Дэвид Рейнолдс. Черчилль и "решение" Англии продолжать войну в 1940 г.: правильная политика, ложные причины

   (0 отзывов)

Saygo

Дэвид Рейнолдс. Черчилль и "решение" Англии продолжать войну в 1940 г.: правильная политика, ложные причины // Вопросы истории. - 1990. - № 9. - С. 29-48.

Лето 1940 г. вошло в английский исторический фольклор как самый славный час Британии. После падения Франции английский народ продолжал борьбу в одиночестве, но объединенный, пробужденный чудом Дюнкерка, под защитой героического английского военно-воздушного флота. Больше всего британцев вдохновляла бульдожья хватка Черчилля: "Победа любой ценой", "Кровь, труд, слезы и пот", "Мы будем сражаться на побережье... мы не сдадимся никогда". Эта история рассказывается с ностальгией при каждом национальном кризисе, и ее убедительность подчеркивается категорическим утверждением Черчилля в его мемуарах: "Будущие поколения, возможно, сочтут достопримечательным тот факт, что на повестку дня военного кабинета ни разу не был поставлен важнейший вопрос - надо ли нам продолжать борьбу в одиночестве", об этом "даже вскользь не упоминалось на наших самых секретных совещаниях". "Само собой разумелось", уверял он читателей, что Англия продолжит борьбу, а "мы были слишком заняты, чтобы терять время на отвлеченные, теоретические споры"1.

Действительно, вопрос о продолжении борьбы никогда специально не выносился на обсуждение военного кабинета. Однако во всех других отношениях утверждения сэра Уинстона были по меньшей мере неискренними. Вопрос был чересчур реален, и ответ на него вовсе не разумелся сам собой, после того как лучшая в мире армия была разбита за шесть недель и Англия осталась в изоляции и с минимальной обороной.

В данной статье мы намерены пересмотреть некоторые мифы о событиях 1940 года. Сначала обратимся к дискуссиям в Уайтхолле и Вестминстере о перемирии и свяжем их с неустойчивой политической ситуацией в первые месяцы пребывания Черчилля на посту премьера. Затем рассмотрим причины, почему правительство, в частности Черчилль, верило в то, что у Англии тогда был шанс победить Германию. Эти причины не были убедительными, ибо основывались на ошибочных представлениях о Германии и США. Такое исследование даст гораздо более сложный образ Черчилля, чем образ неукротимого, идущего напролом, проамерикански настроенного героя, бережно хранимый военными мемуарами и национальной мифологией.

Чтобы понять проводившиеся в Англии дискуссии о перемирии, надо вспомнить о необычном политическом положении Черчилля летом 1940 года. В течение десятилетия - с 1929 до 1939 г. - он был в тени, и большинство членов парламента вспоминают о нем как о выдохшемся и эксцентричном государственном деятеле, не присоединявшемся к "команде" тори в таких крупных вопросах, как Индия, перевооружение и отречение*. В конце 30-х годов консервативная оппозиция внешней политике Чемберлена группировалась скорее вокруг Идена, а не Черчилля, и хотя в сентябре 1939 г., когда разразилась война, Черчилль был введен в военный кабинет как военно-морской министр, он не был допущен к эффективному контролю над военными действиями. Но при вынесении палатой общин вотума доверия по вопросу о норвежской кампании 8 мая 1940 г. Чемберлен вместо обычных примерно 100 голосов получил 81. Он тщетно пытался соединить лейбористов и либералов в национальную коалицию, и через два дня политической сумятицы, вечером 10 мая, король поручил Черчиллю сформировать правительство. Утром этого дня Германия начала наступление на Западном фронте. Для Черчилля это был судьбоносный час.

В течение 1940 г. Черчилль занял в Вестминстере и по всей стране более сильные позиции, чем Чемберлен даже на вершине своей популярности - после Мюнхена. Но в первые месяцы премьерства Черчилль чувствовал себя не очень уверенно. Сменить Чемберлена - это было не его решение. Министр иностранных дел лорд Галифакс пользовался доверием Чемберлена, короля и тори, и он был бы поддержан лейбористской и либеральной партиями2. Именно нерасположение Галифакса дало Черчиллю шанс. В то время Черчилль был премьер-министром без партии. Чемберлен оставался лидером консерваторов, а тори-парламентарии подчеркнуто сплотились вокруг него сразу же после политического кризиса. Черчилль был очень обеспокоен этими политическими реальностями. "В большой степени я нахожусь в Ваших руках", - писал он Чемберлену, приняв поручение сформировать правительство3, и это отразилось на составе его кабинета.

Несмотря на то, что в нем добавились лейбористские и либеральные лидеры, коалиция все же сохранила многих из старой гвардии тори на ключевых постах. Чемберлен стал лордом-председателем совета, получив контроль над внутренней политикой. Галифакс остался министром иностранных дел вместе со своим заместителем - близким другом Чемберлена Р. А. Батлером, а Кингсли Вуд стал министром финансов. После Дюнкерка, когда в прессе прошла мощная кампания за устранение "виновных", предположительно ответственных за несчастья Англии, Черчиллю стало ясно, что если Чемберлена заставили подчиниться, то Саймон, Кингсли Вуд и некоторые заместители министров, включая Батлера, могут уйти с таким же успехом. Призывая через прессу лордов к сдержанности, Черчилль облек свою обеспокоенность в крайние выражения. Он сказал, что не забыл того, как год назад, на Рождество, они попытались изгнать его из его избирательного округа; впоследствии поразивший его ход событий привел к тому, что в результате практически единогласного голосования обеих палат парламента он стал премьер-министром. Но люди, которые поддерживали Чемберлена и изгоняли Черчилля, продолжали оставаться в парламенте. Когда тот и другой приветствовали палату после образования новой администрации, Чемберлена встретили самой громкой овацией.

Всеобщие выборы во время войны невозможны, и поэтому с существующей палатой общин, какой бы непредставительной она ни выглядела в стране, необходимо считаться как с основным источником власти на этот период. Если бы Черчилль оказал давление на этих людей, как он это умел, это восстановило бы их против него, и такие междоусобные раздоры дали бы Германии наилучший победный шанс4. Опасения Черчилля, вероятно, были необоснованны. Вначале казалось, что Чемберлен сохраняет надежду возвратить себе пост премьера после войны, но операция и диагноз врачей заставили его осенью отойти от политики5, и Черчилль, которому в октябре предложили стать лидером консерваторов, следуя поучительным примерам своих предшественников - Ллойд Джорджа и Макдональда, - быстро согласился. С этих пор его политическое положение стало непоколебимый. Однако весной и летом Черчилль испытывал опасения, и это надо иметь в виду, возвращаясь к дискуссиям о перемирии в военном кабинете.

Эти дискуссии состоялись 26, 27 и 28 мая 1940 года. К 26 мая большие массы английских экспедиционных сил сосредоточились вокруг Дюнкерка. На этой стадии ожидалось, что можно будет эвакуировать только 30 - 50 тыс. войск без техники, которые составят основу для успешной защиты против вторжения6. Более того, имелись опасения, что вторжение неизбежно. Некоторое время в конце мая данные английской разведки говорили о том, что Гитлер собирается ввернуть военные действия во Франции, с тем чтобы атаковать Британские острова7. Перспектива была, как опасался, в частности, Галифакс, ужасающей. Как и большинство в Уайтхолле, министр иностранных дел был ошеломлен уничтожением французской армии - "единственной твердыни, на которую все возлагали надежды в последние два года"8 - и еще в декабре 1939 г. заметил в кабинете, что, если французское правительство захочет заключить перемирие, "мы не сможем вести войну самостоятельно"9. Теперь, столкнувшись лицом к лицу с непредсказуемым, он начал искать выход.

Важно иметь ясное представление о том, что говорил тогда Галифакс. Он не призывал к немедленной капитуляции или к чему-либо подобному. Он хотел при помощи итальянцев выяснить условия перемирия с Гитлером. Галифакс подчеркивал, что он боролся бы до конца, если бы оказались под угрозой целостность и независимость Англии - если, например, Гитлер потребует флот или английские военно-воздушные силы. Однако если его условия гарантируют сохранение независимости - пусть даже они повлекут за собой потерю части империи, - тогда, по его мнению, бессмысленно было бы допустить дальнейшие разрушения и кровопролитие10. Черчилль отвечал, что никакой удовлетворительный мир невозможен, пока Англия не показала Гитлеру, что она не может быть побеждена. Только тогда могут быть достигнуты основы равенства, на которых возможны переговоры. Даже простой интерес сейчас к германским условиям мира, настаивал Черчилль, был бы проявлением слабости, что может подорвать позиции Англии внутри страны и за рубежом11.

Выход был с трудом найден в результате пяти долгих совещаний, во время которых был применен сильный для Галифакса аргумент - разговор об отставке12. В конце концов Чемберлен склонился к точке зрения Черчилля, которая также была поддержана лейбористами и либералами - членами военного кабинета и встречена аплодисментами на собрании заместителей министров. Галифакс, таким образом, оказался в изоляции, и идея сближения с итальянцами была отклонена13. Более того, к началу июня военная ситуация выглядела гораздо лучше. К всеобщему изумлению и облегчению, из Дюнкерка было эвакуировано 335 тыс. союзных войск, и одновременно стало ясно, что Гитлер намеревается покончить с Францией, прежде чем напасть на Англию. Когда угроза кризиса миновала, в кабинете сложился консенсус вокруг позиции Черчилля, согласно которой вопрос об условиях перемирия не должен подниматься, пока не будет выиграна битва за Англию. Однако была еще надежда на то, что, продолжая борьбу, Британия сможет обеспечить себе не полную победу, но приемлемые условия мира. Галифакс и Батлер категорически на этом настаивали, опасаясь, что эмоции и бравада вовлекут Черчилля в продолжение войны без необходимости14.

В Вестминстере также сомневались в мудрости решения продолжать борьбу. Группа из примерно 30 членов парламента и десяти пэров, организованная бизнесменом-лейбористом Р. Стоксом, считала, что продолжение войны было бы катастрофическим для Англии и Германии. Кто бы ни победил, говорили они, Европа будет разорена, и единственными, кто от этого выиграет, будут Россия и США. Это был аргумент не в защиту лозунга "мир любой ценой", а в пользу того, чтобы серьезно подумать над любыми разумными предложениями Гитлера, открывающими возможность "немедленного мира при разоружении"15. Группа Стокса видела в Ллойд Джордже своего потенциального лидера. Отношение бывшего премьер-министра к вопросу было очень сходным с позицией военного кабинета после Дюнкерка. Он не призывал к немедленному миру, но считал, что англичане смогут добиться благоприятных условий перемирия, когда будет выиграна битва за Англию16.

Хотя в 1940 г. Ллойд Джордж уже сходил с политической арены, его современники так не считали. Дряхлость только подступала к нему, и он оставался в стране и за границей влиятельной фигурой, в которой многие все еще видели крупного лидера. Черчилль, несомненно, не сбрасывал его со счетов. Несколько раз в мае и июне он пытался ввести Ллойд Джорджа в свое правительство, но эти попытки расстраивал Чемберлен, чья ожесточенная ненависть к Ллойд Джорджу восходила ко времени первой мировой войны. Черчилль убедил Чемберлена изменить позицию в компенсацию за прекращение в прессе кампании против "виновных". Однако Ллойд Джордж отказался войти в правительство якобы потому, что не желал служить вместе с теми, кого он называл "архитекторами несчастья", - Чемберленом и Галифаксом17. Но это была не единственная причина. Как подозревали Чемберлен и Черчилль, Ллойд Джордж также видел себя в роли будущего премьер-министра - миротворца, готового принять власть, когда битва за выживание будет выиграна и народ поймет невозможность достижения полной победы. Как сказал он своему секретарю в октябре 1940 г., "я подожду, пока Уинстон лопнет"18.

Сегодня, вне связи с логикой момента, легко обвинить Галифакса, Ллойд Джорджа и им подобных в примиренчестве и пораженчестве. Велика разница между разговорами о компромиссном мире в 1940 г. и безоговорочной капитуляцией, подписанной Германией в мае 1945 года. Поэтому важно подчеркнуть, что идея возможного урегулирования путем переговоров не была ошибочной и непатриотической, а в действительности являлась целью, которую преследовали английские лидеры, вступая в войну в 1939 году. В октябре 1940 г. Чемберлен писал Рузвельту: "Мое личное убеждение состоит в том, что мы одержим победу, но не полную и эффектную, которая в нынешних условиях невероятна, а убедив немцев в том, что они победить не могут. А придя к такому выводу, они, я думаю, не смогут противостоять нашему неослабевающему давлению, поскольку они начали эту войну без энтузиазма и уверенности 1914 года"19. Убедить "немцев в том, что они победить не могут", означало оказывать давление, чтобы "пал фронт в самой Германии" и чтобы свергнуть Гитлера и нацистскую систему20. После этого могли бы быть проведены переговоры с новым германским правительством с возможным участием Геринга и консервативных генералов, с которыми английское правительство пыталось наладить связь зимой 1939/40 года. Чемберлену и его коллегам это казалось взвешенным к реалистичным.

Целью Англии было уничтожить нацистскую угрозу европейской безопасности, а не сокрушить немецкую нацию, и после ужасов 1914- 1918 гг. никто не мог с энтузиазмом думать о войне на истощение, особенно при отсутствии Восточного фронта. Некоторые правые члены кабинета в своих расчетах шли еще дальше. Исторически английские лидеры сохраняли представление о сильной, но миролюбивой Германии как о возможном факторе стабильности в Центральной Европе. Устранить нацистскую угрозу ценой того, чтобы навлечь на континент "советскую угрозу", вряд ли было желанной перспективой. Поэтому С. Хор, министр внутренних дел в правительстве Чемберлена и его близкий помощник, хотел внутреннего краха Германии и установления там сдержанного, миролюбивого правительства, но не настоящей революции, которая привела бы к большевистской Европе21.

Какую позицию по этому вопросу занимал Черчилль? Он заявил 13 мая в палате общин, что его политика - это "победа любой ценой, победа несмотря на все ужасы; победа, независимо от того, насколько долог и тернист может оказаться к ней путь; без победы мы не выживем". В частных беседах 18 мая и 1 июня он выражал уверенность в том, что Англия победит Германию, и отбрасывал идею о возможной эвакуации королевской семьи и правительства за границу22. Но в кабинете во время дюнкеркского кризиса он гораздо менее твердо стоял на том, что единственно приемлемым выходом является полная победа. На вопрос Галифакса 26 мая, будет ли он готов обсудить условия мира, если убедится в достаточной степени, что они не затронут независимость страны, Черчилль ответил, что "он был бы рад выйти из нынешних трудностей на таких условиях, которые сохранили бы нам главные элементы нашей жизненной мощи, даже ценой уступки части территории"23. В более живописном пересказе Чемберлена ответ Черчилля звучал так: "Если бы мы могли выйти из этой переделки, отдав Мальту, Гибралтар и несколько африканских колоний, я бы ухватился за эту возможность", хотя он и не видел таких перспектив24.

На следующий день Черчилль занимал такую же позицию. Согласно протоколам военного кабинета, он заметил, что "если герр Гитлер готовится заключить мир на условиях возвращения германских колоний и территорий в Центральной Европе, то это одно дело", но считал, что это "очень маловероятно"25. Суммируя свою позицию 28 мая, Черчилль подчеркивал, что в настоящем кризисе нельзя получить приемлемых условий мира от Италии и Германии: "Синьор Муссолини, если бы он принял роль посредника, получил бы свое независимо от нас. Невозможно было представить, что герр Гитлер окажется настолько глуп, чтобы позволить нам продолжать перевооружение. На самом деле условия полностью отдали бы нас в его власть. Если мы продолжим борьбу и даже если потерпим поражение, мы получим условия не хуже тех, которые были бы предложены нам сейчас. Однако если мы продолжим войну и Германия предпримет вторжение, мы, несомненно, будем нести потери, но и она тоже кое-что потеряет. Сократятся их поставки нефти. Придет время, когда мы сочтем, что пора положить конец войне, но условия мира не будут тогда более смертельны для нас, чем нынешние"26.

В любом случае премьер-министр, по-видимому, допускал возможность заключения мира, хотя и подчеркивал, что момент для этого совершенно неподходящий. Конечно, его язык был далек от выражений типа "победа любой ценой". Как можно объяснить эти замечания? Пытался ли Черчилль просто сохранить единство кабинета, убеждая податливых коллег в том, что он не твердолобый романтик? Этот аргумент, несомненно, правдоподобен, особенно если вспомнить, что политическое положение Черчилля тем летом было сравнительно слабым. Но прежде чем мы отбросим его утверждения как тактическую уловку, надо отметить, что подобную линию он проводил и при других обстоятельствах, когда можно было ожидать от него более запальчивых, оптимистических заявлений с целью укрепить общественное мнение в стране. 29 мая, касаясь пораженческих разговоров в Лондоне, он издал приказ министрам поддерживать "высокий моральный дух в своей среде, не преуменьшая опасности событий, но демонстрируя уверенность в нашей стабильности и непоколебимой решимости продолжать войну до тех пор, пока мы не разрушим планы врага поставить всю Европу под свое господство"27. Никакого упоминания о полной победе здесь нет.

Могут, однако, возразить, что все эти высказывания Черчилля, как и полемика в военном кабинете, восходят к периоду Дюнкерка и, таким образом, отражают атмосферу крайне острого, но скоротечного кризиса, царившую перед успешной эвакуацией. Такое объяснение, как и предыдущее, может быть принято, но уместно отметить, что Черчилль делал подобные заявления о заключении мира в самые безнадежные моменты. На зондирование Гитлером в конце сентября 1939 г. вопроса о мире Черчилль набросал примерный ответ. Хотя ответ и был отрицательным, но, как он писал Чемберлену, "не закрывающим дверь перед любым искренним предложением" с германской стороны28. 6 июня 1940 г. Черчилль сказал Галифаксу, что прежде чем согласиться на предоставление Ллойд Джорджу какого-либо поста в кабинете, он бы провел бывшего премьер-министра "сначала через инквизицию, чтобы узнать, что у него на уме". Черчилль сказал, что в качестве критерия он принял бы формулу Галифакса, что "любые предлагаемые сейчас и потом условия мира не должны подрывать нашу независимость"29. И в августе 1940 г. в выражениях, напоминающих прошлую осень, премьер-министр настойчиво повторял, что твердый ответ на гитлеровские инициативы - "единственный шанс вырвать у Германии такие условия, которые не будут фантастическими"30.

Таким образом, вполне вероятно, что Черчилль не отбрасывал возможности заключения мира, если даже в мае 1940 г. считал момент для этого неподходящим. Как и для его коллег, речь для него могла идти не о полной победе, которая казалась нереальной даже при участии Франции в войне, а об устранении Гитлера и нацизма, возврате завоеванных Германией территорий и о надежно гарантированном прочном мире. В конце концов он больше чем все тори опасался долговременной "большевистской угрозы" и в августе 1941 г. говорил о своей цели видеть Германию "богатой, но бессильной"31. Вспомним также, что военные цели Англии формировались медленно и что курс на "безоговорочную капитуляцию", взятый в январе 1943 г., возник на совершенно другом этапе войны. После "блицкрига" Геринга, выглядевшего в глазах англичан уже очень непривлекательно, и в течение всего 1941 г. ожидания в отношении германской "сдержанности" постепенно испарились. В то же время Россия и США стали активными союзниками. Иными словами, к 1943 г. полная победа казалась и необходимой и возможной; не такой была ситуация в 1940 году.

В конечном счете эти аргументы умозрительны: они выведены из отрывочных и неясных свидетельств. Но почти несомненно то, что в противоположность усиленно создаваемой им самим легенде Черчилль временами впадал в те же сомнения, которые испытывали и другие английские лидеры летом 1940 года. В феврале 1946 г., вспоминая о черных днях войны, Черчилль удивил Галифакса, сказав, что "он в действительности никогда не верил во вторжение. Этими проблемами он занимался с 1913 года [как военно-морской министр] и представляет себе, как это трудно"32. Но 4 июня 1940 г. Черчилль набросал С. Болдуину несколько торопливых строк, тон которых совершенно другой: "Мы переживаем оч[ень] тяжкие времена, и я ожидаю худшего; но я совершенно уверен, что наступят лучшие дни. Хотя довольно сомнительно, что мы до них доживем"33. А в июле 1946 г. американский писатель Р. Шервуд говорил о тех же днях с генералом Исмеем, военным секретарем премьер-министра в годы войны. Исмей вспоминал о своей беседе с Черчиллем 12 июня 1940 г., после их предпоследнего совещания с деморализованным французским командованием в Бриаре. Согласно Шервуду, когда Черчилль приехал в аэропорт для возвращения в Англию, он сказал Исмею, что, кажется, "мы боремся в одиночку". Исмей сказал, что он этому рад и что "мы выиграем битву за Англию". Черчилль взглянул на него и заметил: "Мы-то с вами умрем через три месяца"34.

Из сказанного ясно, что вопрос о заключении мира обсуждался в Уайтхолле и Вестминстере летом 1940 года. Ясно также, что некоторые приверженцы этой идеи, а именно Галифакс и Ллойд Джордж, были политиками, которых Черчилль должен был принимать всерьез. Мы видели, что Черчилль, возможно, разделял некоторые их сомнения относительно шансов Англии и что во многих частных беседах он говорил о возможности заключения мира. Однако было, видимо, очень важно публично демонстрировать самые обнадеживающие и вдохновляющие чувства, чтобы поддерживать в стране моральный дух в ожидании вторжения. Отсюда и серии произносимых с пафосом речей Черчилля. Но одной риторики было недостаточно. Помимо эмоций, помимо "твердой" решимости, нужно было найти неотразимые доводы для продолжения борьбы. И такие доводы последующая историография упустила из виду.

Одно из наиболее убедительных письменных заявлений в пользу раннего мира было сделано в сентябре 1940 г. Ллойд Джорджем. В пространном и вдумчивом меморандуме он раскрыл всю серьезность стратегического положения Англии по сравнению с ситуацией первой мировой войны. Тогда понадобилось четыре года кровопролитных сражений, проводимых большей частью на два фронта в сотрудничестве с сильными союзниками, прежде чем Германия окончательно пала. На этот раз Англия оторвана от континента, Россия нейтральна, а Франция завоевана. Чтобы разбить Германию, указывал Ллойд Джордж, Англия должна прежде всего восстановить свои позиции на континенте - что само по себе является нелегкой задачей, - а затем вести продолжительную войну на истощение, как в 1914 - 1918 годах. Все это займет от пяти до десяти лет, а тем временем Британские острова будут опустошены, оставлены людьми и разорены, причем большая часть империи и ее торговля попадут в руки США, России и Японии. Ллойд Джордж не возлагал также особых надежд и на вмешательство Америки. "Она, несомненно, поможет нам всеми средствами, кроме военных, - писал он. - Я не могу себе представить, что она пошлет еще одну огромную армию в Европу". И даже если она решится на это, то из горького опыта 1917 - 1918 гг. Ллойд Джордж делал вывод, что армия США "не будет эффективным военным инструментом по крайней мере еще года два. Затем она может занять место французской армии в последней войне - хотя это и сомнительно"35.

Ллойд Джордж прямо указал на два центральных, самых жизненных момента. Можно ли было победить Германию, избежав еще одной кровавой бойни на континенте? И каковы были перспективы скорой и достаточно широкой помощи со стороны Америки? Ответами на эти два вопроса в большой степени определялась оценка шансов Англии. На оба вопроса ответ Ллойд Джорджа был отрицательным - отсюда и его пессимизм. Черчилль выражал более оптимистическую точку зрения, которую он постепенно утверждал в качестве официальной политики.

Чтобы дать этому оценку, следует более внимательно рассмотреть позицию Англии по отношению к Германии, а затем к США.

Английские стратеги в 1940 - 1941 гг. (а также и раньше и позже) упорно не учитывали того, что было сформулировано Ллойд Джорджем как первый аргумент, - что Германия не могла быть побеждена без ведения войны на истощение на континенте. С их точки зрения (и особенно Черчилля), широкомасштабные действия английских экспедиционных сил во время первой мировой войны были ужасной ошибкой, отступлением от традиционной политики Англии XVIII и XIX столетий. Нынешняя война должна вестись старым методом, иными словами, путем соединения английских экономических, финансовых ресурсов и морских вооружений с живой силой союзников на континенте. (Или, как говорили во Франции, Англия будет воевать до последнего француза.) Таким образом, военные планы в 1939 г. предусматривали, что французская армия и упомянутые английские экспедиционные силы будут противостоять первому натиску Германии. А затем экономика и моральный дух последней будут подтачиваться блокадой и бомбардировками промышленных центров, а также интенсивной пропагандой, пока не пробьет час окончательного наступления36.

Эта стратегия была в целом хороша для периода англо-французского союза. Но английские политики цеплялись за нее и после потери французской армии. Как считали начальники штабов в сентябре 1940 г., "наша стратегия должна основываться на том, чтобы сломить сопротивление Германии путем всевозрастающего экономического давления"37. К триаде "блокада, бомбардировки, пропаганда" добавлялось новое оружие - партизанское движение. Англия должна была участвовать в партизанском движении на территории оккупированной Европы, терроризируя там нацистское командование и подготавливая возможные восстания. (Именно в июле 1940 г. Черчилль создал Командование особыми операциями, целью которого было "повергнуть Европу в пламя".) Армия будет жизненно необходима для защиты Британских островов и империи, но ее оборонительная роль все еще рассматривалась как ограниченная. Как указывал Черчилль, "это не наша политика - пытаться поднять и ввести на континент армию, по размерам сравнимую с германской. Несмотря на это, мы будем стремиться... чтобы могли быть использованы с хорошими шансами на успех силы меньшей численности, восстановить на континенте ударные силы, с которыми мы могли бы войти в Германию и диктовать ей свои условия"38.

Как могла эта стратегия ограничений ответственности заслуживать доверия после июня 1940 года? Частично ответ содержится в возрастающей вере в стратегические бомбардировки. В сентябрьском меморандуме начальники штабов все еще возлагали свои основные надежды на блокаду, но уже выделялись особые задачи военно-воздушного флота и ему постепенно придавалось официально все большее значение во многом благодаря поддержке Черчилля. Теперь, когда Германия контролировала Скандинавию и большую часть Европы, в июле 1940 г. премьер-министр отметил, что блокада не оправдала надежд как эффективное оружие. По его мнению, единственное средство, с помощью которого может быть повержен Гитлер, - это опустошающие, разрушительные бомбардировки Германии39.

Свою мысль Черчилль выразил еще более полно в меморандуме кабинету от 3 сентября: "Морской флот может проиграть войну, и только авиация может ее выиграть. Поэтому наши основные усилия должны быть направлены на достижение подавляющего господства в воздухе. Истребители - это наше спасение (в защите Британских островов. - Д. Р.), но только бомбардировщики позволят одержать победу. Таким образом, мы должны наращивать мощь для нанесения Германии ударов всевозрастающей силы так, чтобы уничтожить промышленную и научную структуру, от которой зависят военные возможности и хозяйственная жизнь противника, хотя мы и будем держать его на расстоянии вытянутой руки от нашего острова. Ни на один другой способ в обозримом будущем мы не можем возлагать надежды, чтобы превзойти громадную военную мощь Германии"40.

Черчилль продолжал делать упор на эту стратегию и в последующие месяцы. "Я считаю быстрое наращивание бомбардировочной авиации одной из крупнейших военных задач, стоящих сейчас перед нами", - писал он в декабре 1940 года. А затем в июле 1941 г. он указывал, что к концу 1942 г. Англия должна добиться превосходства не менее чем вдвое над силами люфтваффе. Это было "самое меньшее, на что нужно рассчитывать, раз уж до сих пор не предложено никакого другого способа победить"41. Точка зрения руководства военно-воздушных сил, что сухопутные войска могут едва ли больше, чем "нанести завершающий удар"42, была, естественно, непопулярна в военном министерстве, где в течение 1941 г. росла оппозиция этой стратегии военной победы43. Но официально на высшем уровне все три службы теперь склонялись к точке зрения Черчилля.

Обзор начальниками штабов "генеральной стратегии" от 31 июля 1941 г. оставлял армии лишь роль оккупационных сил на финальной стадии поражения Германии, если только не будет решено ускорить победу броском на континент на более раннем этапе. Однако даже тогда это были бы дивизии с современным вооружением, способные к высокой мобильности, а не пехотные линии образца первой мировой войны. И в противоположность этому о массированных бомбардировках начальники штабов говорили как о "новом оружии", на которое Англия должна в основном полагаться, чтобы разрушить экономику и подорвать моральный дух Германии. Производству этого "оружия" должен был отдаваться приоритет, и в его наращивании не должно было быть ограничений44.

Но даже этой чрезмерной надежды на стратегические бомбардировщики в 1940 - 1941 гг. недостаточно для объяснения оптимизма Англии з отношении победы над Германией ценой ограниченных усилий. Основной причиной была серьезная и длительная недооценка мощи германской военной экономики45. 18 мая 1940 г. "Чипе" (Г. Ченнон), помощник министра иностранных дел, записал: "Сейчас все считают, что война закончится в сентябре - Германия или выиграет, или будет измотана этим потрясающим натиском"46. Подобный образ мыслей с очевидностью проявился в дебатах военного кабинета 26 мая: Эттли сказал, что Гитлер "должен победить к концу года", а Чемберлен - что "должен победить к началу зимы". Даже Галифакс разделял эту уверенность во "внутренней слабости Германии: он использовал ее, чтобы обосновать свое утверждение, что Гитлер, возможно, не чувствовал себя достаточно сильным, чтобы настаивать на "оскорбительных условиях"47. Эти замечания были основаны на предположениях, что прекращение поставок в Германию продовольствия и сырья, особенно нефти, скоро даст о себе знать. 25 мая начальники штабов вынесли свое заключение по вопросу, может ли Англия надеяться на победу в одиночку. (Знаменательно, что дословно вопрос был поставлен так: "Сможем ли мы до конца оказывать на Германию достаточное экономическое давление, которое бы обеспечило ее поражение?".) Они отметили, что если блокада будет поддерживаться, то к зиме 1940/41 г. сокращение поставок нефти и продовольствия ослабит господство Германии в Европе, и к середине 1941 г. "Германия будет испытывать трудности в воспроизводстве военного снаряжения. Большая часть европейских заводов будет остановлена, поставив перед германской администрацией огромную проблему безработицы"48. В более взвешенном документе от 4 сентября начальники штабов предсказывали, что, "если только Германия не сумеет существенно улучшить свое положение", в 1941 г. дефицит жизненно важных продуктов - нефти, продовольствия и текстиля - "может оказаться катастрофическим". Далее они вынесли примечательное заключение, что хотя 1941 год будет изнурительным для Англии, ее целью "будет переход к генеральному наступлению во всех сферах и на всех театрах с наибольшей возможной силой весной 1942 года"49.

Черчилль, по-видимому, разделял предположение, что германская экономика перенапряжена; еще в феврале 1939 г. он заявил: "Гитлер сейчас достиг пика своей военной мощи. С этого момента она будет ослабевать по отношению к Англии и Франции"50. В мае 1940 г. он настаивал, что, "если только мы сумеем продержаться еще три месяца, положение будет совершенно другим"51. И эта вера в то, что в своей основе Германия слаба, также проливает свет на часто забываемую сторону "звездной" речи премьер-министра в палате общин 18 июня 1940 года. В ней он ободрял своих соотечественников, потрясенных падением Франции, напоминая им, что "на протяжении первых четырех лет прошлой войны союзников преследовали сплошные неудачи и разочарования. В ту войну мы не раз задавали себе вопрос: "Как мы придем к победе?", и никто не мог дать на него точного ответа, пока в конце совершенно неожиданно и внезапно наш страшный враг не капитулировал перед нами, а мы так упивались победой, что в своем безумии отбросили прочь ее плоды"52.

Как мы теперь знаем, представление о "перенапряженной" нацистской экономике, уязвимой для экономического давления и стратегических бомбардировок, было иллюзорным. Военное производство Германии достигло своего пика только в июле 1944 г., бомбардировки всего лишь ограничили общий объем продукции к концу года; и моральный дух, и производительность труда пусть немного, но повысились, когда войска союзников вошли в Германию53. Почему же английские политики так ошибались? Как считает Хинсли, ошибка была допущена в основном не из-за плохой информированности, а из-за ложных предположений. И таких предположений было несколько. Прежде всего существовало убеждение, что главной целью Гитлера было порабощение Англии, а не экспансия на Восток. Политики Уайтхолла склонились к этой точке зрения к концу 1938 г., и с января 1939 г. были все признаки того, что Германия может совершить молниеносный опустошительный воздушный налет на Лондон, возможно, минуя Францию54.

4 мая 1940 г., менее чем за неделю до начала наступления на Западном фронте, начальники штабов высказывали мнение, что нападение на Англию более правдоподобно, чем на Францию55, что подтвердилось, как они считали, во время Дюнкерка. Черчилль, вероятно, разделял убеждение, что настоящей целью Гитлера была Англия. 26 мая он заметил, что Франции "повезло, что Германия предложила ей приличные условия мира, каких нам не предложит... Нет пределов, до которых дошла бы Германия, навязывая нам свои условия, если дело дойдет до этого"56. Однако из всей историографии, посвященной военным целям Гитлера, ясно видно, что по крайней мере на ранних стадиях своей экспансионистской программы он добивался и ожидал молчаливого согласия Англии на то время, пока он укреплял свои позиции в завоеванных странах Европы. К этой мысли приводит осуществлявшееся перевооружение всех родов войск нацистской армии, за исключением флота, и когда в 1938 - 1939 гг. выяснилось, что надежды на такое согласие не оправдали ожиданий, германские вооруженные силы оказались плохо подготовленными к общеевропейской войне, разразившейся в сентябре 1939 года. Даже в течение лета 1940 г. Гитлер все еще питал надежды на соглашение с Англией57.

Итак, в 1939 г. Англия ошибочно полагала, что Гитлер намерен воевать с нею. Англичане считали, что он только тогда начнет эту войну, когда его экономика будет полностью к ней готова. Под этим они подразумевали экономику, переведенную с мирных на военные рельсы, с соответствующим переоборудованием, контролем и организацией. В отношении Германии такое суждение казалось особенно разумным, ведь это было тоталитарное государство, по-видимому, подчиненное строжайшему режиму. Начальники штабов комментировали это положение в сентябре 1940 г.: "Экономическая система Великой Германии достигла выдающихся успехов, поскольку она основана на контролируемой сверху дисциплине, охватывающей все виды деятельности вплоть до сделок частных лиц"58, хотя англичане знали, что в абсолютных цифрах уровень производства и запасов в Германии не был впечатляющим. Из этого они делали вывод, что гитлеровская экономика достигла пика в своем развитии, что этого уровня недостаточно для ведения длительной войны и что система так перенапряжена, что скоро взорвется под продолжающимся давлением Англии. Как отмечал в сентябре министр военной экономики, "нацистская экономика гораздо более хрупка, чем экономика Германии в 1914 - 1918 гг., которая не была столь высоко интегрированной. Нет ничего невозможного в том, что острый дефицит нефти или остановка транспортной системы могут стать причиной развала тесно взаимоувязанной нацистской системы с огромными последствиями для всей Германии и завоеванной ею Европы"59.

Здесь налицо два коренных заблуждения. Первое состоит в том, что англичане мыслили категориями либо военной, либо мирной экономики: они не поняли промежуточной концепции блицкрига. А. Милуорд отмечал, что это был точно рассчитанный Гитлером ответ на требования, диктуемые экономическим и геополитическим положением Германии: короткие, стремительные войны против отдельного врага, для которых нет необходимости настраивать всю экономику на военное производство. Это делало возможным избежать второй войны на два фронта для Германии и иметь как пушки, так и масло. Недавно такие историки, как Р. Овари, В. Мюррей и В. Дайст, высказали предположение, что блицкриг был не глубоко продуманной стратегией, а спонтанным ответом на крупномасштабную войну, начавшуюся на несколько лет раньше, чем рассчитывали германские лидеры. Так или иначе, но для германской военной экономики 1940 года было характерно скорее перевооружение по горизонтали, чем по вертикали. Армии и вооруженным силам не хватало резервов, запчастей и особенно снабжения для продолжительной военной кампании, но они обладали исключительной силой краткосрочного удара, которую широко продемонстрировали в Польше и во Франции. Англичане это оценили (отсюда их соображения, что важно выдержать первые несколько месяцев после удара Германии), но они считали, что тогда был пик возможностей Гитлера.

Вторым заблуждением было то, что они не поняли природы некоординированной, малоэффективной нацистской военной экономики 1939- 1940 годов. В то время Германии, далеко не являвшейся строго упорядоченной тоталитарной системой, не хватало крепкого экономического управления из центра. Промышленность Германии сильно отставала в переходе на выпуск военной продукции, а отсталая промышленная структура требовала введения автоматизации, других методов массового производства. Порядок был наведен только к 1942 г., при Шпеере, и это помогает понять, почему Германия не достигла пика в своем производстве раньше 1944 года. Другими словами, нацистская экономика, бывшая в 1940 г. далеко не "перенапряженной", сохраняла еще большие резервы для развития.

Как показано в труде Хинсли, "гвоздь" хорошей разведки зачастую не в специфической информации (собираемой шпионами, осведомителями и т. п., обыкновенно связываемой в воображении обывателей с разведдеятельностью), а в отыскании парадигм или создании схем предположений, в ячейки которых помещаются зерна информации. Английские оценки уровня производства и запасов Германии были неверными, но они не были и грубо ошибочными. Важнее всего были стоящие за ними уверенность в целях Гитлера, представление о природе военной экономики и режиме тоталитарного государства. Английские политики в 1942 г. считали, что эффективность германской военной машины приближается к максимуму и что традиционные методы экономического давления в сочетании с "новым оружием" - тяжелыми бомбардировщиками - приведут к удовлетворительному исходу борьбы, позволив избежать еще одной крупной войны на континенте. Эти иллюзии медленно рассеивались. Они помогают прежде всего понять, почему Англия противилась американской стратегии второго фронта в 1942 - 1943 годах60. И они частично объясняют решимость Англии продолжать борьбу в одиночку в 1940 году.

Другой вопрос - это, конечно, ожидание Англией помощи со стороны США. Оценивая шансы Англии победить в одиночку, начальники штабов отчетливо высказали свое твердое убеждение в том, что США "пожелают предоставить нам полную экономическую и финансовую поддержку, без которой, как мы думаем, мы не сможем продолжать войну с каким-либо шансом на успех"61. Они делали особый упор на широкое сотрудничество с Западным полушарием в усилении блокады Германии, на немедленные поставки США самолетов и кораблей и на помощь американского флота на Тихом океане против Японии. Но они все еще не думали о новых американских экспедиционных силах - и не только потому, что считали это утопией на той стадии перевооружения США. Военное планирование отмечало в конце июля, что, хотя американский технический персонал был бы очень ценен, "для нас нежелательна присылка войск", поскольку тогда Англия сама должна будет предоставить адекватные людские резервы62. Здесь снова проявляется распространенная уверенность в том, что Германия может быть побеждена прежде всего путем экономического давления.

Больше всего английские лидеры в середине 1940 г. надеялись на скорое объявление Америкой войны. У них были для этого две причины. В перспективе, как они считали, только это может расшевелить американцев и позволит им начать всеобщую экономическую мобилизацию. Но немедленное решение вопроса, с их точки зрения, оказало бы благотворное воздействие на моральный климат в Англии и других странах. Черчилль прямо отмечал, обращаясь к Рузвельту 15 июня: "Когда я говорю о вступлении Соединенных Штатов в войну, я, конечно, не думаю о посылке экспедиционных сил, о которой, как я знаю, вопрос не стоит. То, что я имею в виду, - это громадный моральный эффект, который произвело бы подобное решение Америки не только во Франции, но также во всех демократических странах мира, и в обратном смысле - среди народов Германии и Италии"63.

И вновь озабоченность Черчилля психологическим эффектом вступления Америки в войну может быть до конца понята, если только мы вспомним о его уверенности в том, что это не будет война больших армий. Если целью Англии было приблизить общий крах Германии путем подрыва ее воли к победе, то соотношение морального духа воюющих сторон становилось решающим фактором. К этой теме Черчилль часто возвращался. В беседе с редакторами газет 22 августа 1941 г., пишет Кинг, "он был сильно озабочен тем, чтобы Америка объявила войну Германии, и рассчитывал на психологический эффект этого акта. Он заявил, что предпочел бы, чтобы Америка вступила в войну и 6 месяцев не оказывала помощь, чем чтобы она удвоила эту помощь, но сохранила бы свой теперешний нейтралитет. Он пришел к выводу, что это - психологическая война и что многое зависит от того, смогут ли немцы заставить европейцев принять их новый порядок, прежде чем мы сможем их убедить в своей способности освободить их. В этой борьбе за выигрыш времени участие американцев в войне было бы большим психологическим аргументом в нашу пользу"64.

На протяжении 1940 и большей части 1941 г. проблема для Черчилля заключалась в том, что американцы не выказывали явной готовности объявить войну. Наоборот, их немедленной реакцией на падение Франции была паническая забота о своей собственной обороне, даже в ущерб той ограниченной материальной помощи, которую они оказывали Англии. Но в течение лета 1940 г. Черчилль настойчиво повторял, что вопрос о вступлении США в войну будет решен самое большее через несколько месяцев, и выражал свою уверенность с такой решительностью и пылом, что она сделалась аксиомой английской политики.

Как и в случае с его верой в падение Германии, свои предсказания относительно США Черчилль ставил в зависимость от предполагаемого эффекта бомбардировок: налеты германской авиации на английские города разбудят американское общественное мнение и приведут к объявлению войны. Он долго был уверен в этом и выражал эту уверенность во многих частных беседах в течение 1939 года65. И повторял это в середине 1940 г., даже когда речь шла о поражении или капитуляции. Конкретные аргументы варьировались. Иногда он подчеркивал самый эффект бомбардировок. В своих мемуарах де Голль вспоминал: "Я помню, как в Чекерсе, однажды в августе, он воздел кулаки к небу и воскликнул: "Итак, они не придут!" Я спросил его: "Вы в таком ужасе при виде ваших разрушенных городов?" "Видите ли, - ответил он, - бомбардировки Оксфорда, Ковентри, Кентербери вызовут такую волну возмущения в Соединенных Штатах, что они вступят в войну!"66. В других случаях Черчилль делал акцент на возможности вторжения, говоря обеспокоенному министру по делам колоний 16 июня, что "зрелище бойни и кровавой бани на нашем острове вовлечет Соединенные Штаты в войну"67.

Но после того как в июне ему не удалось убедить Рузвельта вступить в войну, Черчилль все больше признавал, что у президента связаны руки до выборов 5 ноября, и именно на эту дату он возлагал свои надежды. 20 июня, сразу после того, как французы запросили перемирия, он выступил на строго секретном заседании палаты общин. Сохранились только его заметки, но они ясно показывают смысл его выступления: "Отношение Соединенных Штатов. Ничто их не расшевелит так, как военные действия в Англии. Нельзя показывать им, что мы в нокауте. Героическая борьба Англии - лучший шанс их вовлечь... Все зависит от нашей решимости держаться до результата выборов. Если мы это сумеем, я не сомневаюсь, что весь англоязычный мир станет единым фронтом"68. В начале осени Черчилль усердно проводил эту мысль. В письме Бевину от 15 октября он критически замечает относительно США: "Я все еще надеюсь, что здесь произойдут большие события"69. А 1 ноября Черчилль заявил, что "он уверен в победе на выборах Рузвельта гораздо более значительным большинством голосов, чем предполагается, и он верит, что Америка вступит в войну"70. В это же время даже осторожные специалисты из американского отдела Форин оффис склонялись к этой точке зрения. Действительно, адмиралу Р. Шортли, "чрезвычайному морскому представителю" США в Лондоне, казалось, что "все в Великобритании ожидают, что США вступят в войну через несколько дней после переизбрания президента"71.

Эти ожидания желаемого воздействия немецких бомбардировок на общественное мнение в США помогли Англии выстоять летом 1940 года. И можно найти свидетельство этому в комментариях такого выдающегося американского журналиста, как У. Липпман72, и даже в частном замечании самого президента, которое было передано королем Георгом VI английским лидерам, среди которых, вероятно, был и Черчилль, летом 1939 года73. Однако, как и уверенность в скором крахе Германии, эти ожидания оказались совершенно неоправданными. Переизбрание Рузвельта не стало провозвестником вступления США в войну. Они сделали это только в декабре 1941 г., и то в ответ на действия Германии и Японии.

Чем же объяснить сверхдоверие Англии? Частично ответ лежит в их чересчур завышенных ожиданиях эффекта бомбардировок. Блицкриг не оказался таким разрушительным, как опасались англичане74. Человеческих жертв было неожиданно мало по сравнению с большим ущербом, причиненным недвижимости и основным службам, и хотя немецкие налеты способствовали усилению проанглийских настроений в США, они не стали таким катализатором, как предсказывал Черчилль. Другой причиной было то, что он постоянно преувеличивал степень единства того, что называл "англоязычным миром". Несмотря на свое полуамериканское происхождение и частые визиты в США, Черчилль имел слабое представление об этническом разнообразии этой страны и об англофобии, которую вывезли из Старого Света многие из ее европейских иммигрантов. Для него США были продолжением английской семьи народов, связанной родственными, культурными узами, и прежде всего языком, - поэтому, как он заявил французским лидерам 31 мая 1940 г., вторжение в Англию, если оно случится, будет иметь глубокий эффект, "особенно во множестве тех городов Нового Света, которые носят одинаковые названия с городами на Британских островах"75.

Черчилль также недооценивал политические факторы, все еще влиявшие на Рузвельта после 5 ноября. Как и большинство английских политиков, он с трудом осознавал, насколько далеко американские политические партии отстали от своих вестминстерских собратьев по уровню сплоченности и дисциплины. Даже получив огромное большинство на выборах 1940 г., президент все же должен был потрудиться, чтобы создать консенсус среди конгрессменов и публики в отношении любой внешнеполитической инициативы, как показали дебаты 1941 г. о ленд-лизе, конвоях и возобновлении призыва в армию. И, видимо, Черчилль слишком оптимистично оценивал готовность самого президента вступить з войну. В представлении английских лидеров Рузвельт всегда находился в состоянии высокой боевой готовности; по мнению публики, он мог бы вступить в конфликт завтра. А ведь Рузвельт был непревзойденным мастером сказать слушателям именно то, что они хотят услышать76. Истинные намерения этого глубоко скрытного человека было трудно угадать, но можно предположить, что он всегда надеялся избежать формального, тотального вовлечения США в войну, если удастся сохранить независимость страны силами союзников. Возможно также, что такую надежду укрепило гитлеровское наступление на Востоке и успешное сопротивление русских летом 1941 года.

Все это может подтвердить представление о Черчилле как о героической, но несложной, даже наивной личности, человеке, надеявшемся на американскую дружбу, которая была воодушевляющей, но несвоевременной; человеке, который 20 августа 1940 г. сравнил англо-американское сотрудничество с великой Миссисипи, катящей "полные воды, неостановимой, неудержимой, благодатной, стремящейся к новым берегам и лучшим дням"77. Однако чтобы правильно оценить подобные высказывания и вынести взвешенное суждение о публично демонстрируемом Черчиллем доверии к США, надо иметь в виду два других обстоятельства: выражаемое им в частных беседах тем летом глубокое разочарование отсутствием действительной американской помощи, а также очень твердую линию, проводимую им в отношении США в заокеанской дипломатии.

Черчилль полностью разделял общее чувство Уайтхолла по поводу изоляционистской паники в Вашингтоне, и 27 мая 1940 г. с горечью заметил, что США "практически не оказали нам помощи в войне, и теперь, когда они увидели, как велика опасность, их отношение таково, что они хотят сохранить все, что могло бы нас поддержать, для нужд своей собственной обороны"78. Или, как он сформулировал это спустя месяц в телеграмме своему давнему американскому другу Б. Баруху, "уверен, с нами будет все в порядке, но ваш народ не сделал многого"79. В этих обстоятельствах Черчилль считал, что США нужно подтолкнуть, и поэтому в течение лета он настаивал, вопреки совету Форин оффис, чтобы любая уступка со стороны Англии Соединенным Штатам делалась бы только в том случае, если в ответ Рузвельтом будет предложена соразмерная выгода. Например, он был непреклонен, считая, что США нельзя давать право строить столь необходимые им военные базы на Британских островах, в Карибском море и Атлантике, за исключением условия, по которому Англия получит истребители и другое снаряжение. Точно так же он решительно отмел предложения, чтобы британское правительство выдало американцам свои военные секреты, вроде гидролокационных и радарных установок, и затем посмотрело бы, что они предложат в обмен. "В целом, - писал он 17 июля, - меня не приводит в ужас выдача наших секретов, если это приблизит США к войне"80.

Черчилль прибег даже к дипломатическому шантажу в своих усилиях сдвинуть США с их позиции. В Вашингтоне тем летом были широко распространены опасения, что английский и французский флоты будут разбиты или капитулируют. Эти опасения разделял и Рузвельт, который получил искаженные, полные тревоги сообщения о дискуссиях, проходивших в английском кабинете в конце мая. В это время США имели флот только в одном океане, обычно он базировался в Пёрл-Харборе, за две тысячи миль от их Западного побережья, чтобы сдерживать Японию; и если бы Гитлер получил контроль над Атлантикой, Восточное побережье США могло оказаться крайне уязвимым. Черчилль настойчиво играл на этих опасениях во время падения Франции. 20 мая он заявил Рузвельту, что, хотя его правительство никогда не капитулирует, оно может не пережить успешного вторжения немцев и, "если другие придут к переговорам в окружении руин, вы не должны закрывать глаза на тот факт, что единственным предметом для торговли с Германией останется флот, и если Соединенные Штаты оставят эту страну (Англию. - Д. Р.) на произвол судьбы, никто не посмеет обвинить тех, кто будет добиваться наилучших возможных условий для выжившего населения"81. Таков был и смысл нескольких других телеграмм, направленных им президенту в мае и июне.

Настроение Черчилля в основном не изменилось ни после заключения соглашения об истребителях в сентябре 1940 г., ни после переизбрания Рузвельта два месяца спустя. Напротив, премьер-министр 2 декабря признался, что он "скорее разочарован" позицией США в предыдущие месяцы82, а 20-го он сетовал: "Мы не получили от Соединенных Штатов ничего, за что бы мы не заплатили, а то, что мы получили, не сыграло большой роли в нашем сопротивлении"83. Решительный поворот наступил, по-видимому, в январе 1941 года. То, что Рузвельт представил конгрессу билль о ленд-лизе, а затем визит в Лондон его ближайшего друга Г. Гопкинса, - все это убедило Черчилля, что президент в самом деле "лучший друг" Англии и что он не имел в виду ничего другого, когда говорил об ограниченности своих возможностей. Но в середине 1940 г., как мы видели, Черчилль был гораздо менее оптимистичен.

Все вышесказанное подводит нас к первому из двух выводов - что Черчилль из легенды (и из военных мемуаров) - это не всегда тот Черчилль, который был в истории. Ученые, занимающиеся 30-ми годами и второй мировой войной, давно догадывались об этом несоответствии, но его надо подчеркнуть в связи с поисками биографов и телепродюсеров. В противоположность легендам Черчилль не находился в полном и героическом противостоянии к своим малодушным, недалеким коллегам-политикам. Перед всеми английскими лидерами 30-х годов и второй мировой войны стояла одна и та же основная проблема: как защитить глобальные интересы своей страны имеющимися в ее распоряжении минимальными средствами. Разные политические линии, которые они проводили, не разводят их в различные лагеря, а скорее являются разными частями многообразного спектра, и никто из них не впадал в крайность, как это часто считается. Это относится и к эпохе Чемберлена, это также верно и в отношении 1940 года. В частных беседах Черчилль часто признавал, что шансы на выживание при политике невмешательства были зыбки. Он разделял идею возможного перемирия на условиях, гарантирующих независимость Британских островов, даже если пришлось бы пожертвовать частью империи и предоставить Германии господство в Центральной Европе. Отношение Черчилля к США в 1940 г. было часто демонстрацией недоверия и подозрительности, поскольку он использовал даже дипломатическое оружие, включая угрозу капитуляции Англии, чтобы подтолкнуть колеблющегося Рузвельта к оказанию ей реальной помощи. Но на публике по всем этим проблемам высказывания Черчилля были совершенно другими. На публике он держал себя как неутомимый оптимист, настаивая, что Англии нужна только полная победа, и отвечал скептикам дома и за границей, что США скоро вступят в войну. Это ни в коем случае не преуменьшает величия Черчилля. Напротив. Распространенный стереотип не соответствует сложности этого замечательного человека и помещает его на выдуманный пьедестал, Искусный политик, подающий одни и те же решения по-разному публике дома и за рубежом, наедине борющийся с собственными сомнениями и страхами, но скрывающий их, чтобы поддержать дух руководителей своей и других стран, - это, бесспорно, более впечатляющая, а также и более близкая к истине фигура, чем пузатый бульдог из народных легенд.

Столь же обманчиво и традиционное представление о "самом славном часе" Англии. Формального "решения" продолжать борьбу в июне 1940 г. не было, но от него вовсе не воздерживались, как это дает понять Черчилль. Во время Дюнкерка в британском кабинете и среди небольшой группы парламентариев и пэров шли серьезные дебаты о шансах Англии на будущее и о возможности удовлетворительных условий перемирия - немедленно или когда минует угроза вторжения. Среди тех, кого объединяли эти идеи, были Галифакс и Ллойд Джордж - бывший соперник Черчилля, претендовавший на премьерство, а впоследствии предполагаемый лидер будущего миротворческого правительства. В это время Черчилль был премьер-министром без партии, он живо помнил о своей недавней изоляции не только в кабинете, но и в консервативной партии. И поэтому он вынужден был принимать всерьез возможную угрозу со стороны этих коллег и их политики.

На выдвигаемые сторонниками раннего перемирия доводы о плачевном состоянии дел Черчилль и другие так же настроенные английские политики отвечали, что если Англия сможет выжить в 1940 г., то она сможет выиграть войну. Они считали, что экономика Германии уже достигла пика и уязвима для английских бомбардировок и что Гитлер должен победить Англию к зиме, если ему вообще суждено победить. Если до тех пор она сможет продержаться, то желательно, чтобы возможное германское вторжение, и особенно беспощадные бомбардировки английских городов, возмутили бы общественное мнение в США и вовлекли бы их в войну после ноябрьских выборов. Черчилль поставил рядом оба этих соображения 20 июня в своей решающей речи на секретном заседании палаты общин. Вот его заметки: "Если Гитлер упустит момент вторгнуться или разрушить Англию, он проиграет войну. Я считаю, что Европу ждет испытание не только в виде суровой зимы. На будущее я собираюсь добиваться превосходства в авиации. Если [мы] продержимся три месяца, [мы] продержимся три года"84.

Английские оценки в отношении Германии и США были почти полностью ошибочными. Надежды на выживание, на победу без вмешательства союзников также могли оказаться чересчур оптимистичными - для Гитлера. Действительно, весомая причина продолжать борьбу была им в это время неизвестна: а именно, что в июле 1940 г. Гитлер уже думал повернуть войска в 1941 г. на Россию. Об этом в докладах и стратегических оценках английской разведки в 1940 г. не найти ни слова. В течение этого и большей части следующего года англичане считали, что основной целью Гитлера были Британские острова. Поэтому балканская кампания Гитлера весной 1941 г. рассматривалась как часть периферийной стратегии, имевшей целью перерезать жизненно важные коммуникации Британской империи - в качестве прелюдии к возможному вторжению в конце года. И в апреле многие английские стратеги допускали, что Германия может проложить мост к Южному побережью в любой момент, когда она решится пойти на жертвы. Посетивший Англию американский генерал отмечал: "Дилл, Бивербрук, Фримэн и Синклер - все считают, что это может быть сделано и что попытка состоится". Их усилия были сосредоточены не на том, как предупредить вторжение, а на том, как остановить прорыв немецкого морского десанта85.

Как показал Хинсли, Уайтхолл только в июне 1941 г. согласился с тем, что Гитлер действительно собирается напасть на Советский Союз. И даже тогда были такие сомнения в военной мощи русских, что, когда 22 июня началась операция "Барбаросса", большинство английских политиков полагали, что война будет окончена Германией в шесть недель без тяжелых потерь86. Неудивительно, что 25 июня Черчилль отдал приказ к 1 сентября завершить подготовку мер против вторжения на Британские острова87. Если бы Гитлер не повернул на Восток, если бы русские не устояли, если бы Гитлер затем не умножил безумие, бросив Японию против США, исход войны мог бы быть совершенно другим. В 1940 г. Черчилль и его коллеги приняли правильное решение, но сделали это, исходя из ложных причин.

* Отречение от престола английского короля Эдуарда VIII (январь - декабрь 1936 г.) в пользу своего младшего брата Георга VI. - Ред.

Примечания

1. Churchill W. S. The Second World War. Vol. 1-VI. Lnd. 1948 - 1954. Vol. II, pp. 157, 172, 199, 216.

2. Как считает Д. Карлтон (Carlton D. Anthony Eden. Lnd. 1981, pp. 161 - 162), Чемберлен мог предпочесть Черчилля Галифаксу, но мы придерживаемся более традиционной оценки.

3. Birmingham University Library, Neville Chamberlain Papers, NC 7/9/80.

4. См. King C. H. With Malice toward None: A War Diary. Lnd. 1970, p. 50 (запись от 7 июня 1940 г.). "Если интриги против правительства или нападки на него усилятся, - писал в июле Батлер, - все, что нам нужно будет сделать, - это потянуть за веревочку игрушечную собачку, чтобы она залаяла. После нескольких стаккато станет ясно, что правительство в своем большинстве зависит от консерваторов" (Cambridge University Library, Templewood Papers, T/XIII/17).

5. Перенеся операцию по поводу рака, Чемберлен писал в своем дневнике 9 сентября 1940 г. о необходимости "приспособиться к жизни частично скованного человека, каким я теперь являюсь. Любые идеи о новом премьерстве после войны - я знаю, что о них нет и речи" (Chamberlain Papers, NC 2/24A).

6. Черчилль заявил заместителям министров 28 мая, что "мы, несомненно, будем в состоянии эвакуировать 50 тысяч. Если бы мы смогли эвакуировать 100 тысяч, это была бы невероятная удача" (British Library of Political and Economic Science, Dalton Diary, Vol. 22, p. 93).

7. Hinsley F. H. British Intelligence in the Second World War: Its Influence on Strategy and Operations. Vol. 1. Lnd. 1979, pp. 165 - 166.

8. Borthwick Institute, York. Hickleton Papers, A. 7. 8. 4, Halifax Diary, 25.V.1940.

9. CAB 65/2, War Cabinet Minutes, WM 107 (40).

10. Cm. CAB 65/13, pp. 149, 151, 179 - 180.

11. Ibid., pp. 150, 187; Chamberlain Papers, NC 2/24A.

12. Hickleton Papers, A 7. 8. 4, Halifax Diary, 27.V.1940.

13. Этот эпизод Черчилль в своих мемуарах рассматривает в контексте англо-американских отношений - можно ли подкупить Муссолини и предупредить его вступление в войну (Churchill W. S. Op. cit. Vol. II, pp. 108 - 111).

14. Woodward L. British Foreign Policy in the Second World War. Vol. I. Lnd. 1970, p. 204.

15. House of Lords Record Office, Lloyd George Papers, G/19/3, Stockes to Lloyd George, 17.VII.1940. Основой группы Стокса была "парламентская группа мирных целей", организованная осенью 1939 г. инакомыслящими лейбористами - членами парламента (подробнее об этом см.: Bodleian Library, Oxford, Richard R. Stockes Papers, fil. 73,76).

16. См. Lloyd George Papers, G/3/4, Lloyd George to the Duke of Bedford, 14.IX.1940.

17. Lloyd George Papers, G/4/5, Lloyd George to Churchill, 29.V.1940; см. также: Chamberlain Papers, NC 2/24A; Life with Lloyd George: The Diary of A. J. Sylvester, 1931 - 1945. Lnd. 1975, pp. 360 - 370.

18. Cm. Life with Lloyd George, p. 281.

19. Public Record Office (PRO), PREM 1/366.

20. Chamberlaine Papers, NC 18/1/1116, Neville Chamberlain to Ida Chamberlain, 10.IX.1939.

21. Sussex University Library, Brighton, Kingsley Martin Papers, box 30, fil. 6, Notes of Interview with Hoare, 22.IX, 15.X.1939.

22. House of Commons, Debates, 5th Series, Vol. 360, Col. 1502; Gilbert M. Winston S.. Churchill. Vol. VI. Lnd. 1983, pp. 358, 449.

23. CAB 65/13, pp. 179 - 180, WM, 142 (40) CA, 27.V.1940. Галифакс напомнил премьер-министру о дискуссии в предшествующие дни, но Черчилль не опроверг этого пересказа своих замечаний.

24. Chamberlain Papers, NC 2/24A.

25. CAB 65/13, p. 180.

26. CAB 65/13, p. 187, WM 145 (40) I, CA.

27. House of Lords Record Office, Beaverbrook Papers, D 414/3.

28. PRO, PREM 1/395, Churchill to Chamberlain, 9.X.1939.

29. Hickleton Papers, A 7. 8. 4, Halifax Diary.

30. PREM 4/100/3, p. 131.

31. Dalton Diary, Vol. 25, p. 57.

32. Черчилль добавил, что "хотя он в то время этого полностью не осознавал, но для него несомненно, что немцы допустили огромную ошибку, растратив попусту силы своего флота на всякие норвежские дела" (Hickleton Papers, A. 7. 8. 18, Halifax Diary, 10. II.1946; Churchill W. S. Op. cit. Vol. II, p. 144: "Я всегда был уверен, что мы одержим победу").

33. Cambridge University Library, Stanley Baldwin Papers, Vol. 174, p. 264.

34. "Исмей сказал: "Очень возможно, что мы чертовски хорошо проведем свою последнюю неделю". Черчилль, как видно, почувствовал, что его слова были поняты, как надо" (Harvard University, Houghton Library, Sherwood Papers, fol. 1891).

35. Lloyd George Papers, G/81, Lloyd George, memo, 12.IX.1940.

36. См. CAB 16/183A, DP (P) 44, §§ 27 - 37, 267 - 268, Chiefs of Staff Sub-Committee, "European Appreciation", 20. II.1939.

37. CAB 80/17, COS (40) 683, § 211, Paper on "Future Strategy", 4.IX.1940.

38. Ibid., § 214.

39. Beaverbrook Papers, D. 414/36, Churchill to Beaverbrook, 8.VII.1940.

40. CAB 66/11, WP (40) 352, "The Munitions Situation", 3.IX.1940. Из уважения к начальникам штабов Черчилль высказался при этом менее пессимистично о блокаде и говорил только, что ее "ослабили" победы немцев.

41. PRO, Ministry of Aircraft Production Papers, AVIA 9/5, M 485, M 740/1, 30.XII.1940, 12.VII.1941.

42. Так выразился сэр С. Ньюэлл, командующий штабом авиации, 31 августа 1940 г. (SA(J), CAB 122/59, pp. 5 - 6).

43. См. Chief of Staff: The Diaries of Lieutenant-General Sir Henry Pownall, Vol. 1 - 2, Lnd., 1972 - 1974; Vol. II, pp. 38 - 39, 20.VIII.1941.

44. CAB 99/18, COS (R) 14, §§ 28 - 29, 36 - 38. Эта преувеличенная вера в стратегические бомбардировщики ограничивалась 1940 - 1941 гг. (но не для командования ВВС). Впоследствии эта вера рассеялась в основном в связи с тем, что вступление в войну союзников коренным образом изменило в 1941 г. стратегическую ситуацию. Как отмечал Черчилль в июле 1942 г., "в те дни, когда мы боролись в одиночку, на вопрос, как мы победим Германию, мы отвечали: мы разобьем Гитлера бомбардировками. С тех пор немецкой армии был нанесен огромный урон русскими, а также войсками и снаряжением США, и это открыло новые возможности. Мы предвидим массовое вступление в Европу освободительных армий и всеобщее восстание народов против гитлеровской тирании" (A Review of the War Position, 21 July 1942, CAB 66/26, WP (42) 311). Далее Черчилль, однако, отметил, что бомбардировки могут подготовить почву для финального натиска, и именно эту "дополняющую" роль они призваны играть в стратегии союзников (см. Webster C., Frankland N. The Strategic Air Offensive against Germany, 1939 - 1945. Vol. 1 - 4. Lnd. 1961. Vol. 1, pp. 184, 319, 342 - 343; Overy R. J. The Air War, 1939 - 1945. Lnd. 1980, ch. 5).

45. См. Hinsley F. H. Op. cit. Vol. I, pp. 63 - 73, 232 - 248, 500 - 504.

46. "Chips". The Diaries of Sir Henry Channon. Lnd. 1967, p. 253.

47. CAB 65/13, pp. 148 - 149. Ср. запись в секретном дневнике Галифакса от 16 марта 1941 г. А. 7. 8. 19: "Я помню, как в мае и июне прошлого года все говорили: если мы сумеем, продержаться до осени, все будет в порядке".

48. CAB 66/7, WP (40) 168, § 18.

49. CAB 80/17, COS (40), 683, §§ 50, 47, 218.

50. Franklin D. Roosevelt Library, New York, President's Secretary's File (PSF) 73, Agriculture Department. Wasserman W. S. Interview with Mr. Winston Churchill, 10.II.1939, p. 3.

51. CAB 65/13, p. 147, WM 140 (40) CA.

52. House of Commons, Debates, 5th Series, Vol. 362, Col. 59 - 60.

53. Klein B. H. Germany's Economic Preparations for War. Cambridge (Mass.), 1959, pp. 225 - 235; см. также: Overy R. L. Op. cit., pp. 122 - 125.

54. Cp. Hinsley F. H. Op. cit., p. 80.

55. CAB 66/7, WP (40) 145.

56. CAB 65/13, p. 148.

57. См.: Hildebrand K. The Foreign Policy of the Third Reich. Berkeley. 1973; Hillgruber A. England's Place in Hitler's Plans for World Dominion. - Journal of Contemporary History, 1974, N 9; Deist W. The Wehrmacht and German Rearmament. Lnd. 1981.

58. CAB 80/17, COS (40) 683, 4.IX.1940, § 44. Выдвигались подобные предложения и в более раннее время (Wark W. K. British Intelligence on the German Air Force and Aircraft Industry, 1933 - 1939. -The Historical Journal, 1982, N 25, pp. 644, 646 - 647).

59. Ministry of Economic Warfare, note, app. to CAB 79/6 COS 295 (40) 2, 5.IX.1940. С конца 1940 г., однако, английские эксперты в области нефти постепенно стали давать менее радужные для англичан оценки положения в Германии.

60. После обсуждения с Черчиллем стратегии наступления в континентальной Европе 22 мая 1943 г. Г. Уоллес, вице-президент США, отмечал: "Черчилль и Черуэлл (Ф. А. Линдеманн, советник премьер-министра по науке) до сих пор думают, что все можно решить в воздухе и на море, без помощи сухопутных сил" (The Price of Vision. The Diary of Henry A. Wallace, 1942 - 1946. Boston. 1973, p. 210).

61. CAB 66/7, WP (40) 168, § 1, Chiefs of Staff, "British Strategy in a Certain Eventuality", 25.V.1940.

62. CAB 80/13, COS (40) 496, § 29, Chiefs of Staff, Joint Planning Sub-Committee, draft Aide-Memoire, 27.VI.1940.

63. PREM 3/468, pp. 126 - 127.

64. King C. H. Op. cit., p. 139.

65. В феврале 1939 г. Черчилль сказал одному американскому гостю, что, если разразится война с Германией и Италией, основным театром ее будет Средиземноморье, а линия Мажино оградит Францию. "В то же время может быть много неприятностей с воздуха. Возможны бомбардировки Лондона. Зрелище 50 тысяч убитых английских женщин и детей действительно может вовлечь Соединенные Штаты в конфликт - особенно с учетом нынешнего отношения г-на Рузвельта" (Wasserman W. S. Interview, p. 5, note 54). В сентябре он сказал английскому послу в Вашингтоне, что Гитлер может воздержаться от решающей воздушной атаки на английские фабрики. "Если, однако, он сделает это и добьется успеха, Соединенные Штаты вступят в войну". Есть и другие подобные его высказывания (Bombs don't Scare Us Now. - Colliers, 17.VI.1939; News of the World, 18.VI.1939).

66. Charles de Gaule. War Memoirs. Vol. 1. Lnd. 1955, p. 108.

67. PREM 4/438/1, p. 278, Churchill to Dominions PMs, 16.VI.1940.

68. Churchill W. S. Secret Session Speeches. Lnd. 1946, p. 15.

69. Churchill College, Cambridge, Ernest Bevin Papers, 3/1, p. 58.

70. Colville J. Footprints in Time. Lnd. 1976, pp. 144 - 145.

71. Naval Historical Division Archives, Washington Navy Yard, Washington, D. C, US Navy Strategic Plans Division, box 117.

72. Lippmann W. Today and Tomorrow Column. - Washington Post, 23.III.1939. Это было принято всерьез в Форин оффис (FO 371/22829, А 2439/1292/45).

73. После беседы с Рузвельтом 10-11 июня 1939 г. король записал в своем блокноте: "Если Лондон будут бомбить, США вмешаются". Возвратившись в Лондон, король, по словам его биографа, "сообщил о содержании своих бесед с президентом лидерам страны" (Wheeler-Bennett J. W. King George VI: His Life and Reign. Lnd. 1958, pp. 391 - 392). Черчиллю король, несомненно, рассказал о военно-морских аспектах своей беседы с Рузвельтом (Churchill to Pound, 7.IX.1939, Admiralty Papers, ADM 116/3922, p. 255, PD 07892/39) и, возможно, передал ему суть остальных замечаний президента. Если, так, то это, вероятно, сильно укрепило убежденность Черчилля в эффекте бомбардировок.

74. Особенно явно эти опасения выражены в письме А. Тойнби американскому правоведу-международнику вскоре после Мюнхена: "Вероятно, невозможно вообразить, что чувствуют люди, ожидающие неизбежных интенсивных бомбардировок в такой маленькой и густонаселенной стране, как наша. Я не мог бы этого себе представить, если бы сам не испытал в Лондоне на позапрошлой неделе (мы ожидали, что каждую ночь в Лондоне будут погибать 30 тыс. человек, а в среду утром мы считали, и, я думаю, правильно, что до часа "икс" нам осталось три часа). Это было похоже на конец света. Еще несколько минут - и часы бы остановились, и жизнь в ее привычном виде прекратилась бы. Эта перспектива ужасной гибели всего, что входит для нас в понятия "Англия" и "Европа", еще тяжелее, чем перспектива личной гибели человека и его семьи. И такие же чувства испытали 7 - 8 миллионов жителей Лондона" (Arnold Toynbee to Quincy Wright, 14.X. 1938, in Roger S. Greene Papers, fol. 747, Houghton Library, Harvard University).

75. CAB 99/3, Supreme War Council (39/40). 13th mtg., p. 12. Ср. доклад посла США в Лондоне: "Черчилль заявил мне совершенно определенно: он ожидает, что в США после выборов все нормализуется; когда американский народ увидит разрушенные бомбардировками английские города, именами которых названы многие города в Америке, он захочет присоединиться к нам и вступить в войну" (National Archives, Washington, D. С, State Department, decimale file, 740. 0011 EW 1939/3487 6/10).

76. Очень похоже, например, что так он вел себя с королем в июне 1939 года. Лица из Форин оффис, лучше знавшие Рузвельта, относились к его стилю с необходимой долей скепсиса.

77. House of Commons, Debates, 5th Series, Vol. 364, Col. 1171; Barnett C. The Collapse of British Power. Lnd. 1972, pp. 588 - 589.

78. Cabinet Minutes, WM 141(40) 9, CAB 65/7.

79. Prinston University, Seeley G. Mudd Library, Selected Correspondence, Vol. 47, Bernard M. Baruch Papers.

80. PREM 3/475/1, Churchill to Ismay, 17.VII.1940.

81. FO 371/24192. A3261/1/51, Churchill to Roosevelt, 20.V.1940.

82. Cabinet Minutes, CAB 65/10, WM 299 (40) 4.

83. PREM 4/25/8, p. 502, Churchill to Foreign Secretary, 20.XII.1940.

84. Churchill W. S. Secret Session Speeches, p. 14. Спустя несколько дней Черчилль вспоминал: "Палата общин на своем секретном заседании настойчиво добивалась, чтобы я гарантировал, что нынешнее правительство и все его члены будут вести борьбу до конца, и я сделал это, приняв на себя личную ответственность за все" (FO 800/322, р. 277, Churchill to Halifax, 26.VI.1940).

85. Library of Congress, Washington, D. C, Arnold Papers, box 271. Бивербрук часто склонялся к пораженчеству, но этого нельзя сказать о других (Дж. Дилл - начальник имперского генштаба, В. Фримэн - заместитель начальника штаба ВВС и А. Синклер - госсекретарь ВВС). Подобные взгляды высказывались Арнольду несколькими днями раньше в числе прочих военно-морским министром А. В. Александером (ibid., p. 14).

86. Hinsley F. H. Op. dt., pp. 248 - 249, 347, 355, 429, 470 - 483.

87. Как он отмечал это в телеграмме Рузвельту 1 июля (PREM 3/469, р. 212).


1 пользователю понравилось это


Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Супоницкая И. М. Дело Розенбергов
      Автор: Saygo
      Супоницкая И. М. Дело Розенбергов // Вопросы истории. - 2016. - № 8. - С. 92-105.
      До недавнего времени супругов Этель и Юлиуса Розенбергов признавали жертвами маккартизма и антисемитизма, ложно обвиненными в передаче СССР секретов атомной бомбы. Многие американцы рассматривали их дело как расправу за коммунистические убеждения. В СССР утверждали, что они — «жертвы военной истерии», а их казнь — «гнусное преступление». «Розенберги были заранее обречены на казнь, — писал К. Федин, — с целью создания сверхрекламного процесса мнимого шпионажа с целью неслыханной по масштабу шумихи, задача которой состояла единственно в разжигании военных страстей»1. Через тридцать лет, в 1983 г., советские академики, выступившие против А. Д. Сахарова, вспомнили о деле Розенбергов, заявив, что власти казнили их, основываясь «на нелепых, гнусных обвинениях. “Улики” сфабриковали секретные службы США», что невинные люди стали «жертвой безжалостного механизма американского “правосудия”»2.
      На судебном процессе 1951 г. Розенберга отрицали свою вину. Глава ФБР Э. Гувер назвал атомный шпионаж «преступлением века». Два президента, Г. Трумэн и Д. Эйзенхауэр, отказались помиловать Розенбергов, ставших первыми американцами, приговоренными за шпионаж к смертной казни в мирное время. О них сняты фильмы, им посвящены книги, в том числе роман Э. Доктороу «Книга Даниила», экранизированный в 1983 году.
      Сыновья Розенбергов не верили, что их отец был шпионом, считая дело фальсифицированным. Историк Э. Фонер сравнил процесс Розенбергов с судом над Сакко и Ванцетти 1920-х гг., заметив, что «он должен служить постоянным свидетельством слабости правосудия»3. В пятидесятилетнюю годовщину казни Розенбергов газета «New York Times» писала: «Дело Розенбергов до сих пор неотступно преследует американскую историю, напоминая нам о несправедливости, которая может произойти, когда нация впадает в состояние истерии»4.
      Однако рассекреченная в США в 1995 г. советская дипломатическая переписка, которая оказалась донесениями спецслужб 1940-х гг. (расшифрована в 1943—1980 гг. по проекту «Венона»), показала, что коммунист Юлиус Розенберг все-таки являлся советским агентом с кодовыми именами «Антенна» и «Либерал»5. Этель, его жена и единомышленница, мать двоих детей, не была завербована по состоянию здоровья. Эта информация подтверждена также документами из архива КГБ, где в 1990-е гг. работал бывший сотрудник спецслужб А. Васильев, опубликовавший две книги в соавторстве с американскими историками. Собранные материалы он передал Библиотеке Конгресса США, выложившей их в Интернет6. В 2013 г. в связи с шестидесятилетием казни Васильев выступил в цикле передач на радиостанции «Свобода»7. Розенбергу также посвятил значительную часть воспоминаний бывший сотрудник советской резидентуры в Нью-Йорке А. Феклисов, курировавший его в 1944—1946 годах8.
      Только в 2008 г. дети Розенбергов, усыновленные еврейской семьей (когда казнили родителей, Майклу было 10 лет, Роберту — 6) и получившие другую фамилию, окончательно поверили в то, что их отец был советским шпионом9. Это произошло после признания близкого друга Розенберга, 91-летнего Мортона Собелла, дяди Морти, как они его называли, отсидевшего в тюрьме 18 лет.

      Дэвид Грингласс

      Рут Грингласс

      Клаус Фукс

      А. С. Феклисов

      Этель и Юлиус Розенберги

      Этель Розенберг

      Схема Грингласса
      Этель и Юлиус Розенберги — дети из бедных семей еврейских иммигрантов, покинувших Российскую империю еще при царизме. В Америке, особенно во время депрессии, был силен антисемитизм; престижные вузы негласно ввели квоты на прием евреев. Поэтому после школы Юлиусу, как немногим его сверстникам, пришлось идти в городской колледж Нью-Йорка. Более половины его класса будущих инженеров-электриков увлекалась коммунистическими идеями, в том числе друзья (М. Собелл, Дж. Барр, У. Пёрл)10. Розенберг стал активистом Лиги коммунистической молодежи, после окончания колледжа женился на Этель Грингласс, члене американского комсомола, разделявшей его взгляды. Оба вступили в компартию.
      Розенберга и его товарищей распределили по оборонным предприятиям. Почти всю войну он проработал в Корпусе связи армии США, пока не был уволен как коммунист. После нападения Германии на СССР, желая помочь России, Розенберг искал контакты с советской разведкой. В конце 1941 г. был завербован Яковом Голосом, бежавшим из ссылки в Америку еще до революции, одним из основателей компартии США и советским агентом. Розенберг работал с С. Семёновым, отвечавшим в нью-йоркской резидентуре за научно-техническое направление, а в 1944—1946 гг. — с Феклисовым. «“Либерал” (Розенберг. — И.С.), — говорится в справке об агентурной сети на 1 февраля 1945 г., — человек с высоким уровнем политического развития, преданный нашему делу. Помощь нашей стране рассматривается им главной целью его жизни. Во время войны со всем нашим народом переживал все горести неудач и радости побед»11.
      Из друзей по школе и колледжу Розенберг создал группу, передававшую информацию о новейших военных разработках США, — одну из наиболее эффективных в истории промышленного шпионажа. Ее основу составляли дети еврейских иммигрантов из Российской империи, в основном инженеры в области электроники. Точное число членов группы, по мнению Васильева, не установлено, поскольку Юлиус не выдал ни одного человека12.
      Первым в 1942 г. Розенберг привлек на свою сторону приятеля по колледжу Джоэля Барра, который тоже работал в лабораториях Корпуса связи армии США, откуда через два года был уволен за коммунистические взгляды, а затем устроился инженером в «Western Electric Со», занимавшуюся разработкой радарных систем. Область интересов Барра — калькуляторы, предшественники компьютеров. Талантливого инженера ценили, но в 1947 г., во время кампании по проверке лояльности госслужащих, он снова был уволен и уехал в Париж заниматься музыкой.
      В шифрограмме от 14 ноября 1944 г. заместитель резидента по научно-технической разведке Л. Р. Квасников (кодовое имя «Антон») сообщал начальнику 1-го управления НКГБ СССР, главе внешней разведки П. М. Фитину (кодовое имя «Виктор»), что «Либерал» завербовал А. Саранта, приятеля Барра; они будут фотографировать материалы и передавать их «Либералу»13. Сарант и Барр добыли материалы новейших разработок по радарам, в том числе радарно-компьютерной установке SCR-584, которая определяет скорость и траекторию полета снаряда «Фау-2», за что Центр премировал их 1 тыс. долл., но те отказались от денег, полагая, что советскому народу они нужнее14.
      С декабря 1942 г. с Розенбергом стал сотрудничать его друг, тоже окончивший колледж Нью-Йорка, Уильям Пёрл, авиационный инженер, один из ведущих экспертов Национального консультативного комитета по аэронавтике, участвовавший в разработке первого в США реактивного истребителя. Пёрл был самым ценным агентом КГБ, он передал 98 работ (5 тыс. страниц), получив премию в 500 долларов15. Член Лиги коммунистической молодежи, Пёрл считал своим долгом помощь России. Он фотографировал материалы и отдавал школьному другу Розенберга Майклу Сидоровичу и его жене Энн — детям российских иммигрантов16.
      Другой приятель Розенберга по колледжу, инженер Собелл из «General Electric», участвовавший в разработке радиолокаторов, вошел в группу в 1944 году. Его мать была коммунисткой, он вместе с женой Хелен тоже увлекся коммунистическими идеями. Собелл передал КГБ подробное техническое описание, а также инструкции по обращению с радарными системами и системами слежения, 40 научно-исследовательских работ (несколько тысяч страниц), признанные Центром «весьма ценными»17.
      Перейдя на фирму «Emerson Radio», выпускавшую радиоэлектронную продукцию для военных нужд, Розенберг добывал для СССР новейшие военные разработки в этой области. Однажды Юлиус принес Феклисову в качестве рождественского подарка готовый радиовзрыватель, на который американцы, как пишет Феклисов, затратили 1 млрд долл, и считали важнейшей военной новинкой после атомной бомбы. В 1960 г. с его помощью был сбит самолет-шпион «Локхид У-2» с летчиком Ф. Пауэрсом18.
      Феклисов вспоминал, что у него с Юлиусом сложились «самые близкие и доверительные отношения». Семёнов, передавая его Феклисову, назвал Розенберга «ценным и перспективным источником». Тот интересовался Советским Союзом, ходил на митинги, где выступали советские люди; слышал Эренбурга; мечтал побывать в СССР, чтобы увидеть своими глазами справедливое общество, которого желал и для Америки. Юлиус был скромным человеком, отказывался обычно от денег, хотя семья жила небогато, в небольшой квартире; он считал, что своей работой вносит вклад в борьбу СССР с фашизмом.
      В отчете о командировке в США от 27 февраля 1947 г. Феклисов («Калистрат») хорошо отзывался о деятельности Розенберга: «За время войны лично от “Л-ла” (Либерала — Розенберга. — И.С.) было получено много ценных материалов для нашей отечеств-й промышленности. Только с марта 1945 года от него были получены подробные комплектные материалы по радарам (AN/APS-2, AN/APS-12, SM, AN/CRT-4, AN/APS-1, AN/APN-12), по аппаратуре для связи на инфракрасных лучах и др. Особо следует отметить переданные нам агентом материалы по взрывной головке типа AN/CPQ-1 и образец самой головки, которые получили наивысшую оценку Совета по радиолокации. Успешная работа “Л-ла” по руков-ву агентами и по снабжению нас ценными секр-ми материалами неоднократно отмечалась центром, а он премировался крупными денежными вознагр-ми. “Л-л” безусловно является до конца преданным нам человеком, накопившим за военные годы значительный опыт нелег-й работы»19.
      Интерес советских спецслужб к Розенбергу вырос, когда его шурин, Дэвид Грингласс, брат Этель, стал работать механиком в лаборатории Джорджа Кистяковского в Лос-Аламосе, где по Манхэттенскому проекту создавалась атомная бомба. Дэвид и его молодая жена Рут, члены Лиги коммунистической молодежи, симпатизировали СССР. В советской шифрограмме нью-йоркской резидентуры центру от 5 декабря 1944 г. приведен отчет Юлиуса Розенберга о вербовке Рут. Когда он поинтересовался, насколько сильны ее коммунистические убеждения, она ответила без колебания, что «социализм для нее — единственная надежда всего мира, а Советский Союз вызывает у нее глубочайшее восхищение». На его вопрос, готова ли она помочь Советскому Союзу, Рут искренне сказала, что «это было бы для нее честью». Она заверила, что Дэвид думает так же20. Рут согласилась перевозить материалы от Грингласса. В отчете 1947 г. о командировке в США Феклисов хвалил супругов: «“Калибр” и “Оса” (Д. Грингласс и Рут. — И. С.) молодые, умные, способные и политически развитые люди, сильно верующие в дело коммунизма и полные желания сделать все возможное в их силах, чтобы оказать как можно большую помощь нашей стране. Они несомненно преданные нам люди... Нужно поставить себе целью воспитать из этой молодой четы квалифиц. агентов и хорошо законспирировать их в стране»21.
      Розенберг стал курьером, передавая советской разведке полученную от Дэвида через Рут информацию. Правда, сведения Грингласса оценивались невысоко, поскольку он не обладал специальным образованием. «Сержант, — говорилось в справке об агентурной сети на 1 февраля 1945 г., — работает в лагере № 2 (в Лос-Аламосе. — И.С.) в качестве механика. Дает общие сведения о работах в лагере. Но деталей не знает»22.
      Успешное испытание в 1949 г. атомной бомбы в СССР стало неожиданностью для Соединенных Штатов; они предполагали, что это произойдет через несколько лет. Когда обнаружилось, что по своим параметрам бомба похожа на американскую, атомный шпионаж стал очевиден. В феврале 1950 г. в Англии был арестован Фукс, который признался в передаче информации СССР. О нем, как и о Розенберге и Гринглассе, спецслужбы узнали благодаря расшифровке советской дипломатической переписки. Фукс выдал своего курьера X. Голда, а тот — Дэвида Грингласса. После ареста Голда весной 1950 г. советская разведка предложила Розенбергам и Гринглассам уехать в Мексику. Юлиус передал Гринглассам деньги для переезда (6 тыс. долл.)23, но у Рут родился ребенок, и они, как и Розенберги, остались, а когда же все-таки согласились, было поздно. В июне арестовали Дэвида. Чтобы спасти жену (она не была судима), он выдал шурина и сестру как своих вербовщиков. В июле 1950 г. был арестован Юлиус Розенберг, в августе — Этель, так как ФБР надеялось, что она повлияет на мужа и склонит его к сотрудничеству со следствием.
      После ареста Грингласса Собелл, не связанный с атомным шпионажем, бежал с семьей в Мексику, но власти выдали его Соединенным Штатам. Советское посольство в Мексике, как объяснил Феклисов, не успели предупредить о внезапном побеге Собелла, поэтому оно не смогло ему помочь. Зато Саранту удалось добраться до Мексики, а оттуда с помощью советских спецслужб переехать в Европу. Тогда же из Парижа исчез его приятель Джоэл Барр; встретившись в Праге, они позднее обосновались в СССР.
      В отличие от остальных арестованных, Розенберга и Собелл ни в чем не признались и заявили о своей невиновности в атомном шпионаже. Отказ от сотрудничества решил их судьбу. Суд длился недолго (6—28 марта 1951 г.). Главными свидетелями обвинения Розенбергов были их родственники Гринглассы, которые утверждали, что видели, как Этель печатала материалы, переданные Дэвидом. Только в 2001 г. Дэвид сообщил о своем лжесвидетельстве, чем хотел облегчить приговор для себя и избавить от тюрьмы жену. Журналист С. Робертс, взявший у него интервью и написавший о нем книгу, отметил низкий уровень морали у Грингласса24.
      На суде Розенберги отказались отвечать о своих политических взглядах, сославшись на Пятую поправку к Конституции США — право не свидетельствовать против себя. Юлиус отрицал вербовку Дэвида, назвав его лжецом, но признался, что в разговорах с друзьями говорил об успехах СССР в ликвидации неграмотности, реконструкции хозяйства, о том, что ему принадлежала главная заслуга в борьбе с фашизмом25.
      Адвокат Розенбергов, Э. Блох, известный защитник представителей левого политического крыла и коммунистов, доказывал виновность Д. Грингласса, который нарушил присягу, украв секретные материалы, и свалил вину на сестру, чтобы спасти жену. «Человек, который свидетельствует против сестры, омерзителен. Можно ли верить такому человеку?» — спрашивал Блох. Он назвал Гринглассов корыстными шпионами, получившими от Голда деньги за информацию. Розенберг, по его мнению, был мишенью: его уволили с государственной службы за членство в компартии. Симпатия к Советской России, союзнику Америки в войне, вполне объяснима: таков же взгляд президента Ф. Рузвельта. Но в 1950 г. ситуация в стране изменилась, и эта «позиция стала проклятием»26. Блох отметил недопустимость судить подзащитных на основании реалий начала 1950-х гг., а не первой половины 1940-х. В заключение речи он заявил о невиновности Розенбергов.
      Прокурор И. Сэйпол, который прославился борьбой с коммунистами и победой в 1950 г. в процессе по делу дипломата Э. Хисса, возразил адвокату, что Розенбергов судят не за их коммунистические взгляды, хотя добавил: «Коммунистическая идеология учит преданности Советскому Союзу, а не собственному правительству»27.
      Перед вынесением приговора Розенбергам судья Кауфман заявил, что считает их «преступление хуже, чем убийство», так как в результате кражи секретов атомной бомбы СССР получил ее значительно раньше, чем ожидалось, поэтому развязал войну в Корее, где погибло 50 тыс. американских солдат. «Этим предательством вы, без сомнения, изменили курс истории, нанеся вред нашей стране». Этель, по его мнению, вместо того, чтобы удержать мужа, помогала ему и стала соучастницей преступления. Он упрекнул Розенбергов в том, что «их преданность делу была выше личной безопасности, они пожертвовали ради него собственными детьми»28.
      12 членов жюри присяжных признали Розенбергов виновными, только один посчитал Этель невиновной. Их приговорили к смертной казни на электрическом стуле. Собелл был осужден на 30 лет тюрьмы за связь с Розенбергом. Его тоже назвали «атомным шпионом», хотя он был специалистом по радарам и не имел отношения к атомным исследованиям. Д. Грингласс, приговоренный к 15 годам тюрьмы, вышел на свободу через 9,5 лет, в 1960 году.
      Розенберги были осуждены по закону о шпионаже 1917 г., но его вторая статья предусматривала смертную казнь или 30 лет тюрьмы за шпионаж только в военное время и в пользу врага, а не союзника, каковым был СССР29. Столь жестокий приговор объясняется, прежде всего, атмосферой холодной войны, напряженной обстановкой как в мире (испытание СССР атомной бомбы, война в Корее), так и внутри страны, где достиг пика маккартизм с антикоммунистической истерией.
      Розенберга считали процесс политическим и в письмах настаивали на признании себя политическими узниками Америки, их сыновей называли «сиротами холодной войны». Потеряв надежду на справедливое решение суда, они обращались к обществу, пытаясь поднять протестное движение. В октябре 1951 г. в письме, опубликованном в «National Guardian», супруги заявили: «Мы простые муж и жена... Подобно другим людям, мы выступаем за мир, потому что не хотим, чтобы наши маленькие сыновья жили под угрозой войны и смерти... Вот почему мы в тюрьме, что служит предупреждением для всех простых людей»30.
      В 1951 г. в США был создан Национальный комитет за справедливость в деле Розенбергов, в котором участвовали У. Дюбуа, П. Робсон, Р. Кент. Английский комитет в защиту Розенбергов выдвинул лозунг: «Чтобы идеалы Рузвельта могли жить, Розенберга не должны умирать». Посол США во Франции Д. Диллон предупреждал госсекретаря А. Даллеса, что «большинство французского народа, независимо от политической ориентации, считает приговор несправедливым с моральной точки зрения». Если их казнят, заявил он, европейская пресса будет считать их жертвами маккартизма. Каждую неделю в Белый дом приходило свыше 20 тыс. писем31. В поддержку Розенбергов выступили А. Эйнштейн, Папа Римский Пий XII, Д. Ривера, Б. Брехт, П. Пикассо. Против смертного приговора для Этель, матери двоих детей, выступил даже глава ФБР Гувер, опасаясь общественного мнения в США.
      ФБР надеялось, запугав Розенбергов, узнать имена неизвестных членов группы, но те не пошли на предательство своих идеалов и друзей, предпочтя смерть. Несмотря на акции протеста, проходившие во многих странах, казнь состоялась 19 июня 1953 г. в Нью-Йорке в тюрьме Синг-Синг. Газета «Известия» опубликовала выдержки из обращения Розенбергов к Эйзенхауэру о помиловании накануне казни: «Мы не можем запятнать свои имена, выступая в качестве лживых свидетелей ради того, чтобы спасти себя. Господин президент, не позорьте Америку, считая условием сохранения нашей жизни признание в совершении преступления, которого мы не совершали»32.
      Эйзенхауэр отказал в помиловании, считая деятельность Розенбергов «осознанным предательством целой нации, которое могло привести к гибели многих тысяч невинных граждан». В письме к сыну, находившемуся в Корее, он назвал Этель «сильной женщиной и очевидным лидером между ними»33. Эйзенхауэр был уверен в участии Розенбергов в атомном шпионаже.
      После ареста Розенбергов нью-йоркская резидентура отправила в Центр предложения по организации им помощи. «С целью облегчения участи Кинга (Розенберга. — И. С.) и его жены и их спасения нами предлагаются след, мероприятия: 1. Использование прессы. Организовать мощную кампанию в нашей и особенно заграничной прессе. Желательно поместить статьи о процессе и в первую очередь в некоммунистической печати. Наша пресса может ограничиться 1—2 статьями, поручить написать к-е рекомендуем, н-р, Эренбургу, для чего представить в его распоряжение по Вашему усмотрению имеющиеся вырезки из амер-х газет». Были предложены даже тезисы для статей в советской печати: «Шпиономания достигла высшего предела; цель ее — грубая антисоветская пропаганда и крестовый поход против КП США; СССР официально признается наихудшим врагом даже в мирное время и даже большим, чем Германия в военное время... Приговор, ставящий антисоветские цели, направлен на ухудшение отношений между СССР и США, а не на улучшение их, чего все ждут. Запугивание населения, так как по одному доносу невинных людей могут приговорить к смертной казни, никто из американцев не может быть уверен в завтрашнем дне. Американцы должны понять, что этот процесс — пробный шар реакции, стремящейся попирать оставшиеся свободы самих американцев и окончательно фашизировать страну. Это — поход против самих амер-в, угроза свободе самих амер-цев. Если приговор не будет отменен, американцам угрожают такие репрессии, какие им не снились»34.
      Но предпринятые пропагандистские меры не помогли. В этом провале Феклисов винит внешнюю разведку КГБ, которая «сделала далеко не все». Нужно было «открыто заявить, что Ю. Розенберг и М. Собелл передавали СССР секретную информацию по разработкам в области радиоэлектроники, использовавшуюся в борьбе против фашистской Германии... И одновременно решительно опровергнуть выдвинутое против Юлиуса Розенберга обвинение в том, что он был организатором атомного шпионажа в США». Этель «полностью невиновна», «она знала о деятельности мужа, но за это не казнят»35.
      Феклисов сокрушался, почему Розенберг не признался на суде, что был советским агентом и выдавал только военные технологии, тогда бы он спас жизнь себе и жене. Однако историк советской разведки Васильев рассказал, что в 1940-е гт. агентам советовали не признаваться, что часто им помогало, поэтому подавляющее большинство советских агентов в Соединенных Штатах остались на свободе. Судьбу Розенбергов Васильев назвал «страшным, ужасным исключением»36.
      Розенберг понимал, что вместе с признанием в шпионаже от него ждут выдачи имен всей группы, чего он как ее организатор делать не стал. Перед казнью Розенбергам установили телефоны в последней надежде получить спасительное признание, но оно не последовало. Гувер и его ведомство не смогли выявить реальных агентов атомного шпионажа и, чтобы скрыть неудачу в своей работе, они объявили Розенберга главной фигурой в краже секретов атомной бомбы, хотя его роль в этом, по мнению многих физиков, невелика.
      Ученые сомневались, что Грингласс, механик со школьным образованием, мог сообщить важные сведения об атомной бомбе. «Человек со способностями Грингласса, — писал Эйзенхауэру перед казнью Розенбергов лауреат Нобелевской премии Г. Юри, — совершенно не способен передать кому-нибудь физические, химические, математические параметры бомбы». Так же считал Р. Оппенгеймер. Через год после казни руководитель Манхэттенского проекта, генерал Л. Гроувс, признал, что данные, полученные от Розенберга, представляют «незначительную ценность». Розенберга, утверждают историки Р. Рэдош и Дж. Милтон, «стали козлами отпущения (scapegoat), которым пришлось заплатить жизнью за шок и испуг Америки из-за потери монополии на ядерное оружие»37.
      Провал Розенбергов Феклисов назвал «одним из самых крупных в послевоенной истории внешней разведки КГБ»38. В нем обвинили заместителя начальника внешней разведки КГБ Г. Овакимяна и начальника отделения Семёнова, которые сделали Голда курьером и для Фукса и для Грингласса. В 1953 г. их уволили из КГБ без пенсии.
      Историк X. Клер, первым изучивший расшифрованную по проекту «Венона» переписку советских спецслужб, полагает, что, если бы эти документы были рассекречены для широкой публики во время судебного процесса Розенбергов, то они едва ли получили бы смертный приговор. А если бы тогда стало известно о деятельности Теодора Холла, то судьи вряд ли назвали Розенбергов «центральными фигурами» в краже секрета атомной бомбы. Этими «фигурами», скорее всего, следует считать Теда Холла и Клауса Фукса39. Именно от них, физиков, шла основная информация о разработке атомной бомбы.
      Талантливый немецкий физик-теоретик, коммунист Клаус Фукс, сын известного теолога и религиозного социалиста, после прихода к власти фашистов эмигрировал в Англию, защитил докторскую диссертацию, работал в лаборатории Макса Борна; позднее получил английское гражданство. В 1941 г. через немецкого коммуниста Ю. Кучинского связался с советской разведкой и через сестру Кучинского, Урсулу, стал передавать материалы о новом оружии. На допросе он рассказал о своих мотивах: «Я полагал, что западные союзники сознательно позволяют России и Германии сражаться друг с другом до смерти. Поэтому я без колебания передал всю информацию, которую имел»40.
      Переехав в США, Фукс участвовал в Манхэттенском проекте, а в 1946 г. вернулся в Англию. По мнению Феклисова, работавшего с ним в 1947—1949 гг., он сообщил «самую ценную секретную информацию». Поняв, что русские близки к завершению работы, он сказал: «Это будет самой большой радостью в моей жизни. И не только в моей. Это станет радостным событием для всех прогрессивных людей. Американской политике атомного шантажа придет конец»41.
      Решение английского суда по делу Фукса, главного атомного шпиона, оказалось намного либеральней, поскольку им был учтен закон, который делал различие в передаче военных секретов во время войны врагам или союзникам. Фукса осудили на 14 лет — наибольший срок за передачу военных секретов дружественному государству, каковым считался СССР, хотя сам Фукс ожидал смертного приговора. Суд учел антифашистскую деятельность Фукса. За примерное поведение он был освобожден через 9,5 лет и уехал в ГДР, став заместителем директора Института ядерных исследований.
      Другим волонтером, искавшим контакты с НКГБ, был талантливый молодой физик Теодор Холл (Хольцберг), сын еврейского иммигранта из Российской империи. В годы Великой депрессии из-за антисемитизма вместе со старшим братом Тед изменил фамилию. Тогда же увлекся социализмом, прочитал «Манифест коммунистический партии», заинтересовался политикой, вступил в прокоммунистический Американский студенческий союз. В 1944 г., в 18 лет, окончил Гарвардский университет и был направлен в Лос-Аламос, став самым молодым физиком в атомном проекте.
      Холл быстро понял разрушительную силу атомной бомбы и, как другие физики, опасался атомной монополии США, считая ее угрозой для безопасности мира. Позднее объяснял, что принял решение связаться с советскими разведчиками без какого-либо влияния (компартии, Лиги коммунистической молодежи), «никогда не был никем завербован». Холл полагал, что в капиталистическом обществе экономический кризис может привести к фашизму, агрессии и войне, как в Италии и Германии. Во время второй мировой войны «разделял общую симпатию к нашему союзнику, Советскому Союзу»42.
      В октябре 1944 г. вместе с приятелем, С. Саксом, Холл отправился в Нью-Йорк, чтобы найти советских разведчиков; встретился с журналистом и советским агентом Сергеем Курнаковым и передал ему материалы о принципе действия атомной бомбы и Манхэттенском проекте, о чем сообщалось в шифрограмме руководителю внешней разведки Фитину. На вопрос Курнакова, почему решил раскрыть секрет атомного оружия именно СССР, ответил: «Нет страны, кроме Советского Союза, которой можно было бы доверить такую страшную вещь... Пусть СССР знает о ее существовании и пусть находится в курсе прогресса опытов и строительства. Тогда на мирной конференции СССР, от которого зависит судьба моего поколения, не окажется в положении державы, которую шантажируют»43.
      Многие физики, подобно Фуксу и Холлу, считали, что Соединенным Штатам следует поделиться секретом атомной бомбы с Советским Союзом, своим союзником. За сотрудничество с СССР в этой области выступал Нильс Бор, в 1944 г. он даже встречался с Черчиллем и Рузвельтом, но политики отвергли его предложение. Американские физики, а в СССР П. Капица, убеждали в необходимости международной кооперации в области ядерной энергии, создании международной организации для контроля над ее использованием.
      На сотрудничестве США и СССР в этой области настаивали и некоторые политики. Бывший вице-президент при Ф. Рузвельте Генри Уоллес 24 октября 1945 г. встретился с представителем советского посольства и одновременно легальным главой резидентуры НКГБ в Вашингтоне Анатолием Горским, зная о его роли в разведке. Он предложил советским ученым, в том числе Капице, приехать в США для знакомства с достижениями в атомной энергетике, что, правда, не встретило отклика у Трумэна44.
      ФБР подозревало в атомном шпионаже и научного руководителя Манхэттенского проекта Роберта Оппенгеймера. В 1930-х гг. он увлекся коммунистическими идеями, даже давал деньги компартии, не афишируя этого45. Его жена и брат Фрэнк были коммунистами. В годы маккартизма Фрэнка Оппенгеймера, тоже физика, отстранили от преподавания в университете. В 1953 г. началось расследование деятельности Р. Оппенгеймера и, хотя доказательств шпионажа в пользу СССР не нашли, он лишился доступа к секретным исследованиям. Документы Васильева подтвердили невиновность ученого, хотя советские спецслужбы предприняли несколько попыток завербовать Оппенгеймера46.
      На судебном процессе Розенбергов судья Кауфман заявил, что после войны природа русского терроризма стала очевидна; что идеализм в отношении СССР исчез, поэтому предательство своих граждан нельзя оценивать как заблуждение и веру в доброту советской власти47. Однако он ошибался. Вера в коммунистическое будущее и справедливость советского режима сохранялась и после войны. Эйнштейн был убежден, что устранить недостатки капиталистической системы можно только с помощью перехода к плановой социалистической экономике, которая будет работать для нужд общества, обеспечивая каждому средства существования и образование, ориентированное на социальные цели48. Коммунисты Э. Хисс, Розенберги и другие готовы были жертвовать ради этого карьерой, семьей, даже собственной жизнью.
      Преданность Розенбергов идее социализма и Советскому Союзу, порядков которого они, в сущности, не знали, поражает. Историки Р. Рэдош и Д. Милтон, работавшие с документами архива ФБР, открытыми для исследователей, нашли отчеты информатора Джерома Тартакова, подсаженного в тюрьме к Розенбергу для слежки за ним. В одном из разговоров Юлиус выразил надежду, что Собелла и Этель сразу отпустят, а ему дадут 30 лет тюрьмы, но просидит он не более 5 лет, поскольку к этому времени «у нас будет “советизированная Америка”»49.
      Розенберги не обманывали сыновей, говоря о своей невиновности в атомном шпионаже, о том, что не предавали собственной родины, так как искренне верили, что своей деятельностью ускоряют приход справедливого советского общества в Соединенные Штаты. Их молчание спасло членов группы, чья вина не была доказана из-за недостатка улик. Только в 1953 г. за лжесвидетельство был осужден Пёрл, отрицавший знакомство с Розенбергом и Собеллом.
      Избежал преследования Холл, поскольку рассекреченные документы «Веноны», где он упоминался под именем Млад, стали известны лишь в 1995 году. Холла и его друга Сакса в 1951 г. допрашивали в ФБР, но они не признали связи с советской разведкой, а материалов против них оказалось недостаточно. В 1962 г. Холл уехал в Англию, переключившись в Кембридже на исследования в области биофизики.
      Холл, как Фукс и Розенберг, тоже не считал себя предателем и не жалел о содеянном. После открытия документов для широкого доступа он решил объяснить мотивы своего поступка, который диктовался опасениями американской монополии на атомное оружие. «Теперь в некоторых кругах, — писал он в 1997 г., за два года до смерти, — меня осуждают как предателя, хотя Советский Союз был не врагом, а союзником Соединенных Штатов... Утверждают даже, что я “изменил курс истории”. Возможно, что “курс истории”, если бы не изменился, привел к атомной войне в прошедшие пятьдесят лет, например, бомба могла быть сброшена на Китай в 1949 г. или в ранние пятидесятые. Ну, если я помог предотвратить это, я принимаю такое обвинение. Но подобный разговор чисто гипотетический». Холл признал, что в 1944 г. был слишком молод, неопытен и ошибался в некоторых вещах, «в частности, в своем взгляде на природу советского государства». Однако заметил, что ему не стыдно за того молодого человека, каким он был50. После его смерти жена Джоан сказала, что Холл не предавал свою страну и свой народ. «Все, что он делал, он делал для людей. Это был гуманный акт. Его мотивы были гуманными»51. То же можно сказать о мотивах Фукса и Розенбергов.
      Удивительно сложилась жизнь Альфреда Саранта и Джоэла Барра, переехавших в 1956 г. в СССР, где их знали как Филиппа Георгиевича Староса и Иосифа Вениаминовича Берга. Они сыграли важную роль в советской науке, став одними из основателей новой отрасли — микроэлектроники; по их инициативе возник ее научный центр в Зеленограде, советской Кремниевой долине. Оба в 1969 г. получили Государственную премию за первую в СССР настольную ЭВМ (УМ-1 и ее модификации УМ-1НХ)52. Сарант и Барр также участвовали в военных проектах, в частности, в создании первой советской ракеты класса «земля-воздух», которая, как полагают историки Хейнс и Клер, использовалась против американской авиации во время Вьетнамской войны53.
      Об их необычной судьбе написаны книги, в том числе документальный роман «Бегство в Россию» Д. Гранина, лично знавшего Бара54. Он, правда, не коснулся американского периода их жизни и деятельности как советских агентов, отметив только их пристальный интерес к делу Розенбергов. Сарант и Барр понимали, что возврат на родину для них невозможен. В СССР, благодаря личному покровительству Хрущёва, они смогли реализовать многие свои проекты. Остались ли они верны идее справедливого социалистического общества? Поколебала ли советская действительность их веру, неизвестно. Лишившись поддержки после отставки Хрущёва, Сарант уехал на Дальний Восток. Он умер в 1979 г. от сердечного приступа, так и не побывав на родине и не став членом-корреспондентом Академии наук, чего добивался. Барр приезжал в Соединенные Штаты в 1990-е гг., но вернулся в СССР.
      Феклисов, приглашенный в 1996 г. для участия в съемках документального фильма о Розенбергах, посетил кладбище, где они похоронены, и сказал над их могилами: «Простите меня и моих товарищей за то, что мы не сумели спасти ваши жизни. Вы герои, а герои не умирают. Вечная вам добрая память и слава....»55
      Работавший с Розенбергом и Фуксом, Феклисов, как и Васильев, считает их героями. Правда, советские граждане до 1990-х гг. ничего не знали о своих героях. Только в 1992 г. 88-летний академик Ю. Харитон, главный конструктор и научный руководитель работ по созданию советской атомной бомбы, долгие годы засекреченный, в газете «Известия» впервые признал, что первый советский атомный заряд был изготовлен по американскому образцу с помощью сведений, полученных от Фукса. «За обширную информацию, которую передавал для советских физиков Клаус Фукс, весь советский народ должен быть ему глубоко благодарен»56.
      После освобождения Фукса из тюрьмы в 1959 г. Харитон обратился к Д. Устинову с предложением наградить ученого, однако оно не нашло поддержки. Об этом же просил Феклисов, ведь все участники создания советской атомной бомбы награждены, включая разведчиков (Феклисову в 1996 г. присвоено звание Героя Российской Федерации), кроме Фукса, который восемь лет помогал советским атомщикам, за что более 9 лет провел в тюрьме. Но президент Академии наук М. В. Келдыш посчитал, что «этот факт умаляет заслуги советских ученых в создании ядерного оружия». Когда после смерти Фукса (в 1988 г.) Феклисов приехал в ГДР и преподнес вдове цветы и подарок, она сказала: «Что же вы так поздно пришли? Клаус 25 лет ждал вас». На рапорт, поданный в 1994 г. Феклисовым о необходимости прекратить молчание и рассказать истинную историю Розенбергов, директор службы внешней разведки Е. Примаков ответил: «Нецелесообразно официально признать, что Юлиус Розенберг был нашим агентом»57.
      Полагаю, что после более чем шестидесятилетнего замалчивания настала, наконец, пора узнать правду о судьбе Розенбергов. Тем более, что материалы, появившиеся в 1990-е гг., позволяют историкам документированно рассмотреть их дело, которое больше не является тайной.
      Примечания
      1. ГРЕКОВ Б.Д. Жертвы военной истерии; ФЕДИН К. Позор навсегда! — Известия. 21.VI.1953.
      2. ДОРОДНИЦЫН А.А., ПРОХОРОВ А.М., СКРЯБИН Г.К., ТИХОНОВ А.Н. Когда теряют честь и совесть. — Там же. 2.VI.1983.
      3. MEEROPOL R., MEEROPOL М. We are Your Sons. The Legacy of Ethel and Julius Rosenberg. Urbana. 1986, p. IX.
      4. Remembering the Rosenbergs. — New York Times. 19.VI.2003.
      5. HAYNES J.E., KLEHR H. Venona: Decoding Soviet Espionage in America. New Haven - London. 2000, p. 297.
      6. WEINSTEIN A., VASSILIEV A. The Haunted Wood. N.Y. 1999; HAYNES J.E., KLEHR H., VASSILIEV A. Spies: The Rise and Fall of the KGB in America. New Haven. 2009; digitalarchive.wilsoncenter.org/collection/86/Vassiliev-Notebooks.
      7. ТОЛЬЦ В. Розенберги и другие. Интерьер с бомбой. № 1—16. 6.07.2013—30.11.2013. svoboda.oig/content/transcript/25038192.html
      8. ФЕКЛИСОВ А. Признание разведчика. М. 1999.
      9. Rosenberg sons acknowledge dad was spy. 17.09.2008: nbcnews.com/id/26761635.
      10. USDIN S.T. The Rosenberg Ring Revealed: Industrial-Scale Conventional and Nuclear Espionage. — Journal of Cold War Studies. 2009, vol. 11, N 3, Summer, p. 96—97.
      11. Агентурная сеть на 1.02.45. VASSILIEV A. Black Notebook, p. 119. (везде в документах сохранено правописание оригинала): digitalarchive.wilsoncenter.org/transcripts/60.pdf.
      12. USDIN S.T. Op. cit., p. 92; ТОЛЬЦ В. Розенберги и другие. Интерьер с бомбой. Передача № 2: svoboda.org/content/transcript/25044725.html
      13. Anton to Victor. 14.XI. 1944: pbs.org/wgbh/nova/venona/inte_19441114.html.
      14. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 152-157.
      15. HAYNES J.E., KLEHR Н., VASSILIEV A. Op. cit., р. 340.
      16. RADOSH R., MILTON J. The Rosenberg File: A Search for the Truth. N.Y. 1984, p. 121-123; ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 158-162.
      17. USDIN S.T. Op. cit., p. 117; ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 171.
      18. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 137-142.
      19. VASSILIEV A. White Notebook, № 1, р. 121 —122: digitalarchive.wilsoncenter.org/transcripts/43.pdf
      20. Venona cable. 21.IX.1944: pbs.org/wgbh/nova/venona/inte_19440921.html; VASSILIEV A. Yellow Notebook, № 1, p. 54: digitalarchive.wilsoncenter.org/transcripts/286.pdf.
      21. VASSILIEV A. White Notebook, № 1, p. 120.
      22. Агентурная сеть на 1.02.45. VASSILIEV A. Black Notebook, p. 122; K.G.B. Agent Plays Down Atomic Role of Rosenbergs. — New York Times. 16.HI.1997.
      23. HAYNES J.E., KLEHR H., VASSILIEV A. Op. cit., p. 140.
      24. ROBERTS S. The Brother: The Untold Story of the Rosenberg Case. Random House. 2003. Brother’s Betrayal: npr.org/programs/atc/features/2001/oct/011009.rosenbeigs.html.
      25. Testimony of Julius Rosenberg: law2.umkc.edu/faculty/projects/ftrials/rosenb/ROS_TJRO.HTM.
      26. The Summation of Emanuel Bloch for the Defense: law2.umkc.edu/faculty/projects/ftrials/rosenb/ROS_SENT.HTM.
      27. The Summation of Irving Saypol for the Prosecution. Ibidem.
      28. Judge Kaufman’s Statement Upon Sentencing the Rosenbergs. Ibidem.
      29. The Espionage Actof 1917: digitalhistory.uh.edu/disp_textbook.cfm?smtID=3&psid=3904.
      30. Цит. no: RADOSH R., MILTON J. Op. cit., p. 336.
      31. Ibid., p. 350, 375.
      32. Известия. 21.VI. 1953.
      33. EISENHOWER D.D. Mandate for Change, 1953-1956. N.Y. 1963, p. 224-225.
      34. Письмо от 14.04.51. In: VASSILIEV A. Yellow Notebook, № 1, p. 51-52.
      35. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 338-340; STANLEY A.К.G.В. Agent Plays Down Atomic Role of Rosenbergs. — New York Times. 16.III. 1997.
      36. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 340; ТОЛЬЦ В. Розенберги и другие. Интерьер с бомбой. Передача № 13: svoboda.org/content/transcript/25162023.html.
      37. RADOSH R., MILTON J. Op. cit. 433, 446, 449.
      38. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 178.
      39. Secrets, Lies, and Atomic Spies. 5.11.2002: pbs.org/wgbh/nova/transcripts/2904_venona.html.
      40. HAYNES J.E., KLEHR H. Op. cit., p. 304; Klaus Fuchs confession to William Skardon. 27.1.1950: spartacus.schoolnet.co.Uk/USAfuchs.htm#source.
      41. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 224, 251.
      42. ALBRIGHT J., KUNSTEL M. Bombshell: The Secret Story of America’s Unknown Atomic Spy Conspiracy, N.Y. 1997, p. 89—90.
      43. Venona cable. 12.XI.1944: pbs.org/wgbh/nova/venona/inte_19441112.html#cable#cable. Письмо Центру от 7 дек. 1944. VASSILIEV A. Yellow Notebook, № 1, p. 20.
      44. WEINSTEIN A., VASSILIEV A. The Haunted Wood. N.Y. 1999, p. 283-284.
      45. HAYNES J.E., KLEHR H. Op. cit., p. 327-330.
      46. HERKEN G. Target Enormoz: Soviet Nuclear Espionage on the West Coast of the United States. 1942—1950. — Journal of Cold War Studies. 2009, vol. 11, N 3, Summer, p. 82-84; HAYNES J.E., KLEHR H., VASSILIEV A. Op. cit., p. 34.
      47. Judge Kaufman’s Statement Upon Sentencing the Rosenbergs: law2.umkc.edu/faculty/projects/ftrials/rosenb/ROS_SENT.HTM.
      48. EINSTEIN A. Why Socialism? — Monthly Review, May 1949: monthlyreview.org/2009/05/01/why-socialism.
      49. RADOSH R., MILTON J. Op. cit., p. 295.
      50. ALBRIGHT J., KUNSTEL M. Op. cit., p. 288-289.
      51. Secrets, Lies, and Atomic Spies. 5.11.2002:.
      52. МАЛИНОВСКИЙ Б.Н. Советский ученый из Америки. В кн.: МАЛИНОВСКИЙ Б.Н. История вычислительной техники в лицах. Киев. 1995, с. 300—311. Малиновский подтвердил историю Староса, которую раньше рассказал американский исследователь Р. Рэдош. После публикации в 1983 г. отрывка из его книги ему позвонил сотрудник Центра российских исследований в Гарварде М. Кучмен, уехавший из СССР в 1975 г., и сообщил, что его соотечественник, тоже эмигрант, Э. Фердман, специалист по микроэлектронике, был знаком с двумя англоговорящими учеными Бергом и Старосом. По фотографиям Саранта и Барра он узнал в них своего учителя и друга Староса и его коллегу Берга. См.: RADOSH R., MILTON J. Op. cit., p. 471.
      53. HAYNES J.E., KLEHR H. Op. cit., p. 300.
      54. USDIN S.T. Engineering Communism: How Two Americans Spied for Stalin And Founded the Soviet Silicon Valley. Yale University Press. 2005; ГРАНИН Д. Бегство в Россию. М. 1995.
      55. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 344.
      56. ХАРИТОН Ю.Б. Ядерное оружие СССР: пришло из Америки или создано самостоятельно? — Известия. 8.XII.1992.
      57. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 4, 269, 272.
    • Мельникова Е. А. Англия и Русь: у истоков контактов
      Автор: Saygo
      Мельникова Е. А. Англия и Русь: у истоков контактов // Российская история. - 2016. - № 4. - С. 3-20.
      Ранние контакты Англии и Древней Руси - государств, располагавшихся в разных концах Европы, - немногочисленны, слабо отражены в английских письменных источниках и совсем не упоминаются в древнерусских. Исключение составляют два эпизода - бегство на Русь сыновей Эдмунда Железнобокого и женитьба Владимира Всеволодовича Мономаха на английской принцессе Гиде. Обзор связей двух государств был сделан в фундаментальной монографии В. Т. Пашуто1, а комментированный свод древнеанглийских текстов, упоминающих эти контакты, издан В. И. Матузовой2. Со времени публикации этих трудов прошло много лет. Число письменных источников с тех пор не возросло, однако новые археологические и нумизматические находки и изменившиеся представления об общеевропейских политических и экономических процессах в VIII—XIII вв. заставляют вновь обратиться к имеющемуся материалу и попытаться проследить историю возникновения контактов Англии и Руси от первых смутных сведений о землях Восточной Европы, проникавших на Британские острова, до установления прямых сношений между двумя странами.
      Первые сведения о Восточной Европе начали поступать в англо-саксонские земли задолго до образования Древнерусского государства и установления прямых отношений между двумя странами. Уже в самом раннем дошедшем до нас эпическом памятнике - поэме «Видсид» (Widsið - «Многостранствующий»), датируемой обычно VIII или IX в.3, трижды упоминаются финны. Поэма представляет собой три перечня (тулы), в первом из которых называются имена правителей разных народов (II. 18-49), во втором - народы, у которых побывал придворный поэт Видсид (II. 57-88), в третьем - эпические герои, «найденные» Видсидом во время его скитаний (II. 110-130). Здесь представлены герои многих известных нам германских эпических песней: Германарих, Гибика, Хродгар и ещё большее количество персонажей сказаний, которые до нас не дошли; названы десятки народов, обитавших на огромной территории от Скандинавского полуострова до Египта, Месопотамии и Индии в Раннее Средневековье, а также в древности (например, ассирияне) (II. 82-83). В поэме, таким образом, объединена разнохарактерная информация, почерпну­тая из устной эпической традиции и из учёной литературы.
      Упоминания финнов, содержащиеся в первой и второй тулах, неоднородны и почерпнуты из разных источников:
      1. ...Casere weold Creacum ond Celic Finnum...
      ...Кесарь правил греками, и Келик финнами...
      (I. 20)
      2. ... mid Creacum ic wæs ond mid Finnum ond mid Casere,
      se þе winburga geweald ahte,
      wiolena ond wilna, ond Wala rices
      ...у греков я был и у финнов, и у кесаря,
      Который имел власть над градами винными,
      Казною, золотом и землями вальскими (римскими. - Е. М.)
      (II. 76-78)
      3. Mid Scottum ic wæs ond mid Peohtum ond mid Scridefinnum
      У скотов я был и у пиктов, и у скридефиннов
      (I. 79)4
      В первых двух случаях финны в сознании автора поэмы сопряжены с греками и византийским императором, часть римского титула которого (Imperator Caesar Augustus) был воспринят им как личное имя по аналогии с именами правителей в предшествующих и последующих строках («Аттила правил гуннами, Эорманрик - готами... Теодрик правил франками, Тиле - родингами» и т.д.). Финнов и греков объединяет отнесение мест их обитания далеко на восток. Именно так в древнескандинавской картине мира они помещаются в «Восточной четверти» земли и занимают дальние пределы северо-восточной и восточной частей ойкумены5. В третьем случае приведено «учёное» (встречается впервые в «Гетике» Иордана и у Прокопия Кесарийского, VI в.) наименование финнов (саамов?) - σκριδεφιννοι «скользящие [на лыжах] финны»6. Этноним, вероятно, заимствован в учёной литературе (источник не установлен), но местоположение народа переосмыслено автором поэмы (или обществом в целом): если Иордан и Прокопий помещают скридефиннов на северо-востоке Европы, но остается неясным, понимают ли они под этим этнонимом финнов или саамов, то в «Видсиде» они причислены к народам, обитавшим непосредственно к северу от Англо-Саксонской Англии - пиктам и скоттам, что делает вероятным их отождествление с саамами севера Фенноскандии, а не с финнами.
      Особый интерес представляет имя правителя финнов в I.20 - Celic, которое К. Мэлоун сопоставил с именем героя финского эпоса Калева, великана-родоначальника богатырей7. Если это сопоставление справедливо, то оно обнаруживает значительно более глубокое знакомство автора «Видсида» или его информанта с финским миром: он знает не только о самом факте существования финнов, но и об их культуре - верованиях и эпическом фонде.
      Крайним пределом ойкумены воспринимал землю финнов создатель героической эпопеи «Беовульф» (VIII в.)8. Она упомянута в рассказе Беовульфа о его юношеском подвиге в ходе «героической перебранки»9 на пиру у короля данов Хротгара:
      No ic on niht gefrægn under heofones hwealf heardran feohtan, ne on egstreamum earmran mannon; hwæþere ic fara feng feore gedigde siþes werig. Ða mec sæ oþbær, flod æfter faroóe on Finna land, wadu weallendu. Право, не знаю, под небом ночным случались ли встречи опасней этой, был ли кто в море ближе к смерти, а всё же я выжил в неравной схватке - меня, усталого, но невредимого, приливом вынесло, морским течением к финнов земле10.
      В контексте перебранки, когда описание сражения Беовульфа с морскими чудовищами должно послужить доказательством его безусловного превосходства над его соперником Унфертом, земля финнов оказывается тем «концом мира», которого может достичь лишь истинный герой. Поскольку действие поэмы происходит в южной Скандинавии (геаты отождествляются с ётами, обитавшими южнее озер Веттерн и Венерн, а знаменитые палаты Хродгара - с недавно исследованным археологами комплексом вождя в Лайре VI/VII-X вв. на о. Зеландия), считается, что сюжетика поэмы имеет скандинавское происхождение. К «скандинавскому» пласту, вероятно, следует отнести и упоминание в поэме «земли финнов», с которыми жители восточной Скандинавии (в первую очередь, Свеаланда) познакомились не позднее V-VI вв., когда на юге современной Финляндии появляются первые скандинавские древности11.


      К концу IX в. сведения о северо-западе Восточной Европы в Англии существенно пополнялись, в первую очередь благодаря скандинавам, имевшим уже богатый опыт поездок на северо-восток. Эти сведения находят отражение в географическом разделе перевода «Истории против язычников» Павла Орозия (начало V в.), выполненного в конце IX в. при дворе уэссекского короля Альфреда Великого. Краткое описание ойкумены в книге I сочинения Орозия, основанное на позднеримской географической традиции12, было существенно расширено и актуализировано Альфредом. Во-первых, он привёл совершенно новые сведения о народах Центральной Европы и Балтики, во-вторых, включил в свою хорографию рассказы двух очевидцев - норвежца Оттара (др.-англ. Ohthere) о плавании в Белое море и общении с саамами и финнами, а также некоего Вульфстана о поездке вдоль южного побережья Балтийского моря на восток до Трусо (в Восточной Пруссии).
      В хорографии Европы Альфред перечислил народы «Германии», к которой отнёс Центральную и Северную Европу: от Средиземного моря (Wendelsæ) «и на север до того океана, который называют Морем квенов (Cwensæ), между ними обитает много народов, но они называют это всё Германией»13. Описание «Германии» не имеет аналогий в раннесредневековой литературе ни по принципам перечисления народов (по сторонам света от народа, помещённого им в центре, например: «Свеоны имеют к югу от них рукав Моря остов; и на восток от них - серменды14; к северу, за пустынными землями находится Квенланд, а на северо-запад - скридефинны, а на запад - нордманны»15), ни по составу народов, подавляющее большинство которых было неизвестно ни Орозию, ни современникам Альфреда на континенте16. Источники этих сведений неизвестны, и они очевидным образом отличаются от приводимых Альфредом далее рассказов Охтхере и Вульфстана (см. ниже).
      Важнейшим ориентиром, организующим пространство севера Европы, Альфред считал рукав (earm) мирового океана (garsecg), названный им «Морем остов» (Ostsæ) и соответствующий Балтийскому морю17, с ним и соотносится место обитания перечисленных народов. Альфред упомянул следующие народы южного побережья Балтики: ободритов (Afdrede, Afrede) и вильцев (Wilte), «которых называют Хэфелдан (Hæfeldan = велеты)18», землю вендов (Wineda lond), «которых называют Sysyle»19. В восточной Балтике, по берегам «рукава Моря Остов» («þone sæs earm Osti»), видимо, включающего Ботнический залив, Альфред размещает три народа - квенов, остов и скридефиннов. Два последних этнонима хорошо известны позднеантичной и раннесредневековой литературе, первое - впервые появляется в европейской географии.
      Осты (Osti) Альфреда были правомерно отождествлены с эстиями (Aestii) предшествующей географической литературы20: впервые они упомянуты Тацитом в I в. как народ, проживающий на берегу Балтийского моря, земледельческий, собирающий и продающий янтарь21. Так же - в общих чертах - локализовали эстиев и последующие авторы. Лишь Альфред более конкретно описал их местоположение: «Северные дены имеют на север от них тот самый морской рукав, который называется Море остов, и на востоке его живет народ остов, а на юге - [народ] афредов (ободритов. - Е.М.). Осты имеют к северу от них тот же морской рукав»22. Подробная же их характеристика содержится в приводимом Альфредом далее рассказе Вульфстана, которая позволила с наибольшей вероятностью отождествить их с одним из балтских племён юго-восточной Балтики, возможно, пруссами (временами встречающееся их отождествление с эстами, современными эстонцами, необоснованно)23. Однако информация об эстиях в географическом описании не основывается на рассказе Вульфстана: в альфредовской хорографии не приводится никаких сведений, присутствующих у Вульфстана, а сам этноним представлен только в форме Osti в противоположность написанию East- или Est- у Вульфстана, явно сопоставленному со словом east «восток».
      Скридефинны, как уже говорилось, известны поэме «Видсид», но сведения о них ко времени Альфреда, видимо, расширились и приобрели практический характер: знакомым - не только из учёной литературы - стало как их название, так и местоположение: к востоку от северной Норвегии и к северо-западу от Квенланда, т.е. этим «учёным» наименованием Альфред определённо обозначил саамов северной Фенноскандии.
      Сведения о дальнем северо-востоке Европы пополнились к концу IX в. ещё одним этнонимом - квены (Cweni)24, который Альфред употребил дважды в составе топонимов Cwensæ «Море квенов» и Cwenland «земля квенов». «Морем квенов» Альфред называл северную часть океана: «[Германия располагается от Средиземного моря] и к северу до того океана (garsecg), который называется Морем квенов»25, т.е. на его ментальной карте квены помещены на дальнем севере, что подтверждается и прямой их локализацией к северу от свеонов (обитающих в Средней Швеции): «Свеоны имеют к югу рукав Моря остов, и на востоке от них серменды, и на севере от них, через пустыню находится Квенланд, и на севере от них обитают скридфинны, и на западе - нордманны»26. Западно-финское племя квенов, по общему мнению, занимало в раннем средневековье земли на обоих берегах северной части Ботнического залива, прежде всего в современных областях Норботен и Эстерботен и действительно соседствовало со свеями27.
      Источник сведений Альфреда неясен. Альфред мог бы почерпнуть их в рассказе Охтхере, который повествует о местонахождении квенов и об их нападениях на норвежцев через Кьёль: «А за этой землёй к югу, с другой сто­роны пустынных гор (хребтом Кьёль. - Е.М.), находится Свеоланд, эта земля [простирается] на север; а с другой стороны этой земли на севере Квенланд. И иногда квены нападают на нордманов (норвежцев. - Е.М.) через эту пустынную землю, а иногда нордманы на них; и за теми горами очень много озёр; и квены перетаскивают свои суда по земле до этих озёр, а затем нападают на нордманов; их суда очень маленькие и очень лёгкие»28. Однако отсюда не явствует, что квены жили у северной части океана; по Охтхере, «пустынные земли» отделяют их от норвежцев, а не от свеев, как писал Альфред (впрочем, «пустынными землями» он мог назвать и любую другую территорию). Более того, Охтхере описывает взаимное расположение квенов и норвежцев, тогда как Альфред соотнёс их со свеями. Против использования Альфредом в его хорографии информации рассказа Охтхере говорит и то, что он не включил в неё два других северных народа, о которых Охтхере повествовал очень подробно - финнов и бьярмов. Таким образом, можно полагать, что информация об остах, квенах и скридефиннах у Альфреда независима от записанных им рассказов путешественников и восходит к сведениям, распространенным в англо-саксонском обществе его времени.
      Рассказы Охтхере (др.-сканд. Ottarr)29 и Вульфстана30 - в противоположность хорографии Альфреда - не систематическое географическое описание по заданной модели, а свободные повествования об их путешествиях и встреченных ими народах. Оба содержат характеристику плавания с указанием длительности движения в определённом направлении (например, Охтхере «поехал прямо на север вдоль берега, и в течение трёх дней на всём пути оставлял он эту необитаемую землю по правому борту, а открытое море - по левому борту»31), пространное описание жизни и обычаев бьярмов32 и «финнов»-саамов у Охтхере и эстиев33 у Вульфстана.
      При всей чрезвычайной ценности (для нас) информации о жизни и обычаях северных и балтийских народов, содержащейся в «Орозии» короля Альфреда, она не получила продолжения в англо-саксонский и средневековой английской культуре. Ни бьярмы, ни эстии, ни квены больше нигде не упоминались. Лишь на Англо-саксонской карте мира второй четверти XI в. встречается слабый отголосок этой обширной информации: на самом севере, на острове, названном Исландией, обозначены скридефинны в форме древнеанглийского множественного числа Scridefinnas (при том, что все остальные надписи сделаны на латинском языке)34.
      Появление и накопление информации о севере Европы и восточной части Балтики и особый интерес к этим регионам в Англии VIII—IX вв. были вполне закономерными. Расширение географического кругозора именно в этом направлении явилось результатом формирования с конца VII в. единого геоэкономического пространства от северо-западной Франкии и Англии (от Северного моря) через Балтийское море и систему речных путей Восточной Европы до Каспийского моря и стран Арабского халифата. Это пространство объединялось трансконтинентальным «северным» путём, сложившимся после арабских завоеваний в Средиземноморье и в определённой степени заменившим разрушенную арабами средиземноморскую систему коммуникаций35. Завершение его формирования на всём протяжении определяется началом поступления в Северную Европу (вплоть до Норвегии и Дании) восточного серебра - рубежом VIII—IX вв., к концу IX в. оно достигло и североморского бассейна, хотя и в очень небольшом количестве36. В двух кладах, найденных на бывшем о. Виринген (Wieringen, ныне муниципалитет на севере Нидерландов) у деревни Вестерклиф (Westerklief) и имеющих датское происхождение, содержатся, наряду с рубленым серебром и франкскими монетами, восточные дирхемы37. В первом кладе присутствуют два сасанидских и один аббасидский дирхем, превращённые в привески, во втором - 95 арабских монет или подражаний им (54 монеты фрагментированы). Первый клад датируется по младшей монете временем около 850 г., второй - началом 880-х гг.
      Уже к середине VIII в. североморско-балтийская система коммуникаций достигла восточной Балтики и распространилась в глубь континента: в середине VIII в. (а возможно, и раньше)38 возникает Ладога (Aldejgja древнескандинавских источников) - крупный торгово-ремесленный центр, остававшийся на протяжении нескольких десятилетий конечным пунктом на пути «Запад-Восток». Эта роль Ладоги - и как конечного центра перераспределения товаров западного и местного (прежде всего пушнины) происхождения, и как форпоста на пути далее на восток - маркируется многочисленными импортами из Скандинавии, включая Данию, и из Западной Европы, прежде всего Фризии. В значительной части фризские импорты в Восточной Балтике и в Ладоге, как и восточные в Западной Европе - результат транзитной торговли (через датский Хедебю, где найдены как фризские, так и арабские монеты)39, в которую уже в VIII в. включились скандинавы, потеснив фризов на Балтике. Однако материалы Старой Ладоги, прежде всего производство ранних типов костяных гребней, дали основание говорить о работавших здесь фризских ремесленниках40. Таким образом, информация о восточно-балтийском регионе, включая области вокруг и к северу от Ботнического залива, могла достигнуть Англии при посредстве скандинавских воинов и купцов, бывавших «на Западе и на Востоке», как некий Хальвдан, поминаемый в шведской рунической надписи XI в., знаменитые норвежские конунги Олав Трюггвасон, Олав Харальдссон и сотни других безвестных скандинавов.
      Через скандинавские страны спустя столетие стали осуществляться и связи, которые условно можно назвать политическими. К тому времени как в Скандинавии, так и в восточнославянском мире сформировались государственные образования, проводившие более или менее последовательную внешнюю политику, в рамках которой известны два эпизода англо-русских контактов41.
      В первой трети XI в. отношения Руси, Швеции, Дании и Норвегии в значительной степени определялись экспансионистской политикой в Скандинавии англо-датского короля Кнута Великого (1016-1035)42. Конец X и начало XI в. ознаменовались в Англии новой волной скандинавских завоеваний, которые теперь, в отличие от IX-X вв., носили государственный характер: датский король Свейн Вилобородый после серии нападений захватил центральную часть Англии и на Рождество 1013 г. был коронован в качестве английского короля. Этельред Нерешительный сначала отослал своих сыновей в Нормандию (откуда была родом его жена Эмма), а затем, после поражения, последовал за ними. Скорая смерть Свейна (3 февраля 1014 г.) вызвала продолжение борьбы за английский трон, победителем из которой после смерти Этельреда 23 апреля 1016 г. вышел сын Свейна Кнут, ставший через два года также королём Дании, в 1028 г. - правителем Норвегии и, вероятно, части Швеции.
      Наиболее серьёзное сопротивление Кнуту при его завоевании Англии оказал старший сын и преемник Этельреда Нерешительного Эдмунд, прозванный Железнобоким. Невзирая на отчаянное сопротивление, он был вынужден заключить договор с Кнутом (после битвы 18 октября 1016 г.), по которому Эдмунд оставался королём Уэссекса, а Кнут владел центральной и северной Англией, некогда образовывавшими Область датского права (др.-англ. Dena lagu, др.-сканд. Danelag). Однако Эдмунд умер уже 30 ноября того же года (предположительно отравленный по приказу Кнута), оставив двух малолетних сыновей - Эдуарда, получившего впоследствии прозвище Дитятя или Изгнанник (как считается, ему было несколько месяцев от роду), и Эдмунда. Жизнь детей оказалась в крайней опасности, поскольку они, как законные наследники англо-саксонской династии, представляли угрозу правлению Кнута. Об их судьбе первым сообщает Адам Бременский (ок. 1070 г.): «а его (Эдмунда Железнобокого. - Е.М.) сыновья были присуждены к изгнанию в Руссию»43. Во второй и третьей редакциях так называемых «Законов Эдуарда Исповедника»44 более подробно сообщается: «Этот упомянутый выше Эдмунд (Железнобокий. - Е.М.) имел некоего сына, которого звали Эдуардом, который по смерти отца, страшась короля Кнута, бежал из этой страны в землю ругов, которую мы называем Руссией. Какового король той страны, по имени Малесклод (Ярослав Мудрый. - Е.М.), выслушав и расспросив, кто он и откуда, принял его с почётом»45.
      В самом тексте «Хроники» Роджера из Ховедена под 1017 г. сообщается о бегстве малолетних сыновей Эдмунда, но Русь не упоминается: «Эдрик также дал ему совет убить наследников, Эдуарда и Эдмунда, сыновей короля Эдмунда. Но поскольку он (Кнут. - Е.М.) счёл для себя большим позором, если они будут умерщвлены в Англии, то по прошествии короткого времени он отослал их к королю свеев, чтобы они были убиты. Хотя между ними (Кнутом и Олавом Шётконунгом шведским. - Е.М.) был договор, он (Олав. - Е.М.) никоим образом не хотел согласиться на его (Кнута. - Е.М.) просьбы, но отослал их, сохранив им жизнь, к Саломону (1053-1087. - Е.М.), королю венгров, на воспитание, и один из них, а именно Эдмунд, по прошествии времени окончил там [свою] жизнь. Эдуард же принял в жены Агату, дочь германского императора Генриха (III, 1046-1056. - Е.М.), от которой родил Маргарет, позднее королеву скоттов, Кристину, деву-монахиню, а также наследника Эдгара»46.
      Невзирая на отсутствие прямого указания на пребывание малолетних сыновей Эдмунда на Руси, из текста явствует, что какое-то, пусть недолгое время, они должны были находиться здесь: миновать Русь на пути из Швеции в Венгрию они никак не могли. Этот же текст повторяется в «Хронике из хроник» Иоанна Вустерского, которая завершается 1140 г.47
      Дополнительные сведения сообщает Жеффрей Гаймар, автор стихотворной «Истории англов» (первая половина XII в.):
      «Добрый человек (датчанин Вальгар. - Е.М.) не стал медлить:... лишь с тремя кораблями пустился он в море и завершил своё путешествие [таким образом], что всего в пять дней проехал Руссию и прибыл в Венгерскую землю»48.
      Совокупность сведений источников позволяет в общих чертах восстановить историю спасения сыновей Эдмунда и их дальнейшую судьбу49. После смерти Эдмунда Кнут отправил его детей под присмотром некоего датчанина Вальгара в Швецию, король которой, Олав Шётконунг (ум. после 1020 г.), был сводным братом Кнута. Судя по приведённым источникам, Кнут планировал убийство детей по политическим соображениям - как возможных претендентов на английский трон, но не хотел, чтобы их убийство совершилось на английской земле, где это могло вызвать негодование англо-саксонской знати. Однако Олав, который в то время был в дружеских отношениях с Кнутом (союзнических, как отмечали Роджер из Ховедена и другие хронисты, направленных против их общего врага Олава Харальдссона, только что утвердившегося на норвежском троне)50, отправил их далее на Русь к Ярославу Мудрому, своему союзнику51, куда они могли прибыть не ранее лета или осени 1017 г. Неясно, насколько достоверно сообщение Жеффрея Гаймара о краткости пребывания детей на Руси, что, впрочем, вполне вероятно. В 1017-1018 гг., в разгар братоубийственной войны за киевский стол после смерти Владимира Святославича Ярослав был не только в высшей степени занят военными действиями против Святополка, но и находился в дружественных отношениях с Кнутом52, что делало пребывание детей Эдмунда, представлявших опасность для Кнута, вряд ли желательным и удобным для Ярослава53. По этим или иным причинам Эдуард и его брат были отосланы в Венгрию, где и остались на долгое время, пока в 1056 г. Эдуард Исповедник не послал за Эдуардом, сделав его своим наследником. После смерти короля Эдуард - единственный законный представитель англо-саксонской династии - прибыл в Англию в конце августа 1057, где и умер через два дня.
      Прямые связи Англии и Руси, возможно и установившиеся в то время благодаря контактам между Кнутом и Ярославом, в источниках отражения не нашли. Главным их показателем, видимо, является брак сестры Кнута Эстрид с «сыном короля из Руссии»54, которого М.Б. Свердлов и Дж. Линд отождествляют с одним из погибших в междоусобной войне сыновей Владимира55, а А.В. Назаренко - с сыном Ярослава Ильёй, брак с которым мог быть заключён в 1019 г., но продлился недолго из-за смерти Ильи в 1020 г., после чего Эстрид вернулась в Данию56. Однако и в этом матримониальном союзе, и, возможно, в согласованных действиях Кнута и Ярослава против польского короля Болеслава I Храброго57 Кнут выступил прежде всего как датский, а не как английский правитель.
      Скандинавское посредничество потребовалось и для заключения брака между Гидой, дочерью последнего английского короля Гарольда Годвинссона, и Владимиром Мономахом. После гибели Гарольда в битве при Гастингсе в 1066 г. Гида вместе с двумя братьями бежала во Фландрию, а затем переехала в Данию, королём которой был её дядя Свен Эстридсен. В 1074-1075 гг. она была выдана замуж за Владимира Мономаха, в то время смоленского князя58. Вряд ли её брак мог способствовать установлению непосредственных контактов с Англией, где трон занял Вильгельм Завоеватель - победитель в битве при Гастингсе. Однако её приезд на Русь, видимо, с достаточно большой свитой, сопровождался проникновением на Русь некоторых английских культурных традиций. Одним из их проявлений было включение в литанию молитвы св. Троице, датированной Дж. Линдом серединой XII в., имён не только скандинавских, но и англо-саксонских святых мучеников: Магнус, Кнут, Бенедикт, Албан, Олав, Ботульв59. Двумя упомянутыми английскими святыми были св. Албан (III в.), мощи которого были перевезены в Данию св. королём Кнутом незадолго до 1086 г., и Ботульв из Торни (ум. ок. 680 г.), культ которого был известен в Норвегии. К скандинавским святым мученикам принадлежали св. Олав (ум. в 1030, объявлен святым в 1031 г.), норвежский конунг, ставший святым патроном Норвегии уже в середине XI в. (его культ существовал и в Новгороде60); св. Магнус Эрлендссон, оркнейский ярл, убитый в 1115 г. (канонизирован в 1135 г.), св. король Кнут (убит в 1086 г. в Оденсе в церкви св. Албана) и его брат Бенедикт, убитый вместе с ним. При том что знакомство автора молитвы с английскими святыми может быть отнесено на счёт окружения Гиды, в целом список «западных» святых, в скандинавской части целиком состоящий из святых королей-мучеников, имеет, вероятно, скандинавское (датское) происхождение61.
      Наряду с сообщениями письменных источников, возникновение связей между Русью и Англией, но опять же в основном, видимо, через скандинавское посредство, отмечается археологическими и нумизматическими материалами. Уже в X-XI вв. в Новгороде были распространены шерстяные ткани, произведённые в Англии62. Поступали и монеты английской чеканки63. Так, в кладе, обнаруженном в 1993 г. в Новгороде в слое второй четверти XI в. и состоявшем из 59 монет, 21 происходят из Англии (кроме них в кладе 2 византийские, остальные - западноевропейские)64. Однако количество английских монет на территории Руси невелико65, и наиболее вероятно, что они попали на Русь вместе со скандинавами-наёмниками, получившими ранее danegeld, т.е. «датские деньги» - откупы, выплачивавшиеся викингам за прекращение грабежей, особенно распространённые в эпоху Этельреда Нерешительного, и налоги, собиравшиеся Свейном и Кнутом в Англии для оплаты своих войск.
      Таким образом, в X-XI вв. произошло существенное расширение и диверсификация англо-русских контактов, хотя и осуществляемых через скандинавское посредство. Однако и в таком опосредованном виде они способствовали накоплению знаний друг о друге, открывали новые политические перспективы и новые рынки сбыта своих товаров.
      Первейшим показателем установившихся связей с Восточной Европой, прежде всего с Древнерусским государством, стало расширение и уточнение знаний об их географии и топографии. XII в. - время крестовых походов - ознаменовался небывалым для предшествующих столетий интересом к географии мира и, соответственно, созданию как общих хорографий, так и частных описаний отдельных регионов66. Эта тенденция в полной мере затронула и Англию. В общих описаниях мира и энциклопедических трудах английских учёных в географические представления о Восточной Европе и Древней Руси были внесены существенные коррективы.
      Прежде всего в англо-саксонской литературе в первой половине XII в. впервые появилось название Древнерусского государства - Rus(s)ia. Эта форма, производная от др.-рус. Русь, получила в Англии широкое распространение в противоположность доминирующим в континентальной литературе «антикизирующим» обозначениям, образованным по созвучию: Ruthenia (от наименования кельтского племени rut(h)eni, жившего в южной Галлии) и Rugia (от rugii, восточногерманское племя, обитавшее до Великого переселения народов в низовьях Вислы, а затем частично переселившееся в южную Норвегию - Рогаланд, частично мигрировавшее на юг). Автор сообщения о бегстве сыновей Эдмунда Железнобокого во второй редакции «Законов Эдуарда Исповедника» (ок. 1140 г.) специально оговаривает соотношение этих наименований: «земля ругов, которую мы называем Руссией»67, подчёркивая распространенность в Англии последнего. Именно такое название использовалось на протяжении XII в. в разных по характеру письменных источниках, включая Херефордскую карту мира, составленную около 1290 г.68 Усвоение этой формы предполагает наличие прямых и более или менее регулярных контактов с Русью, в результате которых оно могло проникнуть и закрепиться в Англии (впрочем, наименования Ruthenia и Rugia не использовались и в Скандинавии, где существовало своё обозначение Руси - Gardar, Gardariki).
      Гервазий Тильберийский (ок. 1159-1235?), работавший по преимуществу в Германии при императорском дворе, но также в Италии и Арле, создал выдающийся для своего времени оригинальный труд «Императорские досуги», вторая книга которого посвящена истории и географии мира. Значительная часть географического материала почерпнута им у признанных авторитетов - Плиния (I в.) и Исидора Севильского (VI-VII вв.), но в традиционную хорографию он включил актуальные сведения, отсутствующие у его предшественников и современников. Прежде всего, в описание севера Европы он включает Русь, также используя названия Russia: «За Данией - Норвегия, за Норвегией к северу [простирается] Руссия за морем, которое соединяется как с Британским морем, так и с Ледовитым морем, отделяясь от них островами. Поэтому из одной [страны] в другую добираться легко, но долго»69.
      Обращает на себя внимание, что Русь возникла на ментальной карте Гервазия в связи с севером Норвегии: как и Альфред, Гервазий лучше представлял себе Скандинавию, которая и являлась для него точкой отсчёта для земель на дальнем севере и северо-востоке. Наслышан он был, очевидно, и о северном морском пути, соединявшем Норвегию и Русь (ср. путешествие Охтхере), - плавания норвежцев в Бьярмию (район Белого моря, вероятно, Подвинье) описываются во многих исландских сагах, и единожды - путешествие через неё на юг, в Суздальскую землю70. Означают ли эти переклички знакомство Гервазия с «Орозием» Альфреда? Судя по рукописной традиции, сочинение Альфреда не получило широкого распространения, однако наряду с древнейшей рукописью IX-X вв. существует её полная копия XI в., а также фрагменты в рукописях XI-XII вв. Поэтому Гервазий вполне мог быть знаком с этим выдающимся произведением и использовать его, сопрягая с другой информацией о Руси, вероятно, полученной уже в Германии.
      В разделе «О Паннонии» Гервазий привёл характерное для европейской традиции наименование Руси «Рутения», отдавая предпочтение всё же варианту «Руссия», и соотнёс её с Польшей: «Польша в одной своей части соприкасается с Руссией (она же Рутения), как у Лукана: “Вот и давнишний постой уходит от русых рутенов” (имеется в виду кельтское племя первых веков н.э. - Е.М.). В ней народ рутенов предан до пресыщения праздности, страсти к охоте и неумеренному пьянству, [и] за границы своей страны они почти никогда не выходят. Но когда души кого-либо [из них] коснётся желание странствовать, [тот] своих рабов, которых у них множество, посылает для выполнения этого, даруя им свободу взамен положенного на совершение путешествия труда. Вот поэтому они, нищенствуя, бредут и нагие, и несчастные и, презираемые всеми христианами и язычниками, не находят себе ни врага, ни грабителя... Далее простирается Рутения на восток по направлению к Греции, как говорят на расстояние ста дневных переходов; [из городов] её ближе всего к Норвежскому морю город Хио. В части же, которая прилегает к Хунии (Венгрии. - Е.М.), находится город Галиция (Галич. - Е.А.). Между Польшей и Руссией протекают две реки, названия которых согласно переводу их с простонародного языка звучат как Вепрь (Aper - Днепр. - Е.М.) и Браслет (Armilla - Нарва. - Е.М.). А несколько с запада обращён к Польше город Руссии Лодомирия (Владимир Волынский. - Е.М.). Между Грецией и Руссией обитают геты, планеты (половцы. - Е.М.) и кораллы (тюрки или влахи. - Е.М.), самые свирепые среди язычников, употребляющие в пищу сырое мясо. Но и между Польшей и Ливонией есть язычники, которые называются ярменсы (ятвяги. - Е.М.). Отсюда к северу простирается Ливония»71.
      Описание Гервазия совмещает традиционные и актуальные сведения. К первым относится идущая ещё от античности характеристика «рутенов» как варваров, которым имманентно присущи различные пороки, в том числе леность и пьянство. Не случайно именно в контексте цитаты из Лукана он использовал политоним «Рутения» и перенёс образ лукановского варвара-рутена (кельта) на рутенов-русских. В противоположность «образу рутена», географические сведения Гервазия о Руссии новы и отражают современную ему реальность. Это прежде всего информация о местоположении Руси, а также о её городах. Основной точкой отсчёта здесь является Польша, через посредство которой, видимо, и поступила соответствующая информация. Но Гервазий и здесь соотнёс Руссию с Норвегией - Норвежским (Ледовитым?) морем. Руссия находится к востоку от Польши, а на юго-западе граничит с Венгрией и занимает огромное пространство (сто дневных переходов) в направлении к Греции (Византии). Русь, соответственно, видится Гервазию обширной страной, протянувшейся с севера от «Норвежского моря» на юг вдоль Польши и Венгрии. Поскольку в его предшествующем описании Норвегия изображена самой северной страной перед Русью, то, вероятно, под «Норвежским морем» Гервазий понимает здесь некое водное пространство на севере («Ледовитое море»?), разделяющее Норвегию и Русь. Впрочем, вряд ли он мог сколько-нибудь точно представлять себе топографию Северной Европы. Значительно яснее для него западная граница Руси. По его мнению, Русь отделена от Польши двумя реками, названия которых уже с начала XX в. традиционно отождествляются с гидронимами Днепр (Naper) и Нарва (Armilla)72, хотя в действительности границы Польши проходили далеко от Днепра. Обычное наименование Днепра в средневековых источниках, начиная с Иордана (VI в.) - Danaper, Danapris, сменившее античное наименование Борисфен. Единственный случай употребления гидронима в аналогичной форме - Naper (ошибка вместо Danaper?) встречается на английской Херефордской карте мира (ок. 1290 г.). Гервазий знал крупнейшие города, расположенные в юго-западной Руси: Киев, Владимир Волынский, Галич и даже их относительное местоположение - Киев (Hio) ближе всех к Норвежскому морю, т.е. расположен дальше других от границ с Польшей.
      Таким образом, хотя значительная часть актуальной информации о Руси почерпнута Гервазием во время пребывания в Германии, видимо, из польских источников, можно предполагать его знакомство и с корпусом сведений о Восточной Европе, существовавшим в самой Англии. Этот корпус, несомненно, расширился ко времени Гервазия, в первую очередь, проникновением информации о Древнерусском государстве.
      В начале XII в. информация об Англии фиксируется и на Руси. В этногеографическом введении к «Повести временных лет» земля Агнянска называется западным пределом расселения варягов-скандинавов, а далее агняне упоминаются в перечне европейских народов (потомков Иафета): «По сему же морю (Варяжскому = Балтийскому. - Е.М.) сѣдять варязи сѣмо къ въстоку до предала Симова, по тому же морю сѣдять къ западу до землѣ Агнянски и до Волошьски. Афетово и то колѣно: варязи, свей, урмане, готе, русь, агняне»73.
      Рассматривая начальное слово варязи как обобщающее наименование всех скандинавских народов, к ним относят иногда также и агнян, что объясняется знакомством летописца с ситуацией первой трети XI в., когда империя Кнута Великого включала в себя, наряду с Англией, Данию, Норвегию и часть Швеции74. Однако в предыдущем предложении «земля агнянска» выступает как западная граница расселения варягов, что противоречит причислению агнян к скандинавам: ведь восточной границей является «предел Симов», где проживание варягов отнюдь не предполагается. Но как бы то ни было, здесь для нас важно то, что Англия попадала в поле зрения летописца начала XII в. и правильно им локализована. Учитывая путевой принцип описания, центральное место варягов и Варяжского моря как своеобразного структурного центра, а также перечень народов по Волжско-Балтийскому пути, не исключено, что источником этой части описания земли послужила скандинавская географическая традиция75.
      Прямые связи с Русью - прежде всего торговые - засвидетельствованы источниками лишь с конца XII в. В «Описании Лондона» («Descriptio Nobilissimi Civitatis Londoniae»), предваряющем «Житие Томаса Беккета» (ум. в 1170 г.), написанное в 1173-1174 гг. Уильямом Фитц-Стивеном, секретарём кентерберийского архиепископа, отмечаются интенсивные торговые связи лондонцев:
      «В этом городе купцы от каждого народа, под небом живущего, радуются, что могут вести морскую торговлю:
      Золото шлют арабы; специи и ладан - сабеи (арабы. - Е.М.);
      Оружие - скифы; пальмовое масло из богатых лесов - Тучная земля Вавилона; Нил - драгоценные камни;
      Серы - пурпурные ткани; галлы - свои вина;
      Норвеги, руссы - меха голубой и зимней белки (или: горностаев и белки. - Е.М.), соболей»76.
      Особенно ценны для характеристики англо-русских торговых связей того времени два замечания в тексте. Во-первых, Фитц-Стивен конкретизировал виды пушнины, поставляемой из Норвегии и Руси: varium, grysium, sabelina. Первые два - наиболее ценные виды белки, голубовато-серая («сибирская») и зимняя, коричневая. Однако первое название употреблялось и для обозначения горностая77. При этом, если белка могла вывозиться как из Руси, так и из Норвегии, то горностай и соболь водились только на севере Восточной Европы, и поставщиком этих мехов могла быть исключительно Русь. Не случайно распространившееся в Северной и Западной Европе наименование соболиного меха получило название sabel, sambeline, sebeline, zobel и др., заимствование др.-рус. соболь78. Перечень мехов у Фитц-Стивена показывает, что пушная торговля была настолько распространена в Англии, что сложилась специальная номенклатура для различных видов пушнины.
      О популярности русских мехов и их престижности среди знати говорят запреты на их ношение. Одна из статей Статутов Вестминстерского собора 1138 г. отказывает монахиням в праве носить ценные меха: «Запрещаем также властью первоапостольной монахиням носить одежды из беличьих, собольих, куньих, бобровых мехов и золотые кольца. Уличённая в нарушении этого указа да будет предана анафеме»79. Здесь, как и в сочинении Фитц-Стивена, перечислены и другие категории пушнины: grysium, sabelina, martes, beverin.
      Значительно шире распространяется запрет в Статутах короля Генриха II, принятых на Геддингтонском соборе 11 февраля 1188 г.: «Повелевается также, чтобы никто не клялся всуе и чтобы никто не играл в азартные игры или кости, и чтобы никто после ближайшей Пасхи не носил [одежды из] белок или соболей или тканей пурпурного цвета»80. Очевидно, ношение пурпурных одеяний и использование меха соболей стало прерогативой короля.
      Кроме того, Фитц-Стивен писал об иноземных «купцах от каждого народа», торгующих в Лондоне. Среди прочих он называет и русских купцов. Поскольку текст поэтический, то в некоторых случаях он явно использует тропы: так, серы-китайцы не поставляли шёлка на рынки Европы сами: шёлк из Китая проходил сложный транзитный путь в несколько этапов. Учитывая этот и другие тропы, полной уверенности, что русские купцы достигали Лондона, быть не может. Однако прямые торговые связи в то время засвидетельствованы, и купцы из Руси, вероятно, приезжали в Англию. В «Казначейских свитках» конца XII в., фиксирующих денежные поступления в казну, дважды упоминается еврейский купец «из Руссии»: В 1180-1181 гг. «Исаак Руфф и Исаак из Руссии и Исаак из Беверли, иудеи, вернули по счёту 10 марок, дабы удовлетворить иск, ибо сказано о них, что долг вернули. Внесено в казну 55 шиллингов и 7 пенсов. И должны 77 шиллингов и 9 пенсов». В 1181-1182 гг. «Исаак Руфф и Исаак из Руссии и Исаак из Беверли, иудеи, вернули по счёту 77 шиллингов и 9 пенсов, дабы удовлетворить иск, ибо сказано о них, что долг вернули. Внесли в казну. И не должны более»81.
      Названные три купца, вероятно, вместе осуществляли торговые операции (образовывали торговое партнёрство?82) - во всяком случае они несли совместные финансовые обязательства по полученному займу, который вернули в два приёма. Идентификация купцов, носивших одно и то же имя, осуществлена в первом случае по прозвищу - Ruf(f)us «Рыжий», в третьем - по месту жительства «de Beuerl». Определение второго Исаака «de Russia» «из Руссии» осуществлено по месту его происхождения или постоянного проживания, или по месту, с которым он поддерживал более или менее регулярные контакты83. Первое представляется наиболее вероятным - при наличии определения по месту жительства/происхождения «Исаак из Беверли» трудно предполагать какой-либо иной смысл в определении Исаака из Руссии. Более того, «Исаак из Руссии» часто отождествляется с «рабби Иче (Ица, Исаак) из Чернигова», упомянутым жившим в Лондоне грамматиком и лексикографом Моше бен Ицхак ха-Несиа (Мошес/Моисей Ханессия; Moses ben Isaac ha-Nessiah, 1170-1215)84. В словаре «Книга Оникса» («Сефер ха-шохам») он приводит предложенное «Исааком из Чернигова» толкование слова נסי «левиратный (деверский) брак» по созвучию и сходству семантики с древнерусским словом: «Р. Иче сказал мне, что в стране Тирас, т.е. на Руси, совокупление называют yebum»85. Поскольку Моше ха-Несиа постоянно жил в Лондоне, то встретиться с рабби Иче он мог только там, и трудно предполагать практически одновременное пребывание в Лондоне двух евреев-тёзок из Руси. Как бы то ни было, вне зависимости от отождествления обоих Исааков, обращает на себя внимание совместная деятельность, сопровождаемая общей финансовой ответственностью, еврейских купцов из Англии и Руси86, что предполагает вовлечённость последней в широкомасштабную трансъевропейскую торговлю в XII в.
      Отношения Руси и Англии до XIII в., как видим, крайне скудно освещены источниками: разрозненные, отстоящие друг от друга иногда на столетие сведения, сохранившиеся в разножанровых текстах (от эпоса до казначейских документов), дают возможность лишь пунктиром наметить основные вехи становления связей между странами. В VIII-IX вв. Восточная Европа - в северо-западной её части - впервые появилась на горизонте пространственного кругозора англосаксов и стала более знакомой в конце IX столетия. Бурные политические катаклизмы первой половины - середины XI в., вынудившие часть англосаксонской знати эмигрировать на континент, дважды привели на Русь представителей англо-саксонской королевской династии: сыновей Эдмунда Железнобокого, спасавшихся от Кнута Великого, и Гиды, бежавшей от Вильгельма Завоевателя. Но и географические сведения, и политические контакты этого времени - «эпохи викингов» - осуществлялись с помощью и через посредство скандинавов. Именно они, бывавшие и на востоке, и на западе Европы в качестве купцов и воинов, распространяли информацию, переносили предметы материальной культуры (в том числе монеты), устанавливали контакты между обеими сторонами. Лишь к XII в. (безусловно - к его концу, но, возможно, и раньше), можно отнести первые непосредственные связи между Английским и Древнерусским государствами. К тому времени существенно расширилась английская ойкумена, Русь вошла в число известных стран, наладились торговые отношения, в частности, пушнина с Русского Севера стала непременным предметом роскоши, показателем высокого социального и имущественного статуса англичанина.
      Монголо-татарское нашествие нарушило эти связи, но вызвало повышенный интерес к Восточной Европе: «европейский поход» монголов 1241-1242 гг. потряс Европу своей неожиданностью и жестокостью. С тех пор сведения о «татарах» во всё большем количестве стали проникать в учёные труды, посланцы европейских правителей к «татарам» составляют реляции о своих поездках. Но это была уже другая Восточная Европа - враждебная и опасная.
      Примечания
      Статья написана при поддержке РГНФ, проект № 15-01-00311 а.
      1. Пашуто В.Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968. С. 134-135.
      2. Матузова В.И. Английские средневековые источники IX—XIII вв. (Древнейшие источники по истории народов СССР). М., 1979.
      3. Поэма сохранилась в единственной рукописи - «Эксетерском кодексе» конца X в. (Exeter Cathedral library, MS 3501). Невзирая на высказывавшиеся в последние два десятилетия сомнения в раннем происхождении поэмы, её датировка VIII в. разделяется большинством исследователей: Neidorf L. The Dating of Widsid and the Study of Germanic Antiquity // Neophilologus. Vol. 97/1. 2013. P. 165-183.
      4. Цит. по изданию: Widsith / Ed. К. Malone. Copenhagen, 1962. Русский перевод: Древнеанглийская поэзия / Изд. подг. О.А. Смирницкая, В.Г. Тихомиров. М., 1982. С. 15, 19 (с моими уточнениями). Здесь и далее я привожу только те тексты, которые не были включены в издание древнеанглийских источников В.И. Матузовой.
      5. Об ориентации и членении пространства в древнескандинавской культуре см.: Джаксом Т.Н. Ориентационные принципы организации пространства в картине мира средневекового скандинава // Одиссей: Человек в истории. М., 1994. С. 54-64.
      6. Whitaker I. Scridefinnas in Widsid // Neophilologus. Vol. 66. 1982. P. 602-608.
      7. Malone K. Glossary of proper names // Widsith. Celic.
      8. Beowulf and the Fight at Finnsburg / Ed. Fr. Klaeber. 3rd ed. Boston, 1950. Датировка поэмы, сохранившейся в единственной рукописи, Cotton Vitellius А. XV начала XI в., является предметом споров, однако большинство исследователей склоняется к её раннему происхождению. См.: Orchard A. A Critical Companion to Beowulf. Cambridge, 2003. P. 6-7; The Dating of Beowulf / Ed. C. Chase. Toronto, 1981 (repr. 1997); The Dating of Beowulf A Reassessment / Ed. L. Neidorf. Cambridge, 2014.
      9. Матюшина И.Г. Перебранка в древнегерманской словесности. М., 2011.
      10. Beowulf and the Fight at Finnsburg, 11. 574-581. Русский перевод: Беовульф / Пер. В. Тихомирова // Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. М., 1975. С. 56 (с уточнениями).
      11. Kivikoski Е. Die Eisenzeit Finnlands. Helsinki, 1973; Når kom svenskarna till Finland? / Red. A.-M. Ivars, L. Huldén. Helsingfors, 2002.
      12. Мельникова E.A. Образ мира: Эволюция географических представлений в Западной и Северной Европе V-XV вв. М., 1998. С. 63-65.
      13. «norþ oþ þone garsecg þe mon Cwensæ hæt: binnan þæm sindon monega þeoda, ac hit mon hæt eall Germania»: King Alfred’s Orosius / Ed. H. Sweet. L., 1883. P. 14.
      14. Сарматы, которые в соответствии со средневековыми географическими представлениями обитали к северу от Скифии.
      15. «Sweon habbað be suþan him þone sæs earm Osti; 7 be eastan him Sermende; 7 be norþan him ofer þa westenne is Cwenland; 7 be westannorþan him sindon Scridefinnas; 7 be westan Norþmenn»: King Alfred’s Orosius. P. 16.
      16. См. подробно: Malone K. King Alfred’s North: a Study of Medieval Geography // Speculum. 1930. Vol. 5. P. 139-167.
      17. Labuda G. Źródła, sagi i legendy do najdawniejszych dziejów Polski. Warszawa, 1960. S. 63-71.
      18. В другой рукописи - Æfeldan. См.: Bosworth J. [Commentary] // A literal English translation of King Alfred’s Anglo-Saxon version of the compendious history of the world by Orosius. L., 1855. P. 36, note 12.
      19. King Alfred’s Orosius. P. 14. Этноним не получил объяснения (Bosworth J. [Commentary]. P. 37, note 23). Названием Sysele Альфред несколько позже (King Alfred’s Orosius. P. 14) обозначает некий славянский народ, обитающий, по его мнению, к западу от Эльбы и также не идентифицированный.
      20. Bosworth J. [Commentary]. Р. 38, note 33. См.: Saks E.V. Aestii: An Analysis of an Ancient European Civilization. Studies in the Ur-European History. Montreal; Heidelberg, 1960. Part 1.
      21. Тацит Корнелий. Германия. 45 // Тацит Корнелий. Сочинения / Изд. подг. А.С. Бобович, Я.М. Боровский, М.Е. Сергеенко. Т. 1. Л., 1969. С. 372.
      22. King Alfred’s Orosius. Р. 16; Матузова В.К Указ. соч. С. 23.
      23. Cross S.H. Notes on King Alfred’s North: Osti, Este // Speculum. 1931. Vol. 6. № 2. P. 296-299; Malone K. On King Alfred’s Geographical Treatise // Speculum. 1933. Vol. 8. № 1. P. 67-78.
      24. Финн. Kainulainen. Топонимы с основой kain- встречаются и на восточном, и на западном берегу Ботнического залива, что указывает на исконную область обитания квенов.
      25. «7 norþ oþ þone garsecg þe mon Cwensæ hæt»: King Alfred’s Orosius. P. 14.
      26. Ibid. P. 16; Матузова В.И. Указ. соч. С. 23.
      27. Vilkuna К. Kainuu-Kvanland// Skrifter udg. af Kgl. Gustav Adolfs Akademien. Uppsala, 1946. B. 46; Julku К. Kvenland - Kainuunmaa. Oulu, 1986. P. 11-24; Valtonen I. A Land beyond Seas and Mountains: A Study of References to Finland in Anglo-Saxon Sources // Suomen varhaishistoria. Rovaniemi, 1992; Мельникова E.A. Древнескандинавские географические сочинения (Древнейшие источники по истории народов СССР). М., 1986. С. 209.
      28. «Ðonne is toemnes þæm lande syðeweardum, on oðre healfe þæs mores, Sweoland, оþ þæt land norðeweard; 7 toemnes þæm lande norðeweardum Cwena land. þa Cwenas hergiað hwilum on ða Norðmen ofer ðone mor, hwilum þа Norðmen on hy. 7 þær sint swiðe micie meras fersce geond þa moras; 7 berað þa Cwenas hyra scypu ofer land on ða meras, 7 þanon hergiað on ða Norðmen; hy habbað swyðe lytle scypa 7 swyðe leohte»: King Alfred’s Orosius. P. 19. См. подробнее: Ross A.S.C. Ohthere’s «Cwenas and Lakes» // The Geographical Journal. 1954. Vol. 120.
      29. Ohthere’s Voyages: A late 9th-century account of voyages along the coasts of Norway and Denmark and its cultural context / Ed. J. Bately & A. Englert. Roskilde, 2007. Перевод на русский язык: Матузова В.И. Указ. соч. С. 24-25.
      30. Wulfstan’s Voyage: The Baltic Sea region in the early Viking Age as seen from shipboard / Ed. A. Englert & A. Trakadas. Roskilde, 2009. Перевод на русский язык: Матузова В.И. Указ. соч. С. 25-27.
      31. King Alfred’s Orosius. Р. 13. Перевод на русский язык: Матузова В.И. Указ. соч. С. 24; Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия / Под ред. Т.Н. Джаксон, И.Г. Ко­новаловой, А.В. Подосинова. М., 2009. Т. V. С. 16 (перевод В.И. Матузовой с уточнениями Е.А. Мельниковой).
      32. Соответствует др.-исл. bjarmar. Попытки установить этимологию этнонима абсолютно убедительного результата не дали. Наиболее вероятно его происхождение из приб.-фин. perämaa «задняя земля, земля за рубежом». Этот же корень лежит в основе др.-рус. Пермь. См.: Джак­сон Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (Древнейшие источники по истории Восточной Европы). М., 2012. С. 639-642.
      33. Lübke Ch. with a note by P. Urbańczyk. Ests, Slavs and Saxons: ethnic groups and political structures // Wulfstan’s Voyage. P. 50-57.
      34. Чекин Л.С. Картография христианского средневековья. VIII-XIH вв. (Древнейшие источники по истории Восточной Европы). М., 1999. С. 119-121.
      35. Pirenne Н. Mohammed and Charlemagne. L., 1939; Hodges R., Whitehouse D. Mohammed, Charlemagne and the Origins of Europe: Archaeology and the Pirenne thesis. L., 1983; Мельникова E.A. Европейский контекст возникновения древнерусской государственности // Древнейшие государства Восточной Европы. 2010 год: Предпосылки и пути образования Древнерусского государства. М., 2012. С. 240-269.
      36. Обзор см.: Moesgaard J.C. The Vikings on the Continent: the numismatic evidence // Viking trade and settlement in continental Western Europe / Ed. I.S. Klæsøe. Copenhagen, 2010. P. 123-144.
      37. Благодарю A.A. Горского, обратившего моё внимание на публикацию кладов: Besteman J. Two Viking hoards from the former island of Wieringen (the Netherlands): Viking relations with Frisia in archaeological perspective // Land, sea and home. Proceedings of a conference on Viking-Age settlement, at Cardiff, July 2001 / Ed. J. Hines, A. Lane, M. Redknap. Leeds, 2004. P. 93-108.
      38. Кирпичников A.H., Сарабьянов В.Д. Старая Ладога - древняя столица Руси. СПб., 2003. С. 132, 138.
      39. Jensen J.S., Kromann A. Cufic Coins in Denmark // Byzantium and Islam in Scandinavia / Ed. E. Piltz. Jonsered, 1998. P. 71-76. Почти все датские монеты чеканены в Средней Азии и нередко сочетаются с восточноевропейскими импортами, что, безусловно, указывает на их поступление через Восточную Европу.
      40. Давидан О.И. Гребни Старой Ладоги // Археологические сообщения Государственного Эрмитажа. Вып. 4. 1962. С. 103-108.
      41. См. о них: Гаврилишин М.Р. Киевская Русь и Английское королевство в XI веке в свете скандинавских источников // Rossica antiqua. 2013. №2. С. 23-40 (статья содержит много неточностей и ошибок, но справедливо акцентирует роль Скандинавских стран в осуществлении англо-русских контактов).
      42. См.: Мельникова Е.А. Балтийская политика Ярослава Мудрого // Ярослав Мудрый и его эпоха / Под ред. И.Н. Данилевского, Е.А. Мельниковой. М., 2008. С. 78-133.
      43. «filii eius in Ruzziam exilio dampnati»: Adam Bremensis. Gesta Hammaburgensis ecclesiae pontificum. 11.53 / Hrsg. B. Schmeidler. 3 Aufl. Hannover; Lepzig, 1917; русское издание: Адам Бременский. Деяния архиепископов гамбургской церкви / Пер. В.В. Рыбакова // Немецкие анналы и хроники X-XI столетий. М., 2012. С. 357. См. об этом сюжете: Пашуто В.Т. Указ. соч. С. 134-135.
      44. Название условно, так как первая редакция Законов (состоящая из 34 глав), посвящённых юридически установленным формам церковного и королевского мира, составлена в 1130-х гг. (Эдуард Исповедник ум. в 1066). Интересующий нас пассаж включён во вторую (ок. 1140 г.) и третью (до конца третьей четверти XII в.) редакции Законов из 39 глав; добавленные пять глав содержат в основном разнообразные исторические сведения, в том числе заметку о судьбе наследников Эдмунда Железнобокого. См. исследование и публикацию: God’s peace and king’s peace: the laws of Edward the Confessor / Ed. and transl. by B.R. O’Brien. Philadelphia, 1999. 14 рукописей первой и второй редакций представляют собой по преимуществу сборники юридического содержания; третья редакция включена в юридические дополнения к «Хронике» Роджера из Ховедена (см.: Матузова В.И. Указ. соч. С. 55-59).
      45. Текст приводится по изданию 2-й редакции «Законов»: «Iste supradictus Eadmundus habuit filium quendam, qui uocatus est Ædwardus, qui, mortuo patre timore regis Canuti aufugit de ista terra usque ad terrain Rugorum, quam nos uocamus Russeiam. Quern rex ipsius terre, Malesclodus (вар. Malescoldus. - E.M.) nomine, ut audiuit et intellexit, quis esset et unde esset, honeste retinuit eum»: Leges Edwardi Confessoris. Version 2 (URL earlyenglishlaws.ac.uk/laws/texts/ecf2/view/#edition,1_0_c_34_3/commentary,1_0_c_2_5 (дата обращения: 5.06.2015)). См. также: Lieberman F. Die Gesetze der Angel-Sachsen. Halle a. Saale, 1898. Bd. I. S. 664.
      46. «Dedit etiam consilium Edricus, ut Clitunculos Eadwardum et Eadmundum, regis Eadmundi filios necaret. Sed quia magnum dedecus sibi videbatur, ut in Anglia perimerentur, parvo elapso tempore, ad regem Suaverum occidentos misit. Qui licet fædus esset inter eos, precibus illius nullatenus adquiescere voluit: sed illos ad regem Ungariorum Salomonem nomine misit nutriendos, vitæque reservandos; quorum unus, scilicet Eadmindus, processu temporis ibidem vitam finivit. Eadwardus vero Agatham filiam germani imperatoris Henrici in matrimonium accepit, ex qua Margaretam, postea Scottorum reginam, et Christinam sanctimonialem vieginem, et Clitonem Edgarum suscepit»: Chronica magistri Rogeri de Houedene / Ed. W. Stubbs. L., 1868. P. 86-87.
      47. The Chronicle of John of Worcester: The Annals from 1067 to 1140 with the Gloucester interpolations and the continuation to 1141, s.a. 1017 / Ed. and tr. P. McGurk. Oxford, 1998. Vol. 3.
      48. Матузова В.И. Указ. соч. С. 38.
      49. Ronay G. The lost king of England: the East European adventures of Edward the Exile. Woodbridge, 1989.
      50. Мельникова E.A. Балтийская политика Ярослава Мудрого. С. 87-102.
      51. По другому мнению, входящему в прямое противоречие с недвусмысленными утверждениями Адама Бременского и других авторов, дети могли быть переправлены в Польшу к Болеславу I Храброму (Guido М.А., Ravilious J.P. From Theophanu to St. Margaret of Scotland: A study of Agatha’s ancestry // Foundations. Vol. 4. 2012. P. 81-121), что представляло бы для них не меньшую угрозу, поскольку Болеслав был дядей Кнута.
      52. Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях: Междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических отношений IX—XII веков. М., 2001. С. 496-198; Мельникова Е.А. Балтийская политика Ярослава Мудрого. С. 101-102.
      53. М.Р Гаврилишин без какой-либо аргументации утверждает, что дети Эдмунда находились на Руси до 1046 г., что крайне маловероятно (Гаврилишин М.Р. Киевская Русь и Английское королевство... С. 25).
      54. Adam Bremensis. Gesta Hammaburgensis ecclesiae pontificum. Schol. 39 (40); Адам Бременский. Деяния... С. 357.
      55. Свердлов М.Б. Скандинавы на Руси в XI в. // Скандинавский сборник. Вып. 19. Таллинн, 1974. С. 61; Lind J. De russiske ægteskaber: dynasti- og alliancepolitik i 1130’emes Danske borgerkrig // Historisk tidskrift. København, 1992. B. 92/2. S. 227.
      56. Назаренко А.В. Указ. соч. С. 484-492.
      57. Там же. С. 496-498.
      58. Пашуто В.Т. Указ. соч. С. 135-136; Назаренко А.В. Указ. соч. С. 589.
      59. Lind J.H. The Martyria of Odense and a twelfth-century Russian prayer. The question of Bohemian influence on Russian religious literature // The Slavonic and East European Review. Vol. 68/1. 1990. P. 1-21; Линд Дж. Почитание скандинавских святых на Руси и датско-русские отношения XII в. // История СССР. 1991. № 6. С. 188-198.
      60. Мельникова Е.А. Культ св. Олава в Новгороде и Константинополе // Византийский временник. T. 56. 1996. С. 92-106.
      61. Lind J.H. The Martyria. R 19-20; Линд Дж. Почитание... С. 197-198.
      62. Нахлин А. Ткани Новгорода // Материалы и исследования по археологии CCCR М., 1963. № 123; Рыбина Е.А. Торговля средневекового Новгорода. Новгород, 2001. С. 98.
      63. Потин В.М. Древняя Русь и европейские государства в Х-ХIII вв.: Историко-нумизматический очерк. Л., 1968.
      64. Янин В.Л., Гайдуков П.Г. Новгородский клад западноевропейских и византийских монет конца X - первой половины XI в. // Древнейшие государства Восточной Европы. 1994 год: Новое в нумизматике. М., 1996. С. 151-170.
      65. Потин В.М. Топография находок западноевропейских монет Х-ХIII вв. на территории Древней Руси // Труды Государственного Эрмитажа. Т. 9: Нумизматика, 3. Л., 1967.
      66. Мельникова Е.А. Образ мира... С. 109-116.
      67. «terra Rugorum, quae nos uocamus Russeia»: Lieberman F. Die Gesetze der Angel-Sachsen. S. 664.
      68. Чекин Л.С. Картография христианского средневековья... С. 152-157.
      69. Gervase of Tilbury. Otia Imperialia. II.7 / Ed. and transl. by E. Banks, J.W. Binns. Oxford, 2002. Перевод на русский язык: Матузова В.И. Указ. соч. С. 66.
      70. Джаксон Т.Н. Суздаль в древнескандинавской письменности // Древнейшие государства Восточной Европы. 1984 год. М., 1985. С. 212-228.
      71. Матузова В.И. Указ. соч. С. 66-67. Об идентификации этнонимов и топонимов см.: Strzelczyk J. Gervasy z Tilbury. Studium z dziejów uczoności geograficznej w Średniowieczu. Warszawa, 1970, а также комментарии к изданию труда Гервазия.
      72. Kęntrzyńsky S. Ze studiów nad Gerwazym z Tilbury (Mistrz Wincenty i Gerwazy - Provincial Gervasianum) // Rozprawy Akademii Umiejętności. Ser. 2. T. XXI (46). Kraków, 1903.
      73. Повесть временных лет / Подготовка текста, перевод, статьи и комментарии Д.С. Лихачёва и М.Б. Свердлова. Под ред. В.П. Адриановой-Перетц. Изд. 2, испр. и доп. СПб., 1996. С. 8.
      74. Мельникова Е.А., Петрухин В.Я. Скандинавы на Руси и в Византии в X-XI вв. К истории названия варягъ // Славяноведение. 1994. № 2. С. 56-68.
      75. Мельникова Е.А. Пути в структуре ментальной карты составителя «Повести временных лет» // Древнейшие государства Восточной Европы. 2009: Трансконтинентальные и локальные пути как социокультурный феномен. М., 2010. С. 318-344.
      76. Vita sancti Thomae, Cantuaroensis archiepiscopi et martyris, auctore Willelmo filio Stephani / Ed. J.C. Robertson. L., 1877. Vol. 3. P. 7. Перевод: Матузова В.И. Указ. соч. С. 46 (с уточнением).
      77. Матузова В.И. Указ. соч. С. 47^8. См. также: Veale Т V. The English Fur Trade in the Later Middle Ages. Oxford, 1966. P. 228 и др.; Martin J. Treasure in the Land of Darkness: The Fur Trade and its Significance for Medieval Russia. Cambridge, 1986.
      78. Мельникова E.A. Древнерусские лексические заимствования в шведском языке // Древнейшие государства на территории СССР. 1982 год. М., 1984. С. 62-75.
      79. Матузова В.И. Указ. соч. С. 104.
      80. Там же. С. 54.
      81. Там же. С. 50.
      82. Ср. скандинавские félag - одноразовые объединения купцов для заморской торговли (Мельникова Е.А. Ранние формы торговых объединений в Северной Европе // Скандинавский сборник. Вып. XXVII. Таллинн, 1982. С. 19-29).
      83. Такой способ образования прозвища был весьма характерен для Скандинавии XI- XIII вв.
      84. Матузова В.И. Указ. соч. С. 50; Драбкин А. Ице (Исаак) из Чернигова // Еврейская энциклопедия. Т. VIII. СПб., 1904. С. 523; Кулик А. Евреи Древней Руси: источники и историческая реконструкция // Ruthenica. Т. VII. 2008. С. 56-57.
      85. Sefer ha-shoham (The Опух Book) by Moses ben Isaac Hanessiah / Ed. by B. Klar with an introduction by C. Roth. L., 1947. Pt. 1 (non vidi). Цит. по: Кулик А. Евреи Древней Руси... С. 57.
      86. О роли еврейских купцов в средневековой торговле см.: Adler E.N. Jewish Travelers in the Middle Ages. N.Y., 1987; Friedman J. B., Figg K.M. Trade, travel, and exploration in the Middle Ages. N.Y., 2000. P. 398-399.
    • В Польше разыскивается золотой эшелон
      Автор: Saygo
      Двое жителей городка Валбржих утверждают, что располагают сведениями о местонахождении нацистского эшелона с золотом, который исчез или был сознательно законсервирован нацистами недалеко от Бреслау (ныне Вроцлава) в одном из тоннелей в горах Нижней Силезии, в окрестностях замка Кщёнж (Фюрстенштайн). Сообщается, что длина эшелона составляет 150 метров, а вес золотого груза достигает 300 тонн. Кладоискатели через юридическую фирму заявили, что готовы передать эти сведения властям, если им будет гарантировано вознаграждение в 10% от стоимости найденного клада.
      Нельзя сказать, что им сразу поверили. По словам местных краеведов, бытуют легенды о целых двух поездах с золотом, якобы сокрытых в окрестностях Кщёнжа, но пока не удалось обнаружить никаких признаков их существования. Однако новость уже вызвала ажиотаж в СМИ и блогосфере.

      Замок Кщёнж
    • Семенов В. Политика Кромвеля в Ирландии 1649-1650 годов
      Автор: Saygo
      Семенов В. Политика Кромвеля в Ирландии 1649-1650 годов // Вопросы истории. - 1945. - № 5-6. - С. 85-96.
      I
      Ирландская кампания 1649—1650 гг. занимает особое место в войнах Кромвеля. Она и территориально происходила вне Англии и по характеру самых военных операций походила более на внешнюю, чем на внутреннюю, гражданскую войну. Классовая борьба английской революционной буржуазии с феодальным дворянством здесь была осложнена и даже оттеснена на второй план национальным и колониальным моментами. Однако нельзя забывать, что сторонники Карла I с самого начала 40-х годов рассматривали Ирландию как один из своих главных оплотов, как источник резервов в борьбе с Долгим парламентом. В 1649 г., в связи со смертью Карла I и провозглашением английской республики, в Ирландии особенно активизировались монархические группировки. Карл II был признан официально королём Ирландии. Кавалеры проектировали высадку в Ирландии континентальных войск под командованием герцога Лотарингского, чтобы потом из Ирландии пойти крестовым походом на Англию. Выбить у кавалеров почву из-под ног в Ирландии было важной политической задачей Кромвеля и английской республики. Но это не являлось единственной целью похожа на «Зелёный остров».
      Подчинение Ирландии английскому господству, закрепление и расширение английской колонизации и английского землевладения в Ирландии— вот основная цель кромвелевских войн 40—50-х годов. В своей ирландской политике Кромвель восстанавливал и настойчиво продолжал елизаветинские традиции превращения Ирландии в первую английскую колонию. По существу, Кромвель также продолжал и развивал дальше колонизаторскую политику своего ближайшего предшественника и политического противника — лорда Страффорда, бывшего лордом-лейтенантом Ирландии незадолго до революции. Страффорд за семилетний срок своего наместничества в Ирландии (1633—1640) значительно расширил площадь английской и шотландской колонизации в Ирландии. Не только Ольстер на севере и Лейнстер на востоке, но и Коннаут на северо-западе, и Мэнстер в центре и на юге Ирландии стали ко времени революции ареной широкой английской колонизации. Страффорд расширил и укрепил английскую администрацию и суд а Ирландии. Ему принадлежала идея образования в Ирландии постоянной англо-ирландской армии.
      Восстание ирландцев 1641 г. на время прервало развитие английской колонизации. В 1641 —1642 гг. образовалась ирландская конфедерация General Association of the confederated catholics, которая в сентябре 1643 г. провозгласила полное отделение (secession) Ирландии от английского парламента. Казалось, что английскому господству в Ирландии приходил конец. Всего два города — Дублин и Дерри — оставались под властью парламента летом 1649 года. Таким образом, перед Кромвелем стояла задача снова завоевать весь остров, чтобы затем превратить его полностью в английскую колонию.


      Резня в Дрогеде

      Джованни Батиста Ринучини

      Оуэн О`Нейль

      Муррох О`Брайен, граф Инчикуин

      Джеймс Фитцтомас Батлер, герцог Ормонд

      Генри Айртон
      У Кромвеля никогда не было принципиальных колебаний в ирландском вопросе. Его взгляд на ирландцев как на своего рода низшую (по сравнению с англичанами) расу, его признание «права» англичан заселять Ирландию и вытеснять туземное население не представляли собой чего-либо оригинального и отражали обычные, широко распространённые взгляды на этот счёт тогдашних господствующих классов Англии. Враждебнее отношение к ирландцам у Кромвеля облекалось лишь в особенно яркие идеологические формы. В ирландском вопросе, как и во многих других, Оливер был представителем «ультрапротестантской точки зрения»1. В Ирландии Кромвель видел один из главных очагов «папизма», злейшего врага «протестантской религии». Разве только к Испании относился Кромвель с такой же ненавистью.
      Как и многие его современники, Кромвель был склонен поддерживать мнение о крайней отсталости ирландцев2. Он на всю жизнь запомнил ирландские события 1641 г., когда в результате восстания ирландцев погибли многие англо-шотландские поселенцы в Ольстере. В представлении Кромвеля это восстание навсегда осталось как «самая варварская резня»3 (the most barbarous massacre).
      Обвиняя ирландцев в жестокости, Кромвель не видел ничего неестественного и несправедливого в завоевательной и колонизаторской политике англичан. Наоборот, в своих декларациях и прокламациях он склонен был рисовать идиллическую, противоречащую действительности картину мирного внедрения английских колонистов в Ирландию, легального приобретения ими земельного и прочего имущества, распространения на туземцев благ английской цивилизации и порядка. «Они (англичане. — В. С.) мирно и честно жили среди вас, — писал Кромвель в одной из деклараций.— Вы имели вместе с ними одинаковое покровительства Англии, равный суд и законы»4. Чувство вражды, пренебрежения к ирландцам, привитое Кромвелю ещё с молодых лет и укрепившееся зятем в результате целого ряда социальных, политических и религиозных идеологических моментов, часто самым откровенным образом высказывалось генералом. Выступая 23 марта 1649 г. в Государственном совете, Кромвель ответил полным согласием на предложение возглавить поход в Ирландию и при этом заявил: «Я предпочёл бы быть побежденным скорее кавалерами, чем шотландцами, по даже шотландцами скорее, чем ирландцами. Я считаю их (ирландцев.— В. С.) наиболее опасными из всех... Всему миру известно их варварство»5.
      По приезде в Ирландию Кромвель обратился к английским колонистам Дублина с речью, в которой торжественно обещал «восстановить их свободу и имущество» и спасти их «от варварских и кровожадных ирландцев»6.
      Момент национальной вражды и колониального порабощения окрашивает в реакционный цвет всю ирландскую экспедицию 1649—1650 годов. Подавление левеллерского движения весной 1649 г., во время самых горячих приготовлений к походу в Ирландию, также накладывало отпечаток реакции на новую экспедицию. Наиболее революционные элементы из солдат кромвелевской армии отказывались принимать участие в походе в Ирландию. Часть солдат соглашалась участвовать в походе, явно прельщённая перспективой грабежа Ирландии и обогащения за счёт ирландцев7.
      Выделяясь из других военных кампаний Кромвеля названными особенностями, ирландская экспедиция 1649—1650 гг. тем не менее составляла важное звено в военно-политической деятельности Оливера. Это была большая, длительная и довольно сложная кампания, в которой Кромвель в качестве главнокомандующего экспедиционным корпусом и «лорда-лейтенанта» Ирландии обладал всей полнотой военной и гражданской власти. Его самостоятельность и полная зрелость как военного и политического деятеля проявились в этой войне в большей степени, чем во всех предшествующих операциях, когда Кромвель формально даже и не был главнокомандующим.
      Кромвель с самого начала отдавал себе отчёт в серьёзности и сложности ирландской войны. Многочисленность врагов парламента в Ирландии, трудности транспорта, снабжения, коммуникаций для английской армии — всё это заставило его особенно тщательно готовиться к ирландскому походу.
      Своё согласие взять на себя командование войсками в Ирландия Кромвель обусловил предоставлением ему парламентом достаточных финансовых средств. В этом отношении он был твёрд и неумолим, отказываясь покинуть Англию, прежде чем парламент не выплатит полностью обещанные суммы.
      Кампания потребовала громадных расходов. 7 апреля 1649 г. парламентом было утверждено на расходы для ведения воин в Ирландии специальное обложение в 540 тыс. ф. ст., которые должны были быть собраны а течение шести месяцев. Под залог этого имеющего быть собранным налога был сделан заём у лондонского Сити. Кроме того на содержание экспедиционной армии должны были пойти средства от продажи капитульских и деканских земель. В июне был назначен новый налог в форме акциза в сумме 400 тыс. ф, ст. также на покрытие расходов по экспедиции8.
      Кромвель, как обычно, сам вникал во все подробности вооружения, экипировки, снабжения своей армии, вплоть до устройства кораблей а качества материала. В конце концов громадная флотилия, своего рода «новая великая Армада»9 в количестве 130 судов с 10 тыс. солдат, большим количеством пушек, запасом пороха и продовольствия, 13 августа 1649 г. покинула берега Англии. 15 августа английские суда благополучно достигли берегов Ирландии и высадились близ Дублина.
      Этой объединённой, дисциплинированной, хорошо подготовленной в техническом отношении армии, во главе которой стоял прославленный многими победами полководец, противостояли многочисленные, но весьма слабо организованные, раздробленные, не доверявшие друг другу ирландские, англо-ирландские и шотландско-ирландские военные, преимущественно нерегулярные, силы. Военная раздробленность противников Кромвеля отражала политический хаос, царивший на острове в течение всех 49-х годов.
      Ирландия представляла собой пёструю смесь различных национальностей, религиозных группировок и политических партий, до фанатизма ненавидевших английский парламент, но совершенно неспособных сговориться друг с другом для совместной борьбы с общим врагом. Когда Кромвель прибыл в Ирландию, он застал там такую картину. Во главе Ирландии официально стоял вице-король граф Ормонд, представитель недавно провозглашённого королём Карла II Стюарта. Ормонду частью в 1648, частью в 1649 г. удалось на некоторое время организовать широкий блок для борьбы с английской республикой. В него входили: английские протестантские помещики в Ирландии (среди них наиболее влиятельным был граф Инчикуин в провинции Мэнстер); англо-шотландские землевладельцы в Ольстере во главе с Джорджем Мэнро; английские католики в Ирландии во главе с Томасом Престоном и, наконец, присоединившийся с большой осторожностью и после долгих колебаний вождь ольстерских ирлапдцев-конфедератов Оуэн О’Нейль. Блок не был прочен, Среди английских протестантов в Ирландии многие были недовольны заключением соглашения с «папистами». Среди таких недовольных особенно выделялись в Мэнстере лорд Брокхилл и два полковника— Таунсенд и Пиготт — из свиты Инчикуина. С другой стороны, в среде ирландцев-катэликов ожесточённое сопротивление блоку с протестантами оказывало католическое духовенство, возглавлявшееся папским нунцием итальянцем Джованни Ринучини10.
      Раздробленность сил противника значительно облегчала Кромвелю разрешение его задачи. Другим важным обстоятельством, сразу ставившим его в выгодное положение, было поражение войск Ормонда, происшедшее 2 августа 1649 г., незадолго до отъезда Кромвеля из Англии. Парламентский генерал Майкл Джонс разбил Ормонда недалеко от Дублина (at Rathmines) и тем самым обеспечил Кромвелю безопасный плацдарм на восточном побережье Ирландии для дальнейшего наступления на остров в южном и юго-западном направлениях. Вместе с войсками Джонса и своей собственной армией, доставленной из Англии, у Кромвеля стало уже 17 тыс. чел., как показал смотр солдат в Дублине 31 августа 1649 года. Этих сил было вполне достаточно, чтобы начать немедленно операцию по завоеванию острова. Но прежде чем начать военные действия, Кромвель прибег к довольно сложной дипломатии. Его агенты не жалели средств, чтобы усилить взаимное недоверие между главными противниками английского парламента в Ирландии — О’Нейлем, с одной стороны, и Ормондом — с другой11. Агенты Кромвеля ещё до отправления генерала в Ирландию также начали переговоры с лордом Брокхиллом и полковником Таунсендом и сразу же встретили благоприятную почву12.
      Не ограничиваясь этим, Кромвель пытался изолировать наиболее крупных англо-ирландских землевладельцев и самих ирландских вождей от массы ирландского населения, прежде всего крестьянства В этом отношении интересным документом является декларация Кромвеля от 24 августа 1649 года. Декларацией категорически запрещалось солдатам грабить и захватывать какое-либо имущество местных жителей, за исключением тех, кто воюет с оружием в руках против парламента. Всем мирным жителям страны, включая джентльменов, англо-ирландских и ирландских крестьян (farmers), гарантировалось сохранение жизни и имущества. За доставленные в армию Кромвеля продукты солдаты должны были уплачивать наличными деньгами. Распределение налогов в стране Кромвель обещал производить пропорционально имуществу. Всем жителям Ирландии было предложено с 1 января 1630 г. зарегистрировать свою земельную собственность у английских властей в Дублине и других местах «для получения дальнейшего покровительства английских законов»13.
      Как показали дальнейшие события, декларация от 24 августа 1649 г. (равно как и последующие декларации-манифесты Кромвеля) не примирили ирландцев с английским владычеством. Страна не отказалась от сопротивления завоевателю. В Ирландии хорошо знали о планах английского парламента захватить и поделить между англичанами ирландскую землю14.
      Кромвель своей политикой «искоренения папизма» в Ирландии немало способствовал в дальнейшем осложнению отношений с местным населением. Категорический отказ генерала допустить латинскую мессу «там, где существует власть английского парламента»15, ярко характеризует Кромвеля как пуританина, но едва ли свидетельствует о реализме его политики в отношении к стране, где католическая вера являлась национальной религией.
      Всё же известную и довольно значительную роль августовская декларация сыграла особенно на первое время и в восточных районах Ирландии. Среди крестьян Восточной Ирландии, где помещики по происхождению были преимущественно из англо-ирландцев, на первое время могла возникнуть иллюзия, что Кромвель не намеревается «обижать» поселян, что английские войска будут иметь дело лишь с крупными землевладельцами и городами, оставив в покое «простых людей», даже предоставляя им возможность выгодного сбыта их сельскохозяйственных продуктов. По мнению новейшего биографа Кромвеля — Эббота, «ни один удар Кромвеля по его противникам в Ирландии не был так эффективен, как эта хитрая, искусно составленная декларация»16.
      Обещанием расплачиваться наличными деньгами за представляемые в его лагерь продукты (что в общем англичанами выполнялось) Кромвель разрешал в значительной степени задачу регулярного снабжения своей армии17. 27 октября 1649 г. Кромвелем была издана новая прокламация, которой запрещалось отбирать силой у крестьян сельскохозяйственный инвентарь, лошадей, семена и т. п.18.
      Военные действия в Ирландии начались осадой и штурмом крепости Дрогеда, находящейся в 29 милях к югу от Дублина. Захват Дрогеды с военной точки зрения мало интересен. Тройное превосходство в войске, наличие у Кромвеля тяжёлых орудий, которых не было у осаждённых, поддержка с моря флотом обеспечили английским парламентским войскам быструю победу. Разбитый незадолго до того Джонсом Ормонд не осмеливался встретиться с Кромвелем в открытой битве и рассчитывал лишь на стены крепостей, не имея возможности усилить их гарнизоны.
      3 сентября 1649 г. начался артиллерийский обстрел Дрогеды. После того как была пробита большая брешь в южной стене, солдаты Кромвеля штурмом взяли город. Это было 10 сентября 1649 года. Во главе Дрогеды стоял роялист, опытный генерал Артур Эстон, когда-то участвовавший в Тридцатилетней войне на стороне Густава Адольфа. Его солдаты, частью англо-ирландцы, частью ирландцы, сражались храбро, но были сломлены превосходящими силами английских войск. Кромвель так описывал взятие крепости; «Они оказали упорное сопротивление. Первая тысяча наших людей, проникших в крепость, должна была отступить. Но бог придал новое мужество нашим людям, они снова ворвались в крепость и разбили неприятеля в его укреплениях»19.
      Не особенно интересный как военный эпизод, штурм Дрогеды любопытен с политической стороны. Он сопровождался жестокой резнёй. Кромвель неожиданно (после того что мы знаем о его войнах в Англии и Шотландии в 1642—1648 гг.) проявил себя здесь как самый жестокий, фанатичный и безжалостный завоеватель. «Ни один из эпизодов гражданской войны,— пишет названный выше Эббот,— не похож так на те страшные бойни, к которым привыкла Европа во время Тридцатилетней войны, как это взятие Дрогеды»20. «Дрогеда — самый мрачный эпизод в жизни Кромвеля»21, — замечает Бьюкен, другой современный нам биограф Кромвеля. Ни один город, когда-либо взятый Оливером до этого, не подвергался такой страшной участи, как Дрогеда. От трёхтысячного гарнизона в живых оставалось всего несколько сот, да и те были сосланы на о. Барбадос, где их продали в рабство. Но перебито было много и мирных горожан, в частности все католическое духовенство. В письме к спикеру парламента Кромвель сам признавался, что он сгоряча (being in the heat of action) запретил щадить всякого, кто будет найден с оружием. «Я думаю,— признавался он,—что в ту ночь было поражено мечом не менее 2000 человек»22. Около сотки защитников Дрогеды, не пожелавших сдаться, были сожжены живыми в колокольне церкви св. Петра, где они укрывались. «Я уверен, что это был праведный суд божий над этими варварами, обагрившими свои руки в невинной крови»23, — мотивировал Кромвель свою жестокость ссылкой на ирландскую расправу с английскими колонистами в октябре 1641 года.
      В другом письме, к председателю Государственного совета Бредшоу, Кромвель указывал ещё на другую причину этого террора. Он желал преподать ирландцам «урок», чтобы скорее сломить их сопротивление: «Враг теперь исполнен ужаса. Я полагаю, что эта жестокая мера спасёт от большего пролития новой крови»24.
      Последний расчёт Кромвеля был, конечно, неправильным. Через месяц, 14 октября 1649 г., Кромвель ещё раз повторил свою «расправу» с побеждённым противником, взяв следующую большую крепость на восточном побережье Вексфорд и перебив там на городской площади также не менее 2 тыс. человек25. И всё же несмотря на «два урока» — Дрогеды и Вексфорда — сопротивление ирландцев продолжалось и даже усилилось, хотя силы их были раздроблены и плохо организованы. Первое время население более близких местностей и небольших городов, расположенных к югу от Дрогеды и Вексфорда, было охвачено таким ужасом, что несколько пунктов сдались без сопротивления. Такое именно положение было в октябре 1649 года. Но по мере дальнейшего продвижения английских войск, особенно в глубь острова, ирландцы снова стали оказывать упорное сопротивление. Дрогеда и Вексфорд призывали к мести.
      Сторонники Ормонда из числа протестантских английских помещиков-роялистов утратили руководящую роль в этой борьбе. На первый план выступили местные ирландские элементы, которые видели, что никакой компромисс с врагом для них невозможен. Ирландская кампания затянулась. План Кромвеля одним ударом взять Ирландию был сорван. Понадобились долгие месяцы борьбы, чтобы сломить отчаянное сопротивление противника. Большую помощь ирландцам в обороне оказывала сама природа их собственной страны. Страна гор и болот, с плохими, часто непроходимыми, особенно в определённые сезоны года, дорогами, усеянная множеством мелких замков и укреплений на возвышенных местах, Ирландия была как бы нарочно приспособлена для веденья партизанской войны. Ирландские отряды, преимущественно в форме дружин, во главе с клановыми вождями, не объединённые, но многочисленные, не могли, конечно, оказать неприятелю серьёзного сопротивления в открытой полевой битве, но они умело уклонялись от преследования, нападали непрерывно на отдельные части английской армии, истощали и утомляли врага мелкими схватками. «Враг был всюду и нигде, его нельзя было найти, когда его искали, и он появлялся неожиданно, когда считали, что он уже исчез»26.
      С большим упорством и храбростью ирландцы обороняли те крепости, которые были в их распоряжении на юговостоке Ирландии. Скоро Кромвелю пришлось столкнуться с серьёзными трудностями. Уже в конце октября Кромвель встретил упорное сопротивление крепости Денканон, которая, получив некоторую помощь от Ормонда, устояла и не сдалась парламентским войскам. Это была первая неудача Кромвеля в Ирландии, имевшая большое морально-политическое значение. Дух противников Кромвеля на некоторое время поднялся. В кромвелевской армии, наоборот, почувствовалось заметное разочарование и утомление. Ещё более упорное сопротивление войскам Кромвеля оказал портовый город Уотерфорд, тоже на юго-востоке Ирландии. Климатические условия были против Кромвеля. Сырая осенняя и зимняя погода послужила причиной эпидемий в английском лагере. Солдаты Кромвеля болели малярией, дизентерией и особой местной тяжёлой, злокачественной лихорадкой. Английские полки начали таять от болезней.
      Если бы ирландцам удалось в это время объединить по-настоящему свои силы и создать регулярную, концентрированную армию, положение английской армии могло бы стать совершенно критическим. Но как раз этого объединения по-прежнему не было. Больше того, осенью Кромвелю удалось добиться важного дипломатического успеха. Ему удалось привлечь на сторону английского парламента большую часть протестантских лидеров провинции Мэнстер, отходивших теперь полностью от Ормонда, а также англо ирландское население ряда прибрежных южно-ирландских городов. Первыми на сторону Кромвеля перешли названные выше лорд Брокхалл и полковник Ричард Таунсенд, стоявшие во главе мэнстерских протестантов. Они стали агентами Кромвеля по вербовке на его сторону других колеблющихся элементов. Благодаря активности Таунсенда под власть английской республики добровольно перешёл 16 октября 1649 г. значительный город на юге Ирландии — Корк. За Корком последовали ещё несколько городов на юге и юго-востоке Ирландии, также подчинившихся власти парламента. В середине ноября 1649 г. английский парламент контролировал всё восточное и часть южного побережья Ирландии, от Бельфаста на севере до Корка на юго-востоке, за исключением Уотерфорда, продолжавшего упорно сопротивляться.
      II
      Наступила сырая ирландская зима. Погода становилась всё хуже, зимовка для английских войск была очень тяжёлой. Сам Кромвель провёл зиму в небольшом южном городе Юфель (Youghai). Неподалёку от него, в той же провинции Мэнстер, зимовал в г. Килькени герцог Ормонд, несколько пополнивший и реорганизовавший свои войска.
      Недостаток продовольствия и денег, нужда в новых людских пополнениях ощущались в английской армии довольно остро, хотя наличие большого английского флота, сохранившего регулярную связь с метрополией, не давало положению дойти до крайности. Кромвеля больше беспокоил не столько даже недостаток продовольствия, сколько эпидемия, продолжавшая жестоко свирепствовать в течение всей зимы среди его солдат. «Скажу вам прямо, — писал он спикеру 25 ноября, — большая часть солдат вашей армии пригодна более для госпиталя, чем для битвы»27.
      Только к концу зимы положение оккупационной армии улучшилось. Из Англии были получены, наконец, необходимые денежные средства В течение зимы по графствам в Англии были произведены новые наборы солдат. Уже в феврале 1650 г. Кромвель получил значительные подкрепления. В марте число заболеваний в его армии уменьшилось, а в апреле эпидемия совсем прекратилась.
      Между тем Кромвель не терял времени и в зимние месяцы. Он продолжал использовать в своих интересах раздробленность своих врагов и стремился всеми средствами привлечь англо-ирландцев и часть ирландцев на свою сторону.
      В январе 1650 г. Оливером была опубликована новая декларация с характерным заглавием: «К обманутому народу Ирландии». В этой декларации Кромвель полемизировал с католическими ирландскими епископами, призывавшими ирландцев к борьбе против власти английского парламента и за сохранение католической веры28. Декларация снова обещает «защиту имущества, свободы и жизни» тем из ирландцев, которые не являются активными участниками (actors) борьбы. Кромвель обещает обеспечить возможность спокойно заниматься сельским хозяйством (husbandry), торговлей и промышленностью В конце декларации Кромвель обещает всей Ирландки освобождение от нищеты и бедствий в случае, если «партии убийств» (прелаты) будут изгнаны из Ирландии и вся страна покорится власти английского парламента29.
      Можно сомневаться в том, что январская декларация 1650 г. после всего того, что произошло в Ирландии со времени взятия Дрогеды, произвела очень большое впечатление на самих ирландцев. Католическое духовенство продолжало по-прежнему пользоваться большим авторитетом в ирландских народных массах. Но организация ирландских католиков в это время переживала кризис.
      В декабре 1649 г. умер старый Оуэн О’Нейль — ну ирландцев на некоторое время совсем не осталось авторитетного вождя. Ирландские епископы могли призывать население к борьбе с Кромвелем и английским парламентом, но они были бессильны создать единое военное и политическое руководство для всей Ирландии. Не оказав особого действия на ирландских католиков, кромвелевская декларация 1650 г. произвела сильное впечатление на английских протестантских союзников ирландцев. Ормонд ещё пытался по-прежнему объединить протестантов Ирландии против Кромвеля. Но пример Брокхилла, Таунсенда и их друзей влиял на других помещиков и военных из числа англо-ирландцев. В начале 1650 г. они окончательно повернули от союза с ирландцами к союзу, вернее к подчинению Кромвелю и английскому парламенту.
      В своей декларации 1650 г. Кромвель подчеркнул перед англо-ирландскими протестантами общность их взглядов с программой индепендентской республики В частных переговорах через своих агентов Кромвель касался реальных имущественных и сословно-политических интересов английские землевладельцев в Ирландии. В конце концов весной 1650 г. ему удалось заключить очень важное соглашение с Инчикуином, возглавлявшим всю «партию протестантов» провинции Мэнстер. Брокхилл и Таунсенд были ближайшими помощниками Кромвеля в ведении этих окончательных переговоров.
      26 апреля 1650 г Кромвель заключил формальный договор с «протестантской партией в Ирландии». Согласно этому договору, английские (или англо-ирландские) землевладельцы Мэнстера признавали власть английского парламента и отказывались от дальнейшей войны с ним, за что им гарантировалось сохранение их земельного и прочего имущества, сохранение оружия, воинских званий и т. п. Тем самым в Мэнстере было окончательно устранено влияние Ормонда и кавалеров. Новое соглашение отнимало у ирландцев всякую надежду на получение ими какой-либо серьёзной помощи от английских роялистов. Ирландцы теперь могли рассчитывать исключительно на свои местные силы. Они ещё продолжали и дальше своё сопротивление. Они по-прежнему проявляли в борьбе с завоевателями храбрость и геройство. Но их силы были уже надломлены, и их сопротивление несмотря даже на отчаянное упорство не смогло изменить исхода дела. Регулярная, прекрасно вооружённая, концентрированная армия английской республики, возглавляемая Оливером Кромвелем, била разрозненные полуфеодальные полукрестьянские партизанские отряды ирландцев, довершая подчинение «Зелёного острова» английскому колониальному господству.
      С конца января — начала февраля 1650 г. Кромвель возобновил военные операции на юге Ирландии. Его задача в новом военном году состояла, во-первых, в том, чтобы окончательно очистить южное побережье Ирландии; во-вторых, английским войскам необходимо было проникнуть внутрь самого Мэнстера и выбить ирландцев из наиболее важных опорных пунктов этой важнейшей ирландской поовинции. Первая задача разрешалась сравнительно легко. Небольшие города южного побережья: Фетард, Кешель, Келлен, Кагир и другие — быстро перешли под власть Кромвеля.
      Характерно что Кромвель, спешивший закончить весеннюю кампанию возможно скорее, легко соглашался теперь на льготные условия капитуляции (по сравнению с кампанией 1649 г.). Даже католическому духовенству сохранялись жизнь и пpaвo отправления культа. Взятые города не подвергались грабежу. Городам оставлялось их прежнее муниципальное управление. С гораздо большими трудностями были взяты внутренние города Мэнстера — Килькени и Клонмель. Город Килькени, центр графства того же названия, был взят Кромвелем 28 марта 1650 г., но лишь в результате двукратного штурма. Капитуляция происходила и здесь на льготных условиях. Солдатам, защищавшим город, была даже предоставлена возможность уйти с оружием. Штурм Клонмеля 9 мая 1650 г. был совершенно неудачен. Гарнизон города, во главе которого стоял племянник умершего Оуэна О’Нейля — Хью О’Нейль, насчитывал всего около 1200 человек. Тем не менее, используя выгодное стратегическое положение города, он отбил атаку превосходящих по численности сил Кромвеля. Английские войска потеряли до 2 тыс. убитыми, по некоторым отчётам, даже до 2,5 тысяч30. По выражению Айртона, «это было самое жестокое сопротивление, которое когда-либо мы встречали в Англии или здесь (в Ирландии. — В. С.)»31
      В конце концов Хыо О’Нейлю удалось благополучно вывести весь гарнизон в направлении к. г. Уотерфорду. Городскому мэру О’Нейль оставил практические инструкции для переговоров с Кромвелем об условиях капитуляции города на наиболее приемлемых для горожан условиях. Кромвель пошёл на эти условия (сохранение жизни и имущества горожан и оставление самоуправления города) несмотря на всё своё раздражение против о’нейлистов.
      По мнению Эббота, осада Клонмеля была самым неудачным эпизодом во всей военной карьере Кромвеля32. Всё же с захватом Килькени и Клонмеля и подчинением Коомвелю ирландских (точнее англо-ирландских) роялистов-протесгантов («Протестантской партии в Ирландии») завоевание Ирландии в основном было осуществлено. Правда, в руках ирландцев оставались ещё на юге некоторые военные центры, вроде Уотерфорда и Лимерика. В западной половине Мэистера оставалась ещё часть Ирландии, которая была вне контроля завоевателей. Но довершить завоевание англичанам после Кромвеля было уже нетрудно.
      Преемники Кромвеля — генерал Айртон, а в дальнейшем генерал Флитвуд — в течение первой половины 50-х годов полностью покорили «Зелёный остров».
      12 августа 1652 г. Долгий парламент издал один из последних своих актов об устроении Ирландии (Act for the settlement of Ireland), по которому большая часть ирландских земель подлежала конфискации в пользу английской республики.
      Часть ирландских землевладельцев за участие в борьбе против английского парламента теряла полностью все свои владения; второстепенные участники войны наказывались лишением двух третей или одной трети земельного имущества; «нейтральные» лица, принадлежавшие к «папистской религии» и не проявившие своей «преданности интересам английского парламента», теряли одну пятую своих земельных владений33.
      Дополнительным актом от 25 августа 1652 г. разъяснялось, что конфискованные ирландские земли предназначены для удовлетворения претензий офицеров и солдат парламентской армии и различных кредиторов английской казны, услугами которых Долгий парламент пользовался в течение гражданской войны. Преемник Долгого парламента, Малый парламент, 26 сентября 1653 г. принял новый акт об ирландских землях, вводивший всюду в Ирландии английские формы землевладения и сгонявший массы ирландского населения с плодородных и удобных земель на худшие места острова34.
      Так заложены были основы «английского лэндлордизма в Ирландии», сыгравшего такую громадную роль в последующей истории Великобритании. «Ирландия является главной крепостью английского лэнд-лордизма»35, — неоднократно указывает Маркс.
      «Устроение» Ирландии в 1652—1653 гг. логически вытекало из политики Кромвеля, проводимой им в Ирландии в период 1649—1650 годов. Кромвель тогда уже сам направлял колонистов в Ирландию. Ещё в 1649 г., после первых побед над ирландцами, он писал в Лондон о немедленной присылке в Ирландию английских колонистов, «честных людей, которые могли бы поселиться здесь и обрабатывать землю, где для них имеется много удобных готовых домов и всяких приспособлений (accomodations), необходимых в их занятии»36.
      С ведома Кромвеля и в значительной степени при его непосредственном участии происходила подготовка и издание актов ирландского земельного законодательства. Под его же контролем производился самый раздел ирландских земель, для чего им лично была назначена в 1653 г. особая комиссия37.
      III
      Кромвель оставил Ирландию 26 мая 1650 г., чтобы отправиться в Англию, куда его настоятельно вызывал Долгий парламент в связи с осложнением англо-шотландских отношений и объединением шотландских пресвитериан с Карлом II Стюартом. Таким образом, ирландская война била сравнительно коротким эпизодом в жизни и деятельности Кромвеля. В Ирландии Кромвель пробыл немного более девяти месяцев. Но эти девять месяцев многое дополняют к характеристике вождя английской буржуазной революции.
      Ирландская кампания показала Кромвеля в роли крупного государственного и военного деятеля, действовавшего совершенно самостоятельно в чрезвычайно сложной и трудной обстановке и достигшего в конце концов поставленной им цели. Большой масштаб операций, тщательная техническая подготовка кампании, комбинирование действий сухопутных сил морского флота, умелая концентрация всех своих сил и нанесение систематически удара за ударом по неприятелю прежде, чем тот оказывался в состоянии хотя бы сколько-нибудь объединить свои силы, — все эти приёмы ярко характеризуют стратегию и тактику Кромвеля в Ирландии.
      Снова и в этой кампании, как и раньше во время гражданской войны парламента с королём Англии, Оливер обнаружил твёрдость и выдержку характера, уменье влиять на окружающих и в частности на солдатские массы, способность не теряться и находить выход из положения в наиболее трудные моменты (зима 1649—1650 гг.).
      Не в меньшей степени показал себя Кромвель в этот период в качестве искусного дипломата. Его ирландские успехи были достигнуты не одним оружием, но также подкупами, всякого рода уговорами, обещаниями, соглашениями, договорами.
      Однако ирландская война 1649 — 1650 гг. качественно отличалась от предшествующих войн Кромвеля в Англии и Шотландии. В Англии и Шотландии в 40-е годы Кромвель боролся против феодально-монархической реакции, опираясь на поддержку не только буржуазии и нового, прогрессивного дворянства, но и широких народных масс, в особенности английского крестьянства, составлявшего основную силу его армии. Тогда он был действительно вождём буржуазной революции; его деятельность имела подлинно прогрессивный характер. В Ирландии внешне Кромвель тоже защищал и отстаивал республику, добивал кавалеров - приверженцев Стюартов. Но одновременно он здесь выступал уже и в роли колонизатора, завоевателя и угнетателя другого, более слабого народа. Ирландская война была связана с ограблением ирландских народных масс. Ирландская война в деятельности Оливера Кромвеля, несомненно, была поворотным моментом. Она свидетельствовала, по существу, о перерождении прогрессивных войн английской революции в агрессивную, захватническую колониальную войну. Подобно тому как впоследствии, в конце XVIII в., на определённом этапе развития французские революционные войны подобным же образом превратились при Наполеоне в свою противоположность.
      В связи с отмеченным характером ирландской войны Кромвеля следует указать и те противоречия, которые так ярко обнаружились в результате кромвелевской политики в Ирландии. Прежде всего бросаются в глаза трудности самой ирландской кампании, объясняющиеся в основном тем, что генерал встретил здесь вместо сочувствия масс населения {как это было в Англии) активное противодействие. Попытки Кромвеля привлечь ирландское крестьянское население не были искренними и дали лишь относительные результаты. Поэтому ирландская «война и по внешней форме не носила того характера грандиозного поединка, каким отличаются обе английские гражданские войны —1642—1646 и 1648—1649 гг., когда Кромвель сокрушал своих врагов быстро и катастрофически.
      С военной точки зрения, кампания в Ирландии прошла бледно. Здесь не было таких больших открытых сражений, в которых Кромвель смог бы проявить свои военные таланты. В известном отношении ирландская кампания 1649—1650 гг. воспроизводила в расширенном масштабе уэльскую кампанию 1645—1646 гг., где также главные операции заключались преимущественно в осаде крепостей и уничтожении раздробленных сил противника. С другой стороны, Коомвель именно в Ирландии терпел такие серьёзные неудачи, каких он не знал никогда в другом месте. В отдельных случаях ирландские неудачи Кромвеля имели место даже при явном численном превосходстве его войск по сравнению с силами неприятеля. Денканон, Уотерфорд, Клонмель во всяком случае не увеличили его военной славы.
      Но особенно приходится задуматься над политическими последствиями ирландской кампании Кромвеля. Оливер действительно покорил Ирландию и лишил её тем самым значения как базы для сторонников Карла II. Одновременно он превратил Ирландию в английскую колонию Но было ли это последнее действительна полезно Англии? Ужасы Дрогеды и Вексфорда заставляли многие поколения ирландцев проклинать имя Кромвеля. Террор Кромвеля, так же как и жестокая политика других английских колонизаторов в Ирландии (до и после Кромвеля), делал естественно ирландские народные массы непримиримыми врагами английской республики. Последовавшая по завоевании Ирландии беспощадная земельная экспроприация ирландцев должна была ещё более озлобить местное население против английских лэндлордов. Политика Кромвеля, таким образом, не разрешала, а обостряла и усложняла англо-ирландски противоречия, подготовляя в дальнейшем неисчислимые конфликты во взаимоотношениях двух соседних народов. Это одна сторона вопроса о последствиях кромвелевской политики в Ирландии.
      Но важно отметить и другое обстоятельство: обратное влияние ирландской политики на общественный и политический строй самой Англии. Победа Кромвеля в Ирландии была достигнута путём компромисса с англо-ирландскими землевладельцами-роялистами за счёт ирландских народных масс (обеспечение прежде всего земельных прав английских землевладельцев в Ирландии). За этим последовало грандиозное насаждение нового английского лэндлордизма в результате указанных массовых экспроприаций ирландских земель в течение всех 50-х годов XVII века. В связи с необходимостью держать Ирландию в подчинённом положении, в Англии должна была оставаться громадная армия, возглавляемая особой военно-землевладельческой знатью.
      Всё это приводило к усилению нарастающей реакции в самой Англии. Получив землю в Ирландии, английская буржуазия и её союзник — новое дворянство — смогли пойти тем легче на компромисс со своей аристократией и на ликвидацию самой республики, что и выразилось в факте реставрации Стюартов 1660 года. Сам Карл II и окружавшие его кавалеры, сулившие ранее ирландцам всякие блага, спешили теперь со своей стороны показать свою солидарность с пуританами в ирландском вопросе.
      1 июня 1660 г., через три дня по возвращении в Англию, Карл II выпустил прокламацию, в которой подтверждал неприкосновенность земельной собственности для новых английских землевладельцев в Ирландии и объявлял государственными преступниками и изменниками всех ирландских партизан-тори, наносивших какой-либо ущерб новым английским земельным собственникам38.
      «Мне кажется несомненным, — писал Энгельс Марксу в 1869 г.,— что дела в Англии приняли бы другой оборот, если бы не было необходимости военного господства и создания новой аристократии в Ирландии»39. «Английская республика при Кромвеле в сущности разбилась об Ирландию»,— лаконически формулировал ту же мысль Маркс в том же 1869 г. в одном из писем к Кугельману40.
      Такова оборотная сторона кромвелевской победы в Ирландии.
      Примечания
      1. Ashley М. Oliver Cromwell, р 169. 1937.
      2. О «варварстве» ирландцев писали в свое время много также Рэлей, Спенсер и Мильтон, виднейшие представители английской буржуазной публицистики XVI—XVII веков.
      3. Декларация Кромвеля об Ирландии от начала 1650 г. см, у Abbott. The writings and speeches of Oliver Cromwell. Vol. II, p. 197—198.
      4. Abbott. Op. cit. Vol. II, p. 197.
      5. Ibidem, p. 38—39.
      6. Ibidem, p. 107.
      7. Pease. The Leveller movement, p. 289, 1916; см. также Prendergast The Cromwellian Settlement of Ireland, p. 227—228, 3-d ed. 1922.
      8. Abbott. Op. cit. Vol. II, р. 84, 94—9S.
      9. Ibidem, р. 104.
      10. В феврале 1649 г. Ринучини покинул Ирландию, но у него оставалось тем не менее много сторонников.
      11. Abbott. Ор. сit. Vol. II, р. 83—84.
      12. Ibidem, р 105
      13. Ibidem, р. 111-112.
      14. Об этом ясно говорил, например, Клонмакнозский манифест ирландского церковного съезда от 4 декабря 1649 г., указывавший на сбор денег в Англии для займа парламенту под залог имеющих быть конфискованными ирландских земель.
      15. Abbott. Op. cit. Vol. II, p. 146.
      16. Ibidem, p. 112.
      17. Ibidem, p. 113.
      18. Ibidem, p. 154.
      19. Письмо спикеру Лентоллу от 13 сентября 1649 года.
      20. Abbott. Op cit. Vol. II, p. 121.
      21. Buchan. Olivet Cromwell, p. 281. 1934.
      22. Письмо Лентоллу от 17 сентября 1649 г., Abbott. Op clt. Vol II, p 126
      23. Abbott. Op. cit. Vol. II, p 127.
      24. Письмо к Бредшоу от 16 сентября 1649 г.; Abbott. Op. clt. Vol. II, p. 125,
      25. Письмо Лентоллу от 14 октября 1649 г.; Abbott. Op. cit. Vol. II, p. 142.
      26. Baldock Т. Cromwell as a soldier, р. 375. 1899.
      27. Abbott. Op. cit. Vol. II, p. 173.
      28. Кромвель имел в виду манифест, выпущенный съездом епископов, происходившим в ирландском городе Клонмакнойз 4 декабря 1649 года.
      29. Декларация вскоре была перепечатана в Лондоне. Abbott. Op. cit. Vol. II, p. 196, 205.
      30. Abbott Op. cit. Vol, II, p. 252.
      31. Вuchan. Oliver Cromwell, p. 284, Cp. Gardiner History of the Common-Wealth. Vol. I, p. 156.
      32. Abbott Op. cit. Vol. II, p. 252.
      33. Acts and Ordonances of the Interregnum 1642—1660. Vol. II, p. 598—602. 1911.
      34. Подробный анализ этих парламентских актов даётся в книге проф. С. И. Архангельского «Аграрное законодательство английской революции 1649—1660 гг.», Т. И, стр. 170—136. 1941.
      35. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. XIII Ч, 1-я, стр. 347. см. также стр. 353.
      36. Abbott. Op. cit. Vol. II, p. 143. Письмо Лентоллу из-под крепости Росс от 14 октября 1649 года.
      37. Prendergast, Op. cit., р. 94—95.
      38. Prendergast. Op. cit., р 289—290
      39. См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. XXIV, стр 240—241.
      40. Там же. Т. XXVI, стр. 34
    • Суслопарова Е. А. Стэнли Болдуин
      Автор: Saygo
      Суслопарова Е. А. Стэнли Болдуин // Вопросы истории. - 2016. - № 4. - С. 15-40.
      Стэнли Болдуин был одним из самых влиятельных и уважаемых британских политиков межвоенных лет. Он 14 лет возглавлял консервативную партию, с 1923 по 1937 гг.; трижды становился премьер-министром, в 1923—1924, 1924—1929, 1935—1937 годах. Тем не менее, сегодня его имя вспоминают редко. Болдуин по своему духу остался человеком давно ушедшей эпохи, отголоски которой можно уловить, листая старые газеты или просматривая страницы мемуаров. Более того, к концу своей политической карьеры, в 1930-е гг., Болдуин столкнулся с вызовом в лице фашизма, для успешного противостояния которому, по справедливому замечанию целого ряда британских историков, он не обладал бойцовскими качествами. Тем не менее спокойный, невозмутимый лидер консервативной партии, готовый к умеренным реформам, но не желавший опережать свое время, может считаться в какой-то мере символом межвоенной эпохи в Великобритании.
      Литература, посвященная Болдуину на английском языке, весьма обширна. В 1920-е — 1930-е гг. вышло несколько книг, являвших собой дань уважения тогда еще живому и влиятельному политику1. В 1952 г., через пять лет после смерти Болдуина, появилась работа Дж. Янга. Несмотря на то, что автор был выбран самим Болдуином еще при жизни в качестве официального биографа, она лишена пафосного восхваления героя и содержит скептические комментарии, в частности относительно его нежелания форсировать в 1930-е гг. программу перевооружения. В 1955 г. была опубликована книга «Мой отец: истинная история», написанная одним из сыновей Болдуина и, разумеется, весьма субъективная по своей сути. В 1960 г. под редакцией Дж. Реймонда увидел свет сборник эссе «Век Болдуина», в котором нашли отражение различные события и тенденции, относящиеся к периоду политического лидерства героя этого очерка2.
      Наиболее подробная на сегодняшний день биография Болдуина была издана в 1969 г. известными британскими историками К. Миддлмэсом и Дж. Барнсом. В целом авторы позитивно оценивают Болдуина, отдавая ему должное как умному и незаурядному политику. 1970-е гг. были отмечены появлением целого ряда работ, посвященных Болдуину, например Х. М. Хайда, К. Янга, Дж. Рэмсдена. В 1988 г. известный британский политик Р. Дженкинс издал еще одну биографию Болдуина, написанную с несомненной симпатией по отношению к главному герою. В том же году вышла книга С. Болла «Болдуин и консервативная партия. Кризис 1929—1931 гг.» Следует отметить, что Болдуин не был обделен вниманием и на рубеже столетий. В 1999 г. увидела свет биография Ф. Вилльямсона, в 2006 г. — А. Перкинс3. В отечественной историографии фигура Болдуина удостаивалась внимания на страницах работ Г. М. Алпатовой, В. В. Аболмасова4.
      Что касается самого Болдуина, то, к разочарованию исследователей, он не оставил после себя мемуаров. При жизни Болдуина было опубликовано несколько сборников его выступлений. А также в 2004 г. была издана подборка писем Болдуина и некоторых документов, связанных с его деятельностью5.
      В данном очерке хотелось бы частично восполнить относительный недостаток работ о Болдуине в отечественной историографии, попытаться проследить основные этапы его биографии, определить особенности его политического стиля, в общих чертах охарактеризовать его роль в истории консервативной партии и Великобритании в целом.



      Стэнли Болдуин родился 3 августа 1867 г. в местечке Бьюдли в Вустершире. Род Болдуинов происходил от мелкопоместных дворян из Шропшира. В годы промышленного переворота семейство постепенно разбогатело. Отец Болдуина Альфред был успешным фабрикантом, а также членом парламента. Стэнли, единственный ребенок и по материнской линии родственник писателя Р. Киплинга, был отправлен в элитную школу Хоутри, после которой большинство мальчиков, как правило, попадали в Итон. Однако, вопреки устоявшейся традиции, С. Болдуин был направлен в 1881 г. в менее известный, но также весьма престижный Харроу.
      В юные годы Стэнли не выделялся особыми способностями, был ленив и замкнут.
      Однако, будучи взрослым, он легко читал по-французски и немного по-немецки. Болдуин продолжил обучение в Тринити колледже в Кембридже, но и там его успеваемость оставляла желать лучшего. Как отмечают биографы, у него было мало друзей, он избегал участия во всевозможных университетских организациях и клубах. Когда же наконец его избрали в дискуссионное общество своего колледжа, то вскоре попросили уйти оттуда, поскольку новичок все время молчал.
      Стэнли закончил Оксфорд в 1888 г. и сразу же занялся семейным бизнесом в металлургической промышленности, на долгие годы став правой рукой отца. Однако он никогда не рвался занять его место. Напротив, проявлял умеренное усердие и не отказывал себе в продолжительном отпуске, который, как правило, проводил на континенте. Болдуин никогда не был одержим зарабатыванием денег. Секретарь кабинета министров Т. Джоунс вспоминал впоследствии характерное высказывание Болдуина на эту тему: «Человек, быстро заработавший миллион... должен сидеть в тюрьме»6.
      В 1892 г. Болдуин женился не девушке из хорошей семьи Люси Ридсдейл. Сам Болдуин полагал, что никогда не умел производить впечатление на женщин: «Я мог иметь скромный успех на вечеринке, если она была особо скучной. Но чтобы обо мне помнили на следующий день, тем более на следующей неделе — никогда»7. Будущие супруги познакомились во время игры в крикет. Биографы обращают внимание, что брак с Люси не был основан на страсти, а скорее на взаимной привязанности. Люси не обладала высоким интеллектом, в молодости любила танцы, вечеринки, но была готова обеспечить комфорт и уют в доме. Их сын Уиндхэм вспоминал, что родители никогда не спорили. Семейство Болдуинов воспитало шестерых детей, старший из которых, Оливер, по иронии судьбы, оказался убежденным лейбористом.
      В начале XX в. Болдуин в течение нескольких лет был членом муниципального совета графства Вустершир. Попытать счастья на парламентских выборах от округа Киддерминстер Стэнли впервые решил в 1906 г., когда еще был жив его отец. Предвыборная борьба в тот период не доставила ему особого удовольствия. Впоследствии Болдуин вспоминал, что после очередного митинга приводил свои мысли в порядок, читая Гомера или Горация8. В итоге эта попытка оказалась неудачной. В 1908 г. после скоропостижной смерти отца парламентское место от его округа Бьюдли оказалось вакантным, и Стэнли было предложено «по наследству» выдвинуть от него свою кандидатуру на дополнительных выборах. Таким образом, в начале 1908 г., в отсутствие в Бьюдли другого соперника, он в возрасте 40 лет впервые перешагнул порог палаты общин в качестве парламентария во многом благодаря авторитету Алфреда Болдуина. Впрочем, сам Стэнли в последующие годы не разочаровывал свой электорат. Консервативный округ будет неизменно голосовать за него в течение нескольких десятилетий.
      В предвоенные годы, однако, ничто не предвещало, что в парламент пришел будущий премьер-министр. Болдуин держался скромно, выступал крайне редко. Перемены в его политической карьере наступили в годы первой мировой войны. Болдуин принял участие в работе нескольких правительственных комитетов, а в 1916 г. лидер консервативной партии Э. Бонар Лоу доверил ему должность своего личного парламентского секретаря. В коалиционном правительстве, созданном Д. Ллойд Джорджем в декабре 1916 г. из представителей его сторонников либералов, консерваторов, а также лейбористов, Бонар Лоу занял должность министра финансов. Болдуин же был назначен летом 1917 г. финансовым секретарем казначейства. Эту должность он сохранил за собой и после окончания боевых действий, вплоть до 1921 г., когда пост министра финансов уже перешел к консерватору О. Чемберлену в рамках переформированной послевоенной коалиции по-прежнему во главе с Ллойд Джорджем. Биографы Болдуина сходятся во мнении, что оба канцлера казначейства, как Бонар Лоу, так и Чемберлен, не рассматривали его в ту пору как человека, подающего серьезные надежды.
      Впоследствии, в 1920-е гг. на страницах прессы была опубликована карикатура, где молодой Болдуин видит в зеркале свое отражение в зрелом возрасте. Снизу располагалась реплика самого персонажа: «Премьер-министр? Ты? Боже мой!»9
      В самом деле, Болдуину исполнилось 50 лет, когда он впервые получил должность всего лишь ранга младшего министра. «Подавать надежды» было уже поздно. Тем не менее, он проявил себя на этом посту как человек компетентный и неконфликтный. Более того, его четкие и понятные выступления по финансовым проблемам, ответы на вопросы в палате общин, неизменное чувство юмора стали импонировать многим депутатам.
      В 1920 г. Болдуину вместе с пэрством было предложено генерал-губернаторство вначале в Южной Африке, затем в Австралии. В обоих случаях он ответил отказом. Его терпение было вознаграждено в 1921 г., когда в возрасте 53 лет Болдуин заслужил наконец серьезную должность в рамках кабинета министров. Он был приглашен занять пост министра торговли. Бонар Лоу направил ему поздравительное письмо в связи с новым назначением, в котором были характерные слова: «У вас тот же недостаток, который, как говорят, есть и у меня — излишняя скромность. Мой совет — избавьтесь от него как можно скорее»10. Тем не менее, поздно начав серьезную политическую карьеру, Болдуин всегда оставался самим собой, не суетился и не считал нужным проявлять показную активность.
      Отношения Болдуина с премьер-министром Ллойд Джорджем близкими назвать было нельзя. Как писал Р. Дженкинс, Ллойд Джордж никогда не осознавал потенциальной угрозы, исходившей от подопечного. Премьер-министр сделал его членом кабинета в 1921 г., главным образом, чтобы уравновесить баланс сил человеком из команды ушедшего с поста лорда-хранителя печати Э. Бонар Лоу. Но Ллойд Джордж редко консультировался с новым министром по общим вопросам. Как-то он снисходительно заметил, что практически единственным звуком, исходившим от Болдуина во время заседаний кабинета, было ритмичное сосание трубки. Премьер-министру было невдомек, писал Дженкинс, что очередной такой звук означал высшую степень неодобрения, еще один шаг на пути к его собственному неотвратимому падению“11.
      Впрочем, иногда недовольство подчиненного все же прорывалось наружу. Однажды во время обсуждения деталей бюджета в ответ на реплику Ллойд Джорджа «но мы еще не слышали, что думает министр торговли», Болдуин заметил: «Возможно, вам не понравится, что он скажет. Он чувствует себя директором мошеннической компании, вовлеченным в подделку баланса»12.
      В действительности премьер-министр, приведший Англию к успеху в первой мировой войне, все больше раздражал многих представителей консервативной партии. Некоторые опасались, что фактически расколов либеральную партию в годы войны на своих приверженцев и сторонников Г. Асквита, вынужденного уйти с поста премьер-министра и пересесть на скамью оппозиции в декабре 1916 г., Ллойд Джордж ради сохранения власти не остановится и перед тем, чтобы спровоцировать раскол в рядах тори. В послевоенные годы среди тех, кого он имел шанс переманить на свою сторону, фигурировали влиятельные консерваторы, такие как Чемберлен, виконт Биркенхед и ряд других. Подобные опасения были и у Болдуина, прекрасно осознававшего, что сила тори заключена в единстве и сплоченности партии.
      Консерваторы, совсем недавно рассматривавшие Ллойд Джорджа в качестве желанного союзника для достижения победы коалиции на выборах 1918 г., спустя несколько самых трудных послевоенных лет стали заметно тяготиться премьером либералом. В Ллойд Джордже раздражало многое. Несмотря на то, что его правительство в значительной мере состояло из представителей чужой для него консервативной партии, премьер-министр вел себя по-хозяйски, мало считаясь с мнением подчиненных. Масла в огонь подлил скандал с якобы неправомерной раздачей титулов, разгоревшийся летом 1922 г., в котором фигурировало имя Ллойд Джорджа.
      Последней каплей, переполнившей чашу терпения тори, стал так называемый Чанакский кризис, случившийся осенью 1922 года. Турецкие войска М. Кемаля, развернувшие наступление против греков, фактически вышли к побережью Дарданелл в районе Чанак, достигнув линии соприкосновения с британскими подразделениями, дислоцированными в районе проливов. На этом фоне Ллойд Джордж, полагавший, что побежденная Турция «зашла слишком далеко», проявил, по мнению многих консерваторов, излишнюю воинственность, фактически поставив Великобританию на грань начала военного конфликта.
      В действительности за всеми этими многочисленными проблемами скрывался главный стратегический вопрос — готовы ли консерваторы (или их часть) выйти на следующие выборы по-прежнему во главе с беспокойным либералом. 10 октября 1922 г. О. Чемберлен на собрании министров-консерваторов предложил именно этот курс, что вызвало в тот день резкое возражение со стороны одного лишь Болдуина. Его жена Люси в письме свекрови следующим образом описывала разговор со Стэнли по дороге от вокзала Виктория после своего возвращения с материка. «Я совершил нечто ужасное, не посоветовавшись с тобой, — говорил Болдуин, — ...я ухожу в отставку. И больше не получу работы... но я не могу более продолжать служить под началом у “К”». На следующем собрании консервативных министров на стороне Болдуина открыто выступил А. Гриффит-Боскавен13. Однако этого было явно недостаточно, чтобы рассчитывать на успех.
      Каким же образом Болдуину, человеку мало кому известному за рамками правительства, удалось, говоря словами одного из его биографов, заочно одержать победу над «европейским Голиафом» в лице искушенного премьер-министра либерала на историческом собрании парламентариев от консервативной партии, состоявшемся в Карлтон-клубе 19 октября 1922 года? Представляется, что успеху Болдуина способствовало несколько факторов. Во-первых, опасения, что затянувшийся альянс с Ллойд Джорджем может погубить консервативную партию в глубине души разделял не он один. Во-вторых, перед решающей схваткой Болдуин сумел заручиться поддержкой ряда влиятельных консерваторов и, прежде всего, привлек на свою сторону уже больного и в последний год несколько отошедшего от дел многолетнего лидера консервативной партии Бонар Лоу, пользовавшегося значительным авторитетом. В-третьих, Болдуин произнес в Карлтон-клубе 19 октября одну из лучших речей, в которой смог убедительно донести свои аргументы до коллег по партии.
      Тогдашний лидер палаты общин Чемберлен, сторонник сохранения коалиции, выступал в Карлтон-клубе полчаса. Болдуин говорил всего восемь минут. И этого оказалось достаточно, чтобы склонить чашу весов в свою пользу. Болдуин намеренно не стал нападать на Чемберлена, которого поддерживало большинство кабинета, поскольку хотел сохранить единство партии. Он обрушился на «Голиафа», откровенно заявив, что именно в его фигуре заключены все нынешние беды консервативной партии. «Благодаря... этой примечательной личности либеральная партия... была разбита на куски, и я твердо убежден, — заявил Болдуин в Карлтон-клубе, — что со временем та же участь ожидает и нашу партию... процесс будет идти по нарастающей до тех пор, пока старая консервативная партия не разобьется вдребезги и не превратится в руины»14.
      В итоге предложение Болдуина немедленно разорвать коалицию с Ллойд Джорджем было поддержано 185 голосами против 8815. После этого Ллойд Джордж ушел в отставку и новым премьер-министром однопартийного консервативного кабинета стал Бонар Лоу. Болдуину после успеха в Карлтон-клубе был предложен престижный пост министра финансов. Первоначально он отказался. Как полагает биограф Болдуина Дженкинс, им руководило очевидное нежелание предстать в образе человека, низвергнувшего коалицию ради собственной карьерной выгоды. Лишь после того, как другой кандидат Р. Маккенна отверг назначение, Болдуин выразил согласие возглавить министерство16. Консервативная партия вышла на выборы в ноябре 1922 г. и одержала убедительную победу, получив абсолютное парламентское большинство.
      Тем не менее, червоточина внутри консерваторов, порожденная различным отношением к идее альянса с Ллойд Джорджем в конце 1922 г., осталась. В правительство Бонар Лоу ни до, ни после выборов не вошли влиятельные консерваторы «коалиционисты» Чемберлен и Биркенхед. В апреле 1923 г. Болдуин представил свой первый и последний бюджет в качестве министра финансов. Документ не содержал в себе ничего экстраординарного, однако речь Болдуина, лаконичная и понятная, удостоилась похвалы многих коллег по партии, а также прессы.
      В мае 1923 г. консервативной партии довелось пройти еще через одно испытание, связанное с тем, что смертельно больной Бонар Лоу был наконец вынужден подать в отставку. Наиболее вероятными кандидатами ему на смену были укрепивший свои позиции в партии в последние месяцы Болдуин и министр иностранных дел лорд Керзон. Последний, бывший вице-король Индии, являлся фигурой широко известной в стране и, по идее, мог бы рассматриваться в качестве фаворита. Однако, во-первых, несмотря на авторитет и заслуги, многие недолюбливали Керзона за чрезмерное высокомерие и надменность. Соответственно имелись опасения, что эта кандидатура не сможет сплотить вокруг себя всю партию консерваторов. Во-вторых, самый весомый аргумент заключался в том, что Керзон был членом палаты лордов. В условиях, когда с 1922 г. официальной оппозицией стали лейбористы, не представленные в этой палате вообще, это могло вызвать беспрецедентную в истории британского парламентаризма проблему. Официальная оппозиция не имела бы возможности напрямую обращаться к премьеру в парламенте.
      В этих условиях, при отсутствии явного фаворита, решающее слово было за королем. И он после консультаций с представителями политической элиты, в частности с бывшим консервативным премьер-министром А. Бальфуром, предпочел Болдуина, что явилось большим разочарованием для другого претендента17. 23 мая 1923 г. Болдуин официально занял пост премьер-министра. С тех пор и вплоть до сегодняшнего дня в британской политике утвердилась традиция — премьер-министр обязан быть депутатом палаты общин. Одновременно с премьерством весной 1923 г. Болдуин занял и пост лидера консерйативной партии. Таким образом, как он сам впоследствии признавался, он вознесся на политический Олимп, будучи человеком недостаточно опытным, в результате стечения целого ряда обстоятельств18.
      Хотел ли Болдуин быть премьер-министром? Вероятнее всего, да, хотя, по воспоминаниям лорда Дэвидсона, за несколько дней до назначения он был заметно напутан. Впрочем, в письме знакомому Ф. Бруму в те же дни он признавался: «Это самая ответственная работа в мире. И если я потерплю неудачу, я разделю судьбу многих более выдающихся людей, нежели я сам..., но можно попробовать что-то сделать...». В письме матери Болдуин отмечал, что в данный момент за него нужно скорее молиться, но не поздравлять с назначением19.
      Спустя несколько лет, в публичном выступлении Болдуин произнес мудрые и откровенные слова относительно того поста, которого впервые удостоился в 1923 г.: «Это самая одинокая работа в мире... премьер-министр не может ни с кем разделить конечную ответственность. Он как капитан на мостике корабля: он должен пытаться смотреть вдаль, обладая знаниями, скрытыми от большинства людей... Только время способно дать оценку его труду...»20
      В течение межвоенных лет Болдуин занимал кресло премьера в общей сложности почти восемь лет, дольше всех других политиков того периода. Он не был одержим работой. Его биограф Дженкинс справедливо пишет, что самые счастливые периоды у него были в отсутствие чрезмерного объема работы. Когда ее не было, Болдуин не пытался ее сам себе создавать21. В обычное время Болдуин предпочитал проводить выходные с женой или гулять, нежели без устали работать с документами. Он любил долгие пешие прогулки, позволявшие ему многие годы сохранять хорошую физическую форму.
      Премьер-министр не лез без особой необходимости в дела отдельных министерств, предоставляя их руководителям максимальную свободу. С другой стороны, он любил атмосферу палаты общин и, по подсчетам биографов, проводил там больше времени, чем любой из его предшественников. Болдуин мог часами просто сидеть на правительственной скамье и слушать дебаты. Так было, например, летом 1923 г., когда лейбористы с азартом выступали в парламенте с предложением о необходимости замены в Англии капитализма социализмом. В дискуссии приняли участие Ллойд Джордж, Чемберлен, Л. Эмери и целый ряд других известных политиков «от капиталистов». Болдуин не выступал. Он просто сидел и слушал.
      Взойдя на политический Олимп в 1920-е гг., Болдуин мог в те годы спокойно расположиться в курительной комнате палаты общин, чтобы почитать неполитическую прессу. Как с юмором отмечает Дженкинс, Черчилль, никогда не стал бы терять время в курительной комнате в отсутствие публики, Ллойд Джордж вообще не стал бы терять там время, Макдональд никогда не стал бы столь явно выставлять напоказ, что он в данный момент свободен от дел22. Болдуин был человеком иного склада.
      В 1923 г. главная задача, стоявшая перед Болдуином, заключалась в том, чтобы попытаться сплотить консервативную партию. Он осознавал, что британская политическая жизнь сможет обрести стабильность и предсказуемость только с возвращением к двухпартийной системе, при условии доминирования в ней консерваторов. В обстановке существования расколотой с 1916 г. на две группировки (ллойд-джорджистов и асквитанцев) либеральной партии и значительно окрепших после войны лейбористов, в начале 1920-х гг. британский политический ландшафт был, в представлении Болдуина, далек от идеала. В 1923 г. Болдуин вполне серьезно опасался, что оказавшийся после 1922 г. не у дел Ллойд Джордж может попытаться переманить на свою сторону часть консерваторов, выступивших в свое время против разрыва коалиции, и создать с прицелом на следующие выборы подобие новой партии, что неизбежно нанесло бы тори серьезный ущерб. В этих условиях Болдуин решился на смелый, но рискованный шаг. На фоне экономических трудностей, которые переживала послевоенная Англия, беспрецедентного в мирное время уровня безработицы, 25 октября 1923 г. в Плимуте на ежегодном съезде Национальной юнионистской ассоциации он объявил о том, что намерен перейти к политике протекционизма, не заявленной Бонар Лоу на последних выборах 1922 г., принесших тори победу23. Поскольку избиратель не голосовал за такую программу, фактически это означало досрочные парламентские выборы в ближайшее время.
      Эта мера преследовала несколько целей. Во-первых, Болдуин действительно полагал, что введение тарифов и ограждение внутреннего рынка от иностранной конкуренции поможет возродить экономическую мощь Великобритании и снизить безработицу. Именно этот аргумент и явился центральной темой его плимутского выступления. Во-вторых, премьер-министр руководствовался и иными соображениями, о которых он, разумеется, умолчал в ходе публичного обращения. У Болдуина были опасения, что Ллойд Джордж, находившийся в это время в Америке, по возвращении может сам разыграть «протекционистскую карту», чтобы сплотить вокруг себя сторонников, в том числе тори-«коалиционистов»24.
      По воспоминания Т. Джонса, секретаря кабинета министров, решение о переходе к протекционизму было принято поспешно. Оно обсуждалось на заседании консервативного кабинета и через 48 часов уже было озвучено Болдуином в Плимуте. В результате в ходе предвыборной кампании многие представители тори оказались просто не в состоянии убедительно отстаивать и объяснять новый курс избирателям25.
      Маневр Болдуина 1923 г. оправдал себя с точки зрения политической стратегии и стремления избежать нежелательного формирования «партии центра» во главе с бывшим премьер-министром либералом. По возвращении из Америки Ллойд Джорджу не осталось ничего иного как подтвердить свою неизменную приверженность фритреду. В то же время маневр имел и оборотную сторону. Во-первых, ллойд-джорджисты и асквитанцы во имя защиты свободы торговли попытались отложить в сторону взаимные обиды и вышли на выборы в декабре 1923 г. впервые после войны единой партией. Во-вторых, большинство электората не приняло политику протекционизма вообще. И Англия получила по итогам спровоцированной Болдуином избирательной кампании 1923 г. «подвешенный парламент. Консерваторы завоевали 248 парламентских мест, лейбористы — 191, либералы — 15826.
      В результате не пожелавшее сразу уходить в отставку консервативное правительство Болдуина получило в январе 1924 г. во время обсуждения в парламенте протекционистской программы вотум недоверия, что открыло дорогу к власти лейбористам во главе с Р. Макдональдом, сторонникам свободы торговли, при поддержке либералов. В этой связи возникает неизбежный вопрос, была ли речь Болдуина в Плимуте в октябре 1923 г. ошибкой, учитывая, что в результате досрочных парламентских выборов его партия потеряла абсолютное большинство в палате общин и была вынуждена уйти в оппозицию?
      Представляется, что нет. Либералы в 1923 г. объединились лишь формально. Фактически раскол в их рядах сохранялся вплоть до 1926 г., когда Асквит по состоянию здоровья отошел от дел, и бразды правления партией оказались сосредоточены единолично в руках Ллойд Джорджа. Что касается спровоцированного протекционистской программой «эксперимента» с кабинетом Макдональда, то Болдуин в принципе в те годы уже готов был признать именно за лейбористами, а не за либералами статус второй партии в стране. Более того, правительственный опыт способствовал эволюции лейбористской партии вправо, что также импонировало лидеру консерваторов.
      В конечном счете лейбористы продержались у власти всего девять месяцев. Это была не столь уж высокая цена за возможность сплотить партию тори и попытаться избавиться от угрозы перехода «коалиционистов» на сторону Ллойд Джорджа.
      Уйдя в отставку, в письме матери Болдуин отмечал в январе 1924 г., что чувствует себя счастливым и беззаботным27. Тем не менее, он извлек урок из того, что избиратель отверг протекционизм в декабре 1923 года. Вскоре после формирования первого лейбористского кабинета, 11 февраля 1924 г., уже бывший премьер-министр официально заявил на собрании консерваторов в отеле Сесил, что введение тарифов более не стоит у них на повестке дня. В том же месяце произошло окончательное примирение с «коалиционистами». Чемберлен, Биркенхед вошли в «теневой кабинет» Болдуина28.
      Насколько Болдуин был силен в роли лидера парламентской оппозиции? Сам он впоследствии признавался, что никогда не был хорош в этом качестве29. Первый лейбористский кабинет Макдональда, полностью зависимый от поддержки либералов и не имевший возможности инициировать слишком левое законодательство, не вызывал у Болдуина особого беспокойства. Как справедливо писал один из его биографов, в 1924 г. Болдуин был мягким оппонентом по отношению к слабому правительству30.
      Лейбористы за счет умелой пропагандистской работы сумели в первые послевоенные годы привлечь к себе значительную часть резко возросшего после избирательной реформы 1918 г. электората, главным образом за счет малоимущих слоев населения. Несомненной заслугой Болдуина в 1920-е гг. было то, что он как лидер консерваторов прекрасно осознавал, что с новым массовым избирателем необходимо было разговаривать новым языком и искать новые приемы, чтобы сохранить и расширить влияние своей партии среди людей различной социальной принадлежности. Главным, с его точки зрения, было убедить послевоенный массовый электорат в том, что партия тори — это не старая реакционная сила, а прогрессивное движение по пути справедливых и необходимых рядовому британцу реформ. В английской историографии эту попытку Болдуина придать своей партии новый привлекательный в глазах массового избирателя облик принято называть «новым консерватизмом». Этот курс полностью совпадал с темпераментом Болдуина и символизировал собой готовность к диалогу и компромиссу с малоимущим электоратом. В этой связи британский историк Дж. Рэмсден писал об «умиротворяющей природе консерватизма Болдуина»31.
      Основы «нового консерватизма» были заложены в выступлениях Болдуина середины 1920-х гг. и затем дополнены более поздними речами. В социально-экономической сфере «новый консерватизм» подразумевал умеренные реформы, нацеленные на сглаживание социального неравенства и вопиющих социальных контрастов. Красной нитью через выступления Болдуина походила мысль о необходимости улучшить стандарты жизни, положение каждого индивида с тем, чтобы получить более совершенное государство. Пропаганда классовой вражды в последние 20 лет, подчеркивал Болдуин в одном из выступлений 1925 г., привела к пагубным последствиям. Прогресс, полагал он, не может быть достигнут в одно мгновенье. Для этого необходима добрая воля и готовность к диалогу как рабочих, так и работодателей32.
      В определенной мере в высказываниях Болдуина можно было найти отголоски идей его давнего предшественника Б. Дизраэли, однако уже на новом витке исторического развития. Умение и таланты, утверждал Болдуин, не являются прерогативой какого-то одного класса. Рабочие, заявлял он, должны занять достойное место в рядах консервативной партии и, при наличии способностей, иметь возможность для карьерного и социального роста33. Характерной чертой «нового консерватизма», как считает ряд исследователей, было и то, что Болдуин, несмотря на критику в адрес социалистов, имел хорошие личные отношения с Макдональдом и в целом признавал именно за лейбористами статус второй партии в стране, «предав» тем самым исконного соперника — либералов34.
      В духовной сфере Болдуин ставил в своих выступлениях акцент на английскую самобытность, любовь к стране, обычаям, природе. Для него Англия — это был «звук молотка по наковальне в деревенской кузнице, крик коростеля среди утренней росы, звук точильного камня о косу, вид пахарей, показавшихся из-за холма... последняя копна сена, которую вечером везут по узкой дороге, когда начинают сгущаться сумерки... и наконец самое неуловимое... запах лесной дымки, поднимающийся осенним вечером... тот запах, который наши предки десятки тысяч лет назад, должно быть, улавливали в воздухе, возвращаясь домой с охоты...»35
      Что касается англичан, то Болдуин полагал, что это народ, состоящий из неповторимых индивидуальностей, способный преодолевать любые трудности, построивший великую империю и обладающий неизменным чувством юмора, а также уважением к законам и порядку. Более того, Болдуин был убежден, что англичане испытывают симпатию и солидарность друг с другом, независимо от социальной иерархии. Англичанин может ворчать, говорил Болдуин, но никогда не станет паниковать. И если кто-то считает, что англичане иногда проигрывают романским народам в интеллектуальном плане, никто никогда не осмелится оспорить английский «созидательный гений»36.
      Смог ли Болдуин в конечном итоге овладеть ораторским мастерством, которое не давалось ему в молодые годы, с тем, чтобы донести до аудитории обновленный пропагандистский набор консервативных ценностей? В Англии говорили, когда вы слушаете Черчилля, вы думаете об ораторе, когда вы слушаете Болдуина, вы думаете о самой речи. По мнению современника Болдуина, его биографа Янга, его выступлениям было свойственно изящество, непринужденность, обаяние, заставлявшие аудиторию соглашаться с ним, либо, по меньшей мере, внимательно слушать. Без сомнения, у Болдуина был свой стиль.
      Он никогда не состязался с лейбористами в умении «завести толпу». По радио почти всегда Болдуин говорил негромко, без эмоциональных всплесков. Другой его современник и биограф А. Уайт отмечал, что специфическая «интимная» манера радиообращений Болдуина позволяла слушателю испытывать ощущение, что слова оратора обращены непосредственно к нему37. В наступившую в 1920-е гг. эпоху радиовещания эти качества сделали Болдуина несомненным фаворитом на фоне других известных политиков, одаренных ораторским мастерством, но так и не нащупавших своей манеры радиообращений.
      Падению первого лейбористского кабинета осенью 1924 г. способствовала антикоммунистическая истерия, связанная с так называемым «делом Кэмпбелла». Летом 1924 г. исполнявший обязанности главного редактора прокоммунистического издания «Уокере Уикли» Дж. Кэмпбелл был обвинен в подстрекательстве к мятежу. Тем не менее, при пособничестве лейбористского правительство с него были сняты обвинения за недостатком доказательств. Собравшиеся на осеннюю парламентскую сессию консервативные и либеральные депутаты высказали по этому поводу недовольство и потребовали назначить специальную комиссию для разбирательства в правомерности действий правительства. Макдональд расценил это как знак недоверия кабинету. В итоге парламент был распущен, и на 29 октября 1924 г. назначены досрочные выборы.
      Консерваторы во главе с Болдуином отдавали должное лейбористским внешнеполитическим успехам на Лондонской конференции летом 1924 г., одобрившей план Дауэса в интересах «не слишком слабой Германии». Однако резкой критике была подвергнута политика в отношении Советской России и заключение с ней общего и торгового договоров. Апелляция лейбористов к тому, что при подписании договоров с СССР ими двигали исключительно прагматические соображения, не казалась Болдуину убедительной. Выступая в ходе предвыборной кампании на массовом мероприятии в Ньюкасле 2 октября 1924 г., он говорил о том, что российский торговый рынок для Великобритании невелик и едва ли может быть сопоставим по значению с доминионами, Южной Африкой и восточными странами38.
      Избирательная кампания 1924 г. сопровождалась скандалом с «письмом Зиновьева»39, что еще больше подогрело антикоммунистическую истерию. Принято считать, что от него пострадали в 1924 г. не столько лейбористы, в целом сохранившие и даже несколько увеличившие свой электорат по сравнению с 1923 г., сколько либералы. Напуганный избиратель среднего класса на всякий случай проголосовал за консерваторов, чтобы не повторить сценарий «подвешенного парламента». В результате всех этих событий Болдуин получил возможность осенью 1924 г. уже второй раз в своей жизни занять кресло премьер-министра.
      Новые правительственные назначения символизировали собой восстановленное Болдуином единство консервативной партии. Чемберлену было отдано на откуп престижное министерство иностранных дел, Биркенхед стал министром по делам Индии. Более того, Болдуин предложил пост министра финансов У. Черчиллю, недавно вернувшемуся из либерального лагеря и не ждавшему подобной щедрости. Годы второго премьерства Болдуина оказались единственным периодом за всю межвоенную историю, когда однопартийное правительство управляло Великобританией полный конституционный срок. Болдуин любил стабильность. Биографы справедливо обращают внимание на то, что он не был склонен перетасовывать состав своего кабинета. Как с иронией пишет Дженкинс, только смерть или болезнь члена правительства могла повлечь за собой кадровые изменения в кабинете Болдуина40.
      Премьер-министр по-прежнему придерживался принципа не вмешиваться в дела министерств без особой нужды. Известная Локарнская конференция 1925 г. и заключенный на ней Рейнский гарантийный пакт, символизировавший нерушимость послевоенных западных границ Германии, по праву ассоциируются с именем Чемберлена, получившего за свою работу Нобелевскую премию мира. Болдуин вообще, в отличие от многих премьеров, того же Макдональда, мало интересовался внешней политикой и посвящал немного времени общению с иностранцами. По свидетельству Янга, иногда во время заседаний кабинета Болдуин демонстративно закрывал глаза во время обсуждения внешнеполитических вопросов. «Разбудите меня, когда с этим будет кончено», — обращался он к коллегам41. Болдуин никогда не стремился демонстрировать на публику достоинства, которых у него не было. Международная дипломатия относилась к их числу.
      В годы премьерства Болдуина во второй половине 1920-х гг. партия тори попыталась на практике реализовать некоторые реформы, нацеленные на смягчение социального неравенства и отвечавшие по духу «новому консерватизму». Например, в 1925 г. был принят новый законодательный акт, по которому все рабочие старше 65 лет оказались охвачены национальной страховой схемой, в равной степени, как вдовы и сироты. В 1927 г. был одобрен новый закон о страховании по безработице, расширивший количество людей, имеющих право получать пособие. В 1929 г. был принят Закон о местном управлении. Он регулировал вопрос оказания помощи неимущим. Еще с первой половины XIX в. пауперы в Англии получали помощь в так называемых работных домах, условия нахождения в которых были ужасными. Работные дома контролировали специальные попечительские советы. Закон 1929 г. был призван пересмотреть эту систему и сгладить ее неприятные проявления. Теперь проблемой пауперов должны были заниматься не попечительские советы (их упразднили), а советы графств, органы местного самоуправления. Этот закон, по сути, положил начало постепенной ликвидации работных домов42.
      Однако заметным ударом по имиджу сдержанной и непредвзятой администрации, который Болдуин настойчиво стремился создать в годы своего премьерства, явились события всеобщей стачки 1926 года. Восстановление золотого стандарта фунта стерлингов на уровне его довоенного паритета с долларом в апреле 1925 г. отвечало интересам британских инвесторов и финансистов. Но дорогой фунт ударил по экспортным отраслям британской промышленности, в особенности по угольной индустрии. Шахты давно нуждались в модернизации. Поскольку уголь был жизненно необходим для военной промышленности, британское правительство установило к концу первой мировой войны госконтроль над отраслью, что автоматически означало государственные дотации. В мирное время подобная практика представлялась неприемлемой. В середине 1925 г. владельцы шахт объявили о намерении отказаться от фиксированного минимума заработной платы и перейти к порайонной системе заключения коллективного договора с рабочими. Тем не менее, шахтеры не готовы были идти на уступки.
      На этом фоне профсоюз горняков поддержали влиятельные тред-юнионы железнодорожников, транспортников и машиностроителей. В результате летом 1925 г. над Великобританией нависла угроза их совместной стачки протеста, способной парализовать значительную часть промышленной системы. В этой напряженной ситуации правительство Болдуина проявило мягкость и само пошло на уступки, объявив 31 июля 1925 г. о государственных субсидиях угольной отрасли на ближайшие 9 месяцев, вплоть до мая 1926 года.
      Было ли это ошибкой Болдуина, или подобный шаг отступления в ретроспективе полностью себя оправдал? Мнения на этот счет различны. Например, Ллойд Джордж считал поступок Болдуина 1925 г. неверным, поскольку консервативное правительство пошло на уступки, не поставив непременным условием снятие угрозы всеобщей стачки в дальнейшем43. Скептические комментарии раздавались и из лагеря самих консерваторов. Тем не менее, Болдуин был твердо убежден в своей правоте. Впоследствии в беседе с Янгом в ответ на вопрос о субсидиях, Болдуин ответил, что правительство было в тот момент просто не готово выдержать удар всеобщей стачки. В частном письме он откровенно признавался, что правительство в 1925 г. «откупилось от стачки»44.
      В действительности оценивать решение Болдуина 1925 г. необходимо по конечному результату, а он состоял в том, что победа через год осталась за правительством. С одной стороны, «красная пятница» (31 июля, день предоставления субсидий) на время способствовала подъему боевых настроений в профсоюзном движении и вере в успех тактики «прямого действия». С другой, консерваторы выиграли время, чтобы приготовиться к решающей схватке. За девять месяцев были подготовлены отряды штрейкбрехеров, накоплены запасы угля.
      Комиссия Г. Сэмюэля, назначенная правительством для изучения состояния дел в угольной отрасли, не смогла предложить кардинального и быстрого способа решения проблемы самоокупаемости шахт. Было признано, что угольная отрасль нуждается в реорганизации. Однако это был вопрос неопределенного будущего. В качестве же неотложного средства решения проблемы комиссия высказалась за сокращение заработной платы шахтерам45.
      Май 1926 г. неумолимо приближался. 23 апреля Болдуин пригласил к себе представителей горняков и шахтовладельцев с тем, чтобы попытаться предотвратить надвигавшийся конфликт, тем не менее, попытки оказались тщетны. Последующие дни также не принесли удовлетворительного результата. Шахтеры требовали продолжения субсидий вплоть до реорганизации отрасли. Крайнее обострение ситуации наступило 2 мая, когда наборщики «Дейли Мэйл» отказались печатать не устраивавшую их передовицу. 3 мая 1926 г. состоялись известные дебаты в палате общин, в ходе которых Болдуин заявил, что тред-юнионы намерены посягнуть на стабильность и основы демократии в стране46.
      Стачка началась на следующий день, 4 мая. Можно строить разные предположения о том, чем могли бы обернуться события, если бы во главе правительства в те дни находился более «темпераментный» по характеру премьер-министр. Лидер консерваторов демонстративно сохранял хладнокровие. По мнению ряда современников, Болдуин образца 1926 г. поднялся на столь высокий моральный пьедестал, взойти на который дважды было уже невозможно. «Он мог сделать все, что угодно, — писал Янг. — Он не стал делать ничего». Много позже в беседе со своим биографом Болдуин признавался, что, с его точки зрения, самый умный поступок, который он совершил в те дни, состоял в том, что ему удалось «загнать в угол» Черчилля, поручив ему редактировать «Бритиш Гэзетт»47. В период стачки прекратило выход большинство общенациональных ежедневных газет. Однако правительство и Британский Конгресс тред-юнионов наладили выпуск двух новых чрезвычайных изданий — «Бритиш Гэзетт» и «Бритиш Уоркер» соответственно. Таким образом, один из самых заметных антагонистов британских профсоюзов и лейбористской партии Черчилль был полностью занят в майские дни правительственной газетой, что не позволило ему направить свою кипучую энергию на прямое противостояние с «врагом».
      По мнению Дженкинса, главная роль Болдуина в тот отрезок времени состояла в том, что он пытался как мог поддерживать страну и коллег в состоянии спокойствия. Болдуин не закрыл типографию «Дейли Геральд», несмотря на совет Министерства внутренних дел48. В дни всеобщей стачки Болдуин выступал по радио. Некоторые британские авторы отмечают, что своими успокоительными речами, аргументами в пользу сохранения силы духа и терпения, Болдуин внес немалую лепту в то, что конфликт закончился относительно быстро и, по сути, бесславно для шахтеров.
      «Я за мир. Я страстно желаю, добиваюсь и молюсь о мире, — говорил Болдуин в радиообращении 8 мая. — Но я не позволю посягнуть на неприкосновенность и надежность британской конституции»49. Премьер был тверд, но эта твердость не переходила во враждебность. Учитывая, что забастовщики, с точки зрения премьер-министра, все же поставили себя вне закона, он категорически не готов был вступать с ними в какие-либо переговоры до полной «сдачи оружия».
      Всеобщая стачка, завершившаяся 12 мая, изначально была обречена на поражение, несмотря на то, что шахтеры в одиночку продолжали бастовать до осени 1926 года. В майские дни профсоюзы подошли к той опасной грани, которую они переступать не собирались, и стоять на которой было крайне неустойчиво. К тому же, несмотря на недолгое воодушевление в рядах тред-юнионов, общественное мнение в целом не было на стороне бастующих. Сам Болдуин, как справедливо писал Дженкинс, был тверд и спокоен во время стачки, а когда она завершилась, не пытался унизить побежденных50. Не наша задача — торжествовать победу над теми, кто потерпел поражение в ошибочной борьбе, заявил Болдуин по радио 12 мая 1926 года51. Для него самого события 1926 г. не прошли бесследно. Во-первых, по свидетельству биографов, несмотря на показное спокойствие, это ударило по его здоровью, во-вторых, по «новому консерватизму». Образу консерваторов как непредвзятого правительства, несмотря на все старания премьер-министра, был нанесен ущерб.
      Летом 1926 г. был принят закон об отмене 7-часового рабочего дня в угольной промышленности, введенного в 1919 году. Через год консерваторы одобрили репрессивный закон о промышленных конфликтах и тред-юнионах. Во-первых, он запрещал стачки солидарности. Таким образом, всеобщая стачка, подобная событиям 1926 г., законодательно становилась невозможной. Во-вторых, накладывал запрет на массовое пикетирование. В-третьих, был нанесен удар по финансовым позициям лейбористской партии, поскольку затруднял процесс создания тред-юнионами денежных фондов, предназначенных для политических целей.
      Консервативная партия проиграла парламентские выборы в мае 1929 года. Однако избирательная кампания в полной мере отразила особенности мировоззрения Болдуина тех лет. Прежде всего, для него была характерна сдержанная снисходительность по отношению к лейбористам. Эволюция лейбористской партии вправо после спада «боевых настроений» периода всеобщей стачки не ускользнула от внимательного премьер-министра, «...мы все трем глаза и спрашиваем себя: “Неужели это те же самые люди, которые проповедовали пламенную пропаганду на предыдущих выборах?”» — с иронией говорил Болдуин в ходе кампании 1929 года52.
      Во-вторых, Болдуин выступил с ожесточенной критикой в адрес либеральной партии. В конце 1920-х гг. была предпринята попытка возродить либералов под единоличным руководством Ллойд Джорджа. На выборах 1929 г. партия выдвинула достаточно смелую и радикальную экономическую программу по борьбе с безработицей. Она была подготовлена при участии известного экономиста Дж. М. Кейнса и предусматривала значительные расходы на организацию беспрецедентных по масштабу для Англии общественных работ. На этом фоне Болдуин по-прежнему был верен одному из важнейших компонентов своего «нового консерватизма» — стремлению выбросить либералов во главе с Ллойд Джорджем за борт политической жизни и вернуться к привычной для Англии двухпартийной системе. Не случайно известный британский историк К. Морган отмечал, что в конце 1920-х гг. складывалось ощущение, что лидер лейбористской партии Макдональд и Болдуин вели полемику не столько друг с другом, сколько «совместно против великого лидера времен войны»53.
      Тем не менее, Болдуин не смог предложить на выборах 1929 г. убедительной программы решения проблемы вялого развития английской экономики и миллионной армии безработных. «Эксперимент» с протекционизмом образца 1923 г. еще не был стерт из памяти. В результате Болдуин вывел свою партию на выборы под мало воодушевляющим лозунгом «Безопасность прежде всего». Это «предостережение всем, кто собирается переходить дорогу в опасном месте..., — объяснял он. — Страна сейчас находится в подобной ситуации... в такой момент... будет разумным предостеречь страну: “Подумай, куда ты идешь — самое главное безопасность”»54. «Безопасность» образца 1929 г., с точки зрения Болдуина, это была стабильная консервативная администрация на следующие пять лет.
      Однако британский электорат рассудил иначе. Эволюция лейбористской партии вправо и активная работа в предыдущие годы в избирательных округах принесла свои плоды. По итогам выборов 1929 г. было сформировано второе лейбористское правительство Макдональда, впервые в истории располагавшее относительным, но пока еще не абсолютным парламентским большинством. Свою роль в поражении консерваторов, бесспорно, сыграла и активизация либералов, перетянувших к себе в беспрецедентном количестве трехпартийных избирательных округов часть умеренного электората, который при иных обстоятельствах мог бы проголосовать за тори и закрыть лейбористам дорогу к власти.
      По аналогии с 1924 г. Болдуин вновь старался выдерживать по отношению ко второму лейбористскому кабинету тактику «мягкого критика». В результате, как справедливо отмечает Дженкинс, правительство Макдональда, несмотря на свои промахи, чудесным образом не подвергалось сильным и непрерывным нападкам со стороны своего главного оппонента55. Причины были в следующем. Во-первых, в отличие от некоторых своих коллег по партии, Болдуин никогда не испытывал к лейбористам неприязни. Во-вторых, по мнению Дженкинса, он серьезно опасался, что непрекращающиеся нападки на слабое правительство Макдональда могли подорвать его авторитет в глазах иностранных государств и ударить по престижу Великобритании в целом. В-третьих, представляется, что Болдуин никогда не был слепо одержим властью (последующие события 1930-х гг. станут тому подтверждением). Поэтому желание поскорее сбросить лейбористское правительство во главе с Макдональдом любой ценой не было ему свойственно ни в 1924, ни в 1929 году.
      Возникает еще один вопрос, стоял ли в консервативной партии после болезненного поражения на выборах 1929 г. вопрос о смене лидера вообще? Болдуин был человеком неконфликтным, однако недоброжелатели у него имелись. Среди самых известных и влиятельных был медиамагнат лорд Ротермер, не гнушавшийся в контролируемых им изданиях резкими нападками на Болдуина. Из политиков реальной альтернативой Болдуину в те годы мог стать Чемберлен, однако последний, несмотря на соблазн, так и не решился на «дворцовый переворот».
      Среди проблем, будораживших находившуюся в оппозиции консервативную партию и ставших для Болдуина серьезным испытанием на рубеже 1920-х — 1930-х гг., следует выделить вопрос о предоставлении Индии статуса доминиона. Вице-король Индии лорд Ирвин, друг Болдуина, объявил осенью 1929 г. от имени правительства о том, что оно поддерживает именно такой сценарий развития событий56. Сам Болдуин в принципе разделял эту идею. В 1930 г. был опубликован доклад комиссии Саймона, назначенной еще в конце 1920-х гг. для изучения ситуации в Индии. Он также предусматривал заметные уступки со стороны британской администрации по отношению к индийскому населению. Тем не менее, с точки зрения многих тори, подобная политика была чревата потерей «жемчужины» британской короны. Наиболее рьяным антагонистом Болдуина в этом вопросе выступал бывший министр финансов Черчилль.
      В марте 1931 г. был заключен Делийский пакт между лордом Ирвином и одним из руководителей движения за независимость Индии М. Ганди, предусматривавший как приостановление кампании «гражданского неповиновения» в Индии, так и уступки с британской стороны (прекращение репрессий, амнистию политических заключенных и ряд др. мер)57. Позицию Болдуина в защиту пакта передают слова, сказанные им в том же месяце в палате общин: «Не меняющийся Восток уже изменился... Он меняется с пугающей быстротой, многие люди в этой стране слепы и не видят этого... конечный результат будет зависеть не от силы, а должен строиться на доброй воле, симпатии и понимании»58. В конечном итоге в 1935 г. Индии была дарована Конституция, по которой центральная власть сохранялась в руках вице-короля. Однако были расширены права индийцев в сфере местного управления.
      Раскол второго лейбористского кабинета Макдональда в августе 1931 г. позволил Болдуину и его партии вновь приобщиться к власти. Мировой экономический кризис 1929—1933 гг. стал серьезным испытанием для всех крупнейших западных стран. К концу 1930 г. уровень безработицы в Великобритании достиг двух с половиной млн человек59. В июле 1931 г. был обнародован доклад комиссии Дж. Мэя, назначенной еще весной для изучения экономической ситуации. Суть его состояла в том, что Англия находилась на грани финансового краха. С целью покрытия бюджетного дефицита комиссия рекомендовала правительству резкое снижение социальных расходов.
      В итоге 23 августа 1931 г. на голосование лейбористского кабинета был поставлен принципиальный вопрос о сокращении на 10% пособий безработным, верному лейбористскому электорату. В своем решении, за или против, кабинет раскололся фактически надвое. В этих условиях отставка лейбористов стала фактически неизбежной. На следующий день, 24 августа, был запланирован визит Макдональда к королю Георгу V с соответствующим прошением. Однако ход событий оказался направлен в иное русло. 24 августа Макдональд поддался уговорам короля и изъявил желание остаться на посту премьера нового, так называемого «национального правительства», с участием, главным образом, консерваторов, а также нескольких лейбористов и либералов.
      В августовские дни, предшествовавшие падению кабинета Макдональда, Болдуин в основном находился на отдыхе и, в отличие от Чемберлена, не был активным участником межпартийных консультаций о выходе из экономического тупика. 13 августа 1931 г. Болдуин прибыл в Лондон, встречался с представителями своей партии, группой банкиров, а также с Макдональдом и лейбористским министром финансов Ф. Сноуденом. По свидетельству Чемберлена, во время разговора с лейбористами Болдуин вел себя как человек, желавший быстрее улизнуть, пока его «во что-то не втянули»60. В тот же вечер лидер консерваторов покинул Англию и вернулся на континент.
      Он вновь прибыл в Лондон лишь 22 августа, как раз накануне раскола лейбористского кабинета. Эта информация позволяет предположить, что Болдуин по меньшей мере не был «архитектором» «национального правительства». Современник событий лорд Дэвидсон отмечал, что в 22 августа Болдуин по-прежнему без энтузиазма относился к идее возможного антикризисного коалиционного правительства. Он разрушил одну коалицию в 1922 г. и не желал создавать новую, вспоминал Дэвидсон61.
      Ситуация оставалась неопределенной. 23 августа вечером Макдональд виделся с представителями консервативной и либеральной партий на Даунинг-стрит, в том числе и с Болдуином. По свидетельству Дэвидсона, Макдональд намеревался уйти в отставку. Чемберлен, напротив, отстаивал идею создания совместного правительства. Болдуин покинул совещание, будучи уверенным, что правительство придется формировать ему. Об этом же сам Болдуин сообщал в письме жене на следующий день62.
      Тем не менее, 24 августа Макдональд не решился покинуть «тонущий корабль». В итоге после аудиенции у Георга V представители консервативной и либеральной партий обсудили с оставшимся на своем посту премьер-министром дележ министерских портфелей. Болдуин, лидер тори, теперь явно доминировавших в «национальном правительстве», занял лишь пост лорда-председателя Совета.
      Как он отнесся к такому повороту судьбы? Герой этого очерка не оставил воспоминаний, поэтому о его истинных ощущениях можно лишь догадываться. С одной стороны, Макдональд, популярный среди рабочих, был для консерваторов в тот момент удобной «витриной», учитывая, что новому правительству предстояло осуществлять жесткие меры экономии, на которые не решились лейбористы. С другой стороны, Болдуин формально оказался «второй скрипкой». Представляется, что для него это не стало трагедией. В противном случае он бы попытался избавиться от Макдональда как можно быстрее и не ждать до 1935 г., когда тот вынужденно ушел в отставку по состоянию здоровья.
      Возникает другой вопрос, как Болдуин, своими руками разрушивший коалицию с Ллойд Джорджем в 1922 г., спустя менее 10 лет решился фактически на новую? В отличие от послевоенной ситуации с Ллойд Джорджем, «национальные правительства» 1930-х гг. во главе с Макдональдом не представляли угрозы для единства консервативной партии. Болдуин это прекрасно понимал.
      После досрочных выборов, состоявшихся 27 октября 1931 г. и принесших победу «национальному правительству» в котором, по сути, преобладала консервативная партия, Великобритания постепенно перешла к давно пропагандируемому Болдуином протекционизму. Вначале ввозные пошлины были введены в отношении отдельных товаров. В феврале 1932 г. протекционистские меры были распространены практически на весь ассортимент ввозимой продукции. Наконец по итогам работы Оттавской конференции летом 1932 г., на которой британскую делегацию возглавлял Болдуин, от внешней конкуренции был в значительной мере огражден весь рынок Британской империи. Решения Оттавской конференции вынудили часть членов «национального правительства», убежденных сторонников свободы торговли, уйти в отставку. После этого доминирование консерваторов во главе с Болдуином в коалиции еще более усилилось.
      В последние годы своего премьерства Макдональд был лишь бледной тенью себя самого. У него заметно ухудшилось зрение, память, оказалось утрачено ораторское мастерство. Болдуин, будучи практически его ровесником, подобных проблем не испытывал. В июне 1935 г., незадолго до следующих парламентских выборов, Макдональд наконец подал в отставку. Спустя шесть лет Болдуин вновь занят кресло премьер-министра.
      В конце своей политической карьеры Болдуин оказался лицом к лицу с фашизмом и угрозой войны. Приход Гитлера к власти в Германии, укрепление режима Муссолини в Италии представляли очевидную опасность для западных демократий. Нужно признать, что Болдуин в 1930-е гг. не проявил дальновидности, которой можно было бы ожидать от политика с его опытом. Пожалуй, в течение жизни он слишком много мечтал и говорил о спокойствии и мире для своей страны. Именно Болдуин еще в 1925 г. произнес в парламенте символические слова: «Господь, дай мир нашему времени»63.
      Болдуин никогда не был одержим Лигой Наций. Тем не менее, он принадлежал к поколению людей, переживших ужасы первой мировой войны. Он боялся войны и не желал начинать новую или делать что-либо, что могло бы ее подтолкнуть. Например, еще будучи лордом-председателем Совета, в ноябре 1934 г. он убеждал палату общин в том, что реальная авиамощь Германии не достигает и половины мощи Англии в Европе, и беспокоиться, по сути, не о чем64.
      Ярым антагонистом подобной линии поведения в те годы был Черчилль, своими выступлениями в парламенте и в прессе пытавшийся взорвать общественное мнение и заставить осознать необходимость скорейшего перевооружения. В частной переписке Болдуин замечал, что Уинстон быстро переключился с Индии на ВВС65. В мае 1935 г. он сам признался в парламенте, что был неправ в своей прошлогодней ноябрьской оценке перспектив наращивания германской военной мощи66. В целом в середине 1930-х гг. британская политическая элита начала осознавать, что вопрос безопасности страны в ближайшие годы будет напрямую зависеть от ее обороноспособности. С 1934 г. началось постепенное увеличение военной авиации. С 1936 г. — модернизация сухопутных сил.
      Как отмечает Дженкинс, Болдуин в тот период пытался разыграть сразу две карты — «карту мира» и «карту умеренного перевооружения»67. Это делалось для того, чтобы не расколоть консервативную партию, в рядах которой имелись сторонники как первой, так и второй позиции, и угодить обеспокоенному нацистской угрозой, но одновременно боявшемуся войны британскому избирателю. Тем не менее, именно Болдуина и Макдональда имел в виду Черчилль, вспоминая после войны о политических руководителях середины 1930-х гг., «оказавшихся не на высоте своего долга» в решении вопроса о скорейшем перевооружении Великобритании68.
      В ноябре 1935 г. состоялись всеобщие выборы, на которых консервативные кандидаты одержали убедительную победу, однако вывеска «национального правительства» во главе с Болдуином была по-прежнему сохранена. Казалось бы, премьер-министр мог наслаждаться успехом своей партии. Это были его десятые парламентские выборы и пятые в роли лидера тори. Но через месяц после избирательной кампании репутация премьер-министра упала, пожалуй, до самой низшей точки за всю его карьеру. В октябре 1935 г. Муссолини напал на Эфиопию. Лига Наций осудила Италию и объявила ее страной агрессором. Однако тайно английская и французская дипломатии решили выступить в роли посредников в урегулировании конфликта путем отторжения от Эфиопии части ее территории в пользу фашистского государства. 8 декабря 1935 г. был заключен так называемый пакт Лаваля-Хора. Последний был министром иностранных дел в правительстве Болдуина. Информация о тайном посредничестве в таком сомнительном деле, как раздел Эфиопии, просочилась во французскую прессу на следующий день. Разразился скандал. По сути, с иронией писал Дженкинс, премьер-министр в конце 1935 г. расплатился сполна за пренебрежение вопросами внешней политики и за то, что фактически полностью отдавал в течение многих лет эту сферу на откуп сотрудникам Форин-офис69.
      С. Хор отбыл в Париж 6 декабря 1935 г., получив от премьер-министра лишь крайне общие наставления и не имея четкого поручения вести переговоры о заключении такого пакта. Сам Хор впоследствии отмечал в своих воспоминаниях, что ему следовало настоять на созыве специального заседания кабинета перед отъездом в Париж с тем, чтобы четко определить, «насколько далеко» он мог зайти в переговорах с Лавалем по поводу Абиссинского кризиса70. Более того, поведение Хора после заключения пакта было довольно фривольным. Когда Э. Иден по просьбе Болдуина позвонил Хору в Париж 8 декабря вечером, тот отдыхал и был недоступен71. Однако в последующие дни Болдуин не счел нужным осудить Хора. 10 декабря в палате общин премьер-министр публично выступил в защиту пакта72. По признанию многих, это была одна из его худших речей.
      Лишь 16 декабря 1935 г. Хор вернулся в Лондон из Швейцарии, где умудрился сломать нос. На 19 декабря было запланировано его выступление в парламенте с объяснениями. Учитывая разгоревшуюся шумиху, члены правительства стали требовать от премьер-министра немедленной отставки Хора. Глава Форин-офис был ставленником Болдуина и, по всей вероятности, расстаться с Хором последнему было нелегко. Министр иностранных дел вспоминал, что Болдуин лично не говорил с ним о возможной отставке73. Тем не менее, немедленный уход Хора из правительства стал логическим завершением разгоревшегося международного скандала.
      Болдуин в самом деле, как и многие его современники, не осознавал в середине 1930-х гг. в полной мере угрозу, исходившую от фашизма. В период его премьерства (в июне 1935 г.) было заключено англо-германское морское соглашение, фактически легализовавшее выход нацистской Германии за рамки военных постановлений Версальского договора. Несмотря на Локарнские договоренности, Великобритания не воспрепятствовала вводу немецких войск в Рейнскую демилитаризованную зону в марте 1936 года. Однако, вопреки неоднократным предложениям, Болдуин категорически не хотел встречаться с Гитлером в 1930-е гг., что говорит в его пользу. Биограф Болдуина Х. М. Хайд приводит слова своего героя, сказанные им в последние годы премьерства: «Если в Европе будет война, я бы предпочел, чтобы это было сражение большевиков с нацистами»74. В этом пожелании Болдуин не был оригинален.
      20 января 1936 г. скончался король Георг V, правивший с 1910 года. Последовавший за этим «дворцовый кризис» стал последним значимым событием, в котором Болдуин сумел проявить свои лучшие качества — уравновешенность, умение тактично убеждать, избегать открытой конфронтации. Сложность состояла в том, что наследник престола принц Эдуард намерен был связать себя узами брака с американкой У. Симпсон, в то время еще не разведенной со своим вторым мужем. К тому же новый монарх не проявлял интереса к государственным делам и мог создать в ближайшее время немало проблем кабинету министров, привыкшему за многие годы к спокойному и рассудительному королю в лице его отца.
      Несмотря на то, что британская пресса традиционно с уважением относилась к институту монархии и не публиковала порочащую ее информацию, благодаря американским и континентальным изданиям британцам постепенно открылся неприглядный облик нового суверена. Страсти накалились осенью 1936 г., после публикации совместных фотографий Эдуарда и Симпсон во время летнего отдыха. Второй развод возлюбленной короля также был не за горами, и Эдуард надеялся, что его смогут короновать вместе с супругой. По мнению Дженкинса, для Болдуина «дворцовый кризис» явился хорошим предлогом, чтобы позволить себе на время отвлечься от неприятных проблем перевооружения, фашистского мятежа в Испании, отношений с нацистской Германией и полностью отдаться делу спасения авторитета монархии75.
      После возвращения из летнего отпуска Болдуин собрал у себя представителей аристократии и нового личного секретаря короля. На совещании единодушно было решено, что королю не должно быть позволено вести себя как прежде. 20 октября 1936 г. Болдуин встретился с Эдуардом и имел непростой разговор, в котором тактично настаивал на том, что авторитет монархии должен быть восстановлен образцовым поведением короля. На основании отчета самого Болдуина об этих событиях в палате общин, складывается ощущение, что в то время он еще надеялся, что конфликт удастся уладить, и Эдуарда сможет взойти на трон без Симпсон76.
      Вторая встреча короля с Болдуином состоялась примерно через месяц, 16 ноября 1936 года. На ней монарх поднял волновавший его вопрос о женитьбе. На что Болдуин деликатно, но твердо ответил, что для страны это неприемлемо. Тогда же король впервые объявил премьер-министру, что готов отказаться от престола ради брака. 25 ноября прошла третья встреча короля и премьер-министра. На ней обсуждалась возможность морганатического брака77. Однако и Болдуин, и кабинет министров были категорически против. Следует отметить, что в тот период весьма активную позицию занимали сторонники короля в рядах консерваторов во главе с Черчиллем, что, без сомнения, осложняло осуществляемую Болдуином комбинацию.
      Наконец 10 декабря 1936 г. в палате общин премьер-министр зачитал отречение короля, а также посвятил всех собравшихся в предысторию событий и детали его непростых аудиенций у Эдуарда в предшествующие недели. Его выступление завершалось словами: «Я убежден, там, где я потерпел неудачу, никому не удалось бы достичь успеха»78. 10 декабря стал днем личного триумфа Болдуина, по признанию биографов, последнего в его политической карьере. Он искусно разрешил «дворцовый кризис», не перешагнув грань уважения к монарху, но постепенно вынудив его самого принять решение об отречении, и избавил Англию от «неудобного короля». На престол взошел младший брат Эдуарда Альберт, благополучно царствовавший под именем Георга VI вплоть до 1952 года.
      Будь на месте Болдуина все еще Макдональд, с иронией пишет Дженкинс, он бы «запутался в собственном красноречии» и не решил бы проблему. Если бы премьером был уже Чемберлен, он бы настроил против себя общественное мнение, обращаясь с королем, как с нерадивым клерком. Если бы лейбористская партия вдруг победила бы на выборах 1935 г., ее лидер К. Эттли, скорее всего, попытался бы выдержать линию Болдуина, но в те годы ему не хватило бы уверенности. Наконец, если бы Черчилль невероятным образом в 1936 г. находился у власти, он бы просто все испортил79. Болдуин оказался нужным человеком в нужное время.
      В мае 1937 г., спустя две недели после коронации Георга VI, премьер-министр подал в отставку. Обстоятельства не вынуждали Болдуина сделать это немедленно. В частной переписке он отмечал несколькими годами ранее, что премьер-министру не должно быть больше 70 лет80. Болдуину было уже 69. Он ушел спокойно, заранее подготовившись к этому событию. Его преемником стал один из самых непопулярных британских премьеров XX в. Чемберлен, в те годы еще пользовавшийся уважением соотечественников. Болдуин был удостоен графского титула и отправился заседать в палату лордов.
      Болдуин приветствовал Мюнхенскую политику умиротворения и 30 сентября 1938 г. отправил Чемберлену поздравительное письмо. Впервые выступая в палате лордов 4 октября 1938 г., он отметил, что на прошлой неделе «все народы Европы заглянули в вулкан», и похвалил премьер-министра за активность и упорство81. Впрочем, биограф Болдуина Дженкинс считает, что герою этого очерка все же не была свойственна та самоуверенность, с которой Чемберлен проводил политику умиротворения. Нет никаких оснований полагать, пишет он, что Болдуин на месте Чемберлена в 1938 г. стал бы сражаться за Чехословакию. Однако Болдуин никогда в жизни не сел бы в маленький самолет и не полетел бы в сентябре 1938 г. на переговоры с Гитлером82.
      Непосредственно накануне второй мировой войны Болдуин второй раз в жизни посетил Канаду и США83. Он приветствовал формирование коалиционного правительства Черчилля в мае 1940 года. Тем не менее, именно Болдуин после смерти Чемберлена в ноябре того же года стал считаться в глазах общественного мнения чуть ли ни главным оставшимся в живых виновником того, что Англия затянула с подготовкой к войне. На этом фоне к концу жизни он в значительной мере растерял то уважение британцев, которым пользовался на момент своей отставки. Люси Болдуин скончалась в 1945 году. Стэнли Болдуин умер во сне 14 декабря 1947 г. в своем доме.
      Современники обращали внимание на то, что Болдуину не был свойственен магнетизм Гладстона, язвительное остроумие Солсбери, утонченность Бальфура. Он стремился быть обыкновенным человеком. Однако, как справедливо отмечал его биограф Стид, ни один «простой человек» не задерживался на Даунинг-стрит, 10 надолго. Профсоюзный функционер Дж. Томас подчеркивал, что Болдуин был личностью проницательной, умевшей управлять своей партией84.
      Тем не менее, про Болдуина говорили, что он так до конца и не осознал всю низость человеческой натуры. Янг вспоминал, что, разговаривая с Болдуином на склоне его лет о прошлых событиях, не мог отделаться от ощущения, что тот не хочет задним числом ни думать, ни говорить ни о ком плохо85. Болдуин ни в коей мере не был наивен, скорее достаточно мудр, чтобы никого не осуждать. Без сомнения, он был лидером мирной Англии, но неприемлемым на посту руководителя воюющей страны. Он не мог долго находиться в состоянии напряжения и не получал от этого никакого удовольствия.
      Более того, среди британских премьер-министров первой половины XX в. были те, кто, по всей видимости, сумел бы адаптироваться и к XXI веку. Болдуин к их числу не принадлежал. Он был человеком с позиции сегодняшнего дня несколько старомодным, деликатным, в какой-то мере сентиментальным. В своих публичных речах он был готов с упоением говорить о пейзажах «туманного Альбиона», английской природе. Из его уст это звучало естественно и непринужденно. Однако сегодня едва ли кто-либо из современных политиков высшего ранга стал бы тратить на это время.
      Следует отметить, что в течение жизни Болдуин умел проявлять завидную гибкость, свойственную лучшим представителям партии тори. Он был одним из первых в рядах консерваторов, кто прекрасно осознал изменившуюся обстановку в стране после избирательной реформы 1918 г., даровавшей Англии практически всеобщее избирательное право. Попытки посредством «нового консерватизма» адаптировать партию консерваторов к новым условиям борьбы за массовый электорат в целом были достаточно своевременны и успешны, несмотря на события 1926 года. После раскола либералов в 19)6 г. Болдуин свято заботился о единстве и сплочении своей партии. Отсюда и стремление не допустить широкомасштабных внутрипартийных дебатов по вопросу перевооружения в 1930-е гг., и желание по возможности «замять вопрос».
      Тем не менее, сильная и влиятельная консервативная партия, руководимая Болдуином, неизменно обеспечивавшая победу «национальных правительств» на выборах 1931 и 1935 гг., явилась залогом политической стабильности Великобритании в предвоенное десятилетие. На фоне поляризации общества, страстей, кипевших в те годы в таких странах, как Франция, Испания, английская лодка крепко держалась на волнах. Несмотря на затягивание с перевооружением, это стало одним из факторов, позволивших стране и экономике в конечном счете пережить войну. Доля заслуги в этом принадлежала и Болдуину. По свидетельству Янга, сам Болдуин своим главным достижением считал именно то, что сумел сохранить своего рода «единство нации» перед лицом всех вызовов предвоенного десятилетия.
      Примечания
      1. WHYTE A.G. Stanley Baldwin. A Biographical Character Study. L. 1926; STEED W. The Real Stanley Baldwin. L. 1930; BRYANT A. Stanley Baldwin. L. 1937.
      2. YOUNG G.M. Stanley Baldwin. L. 1952; BALDWIN A.W. My Father: The True Story. L. 1955; The Baldwin Age. L. 1960.
      3. MIDDLEMAS K., BARNES J. Baldwin. L. 1969; HYDE H.M. Baldwin: The Unexpected Prime Minister. L. 1973; YOUNG K. Stanley Baldwin. L. 1976; RAMSDEN J. The Age of Balfour and Baldwin, 1902-1940. L.-N.Y. 1978; JENKINS R. Baldwin. L. 1988; BALL S. Baldwin and the Conservative Party: The Crisis of 1929—1931. L.-New Haven. 1988; WILLIAMSON P. Stanley Baldwin: Conservative Leadership and National Values. Cambridge. 1999; PERKINS A. Baldwin. L. 2006.
      4. АЛПАТОВА Г.М. «Новый консерватизм» Стэнли Болдуина. В кн.: Консерватизм: идеи и люди. Пермь. 1998; АБОЛМАСОВ В.В. Стэнли Болдуин и программа «нового консерватизма». — Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2013, № 1 (27), ч. I.
      5. Baldwin Papers: A Conservative Statesman, 1908—1947. Cambridge. 2004.
      6. JONES T. Whitehall Diary. Vol. I. L. 1969, p. 255.
      7. YOUNG G.M. Op. cit., p. 23.
      8. Ibid., p. 24.
      9. STEED W. Op. cit.,p. 17.
      10. YOUNG G.M. Op. cit., p. 27.
      11. JENKINS R. Op. cit., p. 47.
      12. YOUNG G.M. Op. cit., p. 29.
      13. JENKINS R. Op. cit., p. 50. См. также: HYDE H.M. Op. cit., p. 103-104. «К» - аббревиатура слова «козел», которым за глаза многие в правительстве называли Ллойд Джорджа.
      14. YOUNG G.M. Op. cit., p. 41-42.
      15. BALL S. The Conservative Party and the British Politics, 1902—1951. L.-N.Y. 2013, p. 68.
      16. JENKINS R. Op. cit., p. 54-55.
      17. О Керзоне подробнее см.: СЕРГЕЕВ Е.Ю. Джордж Натаниэль Керзон — последний рыцарь Британской империи. М. 2015.
      18. YOUNG G.M. Op. cit., p. 52.
      19. JAMES R. Memoirs of a Conservative. J.C.C. Davidson’s Memoirs and Papers 1910— 1937. L. 1969, p. 152; MIDDLEMAS K., BARNES J. Op. cit., p. 169; Baldwin Papers, p. 84.
      20. BALDWIN S. Our Inheritance. Speeches and Addresses. L. 1928, p. 307.
      21. JENKINS R. Op. cit., p. 64.
      22. Ibid., p. 66.
      23. Times. 26.X.1923.
      24. POWELL D. British Politics, 1920-1935. The Crisis of the Party System. L.-N.Y. 2004, p. 122.
      25. JONES T. Op. cit., vol. I, p. 260.
      26. British General Election Manifestos 1918—1966. Chichester. 1970, p. 18.
      27. Baldwin Papers, p. 141.
      28. Times. 12.11.1924; MIDDLEMAS K., BARNES J. Op. cit., p. 261-262.
      29. YOUNG G.M. Op. cit., p. 75.
      30. JENKINS R. Op. cit., p. 80.
      31. RAMSDEN J. Op. cit., p. 211.
      32. BALDWIN S. On England and Other Addresses. L. 1926, p. 66—68.
      33. См., например: Times. 14.VI, 3.X.1924.
      34. См., например: POWELL D. Op. cit., p. 144.
      35. BALDWIN S. On England and Other Addresses, p. 7.
      36. Ibid., p. 2—5; BALDWIN S. This Torch of Freedom. Speeches and Addresses. L. 1935, p. 12-14.
      37. YOUNG G.M. Op. cit., p. 144; WHYTE A.G. Op. cit., p. 129.
      38. Times. 3.X.1924. См. также: Times. 20.X.1924.
      39. Опубликованное в прессе письмо (вероятная фальшивка) включало в себя указания Коминтерна английской компартии относительно агитации в пользу англо-советского договора, а также возможного захвата власти в Англии.
      40. JENKINS R. Op. cit., р. 86.
      41. YOUNG G.M. Op. cit., p. 63.
      42. MOWATT C. Britain Between the Wars, 1918-1940. L. 1955, p. 339, 341; POWELL D. Op. cit., p. 145.
      43. Parliamentary Debates. House of Commons, vol. 195, col. 83.
      44. BALDWIN S. Our Inheritance. Speeches and Addresses, p. 213—214; YOUNG G.M. Op. cit., p. 99, 103.
      45. Royal Commission of the Coal Industry (1925). Summary of Findings and Recommendations. In: ARNOT P. The General Strike May 1926: Its Origin and History. L. 1926, p. 96-101.
      46. Parliamentary Debates. House of Commons, vol. 195, col. 70—71.
      47. YOUNG G.M. Op. cit., p. 116, 122.
      48. JENKINS R. Op. cit., p. 102.
      49. Times. 10.V.1926.
      50. JENKINS R. Op. cit., p. 18.
      51. Times. 13.V.1926.
      52. Ibid. 11.V.1929.
      53. MORGAN K.O. The Age of Lloyd George. L. 1971, p. 101.
      54. Times. 21.V.1929.
      55. JENKINS R. Op. cit., p. 110.
      56. Daily Herald. l.XI. 1929.
      57. VOHRA R. The Making of India. A Historical Survey. N.Y. 2001, p. 151.
      58. Parliamentary Debates. House of Commons, vol. 249, col. 1426.
      59. COLE G.D.H. A History of the Labour Party from 1914. N.Y. 1969, p. 234.
      60. MACLEOD I. Neville Chamberlain. L. 1962, p. 149.
      61. JAMES R. Op. cit., p. 368.
      62. Ibid., p. 370; Baldwin Papers, p. 268.
      63. BALDWIN S. On England and other Addresses, p. 52.
      64. Parliamentary Debates. House of Commons, vol. 295, col. 882.
      65. Baldwin Papers, p. 333.
      66. Parliamentary Debates. House of Commons, vol. 302, col. 367.
      67. JENKINS R. Op. cit., p. 137.
      68. ЧЕРЧИЛЛЬ У. Вторая мировая война. Т. 1. М. 1997, с. 58.
      69. JENKINS R. Op. cit., р. 140.
      70. TEMPLEWOOD V. (HOARE S.J.G.) Nine Troubled Years. L. 1954, p. 178.
      71. HYDE H.M. Op. cit., p. 404-405.
      72. Parliamentary Debates. House of Commons, vol. 307, col. 856.
      73. TEMPLEWOOD V. Op. cit., p. 185.
      74. HYDE H.M. Op. cit., p. 444.
      75. JENKINS R. Op. cit., p. 14, 147.
      76. Parliamentary Debates. House of Commons, vol. 318, col. 2179.
      77. Ibid., col. 2180-2182.
      78. Ibid., col. 2185. Об обстоятельствах отречения короля см. также: ОСТАПЕНКО Г.С. Британская монархия от королевы Виктории до наследников Елизаветы II: концепция управления и личность суверена. М. 2014, с. 218—234.
      79. JENKINS R. Op. cit., р. 158.
      80. Baldwin Papers, p. 365.
      81. Ibid., p. 457; Parliamentary Debates. House of Lords, vol. 110, col. 1390—1394.
      82. JENKINS R. Op. cit., p. 23-24.
      83. Первый раз Болдуин был в США в начале 1920-х годов.
      84. STEED W. Op. cit., р. 11; THOMAS J.H. My Story. L. 1937, p. 230.
      85. YOUNG G.M. Op. cit., p. 140.