов управления Германии и Австрии, документы других европейских государств, захваченных Германией в годы второй мировой войны, документы европейских неправительственных учреждений, материалы иностранного происхождения из личных архивов. Все указанные документы были вывезены из Германии Советским Союзом в 1945 г. В фонде N 1378 РГВА хранится документация штаба британских экспедиционных войск на Крите. В этом фонде содержатся, в частности, сведения о британских, австралийских и новозеландских частях на Крите, о работах по подготовке острова к обороне, соотношении сил воюющих сторон на момент начала битвы за Крит.
2. Γεωργιος Β. βασιΛευς των εΛΛηνων προς Γεωργιο ΣΤ’, βασιΛεα τηs ΑγγΛιας. Αθηνα, 10 Νοεμβριου 1940. - 1940 - 41. ΕΛΛηνικα διπΛοματικα εγγραφα. Αθηνα, 1980, p. 19.
3. Μεταξας, προθυπουργος και υπουργος των εξωτερικων. Αθηνα, 17 Νοεμβριου 1940. - Ibid., p. 26.
4. Koliopoulos J.S. Greece and the British Connection ..., p. 182.
5. Λιναρδατος Σ. Op. cit., p. 439.
6. Report by Lt. Col. P. A. Clauson on Souda Bay Area. 16 Dec. 40. - РГВ А, ф. 1378, оп. 1, д. 97, л. 57 - 62.
7. Report by Lt. Col. R.E. C.R.E. Creforce. 7 Jan.'41. - Там же, л. 43.
8. Там же, л. 45.
9. Report by Lt. Col. R.E. C.R.E. British Forces in Crete. 13 Jan.'41. - Там же, л. 30 - 38.
10. Report by Lt. Col. R.E. C.R.E. British Forces in Crete. 4 Feb.'41. - Там же, л. 25 - 29.
11. Lt. Col. R.E. C.R.E. British Forces in Crete. 20 Feb.'41. - Там же, л. 21 - 24.
12. Там же, л. 24.
13. Report by Major General H.B.W. Hughes, D.S.O., O.B.E. Engineer in Chief. Middle East Forces. March 1941. - Там же, л. 18 - 20.
14. Черчилль У. Вторая мировая война, в 6 т., т. 2. М., 1997, с. 141.
15. Report by Lt. Col. R.E. C.R.E. British Forces in Crete. 21 Mar.'41. - РГВА, ф. 1378, оп. 1, д. 97, л. 8 - 14.
16. Черчилль У. Указ. соч., с. 141.
17. Директива N 20 о проведении военной операции против Греции под кодовым названием "Марица" была утверждена еще 13 декабря 1940 г.
18. Papagos A. The Battle of Greece 1940 - 1941. Athens, 1949, p. 383.
19. Papastratis P. Op. cit., p. 2.
20. Γεωργιος Β. ΒασιΛευς των ΕΛΛηνων. ΔιαΛΛεΛμα. Αθηνα, 23' ΑπριΛιου 1941. - 1940 - 41. ΕΛΛηνικα διπΛοματικα εγγραφα, р. 223.
21. Πρακτικα Ευσκεψεως. Λαμια, 16' ΑπριΛιου 1941. - 1941 - 41. ΕΛΛηνικα διπΛοματικα εΛΛραφα, p. 211 - 213.
22. Λιναρδατος Σ. Op. cit., p. 441.
23. Черчилль У. Указ. соч., с. 130.
24. Papastratis P. Op. cit., p. 2.
25. Ibid., p. 2 - 3.
26. История национального сопротивления в Греции 1940 - 1945, с. 60.
27. ΟΛοι στον αγωνα για την αμυνα της Κρητης. - Κομμουνιστιкο κομμα της ΕΛΛαδας. Επισημα κειμενα. Τομας πεμτος, 1940 - 1945, Αθηνα, 1974, р. 54.
28. Черчилль У. Указ. соч., с. 142.
29. Там же, с. 143.
30. Там же, с. 145.
31. РГВА, ф. 1378, оп. 1, д. 1021, л. 10 - 11.
32. Там же, л. 17, 25, 27.
33. Там же, л. 10.
34. Subject: Parachute troops. Force H.Q. 8 May.'41. - Там же, д. 1020, л. 3.
35. Creforce operation instruction N 15. - Там же.
36. Черчилль У. Указ. соч., с. 145.
37. Rawski T. Wojna na Balkanach. 1941. Agresja hitlerowska na Jugoslawie i Grecje. Warszawa, 1981, с. 398.
38. Черчилль У. Указ. соч., с. 144.
39. Чевтаев А. Г. Политика Англии в Восточном Средиземноморье..., с. 145.
40. Черчилль У. Указ. соч., с. 145 - 146.
41. Типпельскирх К. Указ. соч., с. 153.
42. Λιναρδατος Σ. Op. cit., p. 471.
43. Haigh R. H., Morris P. S., Peters A. R. The Years of Triumph? German Diplomatic and Military Policy 1933 - 1941. New Jersey, 1986, p. 277.
44. Черчилль У. Указ соч., с. 147.
45. Λιναρδατος Σ. Op. cit., p. 486.
46. Ibid., p. 490.
47. Гальдер Ф. Военный дневник 1940 - 1941. М., 2003, с. 674.
48. Там же, с. 665.
49. История Второй мировой войны 1939 - 1945, в 12-и т., т. 3. М., 1974, с. 269.
50. Черчилль У. Указ. соч., с. 149.
51. Белли В., Пензин К. Боевые действия в Атлантике и на Средиземном море 1939 - 1945 гг. М., 1967, с. 189.
52. Черчилль У. Указ. соч., с. 151.
53. Λιναρδατος Σ. Op. cit., p. 518.
54. Чевтаев А. Г. Политика Англии в Восточном Средиземноморье..., с. 134 - 150.
55. Черчилль У. Указ. соч., с. 152.
56. Λιναρδατος Σ. Op. cit., p. 534.
57. Черчилль У. Указ. соч., с. 152.
58. Λιναρδατος Σ. Op. cit., p. 535, 537.
59. Ibid., p. 536.
60. Черчилль У. Указ. соч., с. 153.
61. Там же, с. 153.
62. Там же, с. 153 - 154.
63. Λιναρδατος Σ. Op. cit., p. 545.
64. Черчилль У. Указ. соч., с. 154 - 155.
65. Там же, с. 155.
66. Λιναρδατος Σ. Op. cit., p. 545.
67. Ibid., p. 548.
68. Черчилль У. Указ. соч., с. 155.
69. Некрич А. М. Внешняя политика Англии..., с. 443.
70. Чевтаев А. Г. Политика Англии в Восточном Средиземноморье..., с. 146.
71. Черчилль У. Указ. соч., с. 155.
72. Батлер Дж. Указ. соч., с. 473.
73. Черчилль У. Указ. соч., с. 156.
74. Типпельскирх К. Указ. соч., с. 156.
75. Батлер Дж. Указ. соч., с. 472^73.
76. Черчилль У. Указ. соч., с. 156 - 157.
77. Некрич А. М. Внешняя политика Англии..., с. 443.
78. Черчилль У. Указ. соч., с. 156.
79. История национального сопротивления в Греции 1940 - 1945, с. 60 - 61.
80. Там же, с. 66.
81. Гальдер Ф. Указ. соч., с. 699.
82. Там же, с. 698.
83. Γκρατσιος Α. Τα αιτια και οι συνεπειες απο την πτωση τηs Κρητης. - Η ΕΛΛαδα και ο ποΛεμος στα ΒαΛκανια (1940 - 1941). - Greece and the War in the Balkans (1940 - 1941). Thessaloniki, 1992, p. 42.
84. РГВА, ф. 1458, on. 26, д. 58, л. 4.
85. Типпельскирх К. Указ. соч., с. 156.
86. Agar H. Op. cit., p. 186.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Наставление 訓練操法詳晰圖說 (1899)
      Автор: Чжан Гэда
      Интереснейшее наставление по строевой подготовке и обучению владению оружием - "Сюньлянь цаофа сянси тушо" (訓練操法詳晰圖說) - было издано в 1899 г. в Китае.
      Для начала - несколько полезных ссылок:
      Фехтование в кавалерии
      Некоторые страницы (винтовка, строевая подготовка и т.п.)
      Об оригинальном издании
      Некоторые реалии предсиньхайского и синьхайского Китая
      ИМХО, можно и нужно то, что доступно разобрать и перевести.
    • Случайно понравилось
      Автор: Чжан Гэда
      Случайно наткнулся - "понравилось". Особенно с точки зрения апломба говорящего:
      Буду коллекционировать. Ибо!
      Однако такие перлы приходится комментировать.
      1) в 1900 г. только Россия мобилизовала более 170 тыс. солдат для вторжения в Китай. В боях участвовало не менее 20-30 тыс. солдат. На момент штурма Пекина русский контингент был 2-й по численности после японского. Немцы усиленно перебрасывали свою армию в Китай уже в сентябре 1900 г., после взятия Пекина, но войска союзников под командованием Вальдерзее никуда далеко продвигаться не стали - понимали, что сколько не нагоняй из метрополий войск, все равно наступление захлебнется и покатится назад - придется подписывать Заключительный протокол в иных, совершенно неблагоприятных условиях.
      Помогло европейским карателям именно то, что элита Цинской империи спала и видела - как бы согласиться побыстрее.
      2) если японцы так легко и непринужденно все захватили в 1937 г., то что они делали потом почти 8 лет? И зачем они постоянно рвались на Чанша? 4 сражения, однако. 3 проиграны японцами ...
      Открою секрет - справиться с Китаем японцам было не под силу. Поэтому пустили в ход политические маневры (Китай не собирался мириться с японцами и нужны были политические партнеры, которые смогли бы переломить ситуацию). Так появились Мэнцзян, Маньчжоу диго, Нанкинское правительство Ван Цзинвэя и т.п.
      Наступления были именно японские. И именно против войск гоминьдана, страдавших от банальной нехватки современного оружия. На серьезные действия гоминьдановских войск не хватало - только на более или менее адекватную оборону.
      Поставки вооружения из СССР по вполне понятным причинам были сокращены, а от англо-американцев стали существенными только для Y-force в 1942-1943 гг.
      Коммунисты удачно отмежевались от войны, равно как и Синьцзян, в котором правила клика Ма. Не воевали коммунисты против японцев практически никак после 1937 г. (битва 100 полков).
      Ну а для "знатоков" - Квантунская армия располагалась на северо-востоке Китая, на территории Ляодунского полуострова и Маньчжурии. Поэтому и называлась Квантунской - от другого названия полуострова Ляодун (Гуаньдун - в искаженной русской записи Квантун). Как она наступала на Чанша в Хунани - ума не приложу.
      3) в 1950 г. в Корею послали именно бывших гоминьдановских солдат под руководством военачальников КПК. Так было проще решить проблему "перевоспитания" ненадежных частей, перешедших на сторону КПК незадолго до окончания ГВ в Китае.
      Соответственно, и вооружали их из трофейных японских арсеналов - советское оружие им никто не разбежался давать. Оснащенность техникой была слабая. Но в условиях Кореи много танков роли не сыграют - местность не танкодоступная. Намного лучше пехота, насыщенная мобильными огневыми средствами (пулеметы, минометы, базуки, фаустпатроны и т.п.)
      В этом как раз китайцы сильно уступали. Но, тем не менее, если с высадкой "войск ООН" корейцы стали отступать к границе с КНР, то при вводе китайских "добровольцев" ситуация сразу изменилась и "войска ООН" отступили на юг, линия фронта стабилизировалась примерно в районе современной границы (она же - линия демаркации советской и американской зон оккупации в 1945).
      Очень показательно рисует состав китайских частей ситуация с военнопленными - в 1950-1953 гг. "войска ООН" взяли в плен 21 тыс. китайцев. С ними велась усиленная работа. В результате 14 тыс. вернулись в КНР, а 7 тыс. - уехали на Тайвань, куда с Чан Кайши перебрались их родные и близкие.
      4) Фразу "разбить США в Корее?" (с) я не понял. Ибо попахивает чем-то альтернативным. 
      КНДР выстояла. Благодаря нашей помощи + "китайским добровольцам". Что это для США? Поражение. Что это для СССР? Тоже поражение, т.к. КНДР не поглотила территорию современной РК.
      Только если СССР потерпел политическое поражение, США получили по зубам вполне конкретно.
      Пока наши испытывали там новейшие модели истребителей и т.п., американцы нагоняли туда своих и чужих солдат (даже турки и эфиопы отметились, а небезызвестный Чак Норрис служил именно в Корее во время войн 1950-1953 гг., но лихо откосил от передовой, уже попав в Пусан), которым противостояли зачастую не корейцы, а именно китайцы, т.к. после взаимных чисток 1950-го года корейцы (ни северяне, ни южане) не горели желанием рваться в бой на острие удара.
    • Сорокин Ю. А. Заговор и цареубийство 11 марта 1801 года
      Автор: Saygo
      Сорокин Ю. А. Заговор и цареубийство 11 марта 1801 года // Вопросы истории. - 2006. - № 4. - С. 15-29.
      События 11 - 12 марта 1801 г. изучены в литературе весьма основательно. Многие авторы мемуаров об эпохе Павла I (Людовик XVIII, Евгений Вюртембергский, А. С. Тургенев, Е. Р. Дашкова, Э. фон Ведель, А. С. Тучков, Ф. Ф. Вигель, Н. И. Греч), рассуждая о заговоре и цареубийстве, выводили сам этот факт из негативных качеств императора. Спектр оценок при этом неширок: от утверждения об изначальной неспособности Павла Петровича царствовать в силу непривлекательных качеств, дурной наследственности и сумасшествия до отрицания его политических методов и неприятия тех целей, которые ставил перед собой этот государь1. Как заметил Б. С. Глаголин, цареубийство 11 марта "старательно похоронено под клеветнический шелест мемуаров"2.
      Историкам возможность высказаться на этот счет минуя цензурные ограничения открыла, по сути дела, революция 1905 года. Кризис русского самодержавия наложил отпечаток на их построения. Во-первых, проблема утратила сугубо академический характер и приобрела практический смысл. Во-вторых, отношение историков к личности любого конкретного самодержца определялось теперь отношением к монархии вообще3.
      В советской историографии в силу утвердившихся негативных оценок личности Павла I действия заговорщиков если не оправдывались, то и не осуждались. Потребовалась многолетняя деятельность С. Б. Окуня и Н. Я. Эйдельмана, чтобы придать научный характер знаниям о кровавых событиях ночи на 12 марта 1801 года. Но, поскольку взгляды Эйдельмана изложены в весьма популярной монографии, а точка зрения Окуня - прежде всего в статьях, опубликованных мизерным тиражом, и учебных курсах, в исторической литературе последних трех десятилетий получили наибольшее признание именно суждения Эйдельмана.
      В литературе признается влияние - разумеется, опосредованное - так называемой эпохи дворцовых переворотов (1725 - 1762 гг.) на события 11 - 12 марта4: расшатывался авторитет и обаяние монархии, вера в неприкосновенность личности помазанника Божьего канула в Лету. Принципы европейского Просвещения к началу XIX в. поставили под сомнение (если не уничтожили вовсе) сакральный смысл монархии: если личность государя препятствует достижению общего блага, подданные получают право на неповиновение, и как далеко это неповиновение будет простираться, зависит от многих факторов. Дворцовые перевороты оказывали деморализующее влияние на заговорщиков и общество в целом. Почти никто не становился на сторону низвергнутого, изгнанного, заключенного или убитого государя или вельможи, торжествовало право сильного, открыто попирались права и традиции, освященные веками, возобладал принцип "горе побежденным". Люди, сохранившие верность низложенному монарху, подвергались всеобщему осмеянию. Их просто не понимали. После 11 марта 1801 г. подали в отставку лишь трое: П. Х. Обольянинов, И. П. Кутайсов и генерал Эртель5. Верноподданнический долг утрачивал свою самодовлеющую ценность и приобретал значение только применительно к текущему царствованию. Служили государю и только государю; естественно, при этом сама смена государей на престоле становилась непринципиальной.
      Отметим также правовой нигилизм русского общества XVIII в., имевший глубокие корни. В России каждый предпочитал отвечать не по закону, а по совести. Соответственно, являлось много претендующих на право судить не по законам; в эпоху дворцовых переворотов это "право" стало распространяться и на особу государя. Мнение же о государе, а отсюда и социальное настроение, основывались в значительной степени на слухах и сплетнях6. В правящих кругах об этом были прекрасно осведомлены. Со времен Екатерины II (и с ее санкции) полиция иногда сама распускала слухи, чтобы "прислушаться к народному мнению"7. Итак, социальным настроением русского общества в конце XVIII - начале XIX в. можно было манипулировать. Способы и средства для этого были уже испытаны: слухи 1801 г. - лишь калька со слухов 1762 года.

      Бывший английский посланник в России Уитворт

      Никита Петрович Панин

      Петр Пален

      Платон Зубов

      Ольга Жеребцова
      Дворцовый переворот 1801 г. не являлся обычным для России заговором против императора. "В нем можно усмотреть... не только борьбу за власть, характерную для эпохи дворцовых переворотов вообще, - писал Окунь. - Имела место своеобразная "слойка заговоров", соединившихся в единую организацию, в которой в конечном счете восторжествовали эгоистические желания, обусловившие превращение государственного переворота в своеобразную расправу над личностью правителя и замену его другим". Он полагал, что цареубийство 11 марта вызвало неизгладимые для России последствия. Этим его позиция отличалась от мнения многих авторов, в том числе и Эйдельмана, видевших в данном событии лишь эпизод - пусть и трагический. Окунь замыслил и монографию: "Цареубийство 11 марта 1801 года". Судя по сохранившемуся плану, Окунь, очевидно, выделял в "слойке заговоров" по крайней мере четыре начала:
      1. Заговор дворянской фронды, который историк связывал прежде всего с именем Н. П. Панина. (В литературе его считают убежденным адептом аристократической конституции, сторонником ограничения абсолютной власти императора. В этом случае естественна апелляция графа Никиты Петровича к наследнику, великому князю Александру, который только и мог дать гарантии принятия такой конституции);
      2. Английский заговор, увязанный с именами Ч. Уитворта, английского посла в Петербурге, и С. Р. Воронцова, русского посла в Лондоне;
      3. Заговор "жаждущих прочности" (П. А. Пален - Л. Л. Беннигсен);
      4. Заговор обиженных и мечтающих о реставрации екатерининских времен (П. А. Зубов)8.
      Нетрудно заметить, что заговор объединил самых разных людей, преследующих различные цели; среди заговорщиков и персоны, стоявшие еще в оппозиции Екатерине II, и ее апологеты, и "просвещенные циники", готовые рискнуть ради "карьеры и фортуны", и просто полупьяные гвардейцы, которым было все равно, с кем идти. С. В. Вознесенский полагал, что среди заговорщиков были люди, представлявшие Александра Павловича, прежде всего адъютант великого князя П. М. Волконский и генералы Ф. П. Уваров и П. И. Талызин9.
      Главой заговора, по общему мнению, был граф П. А. Пален, занимавший должность петербургского военного губернатора. Много знавший писатель и дипломат А. Коцебу подчеркивал, говоря о Палене: "С ним во главе революция была легка, без него почти невозможна". Пален выдвинулся благодаря тому, что его жена, Юлиана Ивановна, была подругой юности графини Ш. К. Ливен, возглавлявшей немецкую партию при дворе. Пален искусно демонстрировал свой якобы благородный, прямодушно-солдатский характер, прекрасно понимая, что именно этим он может понравиться государю. "Ливонский шведо-пруссак", как называл его Воронцов, сделал головокружительную карьеру как за счет "понимания обстановки", так и за счет талантов, из которых главнейший - способность вести интригу. Мотивы его участия в заговоре, по мнению Коцебу, таковы: "Самый блестящий день не представлял Палену ручательства в спокойной ночи, так как завистники его всегда бодрствовали"; он "желал безопасности"10. Эти же мотивы участия Палена в заговоре признавал и Окунь; эту мысль разделяли также Эйдельман и многие другие историки.
      Иначе оценил роль Палена видный специалист по павловской эпохе Е. С. Шумигорский. К сожалению, выдвинутые им положения не получили дальнейшего развития и почти забыты. Сравнительно часто историки обращаются к его монографии "Павел I. Жизнь и царствование" (СПб. 1907). Между тем после ее издания Шумигорский изменил свой взгляд на события, предшествовавшие цареубийству. В блестящей статье 1913 г. он указывал, что Пален, будучи бешеным честолюбцем и "практическим циником", вынашивал планы поистине грандиозные: он надеялся привлечь к заговору великого князя Александра, подчинить его полностью своему влиянию, скомпрометировать наследника самим фактом участия в заговоре, убийством Павла расчистить Александру путь к престолу, обеспечить ему корону и затем превратить молодого императора в свою марионетку, прибегая при случае и к шантажу. Пален добился также, чтобы его супруга, Ю. И. Пален, подчинила своему влиянию великую княгиню Елизавету Алексеевну, жену наследника. Таким образом, по Шумигорскому, Пален не просто желал безопасности, а стремился править Россией после убийства Павла, используя молодого императора как ширму, камуфляж своей власти11.
      Очень энергичен был английский посол Чарлз Уитворт, сумевший за 12 лет своего пребывания в России установить прочные связи с русской аристократией, двором, гвардией. Роль английской дипломатии вообще и Уитворта в частности представляется огромной. Требовалось ли Англии губить Павла? Обратимся к фактам.
      К концу 1799 г. ее отношения с Россией резко ухудшились, одновременно наметилась возможность сближения России с Францией, причем Наполеон был в этом весьма заинтересован: готовясь к войне с Англией, он желал укрепить свои позиции на континенте. Павел видел, что крах антифранцузской коалиции и государственный переворот 18 брюмера открывали возможность покончить с революцией руками Наполеона. Предполагаемый русско-французский альянс весьма тревожил Лондон. Уитворт получил инструкции воспрепятствовать сближению Петербурга и Парижа. Депеши посла своему правительству12 являются основным источником по данному вопросу.
      Первоначально Уитворт попытался опереться на князя А. Б. Куракина и Е. И. Нелидову, а после их опалы - на графа Панина и О. А. Жеребцову, урожденную Зубову, родную сестру знаменитых братьев Зубовых, один из которых - Платон Александрович - был последним фаворитом Екатерины II. Английскому влиянию противостоял Ф. В. Ростопчин, личный враг Панина.
      Приняв решение сблизиться с Наполеоном, Павел I медлить не стал и, поскольку сближение с Францией почти автоматически означало ухудшение отношений с Англией, предпринял ряд соответствующих шагов. Посол Воронцов получил приказ покинуть Лондон13. 4 мая 1800 г. он представил лондонскому двору действительного статского советника Лизакевича, вверил ему посольский архив и уехал на континент. 17 сентября 1800 г. Лизакевич получил пакет: Ростопчин уведомлял его, что наложено эмбарго на все имущество англичан в России, и предлагал немедленно уехать. Лизакевич моментально собрался, занял в банке 250 фунтов, сам себе выписал паспорт на вымышленное имя, передал архив на хранение священнику Я. И. Смирнову и уже 18 сентября тайно покинул Лондон, рассчитывая уехать в Данию. Смирнов на запросы англичан должен был отвечать, что Лизакевич "уехал в деревню". 29 сентября 1800 г. Павел возложил на Смирнова обязанности поверенного в делах. Это был откровенный эпатаж, тем более что никаких верительных грамот Смирнов не получил. Лондон не признал его полномочий, за священником был учрежден тайный надзор. Смирнов доносил: "Если двинусь - посадят в тюрьму"14. Итак, к осени 1800 г. Россия и Англия находились уже на грани разрыва дипломатических отношений.
      С 1800 г. Пруссия, а затем и Дания призывали Россию к восстановлению "Северного аккорда", то есть к восстановлению "декларации о вооруженном нейтралитете" (1780 г.), имевшей ярко выраженную антианглийскую направленность15. Попытки возродить "Северный аккорд" вызвали в Лондоне негодование.
      Случай заставил Павла I поторопиться с принятием соответствующего решения. 13 июня 1800 г. при входе в Ла-Манш англичане остановили караван датских торговых судов, следовавших под конвоем военного фрегата "Фрея" во главе с капитаном Крабе, потребовав осмотра судов на предмет поиска контрабанды. Крабе с негодованием отказался выполнить это требование. Англичане открыли огонь, и после 25-минутной бомбардировки "Фрея" спустила флаг и была захвачена англичанами. Пиратская акция вызвала в Копенгагене резкую реакцию. По поручению своего правительства датский посол в России граф Розенкранц 8 августа донес о пиратстве англичан Павлу I. Одновременно он зондировал почву, выясняя, до какой степени Дания может рассчитывать на помощь России. Павел Петрович соглашался принять под свое покровительство нейтральную торговлю, но выставил два условия. Во-первых, Дания брала на себя обязательство "разделить взгляды России" на этот счет, то есть следовать в кильватере русской внешней политики. Во-вторых, он желал, чтобы к декларации присоединились Швеция, Пруссия и, возможно, Турция.
      2 октября 1800 г. Павел утвердил записку Ростопчина, излагавшую новые принципы русской внешней политики. В частности, об Англии в ней говорилось: "Англия среди повсеместных своих успехов, возбудя зависть всех кабинетов своею алчностью и дерзким поведением на морях... не могла сохранить ни одной из политических связей своих... Вооружила угрозой, хитростью и деньгами все державы против Франции и выпускала их на театр военных действий единственно для достижения своей цели; овладела тем временем торговлею целого света и, не довольствуясь и сим, присвоила себе право осматривать корабли всех земель и, наконец, дерзнула завладеть Египтом и Мальтою"16.
      Противостояние Англии и сближение с наполеоновской Францией становились после одобрения записки Ростопчина принципиальным направлением русской внешней политики. Конфликт с Англией стремительно нарастал. 4 декабря 1800 г. Россия подписала с Данией конвенцию о втором вооруженном нейтралитете; 6 января 1801 г. - аналогичное соглашение с Пруссией. Принципы вооруженного нейтралитета формулировались много жестче, чем при Екатерине II: если командир конвоя заявлял, что контрабанды нет, осмотр невозможен. В этих документах отразилось стремление Павла бороться пока с Англией посредством "общеизданных и общепринятых юридических норм"; к таковым относилось и эмбарго на английские товары.
      Первое эмбарго, введенное еще 25 августа 1800 г., продержалось всего три дня. Очевидно, этим лишь демонстрировалась готовность России к таким мерам. Второе эмбарго вводилось 23 октября как реакция России на захват англичанами Мальты. Английские магазины в Петербурге опечатывались, английские купцы обязывались представить опись своего имущества и капиталов - "имения своего балансы". 19 ноября последовал указ о "невпуске английских кораблей в Россию", 22 ноября - указ о приостановлении выплаты долгов англичанам, а для расчетов с ними учреждались ликвидационные конторы в Петербурге, Риге и Астрахани. Суда англичан были задержаны в Кронштадте, экипажи сосланы в Тверь, Смоленск и другие города. Английский консул А. Шерп вынужден был организовать покупку кибиток, теплого платья, давать деньги, а в Лондон секретно сообщал, что "положение дел достигло крайних пределов и в скором времени должно измениться"17.
      Параллельно шло сближение России с извечным врагом Англии - Францией. С августа 1800 г. шли интенсивные переговоры, в ноябре Павел посоветовал маркизу Траверсе быть готовыми бороться с Англией. Одновременно принимались энергичные меры по укреплению Кронштадта и мобилизации балтийского флота. Русские послы, аккредитованные при европейских дворах, получили принципиальное указание энергично противоборствовать англичанам. Генерал П. К. Сухтелен, имевший от государя поручение осмотреть действующие российские крепости и разработать план строительства новых, получил письмо лично от Павла Петровича - предписание принять меры для защиты Соловецкого монастыря. Адмиралу Макарову Павел I повелел: "Извольте отправиться в Ревель и принять в команду свою ревельское отделение флота; вооружив оное, с поспешностью выйти на рейд и расположиться в линии так, чтобы быть готову по теперешним обстоятельствам. Буде бы англичане вздумали сделать каковое покушение на Ревель, или Кронштадт, или иное место, чтоб быть во всякой готовности сему воспрепятствовать. Павел". Одновременно предпринималась подготовка к походу на Индию, то есть туда, как выразился Павел, "где удар им может быть чувствительнее и где меньше ожидают". Кроме того, в письме от 15 ноября 1800 г. Павел, обращаясь к Наполеону, просил последнего "сделать что-нибудь на берегах Англии"18.
      Естественно, Лондон должен был принять ответные меры; суровость их нарастала как снежный ком. Из Лондона выслали русского генерального консула Бакстера, просидевшего на этом месте 30 лет. 5 декабря 1800 г. в Портсмуте задержано русское судно "Благонамеренный", что стало поводом для общего эмбарго, а с 11 января 1801 г. английское эмбарго было распространено на датские и шведские суда. 28 февраля 1801 г. английская эскадра во главе с адмиралами Паркером и Нельсоном отправилась на Балтику для атаки 12 русских военных судов, зимовавших в Ревеле19. Но Англии не нужна была война с Россией. Во-первых, успех был проблематичен, а победа, учитывая географические условия, вообще невозможна, по крайней мере силами британского флота. Во-вторых, война превращала, как выражался Ростопчин, мировую торговлю в лотерею, что весьма существенно ущемляло интересы Англии. В-третьих, русско-французский союз, неминуемо укреплявшийся в ходе русско-английского конфликта, нес смертельную угрозу для Британской империи. В силу этого экспедиция Паркера и Нельсона выглядит более демонстрацией военной мощи Англии, нежели масштабной военной операцией. Противостоять франко-русскому союзу у Лондона просто-напросто не хватало ресурсов. Английское правительство вынуждено было искать иные пути для защиты британских интересов, помимо вооруженного конфликта.
      Зная личные качества российского императора Павла I, английское правительство воздерживалось от дипломатических средств давления. Едва ли не единственную возможность предотвратить смертельно опасное для Британии русско-французское сближение и остановить эскалацию конфликта России с Британской империей открывало устранение Павла Петровича от власти, и именно путем заговора, так как легитимных средств для этого не имелось. При этом гарантированный успех англичанам могло принести только цареубийство, так как ограничение, к примеру, власти Павла аристократической конституцией или даже его тюремное заключение ни в малейшей степени не достигало цели. Требовалась также уверенность в проанглийской ориентации наследника. Такая уверенность у английской дипломатии, похоже, была и, как показали дальнейшие события, не напрасно.
      Отсюда и проистекает активность Уитворта по сколачиванию антипавловского заговора. Английский посол, естественно, обратил свое внимание на Н. П. Панина и вице-адмирала О. М. де Рибаса. Граф Никита Петрович - убежденный англоман, сторонник аристократической конституции, близкий наследнику человек. О нравственных качествах Панина современники были невысокого мнения. Его считали человеком холодным как лед, эгоистом. В письме Воронцову Ростопчин писал: поведение Панина "заслуживает презрения честных людей и удивления негодяев. По законам его следовало бы повесить"20. Более хитер и непроницаем де Рибас, поседевший, по словам Шумигорского, в предательстве и придворных интригах, уверенный, что, какие бы изменения ни произошли, он сумеет извлечь из них пользу для себя21. Когда Уитворт уехал из Петербурга, Панин хлопотал, чтобы на его место был назначен некто Гарлике, единственный из английских дипломатов, которому Панин мог доверять лично. Таким образом, Панин приобрел для Лондона такое значение, что мог уже влиять на выбор посла Англии в России22.
      Согласимся с Шумигорским, что против разрыва с Англией выступали: весь дипломатический корпус (а так как послы назначались из наиболее родовитых фамилий - то русская аристократия в целом, а также контролируемые ею двор, гвардия и т.п.); многочисленные эмигранты-французы, ненавидевшие свою революционную родину; католическое духовенство; Вюртембергское семейство, в частности, родные братья императрицы; правительство и министры; наконец сама Мария Федоровна. Настроения общества, таким образом, определились не в пользу Павла Петровича.
      Принято к тому же считать, что конфликт с Англией больно ущемлял экономические интересы русского дворянства, сбывавшего продукцию своих имений прежде всего в Британию. Советские историки полагали, что русское дворянство, опасаясь за свой карман, дружно выступило против конфликта с Англией, а следовательно, и против сближения с Францией.
      И все же вопрос о причинах заговора разрешим лишь в плоскости отношения дворянства (прежде всего столичного) к своему монарху. Необходимо разобраться, почему гвардейское офицерство и петербургское чиновничество так ненавидели Павла I. Сами участники цареубийства, как и многие современники, пытаясь оправдать расправу над Павлом, изображали его сумасшедшим. А. Ф. Ланжерон приводил слова П. А. Палена об "исступленности безумия" государя. Уитворт доносил в Лондон, что император "в буквальном смысле лишился рассудка". Мысль о безумии императора обосновывается во многих мемуарах. Еще с 1762 г., с почина Екатерины II, в обществе формировалось негативное отношение и к способностям Павла и к его душевным качествам. Уничижая сына, пытались возвеличить мать. Язвительные насмешки, сплетни, зачастую откровенно вздорные, - все было пущено в ход. Участие в заговоре не к лицу лояльному дворянину, поэтому тезис о сумасшествии Павла появился весьма кстати. М. Леонтьев писал в мемуарах: "Нельзя было не убить Павла, ибо тогда следовало его представить перед Синодом и Сенатом и доказать, что он сумасшедший, что было бы весьма затруднительно"23. Из посылки о душевной болезни государя не просто выводилось оправдание событий 11 - 12 марта, но и ставилось под сомнение само наличие заговора. Речь шла всего лишь об изоляции от общества больного, сумасбродного тирана: так как в России не имелось закона о регентстве и Павла нельзя было лишить престола на легальном основании, то оставалось, мол, только убийство.
      Целью заговора называли спасение отечества, изнемогавшего под гнетом тирании Павла. "Весь государственный и правовой порядок был перевернут вверх дном, - писал о его правлении А. М. Тургенев, - все пружины государственной машины были поломаны и сдвинуты с мест, все перепуталось"24. Эта мысль дополнялась тезисом об огромной опасности, угрожавшей императорской фамилии (прежде всего наследнику, Александру Павловичу), которую возможно было спасти лишь одним путем - "избавив мир от чудовища".
      Современники признавали в качестве причин заговора и цареубийства также недовольство в армии и гвардии "гатчинскими" порядками, жестокий цензурный гнет, разрыв с Англией. Осторожно намекалось на важную "идеологическую" причину - желание конституции. В этом случае заговор имел целью, если верить мемуаристам, не просто убийство или отречение Павла, но введение конституции, якобы гарантированное Александром25.
      Рассуждая о причинах гибели Павла I, историки дополнили выводы мемуаристов важными положениями о неудачной сословной политике государя (нарушение статей Жалованной грамоты 1785 г., репрессии против офицерского корпуса, политическая нестабильность, ослабление гарантий дворянских свобод и привилегий), о сближении с Наполеоном, наконец, о принципиальной неспособности Павла Петровича управлять империей26. Однако любая конкретная акция Павла I не объяснит его гибель, ибо сама есть производное от обшей направленности его политики и ее идеологического обоснования. Утвердившееся в дореволюционной историографии мнение о том, что кардинальной причиной заговора является ущемление монархом общедворянских интересов, также мало что объясняет - ведь российское самодержавие всегда в той или иной степени ограничивало и общеклассовые и личные интересы дворян, причем никем не доказано, что эти ограничения при Павле были сильнее, чем при Петре Великом, Анне Ивановне или Николае I.
      По мысли М. М. Сафонова, к дворцовому перевороту 11 марта привело установление Павлом I "военно-полицейского режима": усиление деспотических приемов в государственном управлении вызвало раздражение и "известную неудовлетворенность столичного дворянства". Прежде "самодержавие послушно выполняло волю господствующего класса" и дворянство "не думало ни о каких конституционных преобразованиях". Но затем "абсолютизм всем ходом социально-экономического развития был вынужден... робко поставить под сомнение незыблемость дворянских привилегий" и "господствующий класс стал сознавать необходимость определить пределы самодержавной власти". Ввиду непригодности павловских методов разрешения внутриполитических противоречий выдвинулась "проблема аристократической конституции"27. То есть основная причина заговора, по мнению, М. М. Сафонова, есть отказ самодержавия "послушно выполнять волю господствующего класса". Но едва ли можно назвать такие периоды русской истории, когда самодержавие "послушно" выполняло волю дворянства. Объяснить заговор изменением методов проведения политики правительством Павла I также невозможно хотя бы потому, что эти методы не несут в себе ничего качественно нового, ничего такого, чего не было в России ранее.
      Другое понимание причин заговора находим у М. Н. Покровского28. Признавая, конечно, что самодержавие выражает интересы господствующего класса феодалов, он указывал на то, что, когда вся полнота власти сосредоточена в руках государя, то уже в силу этого большое значение приобретают его политические идеалы и личные пристрастия. С развитием бюрократии, когда на место ненадежных вассалов приходят надежные чиновники, сфера приложения личной власти монарха расширяется. Чем богаче монархия, тем больше на окружение венценосца влияют не классовые соображения, а корысть. И тогда личные конфликты дворянина и монарха разрешаются только личным путем. Следовательно, нет нужды ссылаться на какое-то особое ущемление общедворянских интересов при Павле 1 или политический конфликт между дворянством и императором.
      Деспотизм императора оставался узколичным. В заговоре против Павла принципиальная сторона отсутствовала (несмотря на последующие заявления о необходимости спасения государства, дворянства, императорской фамилии и т.п.). Заговорщиками руководил исключительно корыстный интерес, желание либо сохранить, либо приобрести теплое местечко. Сказались, видимо, и традиции дворцовых переворотов 1725 - 1762 гг., хотя по своей сути, да и технике заговор 1801 г. отличается от переворотов XVTII в., на что указывал Окунь29. А. И. Герцен полагал, что 11 марта не имело никакого значения для русского освободительного движения: "Это семейная история или личное дело между Павлом и любовниками его матери, отдаленными от службы и преследуемыми из мести. Это (заговор. - Ю .С.) было делом спасения для таких людей"30.
      В пьесе "Павел I" Д. С. Мережковский блестяще показал, какие разные люди участвовали в заговоре, как тесно переплелись идеи борьбы с самовластием (их носителями автор считал Н. И. Бибикова и Ф. П. Уварова) с пьяным ухарством массы гвардейских офицеров, готовых на любую подлость, лишь бы сделать карьеру31. Заговорщики исходили из личных амбиций, но стремились придать своему конфликту с императором общественное звучание, выступая от имени всего стотысячного русского дворянства. Разумеется, отношения монарха с господствующим классом-сословием в конце XVIII в. изменились, отчасти в силу личных качеств Павла Петровича, но не настолько, чтобы дать основание для вывода об ущемлении общих интересов "благородного сословия". Что касается предположений о попытках ограничить самодержавие аристократической конституцией, то Панин - единственный из видных участников заговора, кто мог вынашивать такую идею, однако с декабря 1800 г. он находился в ссылке и фактически отошел от руководства событиями. Встречается утверждение, будто и П. А. Пален желал введения конституции, но это ничем не подтверждено и представляется сомнительным.
      Инициатором, застрельщиком заговора выступил, похоже, Уитворт. Ему принадлежит сомнительная честь трансформации антипавловских настроений в обществе в нечто куда более конкретное. Он же обеспечил, по всей вероятности, контакт Палена с Паниным. Трудно сказать, когда именно Пален и Панин соединили свои усилия, но летом 1800 г. их альянс налицо. Панин, человек очень осторожный, афишировать их связь не желал. Поэтому они поддерживали контакт через Уитворта и его любовницу Жеребцову, урожденную Зубову. По свидетельству некоего Злобина, Жеребцова выходила из дома Палена то в крестьянской одежде, то с подвязанной бородой, то в нищенском платье32. Очень скоро заговорщики пришли к мысли привлечь к заговору Александра Павловича. Помимо связанных с этим личных планов Палена, были и другие мотивы: участие Александра придавало акции некое подобие законности, угроза возмездия отступала, появлялась надежда на милости в случае успеха, наконец, щедрым дождем пролились бы английские субсидии.
      Александра Павловича современники и историки считали уникальным мастером двойной игры. Вот одно из многочисленных высказываний на этот счет: "Русский царь был искусным комедиантом... Наполеон иногда тоже разыгрывал комедии, но по сравнению с Александром он был просто дилетантом"33. В. М. Далин опубликовал письмо Александра своему воспитателю швейцарцу Лагарпу от 27 октября 1797 г. (заметим, что Павел на троне - менее года. По мнению историка, подлинное письмо было уничтожено Николаем I, но сохранилась копия). Вот что писал цесаревич и наследник: "Мой отец, вступив на престол, хотел все реформировать. Начало было действительно довольно блестящим, но затем пошло все иначе. Все пошло прахом. И без того большой беспорядок только еще увеличился... Невозможно перечислить все безумие, которое совершается. Моя бедная родина находится в неописуемом состоянии: земледельцы измучены, торговля стеснена, личная свобода и благосостояние уничтожены; вот картина России; Вы можете судить, как страдает от этого мое сердце. Вы знаете мое постоянное намерение, мое стремление уйти. Но сейчас я не вижу возможности это осуществить, несчастное положение моего Отечества повернуло мои мысли в другом направлении.
      Я думаю, что если когда-нибудь придет мой черед править, будет гораздо лучше, чем уехать, трудиться над тем, чтобы сделать мою страну свободной и предохранить ее от того, чтобы стать игрушкой в руках безумцев. Это рождает во мне тысячи мыслей, и я прихожу к выводу, что это будет лучший вид революции, осуществляемой законной властью...
      ...Пусть небо позволит нам завершить все, сделать Россию свободной и предохранить ее от всяких покушений деспотизма и тирании. Вот мое единственное желание, и я охотно отдам все свои силы и свою жизнь во имя этой столь дорогой для меня цели"34.
      Критика павловского курса цесаревичем - ясная и недвусмысенная; путь же от критики режима к заговору против его главы оказался для Александра очень краток. По свидетельству великой княгини Елизаветы Алексеевны, Александр довольно рано, еще с 1798 г., пришел к убеждению в необходимости изменить характер своего поведения по отношению к отцу. Внешне оставаясь любящим сыном, он стремился сосредоточить на себе надежды всех недовольных. Это положение разделяли и Шумигорский, и Эйдельман, и Окунь, и многие другие. Итак, заговорщикам был нужен наследник, Александру нужны заговорщики, готовые расчистить ему путь к престолу.
      Панин и Пален начали с Александром осторожную переписку. Александр имел с графом Никитой Петровичем конспиративное свидание в бане, куда Панин пришел с пистолетом в кармане. Тема переговоров при встрече: регентство Александра при якобы сумасшедшем Павле35. Однако 15 ноября 1800 г. Панин был уволен с поста вице-канцлера, а 18 декабря вовсе отставлен от службы с приказом выехать из Петербурга. Сохранилось собственноручное распоряжение Павла I от 29 января 1801 г.: приказано "отослать гр. Панина подальше, чтобы ни языком, ни пером не врал". 7 февраля 1801 г. приказание продублировано: "Распорядиться с гр. Паниным как с лжецом и обманщиком"36.
      На первый план вышел де Рибас. С 14 декабря Павел приблизил его к себе, назначил помощником Кутайсова, сделал докладчиком по морским делам. Милости, пролившиеся на де Рибаса, должны были бы радовать заговорщиков, но, хорошо зная его, они понимали, что он оказался перед трудным выбором: не лучше ли милости Павла, чем полумифические и, возможно, эфемерные плоды заговора. А тут еще де Рибас, итальянец по национальности, близко сошелся с патером Грубером, резидентом Наполеона в России, будущим главой ордена иезуитов. Это испугало заговорщиков, тем более что им стало известно о содержании бесед Грубера с де Рибасом. Требовались срочные меры, поскольку все знали "предательскую натуру" де Рибаса и были уверены, что он не устоит перед искушением. Через две недели, на пятидесятом году жизни, де Рибас заболел странной болезнью. Панин не отходил от умирающего ни на шаг. К больному не пускали даже Грубера, опасаясь откровенной исповеди. По преданию, сообщенному М. Н. Лонгиновым, де Рибасу по ошибке поднесли "вредное лекарство" и он отдал Богу душу37.
      Уезжая из Петербурга, Панин оставив заговор в зачаточном виде, но в надежных руках. Надо полагать, его опала и отъезд благоприятно сказались на подготовке заговора, так как все противоречия между Паниным и Паленом (например, в вопросе о регентстве, о принятии конституции и т.п.) оказались снятыми. Пален, верный своей "фифигологии" (его собственное словцо, образованное от слова "фига"; смысл его в наиболее общем понимании: цель оправдывает средство, все средства хороши), не разделял панинских иллюзий о Сенате, регентстве, конституции и прочем. Он - за переворот, и ему нужен был Александр как гарант и в случае удачи, и в случае неуспеха. С Паленом Александру пришлось труднее, чем с Паниным, так как нельзя уже было, как заметил сам Пален, "слушать, вздыхать и не обещать ничего".
      Четыре года спустя после описываемых событий Пален откровенно рассказывал Ланжерону о дальнейших своих контактах с Александром: "Я решился, наконец, пробить лед и высказать ему открыто, прямодушно то, что мне казалось необходимым сделать. Сперва Александр был, видимо, возмущен моим замыслом... Я не унывал, однако, и так часто повторял мои настояния, так старался дать ему почувствовать настоятельную необходимость переворота, возраставшую с каждым новым безумствием, так льстил ему или пугал его насчет его собственной будущности, представлял ему на выбор - или престол, или же темницу, и даже смерть, что мне наконец удалось пошатнуть его сыновнюю привязанность и даже убедить его установить с Паниным и со мной средства для достижения развязки, настоятельность которой он сам не мог не осознавать. Но я обязан, в интересах правды, сказать, что великий князь Александр не соглашался ни на что, не потребовав от меня предварительного клятвенного обещания, что не станут покушаться на жизнь его отца; я дал ему слово: я не был настолько лишен смысла, чтобы внутренне взять на себя обязательство исполнить вещь невозможную; но надо было успокоить щепетильность моего будущего государя, и я обнадежил его намерения, хотя был убежден, что оно не исполнится. Я прекрасно знал, что надо завершить революцию или уж совсем не затевать ее... Императору внушили некоторые подозрения насчет моих связей с великим князем Александром; нам это было небезызвестно. Я не мог показываться к молодому великому князю, мы не осмеливались даже говорить друг с другом подолгу, несмотря на сношения, обуславливаемые нашими должностями; поэтому только посредством записок (сознаюсь - средство неосторожное и опасное) мы сообщали друг другу наши мысли и те меры, какие требовалось принять; записки мои адресовались Панину, великий князь Александр отвечал на них другими записками, которые Панин передавал мне: мы прочитывали их, отвечали на них и немедленно сжигали. ...Когда великого князя убедили действовать сообща со мной - это был уже большой выигрыш, но еще далеко не все: он ручался мне за свой Семеновский полк"38.
      Записки Ланжерона хорошо известны; редкая работа историка, повествующая о цареубийстве 11 марта, обходится без этого свидетельства. Но толкуют его зачастую тенденциозно. Толкование сводится к следующему: Пален, бесспорно, умный человек, хитрый, решительный и необыкновенно находчивый, стремясь сохранить и даже приумножить все благоприобретенное им на службе, привлек к заговору невинного агнца Александра, человека прекраснодушного и далекого от мирской юдоли; настаивает на переписке с ним, собирает на наследника компромат, надеясь воспользоваться им в будущем.
      При этом для многих участие Александра в заговоре - не тайна. Сам Пален старательно афишировал участие наследника. Мария Федоровна была убеждена в этом. Не была секретом и переписка Александра с Паниным и Паленом. Вскоре после заговора удаленный от дел Ростопчин писал князю Цицианову, что у него в руках был такой автограф Александра, что если бы он поднес его Павлу I, то великому князю грозила бы страшная участь. Автографы писем Александра были и у Панина; должно быть, и хитрый Пален не все письма сжег. Они рассматривались как взаимная гарантия, исключавшая измену39. Таким образом, чаще всего современники-мемуаристы, а за ними и поколения историков рассматривали Александра как жертву происков заговорщиков, прежде всего Палена.
      Однако события 11 - 12 марта и скорая расправа Александра с заговорщиками заставляют сильно усомниться в такой трактовке событий. Во-первых, Александр смог удержаться в тени вплоть до смерти отца; он сумел не принять участия в кровопролитии не только на деле, но и на словах. Во-вторых, Александр смог выдержать ожесточенную, хотя и кратковременную борьбу за власть с императрицей Марией Федоровной. Вынужденная отказаться от власти в полном объеме, она начала борьбу за влияние на сына и за место вдовствующей императрицы40. О своем "праве на расплату" Мария Федоровна напоминала постоянно, но, будучи хорошо осведомленной об истинном положении дел, подчеркивала, даже несколько нарочито и назойливо, ангельскую сущность своего старшего сына. В письме к надежному другу С. И. Плещееву императрица писала: "Сердце мое увяло, душа моя отягощена, но я не ропщу на определение промысла; я лобызаю руку, меня поражающую. Оплакиваю мужа моего... но чувствую всю обширность своих обязанностей: они огромны, но небо подает мне силу, чтобы их выполнить... Добрый мой сын поступает относительно меня как ангел... Мне оказывают участие и приверженность, глубоко меня трогающие, стараются особенно выразить любовь ко мне. О, я это чувствую и ценю, и в свою очередь всем сердцем предана нации"41. Желание Александра Павловича "искупить вину" перед "страдалицей", вполне оправданное в глазах общества, открывало перед новым императором широкую возможность избавиться от участников заговора, которые не только много знали, но и на многое претендовали. В-третьих, скорая и суровая опала всех участников заговора доказывает, что Александр Павлович созрел не только для престола, но и для самостоятельного правления. Пален захотел тягаться с юным Александром в умении вести интригу - и проиграл. Расчистив Александру путь к престолу, взяв на себя самую тяжелую и опасную часть заговора (исключая непосредственно убийство Павла), Пален после 11 марта ясно осознал, что он вполне беспомощен перед юным императором, и принял свою высылку из Петербурга стоически и без всякого ропота, вполне осознавая свой проигрыш. Обнародовать имевшиеся у него компрометирующие Александра как наследника данные Пален не мог - последователя "фифигологии" перспектива лишиться головы прельстить не могла. Его удаление - лучший исход как для самого Палена, так и для Александра, не желавшего, понятно, начинать свое царствование с кровавой расправы над людьми, обеспечившими ему корону.
      Кстати, и в дальнейшей деятельности молодого императора легко можно найти стремление не доводить дело до ущемления как дворянских, так и английских интересов. В борьбе за власть Александр вполне продемонстрировал силу духа и неуступчивую твердость. Достаточно сказать, что в самый день заговора Александра по требованию Павла привели к повторной присяге на верность. Александр присягнул не моргнув глазом, прекрасно понимая, что следующего утра в жизни его отца уже не будет.
      Правомерно признать в Александре гения интриги. Он добился цели - императорской короны, оставаясь в глазах современников и участников событий если не в стороне от заговора ("все знали всё", как заметил мемуарист), то хотя бы над ним. Хорошо зная решительность и беспощадность Палена, вполне осознавая английские интересы в деле заговора, он противился на словах цареубийству, понимая, что других вариантов развития заговора не может быть, ибо они не удовлетворят никого: ни Палена, ни англичан, ни его самого. Когда же Мария Федоровна заявила о своих претензиях на власть, то была поставлена Александром на место со всей возможной решительностью и энергией. Других же соперников не нашлось...
      Вместе с Александром торжествовала Англия. 5 мая 1801 г. адмирал Нельсон писал: "Мы еще не знали о смерти Павла, мое намерение было пробиться к Ревелю, прежде чем пройдет лед у Кронштадта, дабы уничтожить 12 русских военных кораблей. Теперь я пойду туда в качестве друга"42. Курьер от Александра I прибыл в Лондон 1 апреля, но о воцарении Александра было в Лондоне уже хорошо известно. Весьма показательно сообщение Н. А. Саблукова: любовница Уитворта Жеребцова с точностью до дня предсказала убийство Павла I и после 11 марта немедленно выехала в Лондон43. Ф. Ф. Вигель был глубоко прав, подчеркнув: "Англия без угроз губит Павла"44. Александр I так и не решился на противостояние Англии в течение всего своего царствования.
      Дореволюционные историки, стоявшие на монархических позициях, осуждали заговор (исключение - Н. М. Карамзин) и уже в силу этого не желали признавать очевидную для современников роль Александра в событиях 11 марта45. Советские авторы, полагая, что "просвещенный абсолютизм" Екатерины II был частично возрожден Александром, и усматривая в нем едва ли не оптимальный путь развития для феодальной России, не придавали большого значения участию наследника в событиях 11 - 12 марта. В лучшем случае (как это делал Эйдельман) признавали сам факт участия наследника в заговоре, видя в нем жертву интриг Палена, Панина, Уитворта и др.46 Лишь Окунь в своей незаконченной статье сосредоточил внимание на роли Александра47.
      Современники свидетельствовали, что не было недостатка в офицерах, желавших принять участие в заговоре. Ланжерон заметил: "Офицеров очень легко было склонить к перемене царствования, но требовалось сделать очень щекотливый, очень затруднительный выбор из числа 300 молодых ветреников и кутил, буйных, легкомысленных и несдержанных"48. А. Б. Лобанов-Ростовский сделал дополнительные примечания к запискам А. Коцебу и попытался назвать фамилии наиболее видных участников заговора. Среди них: братья Зубовы, Беннигсен, командир Преображенского полка генерал-лейтенант П. А. Талызин, командир корпуса кавалергардов генерал-лейтенант Ф. П. Уваров, генерал-лейтенант И. И. Вильде, полковой адъютант Преображенского полка поручик А. В. Аргамаков, полковник князь В. М. Яшвиль, полковник Измайловского полка В. А. Мансуров, капитан Измайловского полка А. И. Талызин, командир Семеновского полка генерал-майор Л. И. Депрерадович, генерал-майор Н. М. Бороздин, полковник Измайловского полка Н. И. Бибиков и др.49 Общая численность заговорщиков достигала 60 человек (Саблуков полагал, что заговорщиков было 180 человек, а Ланжерон - даже 300), хотя о заговоре знало, конечно, большее число лиц50.
      Сановная аристократия, за редким исключением, не приняла участия в заговоре, как не принял в нем участия и рядовой состав гвардейских полков. Персональный состав заговорщиков, отсутствие каких-либо программных установок косвенно подтверждают вывод о личной заинтересованности каждого. Очевидно, Павел подозревал о готовящемся против него заговоре и участии в нем Александра. Княгиня Д. Х. Ливен свидетельствует, что Павел, увидев на столе у старшего сына книгу "Смерть Цезаря", нашел историю Петра, раскрыл на странице, описывающей смерть царевича Алексея, и велел Кутайсову отнести наследнику51. Дело не ограничилось намеками. 11 марта в 8 часов Александр и Константин были приведены к повторной присяге на верность. Павел и Палену говорил о заговоре, требовал принять надлежащие меры, но поддался лицемерным заверениям ближайшего вельможи.
      Мемуары современников - единственный источник о событиях ночи на 12 марта 1801 года. Однако лишь один из авторов, Беннигсен, был не просто свидетелем, а участником разыгравшейся трагедии. Удивительные разночтения и противоречия, встречающиеся в мемуарах, объяснимы многочисленными слухами и сплетнями, циркулировавшими в обществе. Многим авторам казалась лестной сама принадлежность к кругу посвященных, и они, нимало не смущаясь, давали свое толкование ходу событий, ссылаясь на свидетельства крупных участников заговора.
      В полночь заговорщики, в изрядном подпитии после ужина у П. А. Талызина, проникли в Михайловский замок, но до спальни Павла дошли лишь 10 - 12 человек. Воспоминания современников по-разному описывают императора в его последние минуты. Он деморализован, едва может говорить (по А. Ф. Ланжерону, А. Н. Вельяминову-Зернову, А. Чарторыскому, Э. фон Веделю), он сохраняет достоинство (по Саблукову) и даже встречает заговорщиков со шпагой в руке. Дальнейшие события той ночи мемуары рисуют также исключительно противоречиво. Большинство версий проанализировал Эйдельман52. Должно быть, никогда не удастся воспроизвести доподлинные события, отделив их от вымыслов. Вот один из множества вероятных вариантов.
      В спальню первоначально проникли несколько заговорщиков. По данным фон Веделя, это Платон Зубов, Беннигсен и еще четверо офицеров; остальные подошли позднее. Беннигсен заявил, обращаясь к императору: "Вы арестованы". Эту же фразу повторил Зубов. Павел Петрович сухо ответил: "Арестован? Что же я сделал?" - и больше не произнес ни слова. К. Г. Гейкинг сообщает, что Зубов начал читать манифест об отречении Павла, но голос его дрожал и срывался. Беннигсен потребовал подписать бумагу. Павел, "кипя от гнева", отказался. Саблуков свидетельствует, что спор императора с Платоном Зубовым продолжался не менее получаса, пока рассвирепевший силач Николай Зубов не ударил Павла табакеркой в висок. Впрочем, сам Саблуков признавал, что есть и другая версия: государь первым ударил Зубова, а тот лишь ответил. Камердинер Зубова "прыгнул ногами на живот" Павла. Император отчаянно сопротивлялся. Аргамаков даже ударил его рукоятью пистолета по голове, а когда Павел пытался подняться, новый удар нанес Яшвиль. Падая, император расшиб голову о камин. Его душили шарфом, топтали ногами, рубили саблями (остались глубокие раны на руке и голове). Разгоряченные вином заговорщики глумились над трупом, Николай Зубов даже вынужден был их остановить. В качестве орудия убийства фигурируют чаще всего шарф офицера Скарятина (Яшвиля, Аргамакова, самого Павла) или табакерка Зубова. Но кто нанес смертельный удар - неясно. Видимо, прав фон Ведель, утверждая, что "многие заговорщики, сзади толкая друг друга, навалились на эту отвратительную группу, и, таким образом, император был задушен и задавлен, а многие из стоявших сзади очевидцев не знали в точности, что происходит"53.
      Установка на убийство, как уже говорилось, имелась изначально. Пален, напутствуя заговорщиков, заявил: нельзя изжарить яичницу, не разбив яиц. Неясные свидетельства современников о том, что Павел должен был лишь подписать манифест о совместном правлении с Александром Павловичем, а в случае отказа подлежал заключению в Шлиссельбурге54, лишь подтверждают тщательность подготовки заговора. Пален и другие организаторы понимали, что одно дело заставить дворянина участвовать в низложении "сумасшедшего" императора и совсем другое - в цареубийстве. Манифест об отречении здесь был как нельзя кстати.
      12 марта, когда объявлено было о смерти Павла I, в Петербурге началось ликование, которое мемуаристы толкуют как всеобщее (одного шампанского продано на 100 тыс. рублей). В восторгах по поводу смерти императора лишь немногие современники адекватно оценивали ситуацию. Вот что писал Воронцов своему сыну Михаилу в апреле 1801 г., когда до Лондона докатились слухи о восторгах по поводу воцарения Александра: "Они счастливы, как никогда, вырвавшись из величайшего рабства, и воображают теперь, что они добились свободы и забывают об ужасном деспотизме, под которым они должны трепетать... Если теперешний государь добр, то эти люди уверены, что они теперь действительно свободны, и не помышляют о том, что тот же человек может измениться характером или же иметь преемником тирана. И теперешнее состояние страны не более, как временное прекращение тирании. Наши соотечественники подобны римским рабам во время сатурналий, после которых они снова впадали в прежнее рабство"55.
      Воронцов был прав в своем пророчестве. Царствование Александра породило декабризм. Событие 14 декабря 1825 г. - более масштабное и судьбоносное явление, чем заговор и цареубийство 11 марта 1801 г., знаменовавшее собой начало конца русской монархии. Тирания Александра была утонченнее деспотизма Павла, но от этого она не перестала быть таковой. Впрочем, прав был В. О. Ключевский, заметивший, что в обществе, утратившем чувство права, и такая случайность, как удачная личность монарха, могла сойти за правовую гарантию. Г. Р. Державин откликнулся на события марта 1801 г. торжественной одой на воцарение Александра Павловича:
      "Век новый! Царь молодой, прекрасный
      Пришел днесь к нам весны стезей.
      Мои предвестия велегласны
      Уже сбылись, сбылись судьбой.
      Умолк рев Норда сиповатый,
      Закрылся грозный страшный взгляд,
      Зефиры вспорхнули крылаты
      На воздух веют аромат".
      Эти строфы претендовали на то, чтобы передать общее впечатление от весны 1801 года. Думается, однако, что масштаб ликований по поводу смерти Павла Петровича сильно преувеличен современниками. Городские обыватели, солдаты петербургского гарнизона с безразличием отнеслись к воцарению Александра, по крайней мере в марте. Солдаты Преображенского полка отказались кричать "Ура!", когда им представили нового императора, а конногвардейцы - присягать, пока не увидят мертвое тело. Даже офицеры Конногвардейского полка с презрением отзывались о подобных восторгах, на этой почве возникло несколько дуэлей. Саблуков писал: "12 марта наглядно показало все легкомыслие и пустоту придворной и военной публики того времени"56. Лишь немногие из ближайшего окружения покойного императора да его личные слуги сохранили благодарную память о нем. Бывший кастелян Михайловского замка И. С. Брызгалов более 30 лет не снимал придворную ливрею, которую носил при Павле: малиновый мундир, шире и длиннее всякого сюртука, с золотыми позументами, бахромой и кистями57. Граф Н. П. Шереметев так и не смог расстаться с косой (ношение которой отменил Александр I), пока не навлек на себя неудовольствие нового государя58.
      12 марта был обнародован манифест, написанный Д. П. Трощинским. Император Александр Павлович обещал править "по уму и сердцу" августейшей бабки своей, Екатерины II. Тем самым царствование Павла I предавалось забвению, как бы вычеркивалось из российской истории. Манифест положил начало традиции, окружавшей своеобразным заговором молчания не только цареубийство и самую личность Павла Петровича, но и его недолгое царствование.
      Примечания
      1. Людовик XVIII в России. - Русский архив, 1877; ВЮРТЕМБЕРГСКИЙ Е. Юношеские воспоминания принца Е. Вюртсмбергского. - Там же, 1878; ЕГО ЖЕ. Достоверный рассказ о моих приключениях в 1801 г. В кн.: Время Павла и его смерть. М. 1903; ТУРГЕНЕВ А. М. Записки. - Русская старина, 1885, N 9 - 10; ДАШКОВА Е. Р. Записки. СПб. 1907; Из записок майора фон Веделя. В кн.: Цареубийство 11 марта 1801 г. СПб. 1908; ТУЧКОВ А. С. Записки. СПб. 1908; ВИГЕЛЬ Ф. Ф. Записки. Т. 1. М. 1926; ГРЕЧ Н. И. Записки о моей жизни. М.-Л. 1930.
      2. ГЛАГОЛИН Б. С. Образ императора Павла. СПб. 1914, с. 14.
      3. ШИМАН Т. К истории царствования Павла I. Берлин. 1906; ШУМИГОРСКИЙ Е. С. Император Павел I. СПб. 1907; БРИКНЕР А. Г. Смерть Павла I. СПб. 1907; НАЗАРЕВСКИЙ В. В. Царствование императора Павла I и походы Суворова в Италию и Швейцарию. М. 1910; МОРАН П. Павел I до восшествия на престол. М. 1912; КОРНИЛОВ А. А. Курс истории России XIX в. М. 1912; ЛЮБАВСКИЙ М. К. Царствование императора Павла I. В кн.: Три века. Т. 5. М. 1913; УСПЕНСКИЙ Д. И. Россия в царствование Павла I. Там же; ВАЛИШЕВСКИЙ К. Ф. Сын Великой Екатерины. СПб. 1914; ПЛАТОНОВ С. Ф. Лекции по русской истории. СПб. 1915.
      4. См., например: ЛЮТШ А. Русский абсолютизм XVIII в. М. 1910.
      5. БАРСКОВ Я. Л. Россия в 1801 г. М. 1903, с. 30.
      6. ПОРШНЕВ Б. Ф. Социальная психология и история. М. 1979, с. 117.
      7. БОКОВА В. М. Переворот 11 марта 1801 г. и русское общество. - Вестник МГУ. Сер. История, 1987, N 4, с. 44.
      8. ОКУНЬ СБ. Борьба за власть после дворцового переворота 1801 г. В кн.: Вопросы истории России XIX - начала XX в. Л. 1983, с. 3; МАРГОЛИС Ю. Д. Окунь Семен Бенцианович. СПб. 1993, с. 22 - 23.
      9. ВОЗНЕСЕНСКИЙ СВ. Разложение крепостного хозяйства и классовая борьба в России в 1800 - 1860 гг. М. 1932, с. 78.
      10. КОЦЕБУ А. История заговора, который 11 марта 1801 г. лишил императора Павла престола и жизни, с изложением разных других относящихся к тому происшествий и анекдотов. СПб. Б.г, с. 42.
      11. ШУМИГОРСКИЙ Е. С. 1800 год. - Русская старина, 1913, т. 153, с. 47 - 49.
      12. Донесения Уитворта, хранящиеся в Лондонском государственном архиве, опубликованы В. Александренко (Император Павел I и англичане (извлечения из донесений Уитворта). - Русская старина, 1898, т. 96).
      13. Павел в письме к Воронцову от 13 апреля 1800 г. указывал: "Находя по малому числу настоящих дел, что присутствие ваше в Англии не совсем может быть нужно, позволяю вам употребить сие время на исправление здоровья вашего, для чего и отправляйтесь вы к водам на континент" (Император Павел I графу СР. Воронцову (копии писем). - Русский архив, 1912, кн. 3, стб. 401).
      14. Император Павел I и англичане, с. 100 - 101.
      15. О том, как ненавистна была Англии эта поддержка, оказанная США в войне за независимость, позволяет судить реляция из Лондона Воронцова Екатерине II, относящаяся к 1790 г.: "Еще и по сие время никто здесь не говорит о сих правилах вооруженного нейтралитета без совершенной злобы и невероятного негодования. Министерства, оппозиция, все морские офицеры - одним словом, вся земля попрекает за это Россию" (Русские дипломатические агенты в Лондоне в XVIII в. Материалы. Т. 2. Варшава. 1897, с. 247).
      16. Записка гр. Ф. В. Ростопчина о политических отношениях России в последние месяцы павловского царствования (Русский архив, 1878, N 1, с. 104 - 105).
      17. Император Павел I и англичане, с. 104.
      18. Русский архив, 1875, кн. 1, с. 10; Духовность русской культуры. Омск. 1994, с. 279 - 282; Россия и Восток: история и культура. Омск. 1997, с. 52 - 56.
      19. Император Павел I и англичане, с. 106.
      20. Письма гр. Ф. В. Ростопчина к гр. СР. Воронцову. - Русский архив, 1876, кн. 3, стб. 424.
      21. ШУМИГОРСКИЙ Е. С. 1800 год, с. 51.
      22. Архив князей Воронцовых. Т. 9, с. 109.
      23. ЛЕОНТЬЕВ М. Мои воспоминания, или События в моей жизни. - Русский архив, 1913, N 9. Стб. 319.
      24. ТУРГЕНЕВ А. М. Записки. - Русская старина, 1885, N 10, с. 320.
      25. См.: Цареубийство 11 марта 1801 г.; Время Павла и его смерть; Цареубийство, или история смерти Павла Первого. М. 1910; Убийство императора Павла I. Ростов-на-Дону. 1914.
      26. См. подробнее: ОКУНЬ СБ. Дворцовый переворот 1801 г. в дореволюционной литературе. - Вопросы истории, 1973, N 11.
      27. САФОНОВ М. М. Проблемы реформ в правительственной политике России на рубеже XVIII-XIX вв. Л. 1988, с. 37 - 38.
      28. ПОКРОВСКИЙ М. Н. Павел Петрович. В кн.: История России в XIX в. М. 1908.
      29. ОКУНЬ СБ. История СССР. Ч. 1. Л. 1974, с. 122.
      30. ГЕРЦЕН А. И. Полн. собр. соч. и писем. Т. 20. М. 1923, с. 215.
      31. МЕРЕЖКОВСКИЙ Д. С. Собр. соч. Т. 3. М. 1990.
      32. ШУМИГОРСКИЙ Е. С. 1800 год, с. 270.
      33. БЕРТИ Дж. Россия и иностранные государства в период Рисорджименто. М. 1959, с. 244.
      34. Цит. по: ДАЛИН В. М. Алексгшдр I, Лагарп и французская революция. В кн.: Французский ежегодник. 1984, с. 144.
      35. ШУМИГОРСКИЙ Е. С 1800 год, с. 226.
      36. Российский государственный исторический архив, ф. 1117, оп. 1, д. 57, л. 92.
      37. ЭЙДЕЛЬМАН Н. Я. Грань веков. М. 1996, с. 206 - 207.
      38. Из записок графа Ланжерона В кн.: Цареубийство 11 марта 1801 года, с. 135 - 136.
      39. ШУМИГОРСКИЙ Е. С. 1800 год, с. 229.
      40. См. подробнее: ШУМИГОРСКИЙ Е. С. Императрица Мария Федоровна. Т. 1. СПб. 1892.
      41. Письмо императрицы Марии Федоровны к СИ. Плещееву. - Русский архив, 1869, стб. 1952 - 1953.
      42. Император Павел I и англичане, с. 105.
      43. Записки генерала Н. А. Саблукова о временах императора Павла I и о кончине этого государя. Лейпциг. 1902, с. 119.
      44. ВИГЕЛЬ Ф. Ф. Записки. Т. 1. М. 1926, с. 123.
      45. См. подробнее: Проблемы методики исторических наук. Омск. 1992, с. 61 - 89.
      46. ЭЙДЕЛЬМАН Н. Я. Ук. соч., с. 327 - 340.
      47. ОКУНЬ СБ. Борьба за власть после дворцового переворота.
      48. Из записок графа Ланжерона, с. 133.
      49. Цареубийство 11 марта 1801 г., с. 370 - 372.
      50. Там же, с. XXV.
      51. Цареубийство 11 марта 1801 г., с. 225.
      52. ЭЙДЕЛЬМАН Н. Я. Ук. соч., с. 305 - 326.
      53. Цареубийство 11 марта 1801 г, с. 169.
      54. Там же, с. 166.
      55. Архив князей Воронцовых. Кн. 17. М. 1880, с. 6.
      56. Записки генерала Н. А. Саблукова, с. 165.
      57. ВИГЕЛЬ Ф. Ф. Ук. соч. Т. 1, с. 122.
      58. ШЕРЕМЕТЕВ С. Из преданий о графе Н. П. Шереметеве. - Русский архив, 1896, стб. 508.
    • Таньшина Н. П. Дарья Христофоровна Ливен
      Автор: Saygo
      Таньшина Н. П. Дарья Христофоровна Ливен // Вопросы истории. 2007. - № 11. - C. 35-51.
      В истории российской дипломатии есть одно яркое имя, гораздо менее знакомое широкой общественности в нашей стране, но весьма известное на Западе, а также среди специалистов-международников. Эта женщина - Дарья, или Доротея Христофоровна Ливен (урожденная Бенкендорф), супруга Христофора Андреевича Ливена, посла Российской империи в Пруссии, затем, на протяжении двадцати двух лет, в Великобритании, родная сестра знаменитого шефа Третьего отделения Александра Бенкендорфа. В нее влюблялись ведущие европейские политики и дипломаты, августейшие особы, такие, как король Англии Георг IV, австрийский канцлер К. Меттерних; она была в дружеских отношениях и постоянной переписке с ведущими английскими политиками - лордом Ч. Греем и лордом Дж. Г. Абердином; на протяжении последних двадцати лет своей жизни - являлась спутницей ведущего французского политика, министра иностранных дел Ф. Гизо.
      Западных исследователей личность Д. Ливен привлекала с конца XIX в., когда стало доступно обширнейшее документальное наследие княгини. Незадолго до смерти она передала все свои бумаги одному из исполнителей ее завещания герцогу де Ноайю, который впоследствии передал всю коллекцию документов сыну княгини Павлу Ливену, являвшемуся, согласно завещанию, основным наследником. Затем этот архив достался старшему сыну Ливен Александру, который скончался в 1886 г., определив в завещании, что бумаги должны быть сохранены в запечатанном виде в течение пятидесяти лет и не публиковаться ранее. Павел и Александр умерли холостяками, внуков у Ливен не было. Бумаги долгое время хранились в Митау (Курляндия). Во время революции 1917 г. считались утраченными, однако, в 1932 г. были обнаружены в Государственной библиотеке Берлина, где хранились после вывоза их кайзеровскими войсками из оккупированной ими Курляндии. Наследники княгини Ливен вывезли их из Берлина, переправили в Брюссель, а затем продали в Британский музей. Туда же были переданы наследниками в дар имеющиеся у них письма1.
      Одной из первых книг, посвященных деятельности Ливен, явилась работа французского исследователя Э. Доде "Жизнь посланницы прошлого века. Княгиня Ливен"2. Это исследование охватывает весь период жизни и деятельности княгини Ливен и до сих пор не потеряло своей научной значимости. В целом, среди историков не сложилось единого мнения относительно деятельности и роли Ливен в дипломатии. "Английский период" ее жизни, связанный с пребыванием в Лондоне в 1812 - 1834 гг., оценивается в целом весьма позитивно как пик ее карьеры и влияния. По мнению известного английского исследователя Х. Темперли, "она была признанным лидером в английском обществе в течение почти двадцати лет, и никогда еще иностранка не получала сведения об английском обществе из первых рук и не обладала бы большим влиянием в нем"3. Работа Темперли до сих пор остается одним из авторитетных исследований, посвященных деятельности Ливен. В 1920-е годы автор имел возможность работать в советских архивах и впервые ввел в научный оборот большой массив документов, озаглавленных "Дневник" княгини Ливен, охватывающий период с 1825 по 1830 годы. Французский исследователь Ж. Ганото, опубликовавший переписку К. Меттерниха с Д. Ливен, отмечал ее неизменную преданность российским интересам, называя ее очень русской женщиной, в высшей степени привязанной к своей стране4.
      Что касается следующего этапа ее жизни, который можно назвать "французским" (1836 - 1857 гг.), то он в отечественной и зарубежной исторической науке освещен гораздо меньше. Оценка деятельности Ливен в Париже также весьма противоречива. Так, крупный французский исследователь М. Кадо в работе "Россия в интеллектуальной жизни Франции 1839 - 1856 гг." пришел к заключению, что Ливен не сыграла большой роли в русско-французских отношениях тех лет, и ее вряд ли следует рассматривать как влиятельную политическую фигуру. Кроме того, учитывая активные контакты Ливен с англичанами, Кадо полагал, что неизвестно, в чьих интересах - английских или российских, действовала княгиня5.
      С таким мнением вряд ли можно согласиться. Покинув в 1835 г. Россию после смерти двух младших сыновей и решив обосноваться в Париже, Ливен оказалась в немилости у российского императора, опасавшегося ее активной политической деятельности в столице Франции. Однако, несмотря на нерасположение Николая I, княгиня продолжала служить российским интересам. Не облеченная официальным статусом, не обладая официальными полномочиями, она смогла сохранить свое политическое влияние, а ее салон стал одним из самых влиятельных, куда стремились попасть ведущие французские политики и европейские дипломаты. Как отмечал английский дипломат Ч. Гревилл, "ее присутствие в Париже...должно быть очень полезным ее двору, поскольку такая женщина всегда умеет найти интересную и полезную информацию"6.


      В настоящее время личность Ливен стала привлекать внимание отечественных историков. Очень высокую оценку ее деятельность получила в статье О. Ф. Сакуна, отмечавшего, что внешнеполитическая активность княгини была общепризнанна и исключительна даже для супруги посла. По мнению автора, Ливен "была знаменита как динамичная и влиятельная жена посла ("амбассадриса") еще более и прежде всего как автор бесчисленных интересных писем видным деятелям своей эпохи и энтузиаст политики, от внимания которой ускользало лишь очень немногое из фактов и слухов в дипломатической, политической и светской жизни. Отметим также научно-популярный очерк А. Даниловой в ее книге, посвященной воспитанницам Смольного института7. Однако, обе эти работы охватывают прежде всего годы пребывания Ливен в Лондоне.
      Документальное наследие Ливен обширно и разнообразно. Оно включает огромное количество писем, политические заметки, дневниковые записи, рассредоточено и хранится в различных государственных и частных архивах в России и за рубежом. Несмотря на то, что издания переписки Ливен регулярно предпринимались в 1890 - 1968 гг., многие важные документы до сих пор не были опубликованы. К числу таких материалов относятся документы из Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ). Это прежде всего переписка Ливен с супругой Николая I императрицей Александрой Федоровной за 1832 - 1856 годы. Эти документы, которые впервые вводятся в научный оборот, позволяют существенно расширить представление о деятельности Ливен, а также скорректировать устоявшиеся в исторической науке стереотипы относительно ее роли в переговорах, предшествовавших Крымской войне.
      Еще одну важную группу неопубликованных источников составила переписка Д. Ливен с А. Бенкендорфом за 1841 - 1844 гг. и с племянником К. К. Бенкендорфом, хранящаяся в ГАРФе и также впервые вводимая в научный оборот. Эти документы подтверждают, что связь Ливен с Россией никогда не прерывалась, и что, даже будучи в немилости, она продолжала искренне служить российским интересам. Кроме того нами использованы записки, воспоминания, публицистические работы Ливен, частично опубликованные Х. Темперли8.
      Опубликованные источники представляют собой обширнейшую переписку княгини с ведущими европейскими политиками и дипломатами. Это переписка с "кучером Европы" канцлером К. Меттернихом, ведущими английскими политиками лордом Ч. Греем и лордом Дж. Г. Абердином, обширнейшая переписка (более пяти тысяч писем) с Ф. Гизо, переписка с супругой лорда Пальмерстона, с братом А. Бенкендорфом во время ее пребывания в Лондоне9. Кроме того, важнейший материал, касающийся оценки Ливен современниками, содержится в мемуарной литературе, работах публицистического характера. Особый интерес представляют воспоминания герцогини Доротеи де Дино, племянницы Ш. М. Талейрана, а также воспоминания мадам де Буань, содержавшей в годы Реставрации и Июльской монархии влиятельный литературно-политический салон в Париже, и публицистические работы Ф. Гизо, написанные после смерти княгини10.
      Среди современников Ливен оценка ее личности и деятельности была неоднозначна. Соотечественники ее, мягко говоря, недолюбливали, считая иностранкой и порой характеризуя весьма односторонне как шпионку, сбежавшую из страны, ставшей ей родиной, и "отблагодарившую" Россию в ходе переговоров, предшествовавших Крымской войне. Так, если почитать заметки княгини Шаховской-Глебовой-Стрешневой, то вырисовывается чуть ли не карикатурное изображение княгини, некрасивой как внешне, так и внутренне. По словам Шаховской, Ливен обладала "умом посредственным", была "некрасивой", однако "привлекала к себе внимание бесчисленных французских литераторов больше, чем может быть заслуживала". Также отрицательно она оценивает и государственную деятельность Ливен. По ее мнению, "несмотря на все очарование и изворотливость княгини Ливен, на ее знание придворных интриг, несмотря даже на влияние такого любимца, каким был Александр Бенкендорф, государь не изменял своего мнения о ней"11.
      Иностранцы, как правило, были иного мнения о политической деятельности княгини Ливен. "Мужчины и женщины, тори и виги, важные персоны и светские денди, все стремились заполучить ее для украшения и престижа своих салонов, все высоко ценили честь быть принятыми ею", - писал о ее лондонском салоне Ф. Гизо. "Отличаясь мужским умом и женской чувствительностью, она держала под своей властью монархов и государственных людей и благодаря этому имела политическое влияние, редко доступное женщинам", - отмечала влиятельная английская газета. "Эта женщина необычайно умна, необычайно остроумна, умеет быть очаровательной, когда этого хочет... Ничто не сравнится с изяществом и легкостью ее разговора, усыпанного блестками самого тонкого остроумия, а ее письма - это шедевры", - писал о ней Ч. Гревилл12.
      Не все иностранцы, однако, были восторженного мнения о ней. "Женщина с длинным неприятным лицом, заурядная, скучная, недалекая, не знающая иных тем для разговора, кроме пошлых политических сплетен....", - писал о ней Ф. Р. де Шатобриан. В определенной степени такое отношение было связано с тем, что во второй половине 1830-х годов салон княгини Ливен, отрытый ею в Париже, составлял достойную конкуренцию салону госпожи Ж. Рекамье, горячим поклонником которой был Шатобриан. Кроме того можно предположить, что еще одной причиной неприязни являлось то, что Ливен в своей обширной переписке обходила молчанием Шатобриана, для которого это было равнозначно смерти, и именно этого молчания он не мог ей простить. "Я вполне уверен, что эта дама готова причинить нашей стране всевозможное зло, в признательность за доброту и любезность, с какою здесь относились к ней во время ее многолетнего пребывания в Англии", - отзывался о ней "железный герцог" А. Веллингтон, которого Ливен до определенного времени считала своим другом. "Болтуньей, лгуньей и дурой" назвал ее известный французский политик А. Тьер, когда она предпочла ему Гизо. Эти негативные оценки вполне объяснимы. Прежде всего, слишком заметной фигурой была эта незаурядная женщина. Кроме того, не менее важным является и то, что сеть ее контактов была максимально подчинена тем интересам, которым она решилась служить. Ее интересовали, прежде всего, политические пристрастия того или иного человека, и польза, которую он мог оказать ей и стране, чьи интересы она представляла. Талейран, отмечая в своих воспоминаниях, что она была достаточно переменчива в своих политических симпатиях, писал: "...она почти всегда была в лучших отношениях с министром, который находился у власти, чем с тем, который сошел с Олимпа"13.
      Внешне Ливен не была общепризнанной, "классической" красавицей. По отзывам современников, она была высокого роста, очень худощавая, но искусно сшитые платья в некоторой степени скрывали ее худобу, которую А. де Буань называла "безнадежной"14, хотя по современным стандартам, мы могли бы сказать, что Ливен обладала модельной внешностью. Э. Доде считает, что О. де Бальзак взял ее за модель, создавая образы некоторых своих героинь. В его романах, как и в жизни, женщины эпохи Реставрации имели маленькую голову на длинной шее, прямой и длинный нос, большой рот, изящный подбородок, выразительные глаза, красивые шелковистые волосы. Союз Ливен и Гизо, по мнению Доде, лег в основу новеллы Бальзака "Тайны княгини Кадинан".
      Не обладая поразительной красотой, Ливен была настоящей светской дамой. В обществе она была в высшей степени привлекательна, говорила сжато и кратко, но вместе с тем ясно, увлекательно, пикантно, подчас шутливо, но всегда кстати. Она была очень музыкальна, знала наизусть целые оперы и превосходно исполняла их на пианино, танцевала и ввела в Лондоне моду на вальсы; одевалась изысканно и в соответствии с возрастом. Как в свое время подметил Темперли, "она вводила моду на все... и была крайне талантлива не только в музыке или в разговоре, но и в том маленьком искусстве, которое оживляло и делало запоминающимися ее визиты в графства"15.
      Дарья или Доротея Бенкендорф родилась 17 декабря 1785 г. в Риге, в семье генерала от инфантерии военного губернатора Риги Христофора Ивановича Бенкендорфа и баронессы Анны-Юлианы Шеллинг фон Канштадт, которая прибыла в Россию в 1776 г. в качестве фрейлины будущей императрицы Марии Федоровны, супруги императора Павла I. В 1797 г. госпожа Бенкендорф скончалась, и императрица взяла на себя заботу о ее двух дочерях, старшей Марии и младшей Дарье, которые были помещены в Смольный институт, находившийся под опекой императрицы, где получили лучшее по тем временам образование. По окончании обучения Мария Федоровна позаботилась об устройстве личной жизни сестер; император Павел I покровительствовал сыновьям баронессы Шеллинг, Александру и Константину. В 1799 г. Дарья была пожалована во фрейлины, а уже в следующем году выдана замуж за любимца Павла I, военного министра генерал-лейтенанта 26-летнего Христофора Андреевича Ливена, который своей быстрой карьерой во многом был обязан матери Шарлотте Карловне, являвшейся воспитательницей внуков Екатерины II. Именно ей в 1799 г. было пожаловано графское достоинство, вследствие чего 22 февраля 1799 г. Х. Ливен стал графом. В 1826 г., также благодаря матери, он стал князем: по случаю коронации Николая I Шарлотта Карловна Ливен была возведена в княжеское достоинство с титулом светлости.
      В конце 1810 г. Христофор Андреевич был назначен чрезвычайным посланником и полномочным министром в Берлин, где супруги Ливены пробыли до лета 1811 года. 5 сентября 1812 г. граф Ливен занял важный пост посла Российской империи в Великобритании.
      Оказавшись в Лондоне, первое время Ливен увлеченно познавала новую для нее реальность и пыталась закрепить свой персональный успех в светском обществе, быстро став общепризнанной "светской львицей" и законодательницей мод. Она была частой гостьей короля Георга IV в Брайтоне, регулярно наведывалась с визитами в различные районы страны, куда с окончанием парламентской сессии и светского сезона разъезжались ее высокопоставленные знакомые. Это было немаловажно, поскольку посол был в большей мере привязан к столице как к центру власти, и без особой нужды никуда оттуда не выезжал.
      Как правило, новое направление в интеллектуальной деятельности молодой женщины, пробуждение в ней устойчивого интереса к политике приписывают ее связи с Меттернихом, начало которой относится к 1818 году. Между тем, существуют свидетельства, подтверждающие ее внимание к политическим проблемам еще до конгресса в Аахене. Об ее увлечении политикой уже в первые годы пребывания в Лондоне свидетельствуют ее собственные записки о визите Александра I в английскую столицу летом 1814 года. Этот документ говорит о ее наблюдательности, остроумии, умении точно подмечать важные детали и подтверждает ее изначально важную роль при английском дворе. За несколько месяцев до приезда Александра I в столицу Англии прибыла его сестра, великая княгиня Екатерина Павловна, особа весьма властная и независимая, оказавшаяся в конфликте с принцем-регентом Георгом и Х. А. Ливеном, пытавшимся этот конфликт сгладить. В этих условиях Ливен, по ее собственному признанию, стала "единственной связью между великой княгиней и посольством", и, таким образом, попыталась избежать огласки конфликта. И именно тогда, по ее словам, "она начала свои дипломатические занятия"16.
      Есть и другие свидетельства. Так, П. де Барант, будущий посол Франции в России, отмечал в своих воспоминаниях, что принц-регент Георг использовал Ливен как канал связи с К. О. Поццо ди Борго, в то время послом Российской империи во Франции. Минуя Христофора Андреевича, именно ей он поручил проинформировать российского дипломата о своих политических планах привлечь Александра на сторону Англии.
      Очень скоро Ливен стала разбираться в дипломатических делах лучше своего мужа-посла. Она обсуждала с ним то, что ей удалось услышать, понять, или то, о чем она могла догадываться; она держала Христофора Андреевича в курсе всех новостей и сплетен, будораживших общество. Граф Ливен в своих сношениях с российским двором использовал ценные наблюдения и замечания, сделанные его женой. По свидетельству Гизо, однажды граф поручил жене написать вместо себя донесение, и постепенно это вошло в норму: депеши посла становились день ото дня более подробными, точными, были насыщены описанием различных фактов и блестящими личностными размышлениями. Донесения из Лондона, составленные Ливен, обратили на себя внимание К. В. Нессельроде - они заметно отличались от прежних, весьма кратких реляций Христофора Андреевича. Вскоре стало известно, кто их настоящий автор. Этим обстоятельством не замедлил воспользоваться российский министр - он вступил с Ливен в частную переписку и даже шутил, что в Лондоне у него было сразу два посла.
      В обязанности графини Ливен входило также ежедневно писать вдовствующей императрице Марии Федоровне и сообщать ей все новости и сплетни, ходившие при английском дворе. Вероятно, что многие из ее метких и, может быть, не особенно лестных отзывов об англичанах повторялись в Петербурге и возвращались в Лондон в приукрашенном и искаженном виде, что создавало ей репутацию интриганки. С 1832 г. Ливен состояла также в переписке с императрицей Александрой Федоровной, супругой Николая I. Эта переписка продолжалась до 1856 г., с перерывом в 1836 - 1842 годы.
      В 1818 г. княгиня Ливен по личному приглашению Александра I вместе с мужем и детьми отправилась в Аахен, где присутствовала на конгрессе Священного союза, посвященном внутриполитической ситуации во Франции и выводу иностранных войск с ее территории. Именно с этого конгресса начался страстный роман и многолетняя переписка Ливен с Клеменсом Меттернихом. Роман с корифеем европейской дипломатии стал одним из ключевых событий в ее судьбе как с политической, так и с сугубо женской точек зрения. По справедливому наблюдению П. Ю. Рахшмира, он помог раскрыться ее женским качествам и политическим талантам, придал ей уверенности в себе17. Ливен в это время было тридцать три года и у нее было трое сыновей: Александр (1805 г.), Павел (1806 г.) и Константин (1807 г.). К. Меттерниху было сорок пять лет; он был отцом семерых детей.
      Они встретились 22 октября 1818 г. в салоне М. Д. Нессельроде, хотя это не была их первая встреча: они познакомились еще в июне 1814 г., когда Меттерних приезжал в Лондон. Они находились рядом друг с другом в Оксфорде, и на церемонии присвоения почетных докторских степеней их разделяли всего несколько кресел. Но тогда они не произвели друг на друга впечатления. Для Ливен Меттерних был человеком холодным, неприятным и даже устрашающим. Меттерних нашел ее только "высокой, худой и любопытной женщиной". В первые дни после прибытия Ливен в Аахен эти взаимные впечатления не изменились. В одном из писем жене Меттерних приравнивал ее ко всем остальным дамам, которых он встретил на конгрессе. К. В. Нессельроде даже рискнул спросить у своего прославленного коллеги о причине его холодности к княгине и попытался улучшить отношения между ними. Со стороны российского министра это было продиктовано не только заботой о старом приятеле, который все еще не мог найти замену своей возлюбленной В. Саган, внучке Бирона. Карл Васильевич высоко ценил ум и шарм посланницы и надеялся, что ее связь с Меттернихом может дать определенные политические выгоды. Вместе с женой Марией Дмитриевной он приложил немало усилий, чтобы форсировать события. Через несколько дней после их первой встречи, 25 октября, последовала развлекательная двухдневная поездка участников конгресса в курортное местечко Спа. На обратном пути Ливен пригласила Меттерниха пересесть в ее карету, они разговорились, непринужденно беседовали всю дорогу. Меттерних блеснул мастерством рассказчика, развивая свою коронную тему императора Наполеона, с которым ему довелось немало времени общаться. Они вместе позавтракали в захудалом придорожном кафе Анри-Шапель. Возвращение в Аахен знаменовало начало нового этапа в их отношениях: "Я имел удовольствие тебя видеть, - писал Меттерних 28 ноября. Это я предложил тебе поменяться каретами, чтобы не покидать тебя. Я начал находить, что те, кто считал тебя любезной женщиной, были правы: обратная дорога показалась мне более короткой, чем накануне"18.
      Так начался этот "роман по переписке". Меттерних, весьма славившийся своими амурными приключениями, и уже имевший "русские романы" с В. Саган и Е. П. Багратион, женой прославленного русского генерала, также был охвачен пылкими чувствами. Его письма Ливен, которые он писал ночами, в первые годы почти каждый день, а то и несколько раз в день, с иной стороны раскрывают личность этого политика. Стремясь быть ближе к Ливен, Меттерних даже прилагал усилия, чтобы графа Ливена назначили послом в Вену. Перечисляя все достоинства своей страны, он писал Ливен из Вены 16 декабря 1818 г.: "Боже мой, если бы была возможность назначить его сюда! Это средство - единственное, которое может меня спасти. Я бы тебя обрел, я бы мог проводить с тобой дни, может быть, недели". По его словам, представитель России в Вене, Г. А. Головкин, "не останется надолго" на своем посту, поскольку "император его не любит". "Почему бы не приехать вам?" - спрашивал он. Через несколько месяцев, находясь в Италии, во Флоренции, где в это же время был как раз Головкин с супругой, Меттерних писал в иронично-сентиментальном духе: "Почему ты не стала г-жой Головкиной? Я об этом думаю безо всякой ревности. Я убежден, что твоя любовь ничего не потеряла бы, а мое счастье так бы возросло! Правда, ты бы не видела своих друзей и лондонских подруг, но ты находилась бы в руках лучшего из всех, кого ты знала, кого ты знаешь, и кого ты когда-либо узнаешь"19.
      Переписка велась с большими мерами предосторожности. Меттерних пользовался каждым удобным случаем для передачи писем лично графине. В Лондоне его посредником был секретарь австрийского посольства Нойман. Все письма в этой переписке были нумерованными. Через Ноймана отдавала свои письма и Ливен. Он отправлял их, последовательно запечатывая в четыре конверта, адресуя каждый конверт разным, тоже доверенным лицам. Последний, на котором не было подписи, предназначался Меттерниху, прикрытому псевдонимом "Флорет". Но даже такие меры предосторожности оказались недостаточными. Князь оказался жертвой собственного излюбленного метода. Его переписка с графиней подверглась интерцепции во Франции. Французские полицейские могли удовлетворять свое любопытство, прослеживая по вскрываемым письмам развитие отношений между Клеменсом и Дарьей. Одно из ее перехваченных писем стало известно королю Людовику XVIII.
      Некоторые русские публицисты полагали, что эта корреспонденция велась якобы с санкции высших инстанций, через "канал переписки... контролируемый не только Нессельроде, но и самим царем". Ливен сообщала, что император Александр, по крайней мере, знал об этой переписке. Она писала: "Император знал, что я состояла в переписке с ним (Меттернихом. - Н. Т.) и мог предположить, что мне кое-что известно о его сокровенных взглядах, следовательно, ему было любопытно поговорить со мной по этому поводу". Ганото полагал, что переписка велась по австрийским дипломатическим каналам20.
      Эта "романтическая" связь продолжалась несколько лет, несмотря на редкие встречи и долгие разлуки. В октябре 1819 г. у графини родился сын Георгий (названный в честь короля Георга IV, который стал его крестным отцом), и злые языки посчитали его "ребенком конгресса", что было несправедливым, так как после встречи в Аахене они не виделись почти год. Вместе они провели в целом примерно полмесяца, встречаясь в Брюсселе (1818 г.), Ганновере (1821 г.) и Вероне (1822 г.). Инициатива всегда исходила от Ливен. Ради встречи с Клеменсом она была готова использовать любую возможность, но канцлер предпочитал письма.
      Писем Меттерниха сохранилось больше, чем посланий к нему княгиней. Но и из того, что дошло до нас, видно, какая нешуточная страсть овладела Ливен. В феврале 1819 г. англичанин Древил, встречавший графиню в Лондоне, записал в своем дневнике, что она глубоко разочарована, и что ее снедает тоска. В это время, месяц спустя после возвращения из Аахена, она действительно очень скучала и не могла примириться с мыслью о разлуке с Меттернихом. Она писала ему из замка Мадлетон, где гостила у леди Джерси: "...Ничто не приносит мне такую пользу, как путешествие. Я чувствую себя сегодня вечером прекрасно, потому что я проехала семьдесят миль. Если бы я проезжала по столько же каждый день, то я была бы скоро подле тебя. Но, друг мой, несмотря на все мое старание, я должна остаться тут. Скажи мне, что будет с нами далее? Можешь ли ты примириться с мыслью о дальнейшей разлуке? Скажи мне, Клементий, что будет с нами?"21. В то же время, следует помнить, что уже в это время настоящей страстью Ливен становится политика; ее письма - это ценнейший источник информации.
      В этом отношении Ливен оказалась уникальной находкой для Меттерниха. Российская посланница, которая сумела стать "своей" в самых недоступных сферах лондонского высшего света, была для австрийского канцлера неоценимым "агентом влияния", особенно если учесть, какая роль в дипломатии Меттерниха отводилась отношениям с Англией и Россией. В целом их роман в письмах длился до 1827 г., года второй женитьбы Меттерниха, после чего они расстались.
      Отношения между ними разладились уже к середине 1820-х годов. Для Ливен, помимо личного разочарования в Меттернихе, существенным фактором были и мотивы политического характера. Дело в том, что в эти годы происходит переориентация внешнеполитического курса России: отношения между Россией и Австрией ухудшились; царя стало тяготить пребывание в "школе Меттерниха", он не мог не ощущать разлада между своей политикой и настроениями в русском обществе. Как отмечала Ливен в "Политических воспоминаниях", Александра и Меттерниха сближали только общие опасности сначала в лице Наполеона Бонапарта, а затем революционного движения в Европе. По ее словам, император Александр "никогда не был расположен к князю Меттерниху, точнее сказать, он его презирал. Их сблизила общая опасность с общей целью - освобождения (имеет в виду императора Наполеона. - Н. Т.). Как только этот момент прошел, император перешел к сдержанности, даже осторожности по отношению к князю Меттерниху. Он притворялся, что забыл о своем отвращении; ловкость князя Меттерниха сделала остальное"22.
      20 октября 1827 г. объединенный флот России, Англии и Франции уничтожил турецко-египетскую эскадру в битве при Наварино. Так случилось, что Меттерних узнал об этой победе 23 октября, в день его бракосочетания с Антуанеттой Лейкам, которая незадолго до этого была возведена Францем I в графское достоинство. Разгневанная Ливен потребовала, чтобы бывший возлюбленный вернул ее 279 писем. В роли посредника выступил герцог Веллингтон. На его глазах в течение двух часов княгиня тщательно пересчитывала возвращенные письма. Меттерних доверил получить свои письма герцогу; его писем было примерно на сотню меньше. Своего "дорогого друга" Дарья назвала "величайшим в мире мошенником"23. Встретиться им суждено было только через двадцать с лишним лет, в изгнании, в Лондоне.
      Итак, Ливен неофициально становится одной из центральных закулисных фигур в европейской дипломатии. Именно ей неоднократно поручались важнейшие дипломатические миссии. В 1825 г. Ливен была вызвана в Санкт-Петербург для выполнения особо важного задания Александра I: она должна была содействовать русско-английскому сближению. Сам факт, что именно Ливен, а не ее мужа вызвали в Петербург, показателен. Нессельроде хорошо знал о ее истинной роли в российском посольстве, ценил ее ум, политические способности, ее связи и контакты в Англии.
      Миссия Ливен была успешной; она произвела очень сильное впечатление на царя, который после первого разговора с ней заметил ее брату Александру Бенкендорфу: "Ваша сестра покинула нас молодой женщиной; сегодня я нашел ее государственным деятелем". В то же время, этот визит показателен и в другом плане: несмотря на то, что Ливен всегда была неизменно преданна интересам России, служить отечеству она могла только за его пределами. По складу ума она стала совершенно западным человеком; она отнюдь не страдала чисто русской болезнью придворного раболепия, и, несмотря на радость оказаться на родине, весьма тяготилась "этим невыносимым придворным этикетом". Она писала: "Я видела это зрелище прежде, но я не думала о нем; сегодня же оно меня поразило... Эти занятия пустыми делами; эта важность, которая придается мелочам; эта манера каждого русского спешить, чтобы потом долго ждать; это абсолютное самоуничижение и подобострастность к персоне суверена. Все это разительно отличалось от страны, откуда я приехала". Еще большее, если не сказать, шокирующее впечатление "западные манеры" Ливен произвели на опытного царедворца Карла Нессельроде. Как отмечала она в своих "Политических воспоминаниях", Нессельроде, страшно робевший перед государем, поразился смелости, с какой она беседовала с царем, а саму ее поражал страх министра при общении с императором: "Никогда еще он не осмелился дискутировать с ним относительно г-на Меттерниха". Сказывались двенадцать лет, проведенных в Англии, где она была накоротке с королем, ведущими государственными деятелями. Она уже привыкла к совершенно иному, западноевропейскому стилю жизни. Удивление Нессельроде в известной мере помогает понять, почему ей так и не удастся адаптироваться к российской действительности, и почему она предпочтет жить за границей24.
      Когда в июне 1830 г., за месяц до революционных событий во Франции, князь Ливен был отозван в Петербург управлять делами МИДа, временно замещая К. В. Нессельроде, по сути, именно Ливен осуществляла функции посла, имея в подчинении графа А. Ф. Матушевича, которому Христофор Андреевич даже не дал никаких инструкций, полагаясь на свою жену и рассчитывая, что она будет руководить его действиями. Действительно, княгиня постоянно его контролировала, и недовольный Матушевич жаловался Нессельроде: "Княгиня сделалась до такой степени придирчивою и надменною, что вы не можете себе представить. Она меня каждую минуту вызывает к себе, в Ричмонд, она от меня требует, чтобы я два раза в день писал ей в такое время, когда я совсем поглощен делами. И думаете вы, что столько хлопот удостаиваются благодарности? Нисколько. Я имею удовольствие получать упреки"25. Но Ливен по достоинству оценила дипломатические способности Матушевича. Она лишь просила держать ее в курсе всех официальных и конфиденциальных контактов Матушевича с британскими министрами; время от времени она поручала ему выступать на страницах английской печати с нужными статьями.
      В 1834 г. князь Ливен был отозван со своего дипломатического поста. Поводом послужил конфликт из-за предполагавшейся кандидатуры посла Великобритании в России С. Каннинга, которая по ряду причин не устраивала российский МИД. Истинные же причины заключались в противоречиях между двумя странами по широкому кругу вопросов: восточному, польскому, португальскому. Князь Ливен был обвинен в том, что едва ли не умышленно обострил эти противоречия.
      Княгиня очень тяжело переживала свой отъезд. Она писала брату Александру: "Полная перемена карьеры, всех привычек, всего окружающего после двадцатидвухлетнего пребывания здесь - событие серьезное в жизни. Говорят, что человек сожалеет даже о тюрьме, в которой он провел несколько лет. Поэтому мне простительно сожалеть о прекрасном климате, прекрасном общественном положении, комфорте и роскоши, подобных которым я нигде не найду, и друзьях, которых я имела вне политического мира"26. Прожив в Англии двадцать два года, она осталась русской, и, как свидетельствует ее переписка, была всецело преданна российским интересам. На одном из последних приемов, по словам ее подруги, герцогини Д. де Дино, она впервые за время своего пребывания в английской столице появилась в стилизованном русском национальном костюме, предназначенном для особо торжественных случаев. Но княгиня стала англичанкой по привычкам, вкусам, образу жизни. Редкие поездки, которые она совершала в Россию, только укрепляли ее в любви к Англии. Хотя при российском дворе ей оказывался благосклонный прием, она всегда с радостью возвращалась в Лондон, в ту среду, в которой она себя чувствовала комфортно; возвращаться "домой" означало для нее возвращаться в Англию.
      После возвращения в Петербург Х. А. Ливен был назначен попечителем при 16-летнем наследнике престола цесаревиче Александре и стал членом Государственного совета. Д. Ливен было поручено обучать наследника манерам и искусству общения в свете. 8 сентября Ливены поселились в Царскосельском дворце, где им было отведено казенное помещение (своего дома у них не было). Царь сделал все, чтобы отъезд не казался немилостью. Действительно, как отмечала герцогиня де Дино, для князя новое назначение было всем, что "могло польстить его самолюбию и утешить". Для княгини же привыкание к новой жизни было гораздо более сложным. Постепенно однообразие жизни в Царском Селе, полное отсутствие волнений, строгая дисциплина, царившая при дворе, необходимость вечно и во всем повиноваться и полное отсутствие той кипучей общественной деятельности, к которой она привыкла во время своего многолетнего пребывания в Лондоне, стали ее тяготить. "Мои письма глупы и неинтересны, - писала она, - я так привыкла наполнять их описанием событий, важных или просто забавных, что я совершенно не умею описать ту монотонную, однообразную жизнь, какую я веду. Колебания термометра - вот все наши события! Выше он или ниже нуля? Вот ежедневно великий для нас вопрос. В Лондоне я имела другие интересы". В другом письме, адресованном ее подруге леди Э. Купер, будущей жене Г. Дж. Пальмерстона, она с грустью отмечала: "Мне не о чем писать Вам, совершенно не о чем. В моей жизни почти нет изменений. Мы пытаемся разнообразить нашу пустую жизнь простыми варварскими развлечениями". Особенно утомляла Ливен игра в карты, когда, по ее словам, "она была прикована к креслам и только посматривала то в одну, то в другую сторону в надежде, что появится избавитель и заменит ее за карточным столом"27.
      Княгиня пробыла в России семь месяцев. Ее отъезд за границу был ускорен постигшим семью несчастьем. В марте 1835 г. в Дерпте умерли от скарлатины два ее младших сына: Георгий и Артур, пятнадцати и десяти лет. Она больше не могла выполнять свою роль верного советника при попечителе цесаревича. К тому же трагедия подорвала ее здоровье, к этому времени и так неважное; врачами ей было предписано на время уехать из России. Получив высочайшее соизволение, Ливен в начале апреля 1835 г. отправилась в сопровождении мужа в Берлин. Там он ее оставил и отправился в обратный путь, спеша вернуться к своим обязанностям при наследнике престола. Летние месяцы княгиня провела в Бадене и в середине сентября 1835 г. прибыла в Париж. Отныне ее судьба будет связана с этим городом; здесь она вновь обретет свой политический вес и влияние, привычный ей ритм бурной политической жизни, а также успокоит свою истерзанную душу.
      Приняв решение остаться в Париже, княгиня совершила смелый, даже дерзкий поступок: она не имела на то разрешения императора; была оставлена без средств к существованию мужем, послушно выполнявшим высочайшую волю. Князь Ливен писал супруге в ультимативной форме: "Надеюсь, ты вполне поняла из моих слов, что я настоятельно требую, чтобы ты вернулась. Я предупреждаю тебя, что в случае отказа я буду вынужден принять такие меры, которые для меня очень неприятны. Поэтому объявляю тебе, что если ты не вернешься, то я прекращу высылку тебе денег"28.
      Недовольство императора вызывающим поведением Ливен дошло до того, что он запретил сообщать княгине о смерти ее сына Константина, скончавшегося в Америке. Она узнала об этом лишь спустя четыре месяца, получив обратно посланное ему письмо, с надписью "скончался". Княгиня в отчаянии писала лорду Грею по этому поводу: "Мне, матери его сына, он, его отец, не пишет потому, что я в опале. Россия ужасная страна: человек должен в ней отказаться от всех естественных чувств и самых священных обязанностей. Каков повелитель! Каков отец!" 7 сентября 1838 г. герцогиня де Дино записала в своем дневнике, что княгиня Ливен "ненавидит императора в глубине души так, как его могут ненавидеть жители Варшавы"29.
      А. Бенкендорф объяснял такое жесткое поведение князя Ливена его стремлением отомстить жене за многие годы ее доминирования. Он писал сестре: "Может быть, и это понятно, что он и теперь мстит тебе: он так долго терпел над собою твое умственное превосходство". Ливен, отвечая брату, писала: "Это превосходство, ежели оно существовало, было посвящено служению ему в продолжение очень многих лет"30. С мужем Ливен больше не виделась. Он умер 29 декабря 1838 г. (10 января 1839 г.) в Риме, сопровождая цесаревича Александра Николаевича во время его путешествия по Европе.
      Почему Николай I был против проживания Ливен в Париже? Вероятно, дело в том, что, зная княгиню, которую многие сильные мира сего считали "опасной женщиной", он понимал, что она не будет вести в Париже спокойную, размеренную жизнь, не привлекая к себе внимания, а вновь, как и в Лондоне, окажется в центре светской и дипломатической жизни, но теперь уже действуя абсолютно свободно, не будучи скованной официальным статусом и инструкциями.
      Кроме того, в то время эмиграция рассматривалась как преступление и могла караться ссылкой и конфискацией имущества. Чтобы обосноваться за границей, нужно было получить личное разрешение императора. Это было явлением весьма редким и давалось самое большее на пять лет. Именно на это разрешение и уповала Ливен, ссылаясь на слабое состояние здоровья и постоянно отправляя в Россию медицинские заключения. Она писала брату: "Доктора запрещают мне ехать в Италию, тем более что там холера. Мне необходим умеренный климат, но главное, ум мой должен быть занят. Это единственное для меня лекарство, единственное средство продлить мое существование". Как записала в своем дневнике Доротея де Дино, если княгиня "снова окажется во власти императора или за пределами Франции, она отомрет, подобно старой московской бороде"31.
      В результате, несмотря на требование русского правительства, Ливен решила остаться в Париже и скоро стала вести тот образ жизни, который представлял для нее интерес. Созданный ею литературно-политический салон вскоре затмил по своей популярности даже знаменитый салон мадам Рекамье, которая славилась умением соединять в своем салоне людей различной политической ориентации. С 1837 г. для Ливен уже не могло быть речи о том, чтобы уехать из Парижа. С улицы Риволи, где она жила вначале, она переехала в июле 1838 г. в предместье Сент-Оноре. Княгиня обосновалась в доме N 2 на улице Сен-Флорантен, в особняке Талейрана, в котором он в 1814 г. принимал Александра I. Здесь Ливен прожила двадцать лет. Как было подмечено журналистами, не случайно княгиня обосновалась в доме, где прежде жил великий дипломат: она - его истинная наследница. Тьер называл ее салон "обсерваторией для наблюдений за Европой"32.
      Итак, всего за два года пребывания в Париже, Ливен создала себе солидное положение. Она тщательно скрывала свои материальные и душевные заботы от всех, кроме одного человека, которому она вскоре привыкла говорить все. Этим человеком стал для нее Ф. Гизо. Их многолетней дружбе было суждено сыграть существенную роль в определенной стабилизации русско-французских отношений в годы Июльской монархии. Июльская революция 1830 г. и рожденный ею новый политический режим - Июльская монархия, избрание королем французов Луи Филиппа, герцога Орлеанского, которого Николай I считал узурпатором трона, - все это делало отношения между странами достаточно напряженными и не могло не сказаться на политических, дипломатических и экономических контактах. Франсуа Пьер Гийом Гизо, протестант, сын адвоката, сочувствовавшего жирондистам и погибшего на гильотине; внук прокурора, поддерживавшего якобинцев и не заступившегося за своего зятя; либерал, до недавнего времени слывший консерватором; теоретик и практик режима парламентского правления, занимавший в 1832 - 1837 годах (с перерывами) пост министра народного просвещения, многого достигший на этом посту (Гизо во Франции считают "первым знаменитым министром народного просвещения". Закон о начальном образовании от 22 июня 1833 г., разработанный Гизо, носит его имя), и, несмотря на обладание не самым важным министерским портфелем, игравший одну из ключевых ролей в политической жизни страны.
      По словам Гизо, они познакомились на обеде у герцога де Бройя вскоре после приезда княгини в Париж. Герцогиня де Брой, супруга видного французского политика и друга Гизо герцога В. де Бройя, приглашая Гизо, сообщила ему: "Среди нашего очень узкого круга будет персона очень изысканная и очень несчастная, княгиня Ливен. Она только что потеряла двух своих сыновей. Повсюду в Европе она искала забвения, но нигде его не нашла. Может быть, беседа с вами доставит ей удовольствие". Как вспоминал Гизо, он "был поражен печальной торжественностью ее лица и ее манер; ей было пятьдесят лет; она была в глубоком трауре, который она никогда не снимала; она начинала разговор и вдруг его прерывала, будто оказываясь каждое мгновение во власти мысли, от бремени которой она пыталась освободиться"33. Первое время они виделись изредка, но постепенно между ними возникли искренние дружеские отношения, которые не прерывались до самой смерти княгини.
      Что сблизило французского министра и княгиню Ливен? Сами они объясняли свой роман тем, что оба в недавнем прошлом пережили тяжкие утраты. Княгиня, как отмечалось выше, потеряла сыновей. У Гизо 15 февраля 1837 г. скоропостижно скончался от воспаления легких 21-летний сын Франсуа. К этому времени у него были и карьерные неудачи: он потерял министерский портфель. Смерть сына оказалась серьезным душевным потрясением для Гизо. Он писал герцогине де Брой: "За что Бог дает мне столько сил и столько меня испытывает? Когда придет мой черед, я с жадностью успокоюсь, потому что я очень устал"34.
      На следующий день после смерти сына княгиня написала Гизо письмо с соболезнованиями: "Среди всех свидетельств соболезнования, которые Вы получили... простите мне мое тщеславие полагать, что мои воспоминания что-то значат для Вас. Я дорого заплатила за это право понять как никто другой вашу боль... Подумайте обо мне, в сто раз более несчастной, чем Вы, поскольку по прошествии двух лет я также страдаю, как в первый день, и однако Бог ниспослал мне сил вынести этот ужасный приговор". Гизо, по его словам, "глубоко растроганный этой симпатией, выраженной так свободно и так печально", ответил на это письмо. Оба всегда придавали большое значение тому обстоятельству, что их встреча прошла под знаком разделенного несчастья. В каждую годовщину смерти младших Ливенов Гизо непременно писал княгине. 5 марта 1840 г., на следующий день после пятой годовщины, Гизо, находившийся тогда в Лондоне, писал Ливен: "Меня мучает раскаяние, что я далеко от Вас. Вы не знаете и никогда не узнаете, как много добра я хотел бы сделать для Вас; я слишком люблю Вас, чтобы помириться с мыслью, что я не в состоянии ничего сделать, когда я вижу, что у вас горе, все равно какое, все равно в прошлом или настоящем. Нельзя вычеркнуть страдания из человеческой жизни; они с нею неразлучны. Но в жизни есть место и счастью, и самый несчастный человек, самое истерзанное сердце может испытывать самую сокровенную, самую великую радость. Будучи с Вами, я мог так мало сделать для Вас. Что же я могу сделать издалека?"35
      Как отмечал французский исследователь жизни и деятельности Гизо Г. де Брой, трудно было представить два настолько разных характера, как Гизо и Ливен, но именно это несходство, по его мнению, и притягивало Ливен, как, например, в случае с лордом Греем. По словам самого Гизо, "на протяжении нашей жизни из-за различий, связанных с нашим происхождением и положением, много затруднений могло возникнуть между нами. Россия - это совсем другое, нежели Франция, и политика Петербурга отличалась от политики Парижа. Но ни одно из этих обстоятельств... не оказало на наши отношения ни малейшего влияния". Именно желанием заполучить Гизо в свой салон скептики объясняли сближение с ним Ливен. Таково было, например, мнение Ш. Ремюза, который полагал, что с его помощью она, "несмотря на свой возраст и равнодушие к ней парижского общества, заняла в нем одно из первых мест". Что привлекло Гизо в княгине Ливен? Можно, конечно, сказать, что нимскому буржуа льстило внимание чужестранной аристократки, с помощью которой он намеревался стать своим в высшем свете. Именно так полагал Ремюза, подчеркивавший, что княгиня Ливен "всецело удовлетворила тщеславное, ребяческое желание, которого Гизо не мог в себе подавить, - желание примкнуть к клике Меттернихов всего мира, не переставая при этом быть буржуа, ученым, оратором, пуританином. Он непременно хотел, чтобы политические мужи старой школы считали его за равного себе, если не за своего учителя...". Кроме того, по словам Ремюза, Гизо относился к той категории политиков, которые предпочитали улаживать деловые проблемы в ходе светской беседы, надеясь избежать таким образом всяких скучных процедур вроде изучения бумаг, методического взвешивания всех доводов за и против, продуманных переговоров и публичной дискуссии. Ремюза утверждал, что княгиня Ливен дурно влияла на Гизо, ибо "оказывала ему те самые услуги, которых он от нее ожидал"36.
      Однако такое объяснение Ремюза представляется слишком простым и поверхностным; к тому же Гизо, одного из талантливейших ораторов Июльской монархии, никак нельзя было упрекнуть в отказе от публичной дискуссии в парламенте; дискутировать, точнее аргументированно излагать свою позицию, он мог часами. Аристократическое происхождение княгини, безусловно, имело для Гизо очень большое значение, однако, объясняя свое увлечение, он употребляет иные понятия - выдающийся ум, талант, способности - категории, лежавшие в основе его политической системы. Уже после смерти княгини в письме Лор де Гаспарен, он писал: "Это была возвышенная и тонкая душа. Она обладала умом редким, очаровательным, и в то же время очень рациональным"37.
      Этот странный союз можно было считать взаимовыгодным. Гизо подарил княгине свое присутствие и поддержку. Ливен, со своей стороны, предоставила Гизо свой салон - пространство, игравшее в светской географии Парижа весьма важную роль. При Июльской монархии все значительные политические лидеры принимали в своем салоне гостей, в число которых входили не только светские знакомые, но и должностные лица. Гизо использовал для этой цели салон княгини Ливен, делившийся на две части: в одной половине, именуемой "большой гостиной", восседала на канапе княгиня в окружении своих приверженцев; в другой, называемой "малым кружком", беседовали перед камином пять-шесть дипломатов или депутатов; сам Гизо присоединялся попеременно то к завсегдатаям "большой гостиной", то к членам "малого кружка". Можно сказать, что в салоне княгини Ливен Гизо удалось превратить свой политический успех в успех светский. Как отмечал Доде, Гизо в салоне Ливен довершил свое политическое воспитание. По его словам, Гизо "в значительной степени был обязан своим отношением к Ливен тем новым качествам, которые сделали в эту эпоху из могучего оратора искусного дипломата и бесподобного редактора депеш и дипломатических писем"38.
      Виднейшие политики Франции и европейские дипломаты стремились добиться благосклонности Ливен и были завсегдатаями ее салона. Злые языки объявляли их всех, как и саму хозяйку салона, агентами русского царя. Такие обвинения не были оригинальными. Царской шпионкой называли, например, княгиню Е. Багратион, поскольку она была русской подданной; ее обвиняли в том, что она доносила царю обо всем, происходившем на заседаниях палаты депутатов.
      Почему княгиню обвиняли в шпионаже? Дело в том, что с 1843 г. она возобновила переписку с императрицей Александрой Федоровной, сообщая ей все новости политического характера, отправляя их в письмах на имя графини Нессельроде. Императрица за завтраком передавала ее письма августейшему супругу, который, прослушав письмо, нередко уносил его с собой, чтобы прочитать еще раз и воспользоваться сообщенными сведениями. Этот факт широко известен, и исследователи задаются лишь вопросом относительно причин изменения поведения Ливен и ее желания сотрудничать с российским двором. Но вопрос заключается даже не в этом. Дело в том, что связь Ливен с Россией никогда не прекращалась; княгиня, действительно, несколько лет не писала императрице, но она не переставала писать брату, и эти письма были предназначены для императора! В частности, в ГАРФе содержится письмо княгини Ливен из Бадена от 4 (16) августа 1838 г., адресованное брату Александру. Ливен приводит копию письма Гизо от 12 августа, посвященное египетскому вопросу. В этом же деле имеется записка Николая I по поводу копии сообщенного ею письма. Отметим, что к этому времени разрешение на пребывание в Париже Ливен получено не было. Из ее писем брату начала 1843 г. известно, что она письменно обратилась к императору с просьбой предоставить ей "отпуск на неограниченное время", ссылаясь на известные ей подобные случаи. В одном из конфиденциальных писем брату, датированном 25 марта (6 апреля) 1843 г., она сообщала, что с просьбой заручиться за нее она обратилась и к К. В. Нессельроде, с которым все эти годы Ливен не теряла связи и информировала о событиях, происходящих в Париже. К сожалению, пока не удалось обнаружить документа, содержащего высочайшее разрешение для Ливен остаться за пределами России. Однако сам факт возобновления переписки с императрицей осенью 1843 г. (первое письмо Александре Федоровне, которое удалось обнаружить, датируется 19 сентября (1 октября) 1843 г.) является косвенным подтверждением, что такое разрешение было получено39.
      О сношениях Ливен с российским двором было известно французскому правительству и дипломатическому корпусу. Сама княгиня не скрывала этой переписки, напротив, умышленно говорила о ней, стараясь показать, что она не заслуживала обвинений в шпионаже. А вот брату она часто писала шифрованные письма, так называемыми "симпатическими чернилами", которые проявлялись при нагревании. Поскольку почерк княгини был очень неразборчивым, что усугублялось еще и прогрессировавшей катарактой, шифрованный текст был написан под ее диктовку40. Этот второй текст содержал детальные сведения, касающиеся, как правило, актуальных внешнеполитических вопросов, без каких-либо замечаний Ливен личностного плана, психологических зарисовок, вообще-то ей очень свойственных.
      Авторитет имени княгини Ливен в европейской дипломатии и политике был очень высок. Ее даже упрекали в непосредственном влиянии на принятие политических решений. В Париже говорили, что во Франции было два министра иностранных дел - Гизо и Д. Ливен. Кроме того, было широко распространено мнение, что княгиня, обладавшая несомненным авторитетом в европейской дипломатии, по-прежнему оказывала заметное влияние на дипломатический корпус. Как отмечала герцогиня Дино, в Париже "много говорили о том, что княгиня назначает и отзывает послов", что вызывало раздражение дипкорпуса41.
      Пребывание княгини Ливен в Париже явилось в определенной степени фактором, стабилизировавшим весьма непростые отношения России и Франции в годы Июльской монархии. Это было связано с негативным отношением Николая I к произошедшей во Франции Июльской революции и приходу к власти Луи Филиппа Орлеанского, которого он считал узурпатором престола. Ливен, понимая, что сближения между Россией и Францией достичь невозможно, прилагала усилия, чтобы сформировать объективное представление об этой стране как о равном партнере европейских держав, как о стране, обуздавшей революцию и не вынашивавшей планов территориальной экспансии в Европе. Она находилась в тесном контакте с поверенным в делах России во Франции Н. Д. Киселевым (с 1841 г. послы были взаимно отозваны). Весьма вероятно, что продуманные, умеренные донесения российского дипломата создавались не без влияния княгини Ливен.
      Февральская революция 1848 г. вынудила Ливен уехать в Англию под именем супруги английского художника Робертса. В платье Ливен были зашиты золото и драгоценности. В начале марта она встретилась в Лондоне с Гизо, бежавшим в Англию на несколько дней раньше своей подруги. Вскоре они переехали в Ричмонд, где жили в уединении, не зная, что предпринять. "Я не могу решиться оставаться в Англии, - писала Ливен Баранту 29 мая 1848 г. из Ричмонда... А между тем, у меня нет надежды, чтобы я могла скоро вернуться во Францию или чтобы я даже хотела этого, так как ваша страна навела на меня какой-то ужас. Между тем лондонский смог и вообще лондонская жизнь так мне ненавистны, что я бежала сюда и останусь здесь; сюда ко мне может приехать всякий, кто захочет. Я буду ездить иногда в Лондон, чтобы повидать друзей. Я отдыхаю, но мне скучно". Вскоре из Ричмонда Ливен и Гизо переехали в Брайтон42.
      Все это время княгиня не прекращала переписки с императрицей Александрой Федоровной, постоянно информируя ее о событиях, разворачивающихся во Франции. Писала примерно раз в неделю, иногда - чаще, сообщая все новости о Франции. Она была в переписке с Барантом, герцогом де Бройем, с другими французскими политиками, сообщавшими ей сведения о внутреннем состоянии Франции. Копии этих писем, адресованных ей и Гизо, княгиня также отправляла в Санкт-Петербург. Ливен так отзывалась о политической ситуации в Париже и в целом во Франции: "Пройдут от диктатуры к борьбе, чтобы вновь оказаться во власти диктатуры. Горячечный жар или смирительная рубашка - но что в итоге?", - писала она 20 июля (1 августа) 1848 года. Вернулась в Париж Ливен только осенью 1849 года. В годы Второй империи княгиня надеялась на франко-российское сближение и полагала, что к тому были предпосылки. Она писала о взглядах императора Наполеона III: "Его принципы согласуются с нашими. Его идеи сильной власти... не являются ортодоксальными. Он имеет расположение к континентальным правительствам, особенно к нам. Эти же принципы отдаляют его от Англии, несмотря на его восхищение этой страной"43. Однако ее надеждам на сближение России и Франции не суждено было сбыться; напротив, ей предстояло пережить войну между двумя столь любимыми ею странами.
      В исторической науке сформировалось не вполне верное представление, что на склоне лет проницательность изменила княгине Ливен, что она не сумела объективно оценить расстановку сил накануне войны, ошибочно полагала, что Франция не будет воевать против России и неверно информировала Николая I, воздействуя в том же духе на Киселева. Такой подход требует серьезного пересмотра. Документы, содержащиеся в ГАРФе, в значительной степени позволяют реабилитировать позицию Ливен. Из ее писем императрице 1852 - 1854-х гг. вовсе не следует, что на старости лет она потеряла чувство реальности, была настроена излишне оптимистично, и в итоге, "проморгала" начало Крымской войны. Весной 1853 г. Ливен писала императрице каждый день, и это подтверждает ее понимание всей сложности и серьезности ситуации. Она искренне надеялась, что войны удастся избежать, и именно эту надежду и видел Николай I! Но сама Ливен сохраняла трезвость мысли и способность к объективному анализу. 29 мая (10 июня) 1853 г. она писала, что "беспокойство, паника охватывает общественность. Война кажется одновременно неизбежной и невозможной". Из ее писем никак нельзя сделать вывод, что она недооценила всей сложности ситуации, находилась под впечатлением миролюбивых заявлений графа Ш. Морни, не видела франко-английского сближения и объединения против России. Но ситуация была действительно очень неопределенная, неясная, подразумевавшая разные варианты разрешения конфликта, и это все очень точно было подмечено княгиней. Она писала в сентябре 1853 г.: "Всегда Восток, то есть всегда неопределенность"44. Действительно, даже после оккупации Россией Дунайских княжеств Наполеон III все еще колебался в принятии окончательного решения по вопросу о линии поведения в отношении России.
      В начале февраля 1854 г. Ливен была вынуждена уехать в Брюссель. Княгиня очень тяжело переносила свое пребывание в Брюсселе, как писал Гизо, страдая "от этой неопределенной жизни, от отсутствия собственного жилья и от жесткого климата, оторванная от своих друзей, от привычного образа жизни". Она очень болезненно реагировала на известия о ходе военных действий; особенно ее угнетали события, связанные с обороной Севастополя. Она писала леди Холланд: "Я сгораю от нетерпения, ожидая известий из Севастополя. Взят, не взят. Я хочу решения. Эта неопределенность невыносима. Я думаю только об этом..."45.
      Вернулась в Париж Ливен только 1 января 1855 года. С этого времени и до конца своей жизни она оставалась в столице Франции: доктора объявили ей, что она не перенесет обратного путешествия.
      В Париже Дарья Христофоровна узнала о смерти Николая I. Как сообщал граф Морни в письме герцогине де Дино, эта новость не особенно взволновала княгиню, а ее ответ был лаконичен: "Ну вот, теперь я могу спокойно здесь остаться"46.
      Ливен дожила до подписания мирного договора, но ей недолго пришлось пользоваться благами спокойной жизни. В январе 1857 г. княгиня заболела бронхитом, который очень быстро принял тяжелую форму. В ночь с 26 на 27 января она умерла на руках Гизо и сына Павла. Согласно завещанию, Ливен была похоронена в Курляндии, в родовом имении Мезотен близ Митавы в семейном склепе рядом с сыновьями, в черном бархатном платье фрейлины российского императорского двора и княжеской короне, с распятием из слоновой кости в руках.
      Княгиню Дарью Христофоровну Ливен в известном смысле можно считать первой русской женщиной-дипломатом, ключевой фигурой европейской закулисной политики и дипломатии первой половины XIX века. Она явилась своеобразным символом уходящей эпохи, когда женщина - хозяйка салона, не облаченная официальными должностями и полномочиями, могла оказывать влияние на линию развития политических событий. Политика была главной страстью всей ее жизни, она была настоящим энтузиастом политики, которую, по ее собственным словам, "любила гораздо больше, чем солнце"47.
      Примечания
      1. The Lieven - Palmerston correspondence. 1828 - 1856. Lnd. 1943, p. IX.
      2. DAUDET E. Une vie d'ambassadrice au siècle dernier. La princesse de Lieven. P. 1904.
      3. TEMPERLEY H. The unpublished diary and political sketches of Princess Lieven together with some of her letters. Lnd. 1925, p. 11.
      4. Lettres du Prince Metternich à la comtesse Lieven. 1818 - 1819. P. 1909, p. LIII.
      5. CADOT M. La Russie dans la vie intellectuelle française. 1839 - 1856. P. 1967, p. 71.
      6. Цит. по: DAUDET E. Op. cit., p. 231 - 232.
      7. САКУН О. Ф. Деятельность российского посла Х. А. Ливена и его супруги Д. Х. Ливен в Лондоне. 1812 - 1834 годы. - Новая и новейшая история, 2006, N 6, с. 142; ДАНИЛОВА А. Благородные девицы. Воспитанницы Смольного института. Биографические хроники. М. 2004.
      8. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 1126, оп. 1, Бенкендорфы, д. 332. Письма К. К. Бенкендорфу; ф. 1126, оп. 1, Бенкендорфы, д. 424. Письма Д. Ливен брату А. Х. Бенкендорфу; ф. 1126, оп. 1. Бенкендорфы, д. 364. Письма К. Х. Бенкендорфа Д. Ливен; ф. 728. Коллекция документов Рукописного отделения библиотеки Зимнего дворца, оп. 1, т. 2, д. 1664, ч. 1 - 17. Письма княгини Д. Х. Ливен императрице Александре Федоровне. 1832 - 1856; ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1421. Политические воспоминания кн. Д. Х. Ливен о союзе с Англией. 1825 - 1830; ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1427, ч. 1. Воспоминания кн. Д. Х. Ливен о кончине императора Павла I (11 - 12 марта 1802 г.); ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1427, ч. 2. Воспоминания кн. Д. Х. Ливен "Лондон в 1814 г."; ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1427, ч. 3. Воспоминания кн. Д. Х. Ливен о различных лицах: лорде Дадли, лорде Пальмерстоне, Гизо, великом князе Константине Павловиче; ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1842. Письмо к гр. Бенкендорфу от его сестры и записка императора Николая I.
      9. GORDON G. H. The correspondence of lord Aberdeen and princess Lieven. 1832 - 1854. V. 1. 1832 - 1848. Lnd. 1938; Lettres du Prince Metternich à la comtesse Lieven. 1818 - 1819. P. 1909; Letters of Dorotea, princess Lieven during her Residence in London, 1812 - 1834. Lnd. 1902; Letters of princess Lieven to lady Holland. 1847 - 1857. Oxford. 1956; The Lieven - Palmerston correspondence. 1828 - 1856. Lnd. 1943; Vertrauliche briefe der furstin Lieven. Brl. 1939; Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, январь 1903 - январь 1904.
      10. APPONYI R. Vingt-cinq ans à Paris. (1826 - 1850). - Journal du compte Rodolphe Apponyi, attaché de Pambassade d'Autriche á Paris. T. 2. P. 1913; BARANTE P. Souvenirs du baron de Barante. 1782 - 1866. V. 1 - 8. P. 1890 - 1901; CASTELLANE E. V. E. B. Journal du maréchal de Castellane (1804 - 1862). T. 1 - 3. P. 1896; DINO DOROTHИE (duchesse de Talleyrand et de Sagan). Cronique de 1831 à 1862. T. 1 - 4. P. 1909 - 1910; GREVILLE. Les quinze premiéres années de regne de la reigne Victoria. P. 1889; GUIZOT F. Mélanges biographiques et litteraires. P. 1868; GUIZOT F. Mémoires pour servir a l'histoire de mon temps. V. 1 - 8. P. 1858 - 1867; METTERNICH. Mémoires, documents et écrits divers laissée par le prince de Metternich. T. 1 - 8. P. 1880 - 1884; ШАТОБРИАН Ф. Р. де. Замогильные записки. М. 1995.
      11. Княгиня ШАХОВСКАЯ-ГЛЕБОВА-СТРЕШНЕВА. Княгиня Ливен. М. 1904, с. 5.
      12. GUIZOT F. Mélanges biographiques et litteraires. P. 1868, p. 195; ДАНИЛОВА А. Ук. соч., с. 324; Lettres du Prince Metternich..., p. XLIX.
      13. ШАТОБРИАН Ф. Р. де. Ук. соч., с. 339; Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 1, с. 190; Mémoires et correspondences du prince de Talleyrand par E. de Waresquiel. P. 2007, p. 809.
      14. BOIGNE. Mémoires de la comtesse de Boigne. T. 1 - 4. P. 1908, т. 2, p. 180.
      15. TEMPERLEY H. Op. cit., p. 42 - 43.
      16. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1427, ч. 2, л. 14.
      17. РАХШМИР П. Ю. Князь Меттерних: человек и политик. Пермь. 2005, с. 187.
      18. Lettres du Prince Metternich..., p. LXII, LV.
      19. Ibid., p. 62 - 63; 251.
      20. Очерки истории российской внешней разведки. Т. 1. М. 1996, с. 119; ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1421, л. 8 об.; САКУН О. Ф. Ук. соч., с. 154.
      21. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 1, с. 195.
      22. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1421, л. 1 об.
      23. РАХШМИР П. Ю. Ук. соч., с. 240.
      24. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1421, л. 5 об., 7 об.; РАХШМИР П. Ю. Ук. соч., с. 230 - 231.
      25. МАРТЕНС Ф. Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россиею с иностранными державами. Т. 1 - 15. СПб. 1877 - 1905, т. 11, с. 431.
      26. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 9, с. 704; 1903, N 11, с. 423.
      27. DINO D. (duchesse de Talleyrand et de Sagan). Cronique de 1831 à 1862. T. 1 - 4. P. 1909 - 1910, т. 1, p. 84; The Lieven - Palmerston correspondence. 1828 - 1856. Lnd. 1943, p. 56; ДАНИЛОВА А. Ук. соч., с. 315.
      28. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 430.
      29. Цит. по: ДАНИЛОВА А. Ук. соч., с. 319; DINO D. Op. cit., т. 2, p. 248.
      30. Цит. по: Княгиня Шаховская-Глебова-Стрешнева. Ук. соч., с. 6 - 7.
      31. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 425 - 426; DINO D. Op. cit., т. 2, p. 248.
      32. МАРТЕН-ФЮЖЬЕ А. Элегантная жизнь, или как возник "весь Париж". 1815 - 1848. М. 1998, с. 219.
      33. GUIZOT F. Mélanges..., p. 205 - 206.
      34. BROGUE G. Guizot. P. 1990, p. 207.
      35. GUIZOT F. Mélanges..., p. 209 - 210; Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 12, с. 622.
      36. GUIZOT F. Mélanges..., p. 211 - 212; МАРТЕН-ФЮЖЬЕ А. Ук. соч., с. 214, 190.
      37. François Guizot et Madame Laure de Gasparin. Documents inedits. (1830 - 1864). P. 1934, p. 513.
      38. МАРТЕН-ФЮЖЬЕ А. Ук. соч., с. 9, 241; Княгиня Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1904, N 1, с. 173.
      39. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1842, л. 1 - 2; ф. 1126, оп. 1, д. 332, л. 95, 102 об.; д. 1664, т. 17.
      40. Кроме того, княгиня, следуя рекомендациям врачей, часто писала на зеленой бумаге, в чем несведущие люди усматривали ее очередную интригу.
      41. DINO D. Op. cit., т. 2, p. 402; т. 3, p. 64.
      42. GREVILLE Ch. Les quinze premiéres années de regne de la reigne Victoria. P. 1889, p. 368; Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1904, N 1, с. 189.
      43. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1664, т. 3, л. 127 об. - 128; т. 10, л. 99.
      44. Там же, т. 11, л. 2 об.
      45. GUIZOT F. Mélanges..., p. 218; Letters of princess Lieven to lady Holland. 1847 - 1857. Oxford. 1956, p. 60.
      46. DINO D. Op. cit., т. 4, p. 202.
      47. Цит. по: МАРТЕН-ФЮЖЬЕ А. Ук. соч, с. 214 - 215.
    • Таньшина Н. П. Княгиня Д. Х. Ливен и император Николай I
      Автор: Saygo
      Таньшина Н. П. Княгиня Д. Х. Ливен и император Николай I // Новая и новейшая история. - 2009. - № 4. - C. 130-149.
      Личность княгини Дарьи Христофоровны Ливен (1785 - 1857) вызывает весьма активный интерес как зарубежных, так и отечественных исследователей1. Историки вновь обращаются к изучению деятельности этой незаурядной женщины, которую по праву можно считать одной из ключевых фигур европейской теневой дипломатии первой половины XIX в. Исследованию этой темы способствует и богатейшее документальное, прежде всего эпистолярное, наследие Дарьи Христофоровны, представленное тысячами писем, политических заметок и дневниковых записей. Из неопубликованных источников, хранящихся в российских архивах, наибольший интерес представляют документы Государственного архива Российской Федерации. В первую очередь речь идет о переписке Д. Х. Ливен с императрицей Александрой Федоровной за 1832 - 1856 гг., хранящейся в фонде "Коллекция документов Рукописного отделения библиотеки Зимнего дворца". Эти документы, мало задействованные исследователями, позволяют существенно расширить представление о деятельности Д. Х. Ливен, а также скорректировать имеющиеся в исторической науке стереотипы относительно ее роли в переговорах, предшествовавших Крымской войне.
      Еще одну важную группу неопубликованных источников составляет переписка Дарьи Ливен с родственниками, прежде всего с братом Александром Христофоровичем Бенкендорфом и с племянником Константином Константиновичем Бенкендорфом2.
      Не меньший научный интерес представляют опубликованные источники, а именно - обширнейший обмен корреспонденцией между княгиней Ливен и ведущими европейскими политиками и дипломатами: австрийским канцлером К. Меттернихом, английскими политиками лордом Греем и лордом Абердином, оживленная и весьма содержательная переписка с министром иностранных дел Франции Ф. Гизо, с леди Пальмерстон, супругой ведущего английского политика Г. Дж. Пальмерстона, с А. Бенкендорфом во время пребывания Дарьи Христофоровны в Лондоне3. В настоящее время некоторые публикации переиздаются.
      Кроме того, богатейший материал содержится в обширной мемуарной литературе, воспоминаниях, работах публицистического характера, где дается оценка деятельности княгини Ливен современниками. Особый интерес представляют дневниковые записи герцогини Доротеи де Дино, племянницы Ш.-М. Талейрана, воспоминания А. де Буань, хозяйки модного литературно-политического салона в Париже эпохи Реставрации и Июльской монархии, публицистические работы Ф. Гизо4.

      Доротея Христофоровна Ливен

      Христофор Андреевич Ливен
      * * *
      Жизнь Доротеи, или, как ее называли в России, Дарьи Ливен, урожденной Бенкендорф, с детских лет была связана с императорским двором. Ее мать, баронесса Анна-Юлиана Шеллинг фон Канштадт, впоследствии вышедшая замуж за военного губернатора Риги Христофора Ивановича Бенкендорфа, прибыла в Россию в 1776 г. в качестве фрейлины будущей императрицы Марии Федоровны, супруги императора Павла I. После смерти в 1797 г. госпожи Бенкендорф ее сыновья Александр и Константин и дочери - старшая Мария и младшая Даша - остались на попечении императрицы, которая заботилась о них до самой своей смерти. Она обеспечила их материально, дала сестрам приданое и в своем завещании просила императора оказать покровительство детям особы, которая была "ее ближайшим другом и память о которой была ей всегда дорога"5. Императрица, опекавшая Смольный институт, устроила туда сестер Бенкендорф, хотя они уже вышли из того возраста, когда девочек принимали в Смольный. Там они получили лучшее по тем временам образование. По окончании обучения императрица позаботилась обустройством их личной жизни. В 1799 г. Дарья была пожалована во фрейлины, а уже в следующем году выдана замуж за любимца Павла I 26-летнего Христофора Андреевича Ливена (1774 - 1839) - военного министра, генерал-лейтенанта, который своей быстрой карьерой во многом был обязан матери, Шарлотте Карловне, являвшейся воспитательницей внуков императрицы Екатерины II и 45 лет состоявшей при дворе. Император Павел I в свою очередь покровительствовал братьям Бенкендорфам.
      Смерть Павла I и восшествие на престол императора Александра I не изменили привилегированного положения семьи Ливен. Дарья находилась при дворе, ведя веселую светскую жизнь и являясь восторженной поклонницей молодого императора. Граф Ливен оставил пост военного министра, но продолжал пользоваться полным доверием Александра I.
      В конце 1810 г. он был назначен чрезвычайным посланником и полномочным министром в Берлине. Там супруги Ливен пробыли до лета 1812 г., а уже 5 сентября 1812 г. граф получил очень важный пост посла в Великобритании, где и началась дипломатическая карьера его супруги.
      По многочисленным отзывам современников, именно Д. Ливен являлась настоящей посланницей Российской империи в Лондоне в 1812 - 1834 гг., превосходя своего мужа и политическим талантом, и дипломатическими способностями. Как отмечал авторитетный английский исследователь Х. Темперли, никогда еще иностранка не получала сведений об английском обществе из первых рук и не обладала в нем большим влиянием6.
      После нескольких лет пребывания в британской столице графиня Ливен неофициально становится одной из центральных фигур европейской дипломатии. Она ведет активную переписку с вице-канцлером К. В. Нессельроде, с вдовствующей императрицей Марией Федоровной, а с 1832 г. - с супругой Николая I императрицей Александрой Федоровной. Переписка с императрицей продолжалась до 1856 г., с перерывом в 1836 - 1842 гг.
      Д. Ливен неоднократно поручались важнейшие дипломатические миссии. В частности, в 1825 г. графиня была вызвана в Санкт-Петербург для выполнения особо важного задания императора Александра I: она должна была содействовать русско-английскому сближению. Сам факт, что именно Дарью Христофоровну, а не ее мужа вызвали в Петербург, показателен: Нессельроде хорошо знал о ее истинной роли в российском посольстве, ценил ее ум, политические способности, ее связи и контакты в Англии. Дарья Христофоровна произвела очень сильное впечатление на императора. После первого же разговора с ней он заметил ее брату А. Бенкендорфу: "Ваша сестра покинула нас молодой женщиной; сегодня я нашел ее государственным деятелем"7.
      В то же время этот визит показателен и в другом плане: хотя Ливен всегда была предана интересам России, служить отечеству она могла только за его пределами. По складу ума она стала совершенно западным человеком; ей была абсолютно чужда придворная лесть, и, несмотря на радость оказаться на родине, она очень тяготилась "невыносимым придворным этикетом". "Я видела это зрелище прежде, - писала она, - но я не думала о нем; сегодня же оно меня поразило... Эти занятия пустыми делами; эта важность, которая придается мелочам; эта манера каждого русского спешить, чтобы потом долго ждать; это абсолютное самоуничижение и подобострастность к персоне суверена. Все это разительно отличалось от страны, откуда я приехала"8.
      Еще большее, если не сказать, шокирующее впечатление "западные манеры" Дарьи Христофоровны произвели на опытного царедворца Нессельроде. Как отмечала Ливен в своих "Политических воспоминаниях о союзе с Англией", вице-канцлер, страшно робевший перед государем, поразился смелости, с которой она беседовала с царем, а ее саму поражал страх министра при общении с императором: "Никогда еще он не осмелился дискутировать с ним (Александром I. - Н. Т.)"9. Сказывались 12 лет, проведенных в Англии, где Ливен была накоротке с королем, ведущими государственными деятелями. Она уже привыкла к совершенно иному, европейскому стилю жизни. Удивление Нессельроде, как верно подметил П. Ю. Рахшмир, в известной мере помогает понять, почему ей так и не удастся адаптироваться к российской действительности и почему она предпочтет жить за границей10.
      С глубокой скорбью графиня Ливен встретила известие о смерти императора Александра I. 15 (27) декабря 1825 г. она писала из Брайтона Чарльзу Грею, с которым незадолго до этого у нее завязалась переписка: "Император Александр был наилучшим из государей - наиболее гуманный, благородный и справедливый из людей. В течение своего двадцатипятилетнего самодержавного правления он пользовался этой властью только для того, чтобы делать добро. Его память будет благословляема долгое время, пока существует русский народ"11.
      Восшествие на престол Николая I еще больше упрочило положение супругов Ливен. Одним из первых официальных актов царя стало утверждение Христофора Андреевича на высоком посту официального представителя Российской империи в Лондоне. Затем последовало приглашение прибыть в Петербург, где посланник удостоился важной роли на церемонии коронации, царь пожаловал ему княжеский титул12. Теперь уже княгиня, Дарья Христофоровна с восторгом отзывалась о новом императоре, в частности, в письме А. Бенкендорфу от 13 августа 1826 г.: "Я приписываю себе заслугу, что я предугадала в великом князе Николае Павловиче великого человека... Мой муж, обыкновенно весьма сдержанный, в совершенном восторге от него. По возвращении сюда он (Х. А. Ливен. - Н. Т.) был принят всеми особенно любезно; его приглашали король, министры и многие другие лица, желавшие поговорить с ним. Так как, надобно признаться, я довольно любопытна, то и я не давала ему покоя"13. Несколько месяцев спустя она писала брату: "Я в восторге от всего, что ты мне пишешь об императоре, он уже пользуется за границей выдающейся славою. Принимая во внимание, как трудно упрочивается слава вообще, можно подумать, что он царствует уже лет двадцать, такое составилось о нем громкое мнение. Европа признала за ним ум, твердость характера и справедливость - это сделалось его credo"14.
      В 1828 г., после смерти Шарлотты Карловны Ливен, император Николай передал Дарье Христофоровне звание статс-дамы и воспитательницы императорских детей.
      * * *
      В 1834 г. князь Ливен был отозван со своего дипломатического поста в Лондоне. Поводом послужил конфликт из-за предполагавшейся кандидатуры посла Великобритании в России Стратфорда Каннинга, которая не устраивала российское министерство иностранных дел. Истинные же причины заключались в возникновении противоречий между двумя странами по широкому кругу вопросов: восточному, польскому, португальскому. Князя Ливена обвиняли в том, что он едва ли не умышленно еще больше запутал их.
      После возвращения в Петербург Христофор Андреевич был назначен попечителем при 16-летнем наследнике престола цесаревиче Александре и стал членом Государственного совета. Дарье Христофоровне было поручено обучать наследника манерам и искусству общения в свете.
      8 сентября Ливены поселились в Царскосельском дворце, где им было отведено казенное помещение, поскольку своего дома у них не было. Царь сделал все, чтобы отъезд из Лондона не казался им немилостью. Действительно, как отмечала герцогиня де Дино, новое назначение князя было обставлено так, что "могло польстить его самолюбию и утешить"15. Для княгини привыкание к новым условиям оказалось очень тяжелым. Однообразие жизни в Царском Селе, строгая дисциплина, царившая при дворе, необходимость вечно и во всем повиноваться и полное отсутствие той кипучей общественной деятельности, к которой она привыкла во время своего многолетнего пребывания в Лондоне, ее тяготили. "Мои письма глупы и неинтересны, - отмечала она, - я так привыкла наполнять их описанием событий, важных или просто забавных, что я совершенно не умею описать ту монотонную, однообразную жизнь, какую я веду. Колебания термометра - вот все наши события! Выше он или ниже нуля? Вот ежедневно великий для нас вопрос. В Лондоне я имела другие интересы"16.
      Княгиня пробыла в России семь месяцев. Ее отъезд за границу ускорило ужасное несчастье: в марте 1835 г. в Дерпте умерли от скарлатины два ее младших сына - Георгий и Артур, пятнадцати и десяти лет. Она больше не могла выполнять свою роль верного советника при попечителе цесаревича. К тому же трагедия подорвала ее здоровье, и так неважное. Врачи предписали ей на время уехать из России.
      Получив разрешение, в начале апреля 1835 г. Д. Ливен отправилась в сопровождении мужа в Берлин, где он ее оставил, чтобы вернуться к своим обязанностям. Христофор Андреевич и брат Александр настаивали на том, чтобы после окончания курса лечения она поселилась в Царском Селе. Но княгиня уже приняла решение не возвращаться на родину. В одной из бесед с герцогиней де Дино Ливен обмолвилась, что они с мужем уже давно разместили все свои сбережения за границей, "чтобы быть защищенными от царских указов"17. К тому же в Бадене, как и в Берлине, доктора единодушно утверждали, что ей не пережить зимы в России. В конце августа, когда курс лечения в Бадене подходил к концу, она начала высказывать в своих письмах желание обосноваться в Париже.
      Между тем по российским законам эмиграция рассматривалась как преступление и могла караться ссылкой и конфискацией имущества. В соответствии с указом Его Императорского Величества от 27 апреля 1834 г., "наличное имущество лица, безвестно отсутствующего, берется... в опеку. Доходы, с оного собираемые, за уплатою долгов и за назначением приличного, по усмотрению опеки, содержания жене и детям, в России пребывающим, отсылаются в Кредитные установления". После установления опеки в официальных российских изданиях печатались соответствующие объявления. Если по истечении шестимесячного срока после публикации человек не объявлялся, он считался "оставившим отечество, и вследствие того имущество его остается по смерть его в опекунском управлении, на основании 2-й статьи сего указа". "Срок дозволенного пребывания за границей с узаконенным паспортом" по этому указу определялся так: для дворян - пять лет, для "всех прочих состояний" - три года; для более длительного пребывания за границей нужно было получить личное разрешение императора или отсрочку, что было явлением весьма редким18.
      Именно на это разрешение и уповала Дарья Христофоровна. Она писала брату: "Доктора запрещают мне ехать в Италию, тем более что там холера. Мне необходим умеренный климат, но главное, ум мой должен быть занят. Это единственное для меня лекарство, единственное средство продлить мое существование. Моему телу необходим отдых, а для ума мне необходима пища. Я постараюсь найти и то, и другое в кругу моих друзей... Я предполагаю провести там (в Париже. - Н. Т.) осень. Мне кажется, дорогой брат, что я слишком дорого заплатила за право искать утешения в моем ужасном горе там, где я могу найти его. Если на это необходимо получить разрешение императора, то я полагаю, что он не откажет мне в этом"19.
      Однако Николай I отнюдь не был согласен с тем, чтобы его подданная, за которой еще в Лондоне закрепилась слава интриганки, обосновалась в Париже, в этом эпицентре революций, к тому же свободная от каких-либо ограничений формального характера. Так начался многолетний конфликт между Дарьей Ливен и Николаем I.
      Очень скоро Дарья Христофоровна почувствовала изменившееся отношение к ней со стороны правящих кругов России, прежде всего по поведению графини М. Д. Нессельроде, которая той же осенью отдыхала в Баден-Бадене. Ливен жаловалась брату: "Это меня огорчает и вместе с тем удивляет. До сих пор я везде имела счастье сохранить доброе расположение людей, кои считали меня в числе своих друзей. Ныне мое несчастье как будто дает мне на это еще более права. Но я в этом ошиблась, и я чрезвычайно этим оскорблена. Мне до сих пор не приходилось испытать такой изменчивости. Я считаю это естественным последствием того, что все русские, особенно дорожащие высочайшей милостью, подражают во всем г-же Н. и поэтому избегают меня. Это мне испортило мое пребывание здесь".
      Она просила брата заступиться за нее перед царем и разрешить ей остаться в Париже: "Убедите императора отнестись благосклонно к моей просьбе, ибо мысль заслужить его неодобрение омрачает мне те немногие радости, которые я могу еще найти"20.
      Между тем князь Ливен, действуя строго в соответствии с указаниями царя, писал жене, что он "разрешает ей жить где бы то ни было, где она пожелает, только не в Париже"21. Но княгиня не изменила своих планов. За зиму в Париже у нее уже завязались дружеские отношения со многими французскими политиками. Она познакомилась с Ф. Гизо, П. Берье, А. Тьером, Л. Моле. Извещая брата о своем решении провести и следующую зиму в Париже, она послала ему медицинское свидетельство с просьбой предоставить его государю.
      Париж, его атмосфера оказались именно тем лекарством от душевных и физических страданий, которое было ей нужно. Политика являлась главной страстью княгини Ливен, извлекавшей информацию откуда только можно: из светских бесед и дипломатических депеш, из газет и писем. По словам герцогини де Дино, "получение новостей и разговоры ей необходимы, и она знает лишь одно уединение - для сна"22. Скука охватывала княгиню всякий раз, когда она оказывалась вдали от источников информации и средоточия власти. Благодаря той же герцогине де Дино мы знаем, как вела себя княгиня вне своей "естественной среды". В июне 1836 г. она приняла приглашение герцогини провести лето в великолепном замке Талейрана Валансэ, превосходившем размерами и неслыханной роскошью дворцы многих монархов Европы, но приехав туда, уже к вечеру заскучала, несмотря на то, что "ее устроили как можно лучше и окружили всяческой заботой". А все потому, писала де Дино, что "здесь нет ни новостей, ни блеска человеческого ума - двух самых важных вещей в ее жизни. Новшества материальной жизни, воспоминания, исторические традиции, красоты природы, спокойная домашняя жизнь, размышления - ничто из этого не было ее привычкой"23.
      Сюда, в Валансэ, Ливен было доставлено письмо от мужа, который сообщал о негативной реакции императора Николая на ее пребывание в Париже, причиной которой стал парижский салон княгини. Де Дино записала в своем дневнике 10 июня: "В Санкт-Петербург передавали разговоры и целые речи, которые якобы произносила княгиня и которые, конечно, являлись выдуманными, поскольку она была верна своему хозяину. Но если ты много общаешься и если ты у всех на виду, то в любом случае ты будешь скомпрометирован. Это очень возмутило княгиню"24.
      Оставшиеся летние месяцы княгиня провела в Бадене, не получая писем от мужа, послушно выполнявшего волю императора, о чем Дарья Христофоровна сообщала графине Аппоньи, супруге австрийского посла во Франции: "Я не могу строить никаких планов относительно будущего; я не знаю, где я буду в сентябре"25.
      В ее письмах постоянно повторяются жалобы на скуку, дурную погоду, упорный кашель, ревматизм, отсутствие писем от мужа, но вместе с тем видно, что княгиню уже захватил Париж и она только и думает, как бы вернуться туда. "Я думаю сегодня о Париже немного более, чем обыкновенно, - писала она в августе, - так как вы переживаете теперь министерский кризис. Я сожалею о том, что Тьеру придется выйти из министерства, так как Вы знаете, что я питаю к нему симпатию, и он любит власть, как всякий человек. Мне очень хочется знать, кто заменит его"26.
      Княгиня все еще надеялась, что встреча с мужем состоится, и писала об этом лорду Абердину 18 июля: "Мой муж приедет навестить меня, вероятно, в конце лета, и тогда мое будущее определится"27. Кроме того, она не теряла надежды, что ей удастся получить разрешение остаться за границей, в Париже; об этом она лично просила императора Николая. В ее письме царю от 18 (30) августа 1836 г. говорится: "Мое пребывание в Париже - это вопрос не выбора, но настоятельной необходимости; рассмотрев его с этой точки зрения, Ваше Императорское Величество не откажет мне"28.
      Она постоянно отправляла в Россию медицинские свидетельства, в которых отмечалось, что Италия, Германия и особенно Россия противопоказаны ей и что доктора настаивают на ее немедленном возвращении в Париж. "Мне будет очень грустно, если мой муж не поверит мне", - писала она Христофору Андреевичу 5 (17) сентября 1836 г.29
      В сентябре 1836 г., находясь в Бадене, княгиня получила долгожданное письмо от брата: "Его Императорское Величество Вам ничего не запрещает и предоставляет полную свободу действий, сожалея только о том, что Ваши привычки и вкусы отдаляют Вас от Вашей родины"30.
      Почему император был против проживания Дарьи Ливен в Париже? Представляется, что определяющим фактором для Николая I явился выбор княгиней именно Парижа, столицы Франции, центра революционных потрясений и бунтов, страны, управляемой королем-узурпатором. То, что княгиня Ливен, особа, приближенная к императорской фамилии, предпочла Санкт-Петербургу именно этот город, Николай I никак не мог принять.
      Так полагала и сама Дарья Христофоровна. В письме Гизо от 25 сентября 1837 г. она отмечала: "В моей стране, сударь, я очень знатная дама; я стою выше всех по своему положению при дворе и, главное, потому, что я единственная дама во всей Империи, по-настоящему близкая к императору и императрице. Я принадлежу к императорской семье. Таково мое общественное положение в Петербурге. Вот почему так силен гнев императора; он не может допустить, что родина революций оказала мне честь и приняла меня"31.
      Кроме того, зная Ливен, которую многие сильные мира сего считали "опасной женщиной", царь понимал, что она не будет вести в Париже спокойный, размеренный образ жизни, не привлекая к себе внимания, а вновь, как и в Лондоне, окажется в центре светской и дипломатической жизни, но теперь уже действуя абсолютно свободно, не будучи скованной официальным статусом и инструкциями.
      Герцогиня де Дино 15 августа 1837 г. сделала следующее замечание, которое в определенной степени объясняет гнев Николая: "Я знала стремление Ливен влиться в парижскую жизнь, но я не считала, что она пытается подменить собой посольство России. Ее нынешнее положение нейтрально и не чревато последствиями, в то время как официальный статус грозит неисчислимыми затруднениями"32.
      Сама Дарья Христофоровна тоже полагала, что император ставил ей в вину ее салон в Париже, но, защищаясь, совершенно иначе определяла его характер: "Политический салон, это неправда! Да, конечно, у меня бывают политические деятели, то есть все выдающиеся по уму из разных партий, но, в общем, бывает всего пять французов: Моле, Гизо, Тьер, Берье и герцог де Ноай. Как видите, это люди всяких оттенков. Из числа их у меня бывают запросто только первые два, и я глубоко уважаю того и другого. Но разве я говорю с ними о политике? Что мне до нее теперь?.. Вас, быть может, удивит, если я Вам скажу, что с г-ном Гизо, например, мы говорим преимущественно о религии... Вот лица, которые бывают у меня, да еще некоторые дипломаты с самыми прекрасными принципами, несколько знакомых англичан, путешественники - австрийцы, наш посланник, который навещает меня ежедневно. Вот, дорогой брат, как я провожу время; по вечерам я всегда дома; я никогда нигде не бываю, ни в гостях, ни в театре, ни где бы то ни было. Объясните мне, что худого в подобной жизни?"33.
      О беспочвенности обвинений в свой адрес княгиня писала и Ф. Гизо: "Я всегда была в курсе европейской политики. Но я всегда воспринимала политические интриги во Франции только как повод для шуток... То, что происходит здесь, - это забавный спектакль. Но только спектакль, которым я наслаждаюсь в моем маленьком кругу, невинно и беспечно"34.
      Американская исследовательница Дж. Кромвель в своей недавней работе о Д. Ливен подметила еще одну характерную деталь. Оказавшись в Париже, княгиня с большим энтузиазмом возобновила свои прежние знакомства. Одними из близких ей людей, как уже упоминалось, стали Ш.-М. Талейран и его племянница. Российский самодержец, ненавидевший этого политика и считавший его заклятым врагом России, не мог принять таких предпочтений своенравной княгини. А тем более, когда узнал, что Ливен принимает приглашения Талейрана и является частой гостьей в его замке35.
      * * *
      Несмотря на требование русского правительства, Дарья Христофоровна решила остаться в Париже и скоро уже вела тот образ жизни, который только и представлял для нее интерес. Как записала в своем дневнике де Дино, "она считала себя вправе остаться здесь ad vitam oeternam ("на вечные времена". - Н. Т.) без каких-либо притеснений"36. Герцогиня также отмечала, что если княгиня "снова окажется во власти императора или вне пределов Франции, она исчезнет, подобно старой московской бороде"37.
      Созданный Ливен литературно-политический салон вскоре затмил по своей популярности даже знаменитый салон мадам Рекамье, славившейся умением соединять людей самой различной политической ориентации. Салон - это прежде всего пространство, где происходит светское общение. В то же время салон - это пространство политическое. Можно согласиться с мнением французской исследовательницы А. Мартен-Фюжье, что в то время не существовало границы между политическими занятиями, парламентскими дебатами и салонами, каждый из которых мог похвастать своим "тенором". В так называемых политических салонах, по сути дела, происходило вечернее продолжение той политической игры, которая велась днем: депутаты и все остальные гости обсуждали последнее заседание палаты, обменивались сведениями и мнениями38.
      Салон Ливен имел немаловажное значение для России в условиях непростых франко-русских отношений и частой смены послов, которых с 1841 г. сменили поверенные в делах39. Частая смена послов не позволила русской миссии в Париже принимать полноправное участие в светской жизни. Кроме того, как отмечал Р. Аппоньи, царь выделял русским дипломатам слишком скромное содержание. При графе Палене в русском посольстве очень редко устраивали большие приемы, а русские подданные, оказавшиеся в Париже, жаловались на отсутствие протекции со стороны посла40.
      Итак, всего за два года пребывания в Париже княгиня создала себе солидное положение. Она тщательно скрывала свои материальные и душевные заботы ото всех, кроме одного человека, которому вскоре стала поверять свои тайны. Этим человеком был Франсуа Гизо. Их многолетней дружбе суждено было сыграть существенную роль в определенной стабилизации русско-французских отношений в годы Июльской монархии.
      В начале июля 1837 г. княгиня отправилась в Лондон, где только что скончался Вильгельм IV и на престол вступила юная королева Виктория. По приезде в Лондон она получила письмо от мужа, который уведомлял, что едет в Германию на воды, а оттуда в Италию и, поскольку не может взять ее с собой, просит назначить на его пути какое-нибудь место, где они могли бы встретиться, но только не во Франции. Поручая своему другу, графу А. Ф. Орлову41, направлявшемуся в Лондон, передать княгине это письмо, князь настоятельно просил его убедить Дарью Христофоровну в необходимости этого свидания. Однако Орлов, увидев слабое состояние здоровья княгини, посоветовал ей назначить мужу встречу в Гавре или Дьеппе. Княгиня так и написала мужу, подчеркнув, что может с ним увидеться только во Франции, и как можно ближе к Парижу. Ливен писала Гизо 25 июля: "Хотя моему мужу нет места ни в моей душе, ни в моем сердце, он меня любит, он заботится обо мне, я ему принадлежу. Это - близость, привычка, все то, что так необходимо, так мило женщине. Но для меня началась другая жизнь"42.
      В начале августа она покинула Лондон и направилась в Париж ожидать там ответа от мужа. По дороге ее состояние резко ухудшилось, и 6 августа княгиня была вынуждена остановиться в Аббевилле. В Париж она прибыла лишь 10 августа. Все это время княгиня вела активную переписку с мужем, о чем сообщала Гизо, находившемуся в Валь-Рише: "Мы пишем друг другу каждый день; это настоящий журнал. Я не могу больше этого выносить. Через несколько дней я должна получить его ответ на мое предложение встретиться на территории Франции и на мое заявление, что я могу встретиться только на этих условиях"43.
      Однако вскоре княгиня получила известие от сына Александра из Бадена, сообщавшего, что отец не приедет во Францию. 1 сентября 1837 г. она писала своей подруге леди Каупер, в замужестве Пальмерстон: "Мой муж отказался приехать навестить меня, а мой доктор запрещает мне уезжать. Я написала ко двору с просьбой дать моему мужу разрешение приехать ко мне. Это единственное, что я могла сделать"44.
      Об этом княгиня сообщала и лорду Грею: "Император не разрешает моему мужу встретиться со мной. Доктора, со своей стороны, категорически запрещают мне путешествовать. Даже короткое путешествие в Англию принесло мне столько страданий! Никто в России не верит, что я действительно больна... Одним словом, они хотят, чтобы я приехала жить в Петербург, и с целью заставить меня сделать это они готовы лишить меня всех средств к существованию. Для меня сейчас ехать жить в Петербург, значит ехать туда умирать"45.
      Тем временем связь Ливен и Гизо стала предметом обсуждений в парижском обществе. 18 сентября 1837 г., т. е. в самом начале их романа, герцогиня де Дино отметила в своем дневнике: "Я получила вчера письмо от Моле. Он с досадой пишет о внимании, которым Гизо окружил мадам Ливен, принимающую это с воодушевлением"46. Сама княгиня не скрывала этой связи. Она показывала письма Гизо леди Гренвил, супруге английского посла, которая рыдала от наплыва эмоций, и посвящала в свои тайны лорда Абердина. Мадам де Кастеллан и герцогиня де Дино обсуждали подробности их отношений. По словам де Дино, по Парижу ходили слухи, что "характер отношений между Гизо и Ливен возмущает общественность и, возможно, это станет предметом обсуждений в палате депутатов"47. Вскоре об этой связи стали писать в газетах. 18 сентября 1837 г. в проправительственной газете "Le Temps", в разделе "Политическая хроника" появилась статья, озаглавленная "Влюбленный доктринер".
      Конечно, об этом романе стало известно и Христофору Ливену. Статья в "Le Temps" привела его в бешенство. И дело было не только в ревности: связь его жены с французом, к тому же простым буржуа, хоть и министром, компрометировала Христофора Андреевича при дворе, в российском обществе. Князь призывал супругу вспомнить о ее долге жены и матери, поразмыслить над своим поведением. Княгиня писала Гизо 27 сентября: "Но, боже мой, чего он хочет? Может быть, он требует развода? Почему? Потому что я остаюсь больная в Париже?"48. Князь приказывал супруге немедленно покинуть Париж и заканчивал свое письмо от 19 сентября следующими словами: "Я настоятельно требую категорического ответа, ибо я сам обязан дать через некоторое время отчет относительно тех мер, какие будут приняты мною в случае отказа с твоей стороны"49. Понятно, что Христофор Андреевич должен был отчитаться перед императором, который не меньше обманутого супруга был взбешен своеволием княгини. 24 сентября Ливен писала Гизо: "Очевидно... он обещал императору заставить меня покинуть Париж любой ценой". 21 октября 1837 г. в письме Гизо она передавала слова императора Николая, сказанные князю Ливену: "Ваша жена задела мою честь и достоинство, она единственная осмелилась подвергнуть сомнению мой авторитет. Заставьте ее подчиниться, а если Вам это не удастся, я сам ее сотру в порошок"50.
      Дарья Христофоровна пыталась протестовать, напомнив мужу о мнении графа Орлова, который полагал, что она могла жить в Париже, не нарушая воли государя, подробно описывала ему свои страдания и ссылалась на заключения медиков, хотя понимала, что муж им не верит. Она жаловалась Гизо: "Ясно, что он не верит ни одному слову из медицинского сертификата. Он писал мне: "Забавно наблюдать, что врачи Гренвила советуют тебе уехать из Парижа, а твои врачи приказывают тебе остаться здесь. Они очень услужливые""51.
      Княгиня обратилась также к К. В. Нессельроде и А. Ф. Орлову, умоляя их замолвить за нее слово, чтобы смягчить гнев государя. "Любезный граф, - писала она Орлову, - угрозы моего мужа станут свершившимся фактом, если я не выеду через неделю из Парижа, чтобы жить вместе с ним; он лишит меня своей поддержки, и я останусь без гроша. Вот к каким крайним мерам он будет вынужден прибегнуть, чтобы сдержать данное им, по-видимому, императору слово вызвать меня во что бы то ни стало из Франции, ибо я вижу ясно из его писем, что он обязан дать ему отчет в принятом по отношению ко мне решении. Мои письма и отзывы врачей им получены; поэтому ясно, что он желает, чтобы я уехала отсюда живая или мертвая... Нет, не может быть, чтобы император приказал моему мужу поступить таким образом с его женою... Относительно меня вопрос как нельзя более прост; надобно выяснить, не хочу я или не могу уехать из Парижа... Если будет подтверждено, что я не в состоянии уехать, то я прибегну к покровительству императора и попрошу его сказать моему мужу, что он ошибается, полагая сделать ему приятное, ставя свою жену в безвыходное положение и предлагая ей на выбор либо рисковать жизнью, уехав из Парижа, либо жить в нищете, если она останется там. Во всяком случае, я избираю последнее. Но, любезный граф, нищета, на которую я буду обречена, будет всем известна. Г-на Ливена все считали до сих пор человеком чести, дворянином. Никто не поверит, что бы он мог сделать поступок столь необъяснимый. А что касается меня, то я человек всем известный и живу на глазах у моих друзей, а вам известно, как много их у меня. Все будут доискиваться причин тех притеснений, коим я подвергнусь"52.
      Княгиня искала поддержки у российских дипломатов графа П. Палена и графа П. Медема. Она писала Гизо 27 сентября: "Сегодня утром у меня был организован совет, состоящий из графа Палена и графа Медема. Мы изучали, анализировали, комментировали письмо моего мужа. Они склонны усматривать в нем только исполнение воли императора. Они ожидают от двора официальных инструкций"53.
      О заступничестве она просила и брата Александра, решительно заявляя, что не может покинуть Париж: "Предпринять путешествие - значит, обречь себя на смерть. Я не доставлю мужу постыдное удовольствие сказать императору: "Ваше Величество, я исполнил ваше приказание, но моя жена умерла""54.
      Однако все ее доводы были напрасны. В конце сентября князь Ливен выдвинул ей ультиматум: "Надеюсь, ты вполне поняла из моих слов, что я настоятельно требую, чтобы ты вернулась. Я предупреждаю тебя, что в случае отказа я буду вынужден принять такие меры, которые для меня очень неприятны. Поэтому объявляю тебе, что если ты не вернешься, то я прекращу высылку тебе денег. Я должен предупредить тебя также на случай, если настоящее письмо останется без ответа, что если таковой не будет получен мною через три недели, то я буду вынужден поступить так, как будто ты ответила мне отказом"55.
      Княгиня писала Гизо 1 октября 1837 г.: "Знаете ли Вы, какое чувство преобладает во мне? Это великая жалость к человеку, способному на такой поступок. Очевидно, что все это было согласовано с императором, обещано императору"56.
      В конце октября в Париж неожиданно приехал сын княгини Александр, посланный отцом, чтобы разъяснить матери неизменную волю императора и печальные последствия, которым она подвергает себя, оставаясь в Париже. Княгиня Ливен писала 20 октября 1837 г. Гизо: "Мой сын проведет здесь только два дня. Мы не расставались все утро, и я так ошеломлена всем тем, что он мне сказал, всем тем, что я ему наговорила, что у меня не осталось даже сил Вам написать". В другом письме она с грустью замечала: "Бедный мальчик, оказавшийся между отцом и матерью в очень неприятных обстоятельствах. У меня нет никакой надежды, что муж сюда приедет, он совсем потерял голову. Надо, чтобы я приехала к императору, но Вы понимаете, что это невозможно"57.
      Однако Александр Ливен, видя состояние матери и поговорив с врачами, посоветовал ей остаться, но полагал, что вряд ли сможет повлиять на позицию отца. Дарья Христофоровна писала Гизо: "Истинную боль мне причиняет то, что мой муж не хочет ничему верить и что он выбросил медицинский аттестат, даже не читая его. Александр уедет убежденным, что я не вынесу переезда. Мой врач уже ему об этом говорил. Но его убеждение так и останется при нем; он думает, что мой муж его поддержит, только если получит приказ императора"58.
      В начале следующего года князь Ливен привел в исполнение свои угрозы: он приказал своему банкиру прекратить все платежи княгине59. 21 января она сообщила об этом леди Каупер: "Я давно не получаю известий от мужа. Это невыносимо; от угроз он перешел к действиям. Мой банкир получил приказ прекратить все выплаты"60.
      Княгиня очень тяжело переносила разрыв с мужем и его изменившееся к ней отношение. Х. А. Ливен в это время находился в Германии и ожидал цесаревича Александра, которого сопровождал в путешествии по Европе. Он упорно отказывался приехать к жене в Париж, о чем Ливен писала леди Каупер 2 марта 1838 г. В этом же письме Дарья Христофоровна позволила себе выразить свое мнение о суверене: "Император очень жесток, если он вмешивается в отношения между мужем и женой". В другом письме леди Каупер, от 1 октября 1838 г., она писала о реакции Николая I: "Императорский гнев против Парижа и меня, обитающей в этом греховном городе, силен как никогда. Это забавная ситуация, но я останусь здесь, потому что я не представляю, где бы я еще могла жить".
      Жалуясь подруге на отсутствие новостей от мужа, княгиня восклицала: "Какое экстравагантное родство!"61, - а в письме лорду Грею с грустью отмечала: "Вы не спрашиваете императора Николая, можете ли Вы осмелиться любить меня и можете ли Вы осмелиться сказать мне это!"62. Лаконичнее всего свое возмущение княгиня выразила в письме Гизо от 8 июля 1838 г.: "Что за страна, что за государь, что за отец!"63
      Гизо также не скрывал своего негодования действиями Николая I и князя Ливена, отмечая, что от них "всего можно ожидать". Гизо сообщал княгине, что известный французский геолог Эли де Бомон прислал ему заметки о путешествии на Этну, и сравнивал поведение императора и князя Ливена с извержением вулкана: "Земля в любой момент может разверзнуться у Вас под ногами. То же самое и с варварами. Ни в чем нет уверенности"64.
      В это время на княгиню обрушилось еще одно несчастье: в июне 1838 г. в Америке скончался ее сын Константин. Причем император запретил сообщать ей об этом, и Дарья Христофоровна узнала о смерти сына, лишь получив обратно посланное ему письмо с пометкой "скончался". Между тем, по словам княгини, ее петербургский банкир сообщил ей, что еще 6 июля он отправил известие об этом трагическом событии Христофору Андреевичу. Княгиня в отчаянии писала лорду Грею: "И это отец моего сына! Мой муж оставляет меня в абсолютном неведении, видимо, желая, чтобы я узнала обо всем таким ужасным образом! Он не подумал ни о своей жене, ни о своих детях. Мой бедный мальчик! Ему так доставалось от его отца при жизни, и теперь, когда он умер, его отец отказывается сообщить об этом". "Мне, матери его сына, - продолжала Дарья Христофоровна, - он, его отец, не пишет потому, что я в немилости при дворе. Россия ужасная страна; человек должен в ней отказаться от всех естественных чувств и самых священных обязанностей в жизни"65.
      А. Бенкендорф объяснял такое жестокое поведение князя Ливена стремлением отомстить за многие годы доминирования жены: "Может быть, и это понятно, что он и теперь мстит тебе: он так долго терпел над собою твое умственное превосходство". Дарья Ливен отвечала брату: "Это превосходство, ежели оно существовало, было посвящено служению ему в продолжение очень многих лет"66.
      Итак, не имея официального разрешения и находясь в весьма непростой финансовой ситуации, княгиня приняла решение остаться в Париже. В июле 1838 г. с улицы Риволи она переехала в предместье Сент-Оноре. Княгиня поселилась в доме N 2 на улице Сен-Флорантен, в особняке Талейрана, в котором тот в 1814 г. принимал императора Александра I67. После смерти прославленного дипломата его племянница, герцогиня де Дино, продала дом Джеймсу Ротшильду, который в свою очередь сдал антресоли в этом особняке княгине Ливен.
      Здесь она прожила 20 лет, ежедневно после полудня и по вечерам принимая у себя виднейших европейских дипломатов и политиков. Как было подмечено журналистами, княгиня неслучайно обосновалась в доме, где прежде жил великий дипломат: она была его истинной наследницей. А. Тьер называл ее салон "обсерваторией для наблюдений за Европой"68.
      * * *
      С 1838 г. отношения между супругами были, по сути, прерваны. С Христофором Андреевичем Дарья Ливен так и не встретилась, писем от него почти не получала. "Никаких новостей, которые могли бы прояснить тайну этой грустной истории. Мне никто об этом ничего не пишет; я не получила ни единой строчки от моего мужа"69, - писала она лорду Грею 10 декабря 1838 г.
      Христофор Ливен в это время находился в Италии, в Риме, сопровождая цесаревича Александра Николаевича во время его путешествия. Там же был и сын княгини Александр, от которого Дарья Христофоровна получила письмо, содержавшее неожиданную новость: князь Ливен "твердо решил приехать в Париж как можно скорее после окончания европейского путешествия цесаревича и провести там зиму". Это известие, если судить по письмам княгини, необычайно ее обрадовало. Как писала она мужу 9 января 1839 г., "это был первый счастливый момент за многие годы и лучший за прошедшие полтора года! Эти восемнадцать месяцев были такими печальными, такими болезненными! Но в итоге я смогу забыть страдания. Я хочу забыть их все и вновь обрести счастье видеть себя рядом с Вами"70.
      Но вскоре Александр сообщил, что Христофор Андреевич тяжело заболел. Княгиня в письмах выражала свое участие и заботу, повторяла желание восстановить отношения, обещала регулярно писать князю (Александр упоминал, что отцу доставляло удовольствие чтение ее писем). Надеясь, что супруг сменил гнев на милость, она просила его восстановить выплату ей денег71. Однако 10 января 1839 г. князь Ливен умер.
      Несмотря на видимое охлаждение между супругами, смерть мужа оказалась для княгини тяжелым ударом. Она признавалась лорду Грею: "Последние годы моей жизни, как Вы знаете, я жила вдали от мужа, и последние месяцы он почти не писал мне из уважения к воле императора, которому считал своим долгом повиноваться... По окончании воспитания и путешествия цесаревича по Европе муж мой должен был приехать ко мне для отдыха после пятидесятилетней службы. И вот накануне исполнения этого плана смерть отняла у меня человека, с которым я была связана на протяжении тридцати восьми лет моей жизни, с которым я пережила хорошие и тяжелые дни, величайшие радости и величайшие несчастия. Я не получила ни одного слова сочувствия и симпатии от императора"72.
      В другом письме лорду Грею Ливен сообщала, что ее сыновья после смерти отца встречались с императором и что он отнесся к ним, как к членам своей семьи. Княгиня передавала Гизо слова императора, сказанные ее сыновьям: "Держитесь возле меня; я хочу, чтобы наши отношения никогда не прерывались"73. Однако, проявляя такую заботу о братьях, император в разговоре с ними ни словом не обмолвился об их матери. "Как будто это я умерла", - с горечью замечала Дарья Христофоровна74.
      Охлаждение царя к княгине отразилось и на отношении к ней прежних друзей и знакомых в России, которые поспешили прервать с ней былые связи75.
      После смерти мужа ее финансовое положение продолжало оставаться неопределенным. Ситуация осложнялась тем, что Христофор Андреевич не оставил завещания. По российским законам наследования Дарья Христофоровна имела право на седьмую часть состояния мужа. Кроме того, часть сбережений князя была размещена за границей, в Англии. Князь Ливен регулярно посылал деньги в Лондон своим банкирам из дома "Харман и Ко"76. По сведениям графа Орлова, которого княгиня просила выяснить ее финансовые дела, ежегодный доход князя Ливена составлял 6 - 7 тыс. фунтов стерлингов. Она не знала, под английские или под российские законы наследования подпадают заграничные сбережения князя Ливена, и пыталась выяснить это через леди Каупер. Княгиня надеялась, что наследство подпадает под английскую юрисдикцию. "Тогда я была бы богатой женщиной, в противном случае - увы", - писала она. (Как уже отмечалось выше, проживание княгини за границей "без дозволения" императора грозило передачей в опеку принадлежавшей ей в России недвижимой собственности.) Кроме того, она просила леди Каупер узнать, она или кто-то из сыновей являются наследниками английских сбережений князя Ливена77. Впоследствии княгиня не раз ездила в Лондон с целью продать свои бриллианты, так как ее финансовое положение было "неблестящим"78.
      Эта непростая финансовая ситуация усугубилась еще и нетактичным поведением сына княгини Павла, который, узнав, что отец не оставил завещания, "настойчиво, назойливо, а позднее даже с угрозами", как писала княгиня, просил ее дать ему доверенность на ведение финансовых дел. Дарья Христофоровна пообещала это сыну, однако "с большим нежеланием". Она писала брату Александру из Бадена 5 августа 1839 г.: "Сама идея вести напрямую дела с моими сыновьями была для меня невыносима". Ее очень угнетало поведение Павла, заявившего матери, что "в делах нет места чувствам и почтительности". Сыновья решили поделить даже посуду, дорогой семейный сервиз на 30 персон. Точнее, они решили поделить 200 тыс. франков, вырученных за этот сервиз, когда кто-нибудь из них троих захочет выкупить его целиком79.
      Княгиня поручила урегулировать этот наследственный спор своему брату Александру. Павел, узнав об этом, пришел, по словам Дарьи Христофоровны, "в такое возбуждение, что ушел, не попрощавшись", и заявил ей через своего брата, что она его больше не увидит. Княгиня надеялась, что Александр Христофорович все-таки сумеет урегулировать вопрос с наследством и поможет ей наладить отношения с детьми80.
      Однако любимый брат не встал безоговорочно на сторону сестры. Отвечая ей, он писал 13 (25) сентября: "Если Павел немного любит деньги, так это семейная болезнь, которой он заразился от матери". Княгиня, сообщая о содержании этого письма Гизо, заметила на полях: "Все это меня очень ранит. Разве я это заслужила?". Бенкендорф даже советовал княгине поблагодарить сыновей, "всячески старавшихся ей помочь". "Прежде чем благодарить, я хотела бы знать, за что?" - спрашивала Ливен Гизо81.
      К этому времени Дарье Христофоровне удалось выяснить, что по английским законам она одна является наследницей всех капиталов, размещенных ее мужем в Англии. Она писала А. Бенкендорфу, что князь Ливен еще при жизни говорил, что именно она - наследница его английских денег и что ее сыновья знали об этом. Именно по этой причине, по мнению княгини, ее муж и не оставил завещания. Ливен писала брату: "Я не претендую ни на что иное, кроме следования принципу, которому меня научили мои сыновья: действовать строго в рамках закона, и, если английский закон на моей стороне, я хочу воспользоваться преимуществами, которые он мне предоставляет, точно так же как мои сыновья хотят воспользоваться тем, что им гарантируют российские законы82.
      В конце концов вопрос с наследством разрешился следующим образом: княгиня отказалась от российской части наследства в пользу своих сыновей - Александра и Павла, однако они были обязаны выплачивать ей регулярное пособие в размере 2 тыс. рублей, что равнялось 8 тыс. франков.
      Ежегодная рента от английского капитала составляла 13 тыс. франков83. Кроме того, у княгини были и свои собственные сбережения. Все это обеспечивало ей относительно скромный годовой доход в 60 тыс. франков. Этих денег хватало на содержание салона в элегантном и комфортабельном доме на улице Сен-Флорантен. Княгиня купила антикварную мебель за 30 тыс. франков84, пианино, ковры и попросила свою сестру Марию выслать из Санкт-Петербурга ее книги. Вместе с леди Гренвил, супругой английского посла, княгиня была завсегдатаем антикварных магазинов. У нее была компаньонка, прислуга. Дарья Христофоровна могла позволить себе содержать экипаж и лошадей, ложу в опере, посещать Лондон и фешенебельные курорты, а в теплое время года снимать дом в Босежуре, недалеко от Версаля.
      Как в свое время утверждали, что в Лондоне у России два посла, так теперь в Париже говорили, что во Франции два министра иностранных дел: Гизо и княгиня Ливен85. Княгиню, теперь уже не обремененную официальным статусом, упрекали в непосредственном влиянии на принятие политических решений. Кроме того, было широко распространено мнение, что княгиня, обладавшая несомненным авторитетом в европейской дипломатии, по-прежнему оказывает заметное влияние на дипломатический корпус. Герцогиня де Дино отмечала, что в Париже "много говорили о том, будто княгиня назначает и отзывает послов", и это вызывало раздражение дипкорпуса86. Сама де Дино придерживалась аналогичного мнения: "Так считают повсюду, и, я думаю, для этого есть все основания87.
      Важная деталь биографии Дарьи Ливен, которая дала повод обвинять ее в шпионаже, - это возобновленная с 1843 г. переписка с императрицей Александрой Федоровной. Она сообщала императрице все новости политического характера, отправляя свои письма на имя графини Нессельроде. До сих пор историки спорят о причинах изменения поведения Ливен и ее желании сотрудничать с российским двором. Ведь княгиня могла затаить обиду на императора, запретившего ей жить в Париже, оставившего ее без средств к существованию, не позволившего сообщить о смерти сына Константина. 7 сентября 1838 г. герцогиня де Дино записала в своем дневнике, что княгиня Ливен "ненавидит императора в глубине души так, как его могут ненавидеть только жители Варшавы"88, имея в виду подавление варшавского восстания царскими войсками в 1831 г.
      Действительно, к 1843 г. Д. Ливен проживала в Париже на птичьих правах, так и не получив официального разрешения. Ее очень беспокоила эта неопределенность, и она пыталась выяснить через брата, применимо ли к ней российское законодательство, а именно - упоминавшийся выше царский указ от 27 апреля 1834 г., предусматривавший передачу в опеку имущества лица, без императорского разрешения отсутствовавшего в России более пяти лет. Она надеялась, что письмо, адресованное ей братом Александром в 1836 г. и содержавшее разрешение императора остаться за границей, освобождало ее от этой ответственности.
      Она жаловалась Александру Христофоровичу на свое сложное материальное положение: "Вы знаете, что я не владею землями и что мой единственный источник дохода, приходящий из России, - это пенсия, которую мне дают мои сыновья". Исходя из этого, она полагала, что у нее есть две причины не подпадать под юрисдикцию российских указов: во-первых, отсутствие источника доходов; во-вторых, императорское разрешение от 1836 г.89
      Ливен не раз обращалась к своему высокопоставленному брату с просьбой посодействовать в разрешении ее проблемы, взывая к состраданию и отмечая, что ей больше не к кому обратиться: "Вы хорошо знаете, что нет никого, кто мог бы меня защитить. Вы неоднократно доказывали, что Вы один можете мне помочь"90.
      Однако из писем брата она узнала, что на ее случай все-таки распространяется действие указа. Александр Христофорович советовал сестре немедленно обратиться лично к императору и просить о предоставлении неограниченного отпуска. Княгиня оказалась на перепутье: ей было трудно написать непосредственно императору, а брат, любимец императора, один из немногих приближенных, допущенных к императорским обедам для узкого семейного круга, отказывался поговорить с ним сам. "Вы считаете, - писала она, - что не можете поговорить с императором. Этот ужасный император! Как мое письмо может быть лучше Ваших слов? Вот уже восемь лет, как император меня судит со всей строгостью, даже суровостью!". Она сомневалась, что Николай I, от которого на протяжении многих лет она не услышала ни слова поддержки, будет к ней великодушен. Дарья Христофоровна была в отчаянном положении; в ее письмах того времени неоднократно звучала одна и та же фраза: "Мне страшно!". Она писала, что "стоит на краю бездны"91.
      В конце концов она все-таки решила последовать совету брата и обратиться лично к императору, надеясь добиться "отпуска на неограниченное время" и ссылаясь на то, что подобная милость была пожалована трем известным ей русским особам, пребывающим в Париже. Копию письма императору она отправила Александру, которому сообщала 24 марта (5 апреля) 1843 г.: "Я прошу милости, это правда, но я не прошу ничего такого, что не было бы пожаловано другим"92. Княгиня умоляла брата заступиться за нее, "защитить от ужасных русских чиновников"93 (слово "чиновники" в тексте написано по-русски), повторяла, что, уехав из России, она не совершила никакого преступления. И добавляла: "Двадцать пять лучших лет моей жизни я провела за границей. Мое короткое пребывание на родине было прервано ужасным несчастьем. У меня не было на родине никаких привязанностей и никакого невыполненного долга. Я не была ограничена никем и ничем, врачи настоятельно рекомендовали мне уехать. Проходили годы, и я больше не надеялась выздороветь. Я прошу милости разрешить мне прожить мою жизнь спокойно. Это к Вам, мой дорогой брат, я обращаюсь с этой просьбой. И если память обо мне не найдет благоприятного отклика в душе императора, напомните ему о моем муже и его полувековой постоянной и преданной службе"94.
      Княгиня не особенно надеялась на благоприятный исход дела. В письме брату от 25 марта (6 апреля) 1843 г. с пометкой "очень конфиденциально" она вновь упоминала о своих страхах и опасениях и вновь подчеркивала свою верность интересам России и лично императору: "Я знаю, что я служила императору, и я продолжаю ему служить... Моя жизнь - спокойная и тихая - для меня, но моя жизнь - полезная - для вас"95. Далее она сообщала, что передала свою просьбу и К. В. Нессельроде: "Я ему немного говорила о моем деле. Может быть, Вы также сможете с ним переговорить"96. Эта фраза показательна. Она позволяет предположить, что все эти годы Ливен вела переписку и с Нессельроде, информируя его о ситуации во Франции и международной обстановке. Она не переставала общаться с его женой Марией Дмитриевной.
      Неизвестно, получила ли Дарья Христофоровна разрешение остаться в Париже на неограниченное время: документ, свидетельствующий об этом, нами не обнаружен. Однако возобновление переписки с императрицей является косвенным тому подтверждением.
      Первое письмо, адресованное императрице, которое удалось обнаружить в ГА РФ, датировано 19 сентября (1 октября) 1843 г. В нем Дарья Христофоровна поздравляла Александру Федоровну с рождением внука, сына цесаревича Александра, и осторожно спрашивала, "позволит ли император поздравить также и его?"97
      Императрица за завтраком передавала письма Ливен августейшему супругу, и тот нередко уносил их с собой, чтобы прочитать еще раз и воспользоваться сообщенными сведениями. Надо полагать, Ливен действительно ощущала себя русской, была предана интересам своей родины и гордилась тем, что могла быть полезной в Париже "ее императору", точно так же, как прежде в Лондоне, будучи посланницей России. Как отмечала мадам де Мирабо, племянница первого секретаря посольства Франции в Лондоне де Бакура, с которым Ливен состояла в переписке, "она была драгоценной помощницей для России, она служила ей преданно и страстно"98.
      Французский военный и политический деятель маршал Кастеллан с солдатской прямотой заявлял, что "княгиня Ливен и мадам Нарышкина - это два неофициальных посла в юбках, которых российский император всегда имеет в Париже"99.
      О сношениях Ливен с российским двором было известно французскому правительству и дипломатическому корпусу. Сама княгиня не скрывала этой переписки, напротив, умышленно упоминала о ней, стараясь показать, что не заслуживает обвинений в шпионаже.
      Герцог де Брой так отзывался об этой стороне деятельности княгини: "Она хотела, чтобы ее салон, в котором первое место принадлежало, разумеется, Гизо, был открыт для иностранных и французских политических деятелей, находившихся в Париже постоянно или проездом, которые могли сообщить ей какие-либо новости дня, без которых она не могла обойтись". Однако де Брой добавлял: "Разговор со мной казался ей интереснее в те дни, когда я виделся с министром иностранных дел и мог сообщить ей какие-либо новости, которые она не могла получить иным путем"100.
      Кроме того, княгиня поддерживала постоянную переписку с братом А. Бенкендорфом, а также с племянником Константином Константиновичем Бенкендорфом. Письма, адресованные брату, должны были быть прочитанными и К. В. Нессельроде. Важная деталь: княгиня вроде бы не скрывала своей переписки и все знали о ее активной корреспондентской деятельности, однако брату она часто писала шифрованные послания симпатическими чернилами, которые проявлялись при нагревании. Так, в одном из этих писем читаем: "Я Вам открыто сказала то, что можно было сказать. Вот то, что есть на самом деле и о чем не было сказано"101.
      Поскольку почерк у княгини был неразборчивым, что усугублялось заболеванием глаз, шифрованный текст был написан под ее диктовку, как правило, ее компаньонкой Марион. Следуя рекомендациям медиков, Ливен часто писала на зеленой бумаге. Эти знаменитые "зеленые письма" княгини очень быстро стали предметом пересудов по всей Европе; в них видели очередную интригу. Шифрованный текст содержал детальные сведения, обычно касающиеся актуальных внешнеполитических вопросов, без каких-либо замечаний личностного характера, психологических зарисовок, что было очень свойственно княгине.
      Как видим, несмотря на то, что переписка с императрицей была возобновлена только в 1843 г., Ливен не прекращала через брата информировать российское правительство о важнейших внешне- и внутриполитических событиях. И об этом знал и император. В частности, в ГА РФ содержится письмо княгини из Бадена от 4 (16) августа 1838 г., адресованное брату Александру, где она приводит копию письма Ф. Гизо от 12 августа, касающегося египетского вопроса. В том же деле имеется записка Николая I по поводу этой копии102. Итак, даже непризнанная и опальная, оставленная без содержания, Ливен не прерывала связей с Россией и продолжала ей служить.
      Февральская революция 1848 г. вынудила Ливен уехать в Англию. Вернулась в Париж она осенью 1849 г. В годы Второй империи княгиня надеялась на франко-российское сближение и полагала, что к тому были предпосылки: "Его (императора Луи Наполеона. - Н. Т.) принципы согласуются с нашими. Его идеи сильной власти... не являются ортодоксальными. Он имеет расположение к континентальным правительствам, особенно к нам. Эти же принципы отдаляют его от Англии, несмотря на его восхищение этой страной"103.
      Однако ее надеждам на сближение России и Франции не суждено было сбыться; напротив, ей предстояло пережить войну между двумя столь любимыми ею странами.
      В исторической науке сформировалось не вполне верное представление, что проницательность изменила княгине Ливен, что она не сумела объективно оценить расстановку сил накануне Крымской войны, ошибочно полагая, что Франция не будет воевать против России, и неверно информировала Николая I, воздействуя в том же духе и на российского посланника Н. Д. Киселева.
      Было среди современников княгини и другое мнение относительно ее деятельности в Париже и ее влияния на развитие событий. В частности, граф де Рейзе, поверенный Франции в делах в Санкт-Петербурге, полагал, что при царском дворе письмам княгини не придавали большого значения и воспринимали их лишь как описание слухов и сплетен, циркулировавших в парижских салонах. В депеше министру иностранных дел Франции Друэну де Люису от 2 июля 1853 г. он, в частности, сообщал, что княгиня "дерзко и настойчиво" продолжает вести переписку только для того, чтобы "сохранить видимость доверия" к своей персоне и "позабавить" императрицу и ее окружение, сообщая "самые смешные и самые неправдоподобные истории о политических деятелях". Дипломат также полагал, что император Николай испытывал лишь "отвращение к подобного рода сплетням" и однажды, когда застал императрицу за чтением очередного письма от княгини, написанного на зеленой бумаге, с негодованием воскликнул: "О, это все та же противная зеленая бумага!"104
      Вряд ли стоит полностью доверять словам французского дипломата. Действительно, императрица Александра Федоровна была совершенно в стороне от политики; самой сильной ее страстью были танцы и придворные развлечения. Как отмечал А. Труайя, императрица, "не зная ничего о стремлениях и нуждах своих подданных, живет лишь внешним веселием балов, праздников, спектаклей"105. Но вряд ли для Александры Федоровны чтение писем Ливен было "забавой". Дело в том, что письма Ливен даже самым близким людям - это, как правило, переписка сугубо на политические темы. Ее письма императрице - настоящая политическая хроника, подробнейший, порой ежедневный отчет не о светских сплетнях и пустых разговорах, а об актуальнейших событиях европейской политики и дипломатии, о визитах не просто светских денди, а ведущих французских и европейских политиков. И вся эта информация предназначалась, конечно, не Александре Федоровне, а царю и его ближайшему политическому окружению.
      Из писем Ливен императрице за 1852 - 1854 гг. вовсе не следует, что на старости лет она потеряла чувство реальности, была настроена излишне оптимистично и в итоге "проморгала" начало Крымской войны. Весной 1853 г. она писала императрице каждый день, и это только подтверждает понимание ею всей сложности и серьезности ситуации.
      Ливен была окружена вовсе не только бывшими лидерами Июльской монархии, выражавшими мнение относительно слабости и непрочности режима, о чем княгиня неоднократно писала императрице. Кроме Гизо и Моле, она по-прежнему находилась в тесном контакте с ведущими европейскими дипломатами, вела активную переписку с иностранными друзьями, в том числе с англичанами, т. е. была в курсе событий.
      Дарья Христофоровна, как представляется, сохраняла трезвость мысли и способность к объективному анализу. В письме от 29 мая (10 июня) 1853 г. она замечала, что "беспокойство, паника охватывает общественность. Война кажется одновременно неизбежной и невозможной". Действительно, в целом наиболее "здоровая" и значительная часть публики как в Париже, так и в Лондоне искренне хотела мира, хотя уже и не считала, как раньше, войну невозможной106. Аналогичные сведения в эти же дни сообщал и Н. Д. Киселев. 28 мая (9 июня) он писал о неприязненном отношении к России, а еще через десять дней - уже о прямых указаниях в прессе на возможность войны в случае занятия русскими войсками Дунайских княжеств107.
      Из писем Ливен никак нельзя сделать вывод, что она недооценила всей сложности ситуации, находясь под впечатлением миролюбивых заявлений графа Морни, не видела франко-английского сближения и создания антирусской коалиции. Но ситуация на самом деле была неопределенная, неясная, подразумевавшая разные варианты разрешения конфликта, и все это очень тонко подмечала княгиня. Она писала из Парижа в начале сентября 1853 г.: "Всегда Восток, то есть всегда неопределенность"108. Действительно, даже после оккупации Россией Дунайских княжеств Наполеон III все еще колебался в принятии окончательного решения по вопросу о том, какую линию занять в отношении России. На этих колебаниях, очевидно, сказалась борьба, которая велась в окружении Наполеона между сторонниками России, стремившимися не доводить дело до разрыва с ней и пытавшимися использовать все средства для мирного урегулирования конфликта, и сторонниками Англии, считавшими необходимым действовать более решительно109.
      Княгиня Ливен объективно оценивала международную ситуацию накануне Крымской войны, видела различные сценарии развития событий и обо всем этом сообщала в Россию. Она была совершенно свободным человеком, не обремененным официальными полномочиями и должностями; ей незачем было кому-то угождать, льстить, даже самому государю-императору. И если Николай I увидел в ее письмах (как и в донесениях российских дипломатов и резидентов) только то, что хотел видеть, говорит лишь о его политической слепоте, обернувшейся трагедией для России, да и для него самого.
      После обнародования царского манифеста "О прекращении политических сношений с Англиею и Франциею" 9 (21) февраля 1854 г. Ливен была вынуждена уехать в Брюссель. Вернулась в Париж она только 1 января 1855 г. С этого времени и до конца жизни княгиня оставалась в столице Франции: доктора объявили ей, что обратного путешествия она не перенесет.
      В Париже Дарья Христофоровна узнала о смерти Николая I. Как сообщал граф Морни в письме де Дино, эта новость "не особенно взволновала княгиню, а ее ответ был лаконичен: "Ну вот, теперь я могу спокойно здесь остаться""110. Эта фраза Ливен весьма показательна: значит, княгиня не забыла и не простила обиду, нанесенную ей государем. Несмотря на ее верноподданническое отношение к Николаю I, на возвышенные отзывы о нем, Дарья Христофоровна в отличие от мужа-сановника не была подвержена приступам придворной лести и сохраняла объективный взгляд на политику императора. В частности, еще в середине 1830-х годов она не одобряла образа действий Николая I в польском вопросе, называя его выступление в Варшаве 10 октября 1835 г., полное угроз и упреков в адрес поляков, "катастрофой"111.
      Ливен дожила до подписания мирного договора, но ей недолго пришлось пользоваться благами спокойной жизни. В январе 1857 г. княгиня заболела бронхитом, который очень быстро принял тяжелую форму. В ночь с 26 на 27 января она умерла на руках у Гизо и сына Павла. Похоронили ее в Курляндии, в родовом имении Мезотен близ Митавы, в семейном склепе, рядом с сыновьями. На покойной было черное бархатное платье фрейлины российского императорского двора, княжеская корона и распятие из слоновой кости в руках.
      * * *
      Княгиня Дарья Христофоровна Ливен была своеобразным символом уходящей эпохи, когда женщина - хозяйка салона, не облеченная официальными должностями, могла оказывать влияние на линию развития политических событий. Чистокровная немка, лютеранка, человек западного склада ума и образа жизни, она была русской по духу и, как это свойственно русскому человеку, отдавалась своей страсти полностью и без оглядки. А главной ее страстью, любовью всей ее жизни была политика, которую, по ее собственным словам, она "любила гораздо больше, чем солнце"112.
      Куда бы ни забрасывала ее судьба, как бы она ни страдала, каковы бы ни были ее обиды и разочарования, она всегда служила интересам России, преданно и бескорыстно.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. См.: Данилова А. Благородные девицы. Воспитанницы Смольного института. Биографические хроники. М., 2004; Сакун О. Ф. Деятельность российского посла Х. А. Ливена и его супруги Д. Х. Ливен в Лондоне. 1812 - 1834 годы. - Новая и новейшая история, 2006, N 6; Cromwell J. L. Dorothea Lieven: a Russian Princess in London and Paris, 1785 - 1857. Jefferson, 2007.
      2. Государственный архив Российской Федерации (далее - ГА РФ), ф. 1126, оп. 1. Бенкендорфы, д. 332, 364, 406, 424, 431; ф. 728. Коллекция документов Рукописного отделения библиотеки Зимнего дворца, оп. 1, т. 2, д. 1664, ч. 1 - 17; д. 1421, 1427, ч. 1 - 3; д. 1842, 2530.
      3. Princess Lieven during Her Residence in London, 1812 - 1834. Ed. by L. G. Robinson. London, 1902; Lettres du Prince Metternich a la comtesse Lieven. 1818 - 1819. Ed. par J. Hanoteau. Paris, 1909; Gordon G. H. The Correspondence of Lord Aberdeen and Princess Lieven. 1832 - 1854. V. 1. 1832 - 1848. London, 1938; The Private Letters of Princess Lieven to Prince Metternich. 1820 - 1826. Ed. and with a biographical foreword by P. Quennell. New York, 1938; The Lieven - Palmerston Correspondence. 1828 - 1856. London, 1943; Letters of Dorotea, Letters of Princess Lieven to Lady Holland. 1847 - 1857. Oxford, 1956; Lettres de Francois Guizot et de la princesse Lieven. Preface de J. Schlumberger, t. 1 - 3. Paris, 1963 - 1964; Correspondance of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3. Elibron Classics, 2006; Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, январь 1903 - январь 1904.
      4. Guizot F. Mémoires pour servir à l'histoire de mon temps, v. 1 - 8. Paris, 1858 - 1867; idem. Mélanges biographiques et litteraires. Paris, 1868; Metternich. Mémoires, documents et écrits divers laissée par le prince de Metternich, t. 1 - 8. Paris, 1880 - 1884; Broglie A. Les Souvenirs, 1795 - 1870, v. 1 - 4. Paris, 1886; Greville. Les quinze premieres annees de regne de la reigne Victoria. Paris, 1889; Barante. Souvenirs du baron de Barante. 1782 - 1866, v. 1 - 8. Paris, 1890 - 1901; Castellane E. V. E. B. Journal du maréchal de Castellane (1804 - 1862), t. 1 - 5. Paris, 1896; Boigne. Mémoires de la comtesse de Boigne, t. 1 - 4. Paris, 1908; Dino D. (duchesse de Talleyrand et de Sagan). Croniquede 1831 a 1862, t. 1 - 5. Paris, 1909 - 1910; Apponyi R. Vingt-cinq ans a Paris. (1826 - 1850). Journal du compte Rodolphe Apponyi, attaché de l'ambassade d'Autriche à Paris, t. 2. Paris, 1913; Шатобриан Ф. Р. де. Замогильные записки. М., 1995.
      5. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 1, с. 188.
      6. Temperley H. The Unpublished Diary and Political Sketches of Princess Lieven Together with Some of Her Letters. London, 1925, p. 11.
      7. ГА РФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1421, л. 7об.
      8. Там же, л. 5об.
      9. Там же, л. 7об.
      10. Рахшмир П. Ю. Князь Меттерних: человек и политик. Пермь, 2005, с. 230 - 231.
      11. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 1, с. 198.
      12. Титул светлейшей княгини был пожалован матери Х. А. Ливена Шарлотте Карловне и всем ее потомкам.
      13. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 1, с. 200.
      14. Там же.
      15. Dino D. Op. cit., t. 1, p. 84.
      16. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 423.
      17. Dino D. Op. cit., t. 1, p. 395.
      18. Черкасов П. П. Я. Н. Толстой во Франции: период эмиграции (1826 - 1836). - Россия и Франция. XVIII - XX века, вып. 7. М., 2006, с. 188.
      19. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 425 - 426.
      20. Там же, с. 426.
      21. Там же, с. 427.
      22. Dino D. Op. cit., t. 1, p. 196.
      23. Ibid., t. 2, p. 52.
      24. Ibid., p. 54.
      25. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 428.
      26. Там же.
      27. The Correspondence of Lord Aberdeen and Princess Lieven, p. 55.
      28. Цит. по: Cromwell J. L. Op. cit., p. 188.
      29. Ibidem.
      30. ГА РФ, ф. 1126, оп. 1, д. 332, л. 48 - 48об.
      31. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven. Préface de J. Schlumberger, t. 1 - 3. Paris, 1963 - 1964; t. 1, p. 121.
      32. Dino D. Op. cit., t. 2, p. 175.
      33. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 433.
      34. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 121.
      35. Cromwell J. L. Op. cit., p. 181.
      36. Dino D. Op. cit., t. 2, p. 206.
      37. Ibid., p. 248.
      38. Мартен-Фюжье А. Элегантная жизнь, или как возник "весь Париж". 1815 - 1848. М., 1998, с. 241.
      39. До 1834 г. послом был К. О. Поццо ди Борго; в 1835 г. на этот пост был назначен граф П. П. Пален, который был отозван из Парижа в конце 1841 г. С этого времени Россию в Париже представлял поверенный в делах Н. Д. Киселев.
      40. Мильчина В. Россия и Франция. Дипломаты. Литераторы. Шпионы. СПб., 2004, с. 180.
      41. А. Ф. Орлов был одним из доверенных лиц Николая I, входил в Государственный совет, а после смерти А. Бенкендорфа в 1844 г. сменил его на посту начальника III Отделения императорской канцелярии.
      42. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 49.
      43. Ibid., p. 81.
      44. The Lieven - Palmerston Correspondence, p. 135.
      45. Correspondance of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3, p. 247 - 248.
      46. Dino D. Op. cit., t. 2, p. 183.
      47. Ibid., t. 3, p. 152.
      48. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 125.
      49. Ibid., p. 119.
      50. Ibid., p. 119, 148.
      51. Ibid., p. 119.
      52. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 431.
      53. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 127.
      54. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 432.
      55. Там же, с. 430.
      56. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 132.
      57. Ibid., p. 145, 147.
      58. Ibid., p. 145.
      59. Cromwell J. L. Op. cit., p. 203.
      60. The Lieven - Palmerston Correspondence, p. 141.
      61. Ibid., p. 147, 156.
      62. Correspondence of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3, p. 265.
      63. Lettres de Francois Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 166.
      64. Ibid., p. 179.
      65. Correspondance of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3, p. 282.
      66. Цит. по: Шаховская-Глебова-Стрешнева. Княгиня Ливен. М., 1904, с. 6 - 7.
      67. В этом здании сейчас находится посольство США.
      68. Мартен-Фюжье А. Указ. соч., с. 219.
      69. Correspondence of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3, p. 287.
      70. Цит. по: Cromwell J. L. Op. cit., p. 207.
      71. Ibidem.
      72. Correspondance of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3, p. 292 - 293.
      73. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 244.
      74. Correspondance of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3, p. 303.
      75. Данилова А. Указ. соч., с. 320.
      76. Cromwell, J. L. Op. cit., p. 186.
      77. The Lieven - Palmerston Correspondence, p. 169.
      78. Ibid., p. 170.
      79. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 319.
      80. Ibid., p. 266.
      81. Ibid., p. 282 - 283.
      82. Ibid., p. 267.
      83. Ibid, p. 282, 283.
      84. Ibid., p. 306.
      85. Dino D. Op. cit., t. 2, p. 402.
      86. Ibid., t. 3, p. 64.
      87. Ibid., p. 119.
      88. Ibid., t. 2, p. 248.
      89. ГА РФ, ф. 1126, оп. 1, д. 332, л. 48 - 48об. Письмо А. Бенкендорфу от 29 декабря 1842 г. (10 января 1843 г.).
      90. Там же, л. 49об.
      91. Там же, л. 75 - 76об. Письмо А. Бенкендорфу от 23 февраля (4 марта) 1843 г.
      92. Там же, л. 95.
      93. Там же, л. 77об.
      94. Там же, л. 95об. - 96.
      95. Там же, л. 102.
      96. Там же, л. 102об.
      97. Там же, ф. 728, оп. 1, ч. 2, д. 1664, т. 17, л. 5 - 5 об.
      98. Цит. по: Lettres du Prince Metternich a la comtesse Lieven, p. 366.
      99. Castellane E. V. E. B. Op. cit., t. 5, p. 27.
      100. Княгиня Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1904, N 1, с. 184.
      101. ГА РФ, ф. 1126, оп. 16, д. 4246, л. 360.
      102. Там же, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1842, л. 1 - 2.
      103. Там же, д. 1664, ч. 10, т. 1, л. 99.
      104. Archives des Affaires Étrangères. Correspondance politique. Russie, v. 209, f. 231 - 232 verso. Этот материал из Архива министерства иностранных дел Франции был любезно предоставлен автору д. и. н. П. П. Черкасовым.
      105. Труайя А. Николай I. М., 2003, с. 128.
      106. Кухарский П. Ф. Франко-русские отношения накануне Крымской войны. Л., 1941, с. 148.
      107. Там же, с. 103.
      108. ГА РФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1664, т. 11, ч. 1, л. 2об.
      109. Кухарский П. Ф. Указ. соч., с. 117.
      110. Dino D. Op. cit., t. 4, p. 202.
      111. Ibid., p. 385.
      112. Цит. по: Мартен-Фюжье А. Указ. соч., с. 214 - 215.