Караваева Е. Э. Встреча Генриха VIII и Франциска I на Поле Золотой Парчи: союз, соперничество и репрезентация власти

   (0 отзывов)

Saygo

В статье исследуется репрезентационная стратегия Генриха VIII в ходе его встречи с Франциском I в 1520 г. Автор анализирует широкий спектр символических жестов, средств и приемов политической пропаганды, к которым прибегала английская сторона, призванных сформировать образ Генриха как могущественного ренессансного правителя, благочестивого христианского государя и великолепного рыцаря. Демонстрация взаимного расположения и союзнических отношений двух монархов на Поле Золотой Парчи лишь вуалировала их острое политическое соперничество, находившее выражение, в частности, в «политике архитектуры» и в художественной пропаганде. Работа основывается как на письменных (в том числе архивных) источниках, так и на изобразительных памятниках.

 

Историческая встреча Генриха VIII и Франциска I на Поле Золотой Парчи в июне-июле 1520 г. стала кульминацией дипломатического сближения извечных противников - Англии и Франции, наметившегося в 1514-1519 гг. С самого начала своего правления Генрих VIII, опираясь на традиционный союз с Габсбургами, проводил активную антифранцузскую политику, ознаменовавшуюся военной экспедицией английских и имперских сил во Францию в 1513 г. Однако за первыми успехами коалиции последовали охлаждение в англо-имперских отношениях и поворот к англо-французскому союзу, сторонником которого на этом этапе выступал первый министр Генриха VIII кардинал Вулси. Среди многочисленных факторов, повлиявших на смену внешнеполитических ориентиров Англии, были военные успехи Франциска I (победа над Священной Лигой при Мариньяно в 1515 г.), нехватка у Генриха финансовых средств для продолжения войны, а также попытки английского короля получить политические дивиденды, играя роль посредника между враждующими европейскими государствами. Еще одним фактором, оказавшим существенное влияние на положение дел в Европе, стал призыв папы Льва X к крестовому походу против неверных. Между европейскими монархами были достигнуты договоренности о том, что крестовый поход не начнется до тех пор, пока не будет установлен мир между христианскими правителями. В 1516 г. договор, включавший этот пункт, был подписан в Нуайоне между Франциском I и эрцгерцогом Карлом (будущим Карлом V), а в 1518 г. такой же договор подписали французский король и Генрих VIII в Лондоне. Лондонский договор, заключенный 2 октября 1518 г.1, стал одной из главных дипломатических побед кардинала Вулси. Подписание этого договора сделало Генриха VIII центральной фигурой европейской дипломатии, государем-примирителем, выступающим за согласие между христианскими монархами. Договор был подкреплен соглашением о династическом браке между Марией, дочерью Генриха VIII, и Франциском, наследником французского престола2.

 

Англо-французскому сближению способствовала и интеллектуальная атмосфера 1516-1520 гг., призывы к миру авторитетных гуманистов - Томаса Мора, Эразма Роттердамского, Гийома Бюде. Наконец, еще одним обстоятельством, способствовавшим потеплению в англо-французских отношениях, стала победа Карла I Испанского в борьбе за императорский престол, в которой он одержал верх над Генрихом и Франциском.

 

Встреча Генриха VIII с Франциском I на Поле Золотой Парчи стала важным событием, зафиксированным не только в многочисленных нарративных источниках. Этот факт, запечатлевшийся в исторической памяти англичан и французов, продолжал осмысляться в художественной и политической культуре вплоть до XX в.3

 

В марте 1520 г. кардинал Вулси был официально назначен устроителем предстоящей встречи монархов с английской стороны4. С другой стороны подготовкой руководил Гильом Гуффье, сеньор де Бонниве и адмирал Франции. Главной целью встречи, как для Англии, так и для Франции, было «прощупывание» соперника (ибо эти государства были безусловными соперниками) и попытка выявления перспективы дальнейших отношений5. В ходе подготовки были согласованы условия, на которых должна была проходить встреча6. Местом для нее была выбрана долина Арда на севере Франции, которая располагалась между дворцом английского короля в Гини и резиденцией французского короля в Арде. К XVI в. эта полоска земли оставалась единственной нейтральной территорией между Англией и Францией.

 

Личные встречи государей занимают особое место не только в системе международных отношений, но и в ряду событий, создающих особое пространство для демонстрации власти и уникальные возможности для реализации ее репрезентационных целей. Несмотря на то, что этому событию, которое современники называли восьмым чудом света7, посвящен ряд работ, рассматривавших его с точки зрения политической истории, истории дипломатии, а также куртуазной культуры8, вопрос о формах политической пропаганды и репрезентации в ходе турниров и празднеств на Поле Золотой Парчи остается, на наш взгляд, недостаточно изученным. Целью данной работы будет выявление принципов репрезентационной стратегии Генриха VIII во время встречи с Франциском, изучение основных составляющих публичного образа, в котором выступал английский король, и политического языка его пропаганды. Мы не ставим перед собой задачу объективной реконструкции хода событий, а рассматриваем их английскую версию на материале преимущественно английских источников - опубликованных, архивных и изобразительных. Несомненно, английская интерпретация является субъективной, однако ее исследование позволяет выявить особенности английской политической пропаганды, широко применявшейся во время встречи, а также до некоторой степени - оценку ее эффективности английскими авторами.

 

Наиболее подробное описание происходившего содержится в Хронике Эдварда Холла9, а также в Государственных бумагах эпохи Генриха VIII, где зафиксирована не только программа встречи, но и расходы на нее обеих сторон. Однако, помимо вышеназванных памятников, существует еще один комплекс источников, в которых содержится подробное описание этого события, а также списки персон, принимавших в ней участие, - это документы из собрания Коллегии Герольдов. Некоторые манускрипты представляют собой лишь списки придворных, которые присутствовали во время встречи на Поле Золотой Парчи10, тогда как другие содержат достаточно подробный рассказ об этих событиях11, что служит существенным дополнением к тексту Хроники и позволяет уточнить ряд деталей. Отметим, что среди многочисленных источников, использованных при создании наиболее обстоятельной на данный момент работы, посвященной этому событию, монографии Джоселина Рассела «The Field of Cloth of Gold: men and manners in 1520»12 документы из коллекции герольдов не использовались.

 

ccs-2-0-00568600-1446973789_thumb.jpg
Отплытие Генриха VIII из Дувра. Английская школа, около 1520-40 гг. Холст, масло. 168.9 х 346.7 см.
Коллекция Ее Величества Королевы Великобритании и Северной Ирландии, Елизаветы II.
ccs-2-0-38089900-1446973812_thumb.jpg
Поле Золотой Парчи. Английская школа, около 1545 г. Холст, масло. 168. 9 х 347.3 см.
Коллекция Ее Величества Королевы Великобритании и Северной Ирландии, Елизаветы II.

 

И Холл, и герольды предваряют рассказ о встрече английского и французского королей описанием краткой встречи Генриха VIII и Карла V, который прибыл в Дувр 26 мая и оставался в Англии до 31 мая. Простившись с императором, английский государь отправляется на континент для встречи с Франциском I. Наряду с описанием Холла в нашем распоряжении имеется и изобразительный источник, позволяющий уточнить некоторые детали того, каким образом было обставлено отплытие Генриха из Дувра. Полотно работы неизвестного художника, датируемое 1545 г., изображает многочисленные английские королевские корабли, отправляющиеся во Францию13. Корабль самого Генриха, «Великий Гарри», с золотыми парусами и флагом ев. Георгия, символизирует могущество, богатство и доблесть английского монарха. Отдельный корабль понадобился для перевозки королевских драгоценностей, а на остальных, которых на картине изображено великое множество, перемещались около шести тысяч придворных. Пушки, установленные на кораблях, палят во славу английского короля. После высадки Генриха в Кале «великое множество знатных людей прибыло от французского двора, чтобы увидеть короля и приветствовать его, каковые были встречены его Величеством с подобающей столь благородному государю милостью»14. Из Кале король двинулся в Гинь.

 

И в этом случае рассказ хрониста существенно дополняет изобразительный источник - картина работы неизвестного автора, на которой он запечатлел Поле Золотой Парчи, лагерь французов и дворец Генриха, его торжественный въезд в Гинь и все сооружения в мельчайших подробностях, несмотря на то, что картина была написана примерно через двадцать лет после событий, изображенных на ней15. Полотно является ценным источником информации, поскольку позволяет наглядно представить, каким образом была организована эта масштабная встреча. Его композиция свидетельствует об использовании этого произведения в целях политической пропаганды - художник постарался изобразить множество английских замков и дворцов: на первом плане выписан королевский дворец, построенный специально для этой встречи, на некотором расстоянии, окруженный водой, стоит английский замок Хэмме (Hammes), Кале теряется в призрачной дымке, а французский лагерь вынесен на самый задний план, и очертания шатров едва угадываются. Благодаря композиции этой картины, заказанной, в числе других живописных произведений, в которых художники запечатлели моменты наивысшего триумфа Генриха, в конце царствования английского короля, становится очевидной политическая и символическая трактовка этой встречи англичанами: их государь вступает во Францию как в собственные владения.

 

Картина позволяет представить, как выглядела королевская процессия, въезжающая во дворец - по левую руку от короля находился Вулси, а сразу за Генрихом ехал сэр Чарльз Брэндон, официальный королевский «чемпион» - защитник, выступавший от имени короля на турнирах. Перед королем едет первый герольдмейстер ордена Подвязки в парадном одеянии, по обе стороны от него - герольды, несущие некие жезлы16, за ними следует маркиз Дорсетский с королевским мечом, чуть позади за королем следуют герцог Саффолк и граф Эссекс, последний держит маршальский жезл, подчеркивающий его статус главы королевской процессии. Таким образом, король предстает окруженным своими верными придворными и символами собственной власти. Практически все королевские регалии были включены в процессию. По-видимому, это не плод воображения художника. Точность в изображении многих деталей на его картине позволяет с большой долей вероятности утверждать, что он был очевидцем процессии и всех дальнейших событий.

 

Облачение Генриха ослепляет блеском золотой парчи и множества украшений. Король въезжает во дворец на белом коне. Мы можем рассмотреть джентльменов-пенсионеров с алебардами в униформе с эмблемой в виде коронованной тюдоровской розы, которая помогла определить примерную датировку картины, так как подобное изображение розы было характерно для конца правления Генриха VIII. За королем следует несметная армия. В процессии участвуют высшие должностные лица с жезлами, указывающими на их статус, менестрели, переговаривающиеся между собой придворные, рыцари. Короля и его спутников приветствуют горожане. Церемония вступления государя в новый дворец, построенный специально для этой встречи, по исключительности антуража не уступает такой важной с точки зрения демонстрации власти и величия церемонии, как триумфальный въезд государя в город. И нарративный, и изобразительный источники позволяют выявить приемы, с помощью которых международной аудитории была преподнесена идея могущества короля Англии. Образ великолепного монарха, наделенного огромной властью, создается благодаря многочисленной свите, в которую включены, с одной стороны, наиболее приближенные к королю придворные, а, с другой - высшие официалы. Существенно дополняют информацию о составе свиты сведения герольдов. Так, манускрипт L.5 bis сообщает о том, что в ней был кардинал Вулси, которого сопровождали 12 капелланов, 50 джентльменов, 143 слуги и 150 лошадей. В свите также находился архиепископ Кентерберийский в сопровождении пяти капелланов, десяти джентльменов, шестидесяти слуг и 30 лошадей. Далее следовали аристократы: герцоги Бэкингем и Саффолк, маркиз Дорсетский, десять графов, четыре епископа, двадцать один барон, рыцари ордена Подвязки, огромное число рыцарей и эсквайров, а также послы Священной Римской Империи и Венецианской республики, капелланы, важнейшие гербовые короли, в том числе Clarenceux, а также герольды - Rougecresse, Blewmantel, Porteculys, Ruge dragon и другие. Помимо этого в свиту входили королевские гвардейцы, тысяча йоменов, а также представители различных дворцовых служб (70 рыцарей королевских покоев, 1071 представитель управления королевским двором, 1050 работников королевских конюшен и оружейных мастерских). Не менее впечатляющей была и свита английской королевы - возглавлял список граф Дерби, которого сопровождали одиннадцать капелланов, тридцать три слуги и двадцать лошадей, также в свиту входили три епископа, четыре барона, тридцать два рыцаря, причем каждого рыцаря сопровождали капеллан, одиннадцать слуг и тринадцать лошадей. Кроме того в свите Екатерины Арагонской было шесть капелланов, герцогиня Бэкингемская, шесть графинь, шестнадцать баронесс. Затем следует внушительный список жен рыцарей и фрейлин, а замыкают перечень данные о представителях дворцовых служб. Королеву сопровождали три леди королевских покоев и еще пятьдесят персон, выполнявших работы во дворце, пятьдесят йоменов королевской гвардии и шестьдесят работников королевских конюшен17. Данные, приведенные в отчетах герольдов, помогают представить себе невероятные размеры королевской процессии, которая, по сути, представляла собой весь английский двор на марше, а также исключительно высокий статус ее участников, что указывает на ту роль, которая отводилась свите в репрезентации английского короля во время встречи на Поле Золотой Парчи.

 

Еще одним важным средством репрезентации власти Генриха VIII во время встречи с Франциском I стала сама резиденция английского короля18. Одна из главных целей, которую преследовал Генрих, заключалась в том, чтобы поразить своего соперника, демонстрируя не только роскошь и богатство двора, но и произведения искусства, созданные в соответствии с новейшими ренессансными тенденциями. Согласно Холлу, дворец возвышался на ступенях, являя собой «плод великих трудов и величайшего мастерства»19. Перед воротами был возведен «фонтан прекрасной работы, покрытый чистым золотом, с прорезями, выполненными на античный манер, бледно-голубого цвета, наверху древний бог вина Бахус разливал вино, которое по трубам изливалось... в изобилии, красное, белое и кларет; над его головой было написано золотом романским шрифтом «faicte bonne chere quy vouldra». Этот великолепный дворец был лишь временной резиденцией Генриха, возведенной специально для встречи с французским королем. Огромные суммы были затрачены на строительство, самые искусные мастера приглашены для работы над покоями дворца, и самые передовые изобретения, большим ценителем которых был английский монарх, украшали эту резиденцию.

 

В программе декорации дворца чувствуется явное влияние ренессансных художественных веяний. У ворот была установлена «колонна античной римской работы, подпираемая четырьмя золотыми львами, обернутая золотой фольгой, искусно отделанная и украшенная, и на вершине... стояло изображение слепого бога Купидона с его луком и стрелами любви, готовыми к выстрелу, заставляющему молодых людей любить»20. Этот фрагмент указывает не только на антикизированный стиль построек дворцового комплекса, но и на темы любви, наслаждения, радости, которые угадываются в этой конструкции, мотивы, присущие мирному времени, что отвечало идее перемирия между двумя монархами. Наш изобразительный источник, картина, подтверждает точность описания Холла - действительно, на площади перед дворцом стоит колонна, отделанная мрамором, на которой установлена статуя Купидона. Однако на картине золотые львы не подпирают колонну - из их пастей льется вода. Форма же колонны не вполне антикизированная, хотя, по-видимому, представлялась современникам таковой.

 

«Въездные ворота фланкировали башни... а в окнах находились изображения, напоминающие воинов, готовых метать огромные камни: названные ворота и башня были украшены идущими по кругу изображениями Геракла, Александра и других античных героев прекрасной работы ... над воротами были сооружены гербы, подпираемые военными орудиями»21. Картина в этом случае предоставляет нам более конкретные сведения, нежели Холл. Прямо над воротами были водружены две огромные тюдоровские розы, над ними - английский герб (включавший французские лилии) со щитодержателями, еще выше - имперская корона. По обеим сторонам герба золотом были выведены королевские инициалы. Подобные эмблематические изображения усиливали эффект великолепия, присущего резиденции государя, подчеркивали легитимный характер его власти, а также демонстрировали политические притязания Генриха на французские территории. Геральдическая составляющая была тщательно продумана, об этом свидетельствует и сохранившееся в городской Хронике Кале свидетельство о том, что художники, работавшие над убранством дворца, направили герольдмейстеру письмо с просьбой предоставить им альбом с изображениями всех гербов, геральдических животных, птиц и эмблем22.

 

Изобразительный источник зафиксировал исключительно важную составляющую в репрезентации Генриха VIII - использование в декорации дворца закрытой короны с перекрещивающимися арками, воплощавшей тезис об имперском характере английской короны, суверенном характере власти Генриха, не признававшего авторитета власти иных правителей.

 

Гербы на фасаде дворца подпирались артиллерийскими орудиями. Эти композиции напоминали римские «трофеи», использовавшиеся во время античных триумфов. Геракл и Александр, античные герои, выступают как стражники английского замка. Их образы воплощали идеалы воинской доблести и чести, именно им нередко уподобляли себя ренессансные правители, в данном случае Генрих. Образ Геракла отсылал и к теме гражданских трудов государя и тягот, которые монарх претерпевал во имя общего блага и процветания своих подданных.

 

Наряду с античными мотивами в декорации дворца фигурировали библейские темы. Говоря об убранстве временной резиденции Генриха, Холл отмечает, что оконные ниши с каждой стороны перемежались искусно выполненными изображениями, в основе которых лежали сюжеты из Евангелия.

 

Еще один элемент, привлекший внимание автора, представлял собой квадратный фонтан, помещающийся на четырех опорах, который он называет «водным столом». «Через названные ворота все проходили в обширный двор, прекрасный и восхитительный, а из этого двора открывалось множество внешних красот этого места - начиная с первого водного стола23. Надвратная башня была построена с величайшим искусством, посредством непревзойденной человеческой мудрости, ибо выражения лиц тех, кто там был представлен, на каждом изображении были различны, некоторые стреляли, другие метали, иные готовы были драться, и одежды были переданы весьма совершенно»24. Описание Холла позволяет нам представить масштаб и роскошь всех этих, по сути, эфемерных построек25, призванных продемонстрировать величие и богатство государя, а также подчеркнуть его желание следовать новейшим ренессансным веяниям. «Все названные квадраты, ниши и здания были по-королевски украшены... прямо напротив ворот был сооружен проход, и у входа на лестницу были помещены изображения людей, лица которых выражали мучение и ужас, все были выполнены в искусной манере из серебра. В пролете этого прохода находились золотые античные изображения, окруженные зеленью олив, а их лица были обращены к входящим во дворец»26.

 

Доминирующим мотивом в описании Холлом личных покоев государя становится золото и золотая парча - символы величия, власти, богатства и роскоши, которую мог себе позволить английский монарх. В украшении покоев мы видим характерный символ династии - тюдоровские розы, которые на этот раз были помещены в кессоны потолка. «Потолки были затянуты и покрыты шелком, прекраснейшей и новейшей выработки, доселе невиданной. У основания покои были обиты белыми, с украшениями, расшитыми тканями - переплетенными шелками, с разрезами и тесьмой и различными новыми узорами, эти шелковые ткани сверкали, как слитковое золото, и розы в кессонах в этой же самой крыше были изящнейшим образом помещены так, что... ни одному живому созданию лицезрение плафона ...не могло принести ничего, кроме радости; часть его была покрыта прекрасным золотом, всю поверхность стен до самого конька крыши занимали картины из священной истории; конек был большого размера, работа представляла собой античные банты с лентами и, сделанные с большим умением, нежели я могу описать, все эти работы и украшения были позолочены»27.

 

Временный дворец английского короля воспроизводил традиционную структуру постоянных королевских резиденций со всеми подразделениями и службами. В нем имелась часовня, а в королевских покоях находились троны короля и королевы. Основными средствами декорации дворца послужили золотые ткани и вытканные тюдоровские розы. То же самое можно сказать и об убранстве королевского шатра в расположении английской армии. Поскольку во время этой встречи государей резиденция короля выступает, с одной стороны, в качестве одного из главных средств, с помощью которых власть демонстрирует себя, желая сформировать определенный образ в глазах давнего соперника, а, с другой, объединяет в себе целый ряд традиционных средств визуальной пропаганды, таких как геральдика, эмблематика, символика цвета, призванных продемонстрировать великолепие (magnificenza), присущее двору ренессансного государя, каким полагал себя Генрих VIII, мы позволим себе привести достаточно пространную цитату из Хроники Холла, который в подробностях описывает покои государя и его королевы, капеллы и даже хозяйственные помещения, отражавшие разветвленную структуру организации жизни во дворце в условиях пребывания там значительного числа придворных, что, по мнению хрониста, указывало на значение, которое английская сторона придавала встрече монархов, если сумела подготовиться к ней заблаговременно, и масштабы этой подготовки приняли колоссальные размеры.

 

«У подножия названного дворца был каркас из прекрасного золота, на котором висели богатые и роскошные шпалеры28, вытканные из золота и шелка, на них было изображено множество античных историй, и такими же гобеленами были завешаны все стены и покои, и все окна столь богато покрыты, что это зрелище превосходило все, виденное до той поры. В каждой комнате в приличествующем месте находились балдахины из золотой парчи, ткани тончайшей работы, богато вышитые, с тронами, покрытыми тканями, с подлокотниками из золота и прекрасными подушками богатой работы, изготовленными в Турции, величественная обстановка была в изобилии. К этому же дворцу была пристроена капелла с двумя приделами, хоры названной капеллы были задрапированы золотой парчой, а поверх нее переплетенными шелковыми тканями, украшенными орнаментом в виде прямоугольников, все там было шелковым и золотым. Алтари этой капеллы были завешаны богатыми покровами из золотой ткани, тончайшей тканью, расшитой жемчугом. Над главным алтарем висел богатый балдахин изумительной величины, алтарь был украшен пятью парами золотых канделябров, на алтарной доске стоял Corpus domini из чистого золота, и на этом же алтаре стояли двенадцать изображений, высота которых была сравнима с ростом ребенка четырехлетнего возраста, все золотые, и все ризы и облачения были настолько богаты, как если бы были изготовлены или куплены в городе Флоренции, ибо все ризы и облачения были из единого куска, специально для этого сотканного из тончайшей ткани, украшенной алыми розами, вышитыми чистым золотом, они были расшиты жемчугами и драгоценными камнями. И все стены и пол этой капеллы были покрыты золотой парчой, и три роскошных великих Креста были там, готовые к тому, что их понесут во время праздников, и чаши, и кадильницы, и Евангелия, и миры... и сосуды со святой водой, и другая утварь, все было золотым. В первом приделе было выгорожено место для особы короля, покрытое золотой парчой, и внутри него находилось место короля и трон с подушками из золотой парчи, перед траверсом находился алтарь, покрытый вышитой тканью с великолепными жемчужинами и драгоценными камнями, в оправах из чистого золота. На алтаре стояли составное распятие из чистого золота, с изображением Троицы, Богоматери, и двенадцать других изображений, все из чистого золота и драгоценных камней; две пары канделябров из чистого золота; лохани... миры и другая утварь; названный придел был завешан коврами, богато расшитыми жемчужинами и камнями, свод названного придела был обтянут вышитым шелком, позолочен чистым золотом и выкрашен бледно-синей краской. Второй придел предназначался особе королевы, он был затянут богатой золотой парчой, алтарь настолько богато украшен, что было в изобилии, как жемчужин так и драгоценных камней, на алтаре было двенадцать великолепных изображений из золота, придел увешан золотой парчой, с драгоценностями, я полагаю, прежде ничего подобного не существовало, и потолок названного придела был выполнен в той же манере, что и потолок придела короля. И из этого дворца или места в мощную и сильную крепость и королевский замок Гинь вела галерея для тайного перехода королевской особы в личные покои этого же замка для большего удобства короля. Также в этом дворце находились помещения для официалов, которые должны присутствовать при столь высоком дворе, а именно лорда Камергера, лорда Стюарда, лорда Казначея двора, для контролера и службы Зеленого Сукна, Гардеробов, сокровищницы и служб домашнего хозяйства, таких как кладовая для провизии, винный погреб, маслобойня, хранилище специй, помещения для посуды, кладовая для мяса, птичий двор и все остальные службы... И поскольку для этого город Гинь был мал, и все знатные люди не могли там разместиться, они разбивали шатры в поле, числом 28 сотен различных помещений, что представляло собой доброе зрелище. Таким образом помещался король в своем королевском дворце в Гини»29.

 

Подробное описание капеллы, пристроенной к временной резиденции английского короля, позволяет предположить, что помимо прочего она демонстрировала благочестие Генриха - истинно христианского монарха, защитника веры (претендовавшего на титул «наихристианнейшего» короля, который он оспаривал у французского государя).

 

В конце своего повествования о резиденции английского короля хронист обращается к описанию роскошного шатра, в котором Генрих VIII впервые принимал французского короля. «Пышный шатер, весь из золотой парчи, с богатой вышивкой в виде символов короля Англии ...был составлен из самых роскошных шпалер, по-новому задуманных и выполненных, доселе невиданных, и присутствие королевской персоны обозначалось двумя стульями и креслами внутри него, пол был устлан коврами последней турецкой работы»30. Шатер представлял собой миниатюрный эквивалент временной резиденции, для его украшения мастера использовали те же темы и приемы, что и в декорации дворца, - золотой цвет, геральдические символы династии Тюдоров, мотив богатства и великолепия государя.

 

По сравнению с подробными сведениями о временной резиденции Генриха VIII, информация Холла о французском лагере содержит гораздо меньше деталей31, однако эти пробелы восполняют французские документы32. Так, 400 ливров и 15 су было потрачено только на гобелены, украшавшие павильоны Франциска I, а 35 ливров и 15 су - на покупку 600 литров вина. «Французский король прибыл со всеми знатными людьми королевства французского в город Ард, где к его появлению на поле было приготовлено множество палаток, галерей и павильонов. Также была выстроена резиденция французского короля, изрядная, но она не была закончена. Французский король приказал подготовить для него место, неподалеку от Арда, на территории старого замка. На том же месте было приказано соорудить дом для уединения и развлечений, крыша которого держалась на мачте и была натянута с помощью канатов, она была вся голубого цвета, украшенная звездами из золотой фольги, и свод, представлявший собой небесную сферу, благодаря своему цвету был искусно выполнен как настоящее небо, или небесный свод, и полумесяц солнечных часов был обращен к городу Арду»33. Несмотря на то, что подготовка к встрече была начата заблаговременно, французская сторона не успела к сроку завершить строительство королевского дворца, и было принято решение соорудить павильоны, возведение которых было завершено в течение 5 дней. Их описание мы находим и во французских источниках34. Внутри павильон был отделан лазоревой парчой, вышитой золотыми королевскими французскими лилиями. Его венчала позолоченная фигура Св. Михаила, выполненная в человеческий рост, в правой руке святой держал дротик, а в левой - щит с гербом французской короны. Статуя была установлена на золотом шаре, из которого струились двенадцать зигзагообразных лучей, длина которых достигала двадцати пяти футов. В программе декорации французской резиденции использованы те же средства и приемы репрезентации власти государя, к которым прибегла английская сторона. С одной стороны, это обращение к традиционному золотому цвету власти, с другой - здесь он сочетается с геральдическими символами Франции. Однако потолок шатра, представляющий небесную сферу с полумесяцем, является примером типичной для искусства Возрождения декорации, использование которой в убранстве временной резиденции французского короля должно было продемонстрировать приверженность Франциска I эстетике Ренессанса. Еще одним важным элементом украшения павильона Франциска становится статуя св. Михаила - предводителя небесного воинства и покровителя французского рыцарства, с которым земной правитель до определенной степени отождествляет себя, выступая, как и святой, в качестве защитника истинной веры и рыцаря, противостоящего неправедным воинам.

 

Постройка этих зданий стоила французскому королю около 300 тысяч дукатов, но они были разобраны через четыре дня после окончания встречи35. Визуальные средства, использованные французской стороной, аналогичны тем, к которым прибегла английская сторона при создании временной резиденции, и даже в этих приемах декорации проявляется соперничество сторон, которые стремятся превзойти друг друга, используя как традиционные, так и новые приемы.

 

Повествование о событиях, предварявших встречу королей, продолжается описанием процессии Генриха VIII, которая в очередной раз демонстрирует его могущество и величие. Сообщение Холла насыщено подробнейшими описаниями костюмов короля и его свиты, призванных подчеркнуть великолепие Генриха. Холл прекрасно осознавал функцию богатых облачений в репрезентации власти: «...король Англии, наш суверенный господин, со всем знатным двором Англии выдвинулся верхом и поехал по направлению к долине Арда, согласно своему положению, все джентльмены, сквайры, рыцари и бароны ехали перед королем, а также и епископы, герцоги, маркизы и графы были подле короля. Он проявил большую мудрость, сумев продемонстрировать богатство облачения лордов и джентльменов Англии, одежды из золотой парчи, одежды из серебряной парчи, бархат, ткань с золотой нитью, вышитый шелк и рытый шелк, изумительное золотое сокровище, воплощенное в цепях и нагрудных ожерельях, столь прекрасное, столь и весомое ...что я был бы не в силах счесть всего того золота, что было там, если бы его было и вполовину меньше. Все знатные люди, джентльмены, сквайры, рыцари и каждый достойный служитель короля были в роскошном облачении, и на каждом были золотые цепи, прекрасные и много весившие... среди англичан не было недостатка ни в богатстве, ни в красоте облачения или одеяния»36.

 

Отчет о встрече самих государей начинается с того дня (у Холла это четверг, 7 июня, а в рассказе герольда это 8 июня, праздник Тела Христова), когда Генрих VIII и Франциск I вместе со своими отрядами вышли на середину долины, располагающейся на равном расстоянии от Гини и Арда37. В это время король перемещается и оказывается во главе всей процессии. Он предстает в полном блеске, как и его свита. «Его Величество был облачен в убор из серебряной парчи, прошитый золотой нитью, и был он настолько тонким, насколько это возможно, одеяние было просторным и расшито очень тонко, и украшено очень искусными инициалами, такой формы и изготовления, что было восхитительно это лицезреть. При его Величестве короле Англии находился... сэр Генри Гилфорд, который вел запасную королевскую лошадь, облаченную в коричневую с черным попону, которая была ... украшена кистями, свисающими с обеих сторон, седло было выполнено в такой же манере, как и оголовье уздечки и науз. Затем проследовали девять сопровождающих мужей, ехавших верхом, эти молодые джентльмены были облачены в дорогую тонкую ткань; кони в сбруе изумительного вида, оправленной в чистое слитковое золото, работы более утонченной, нежели мой взгляд способен уловить, и сбруя этой же лошади была полна переливающихся блесток, кои были велики и прекрасны. Лорд Маркиз Дорсетский обнажил королевский церемониальный меч перед его Величеством»38. Во время непосредственной встречи с традиционным противником, а ныне потенциальным союзником, английский король использует целый комплекс средств визуальной пропаганды ради создания образа могущественного правителя, власть которого является не только легитимной, но и обеспечивающей процветание его подданным. Сам король появляется в роскошном облачении, как и его многочисленная свита, состоящая из самых знатных людей Англии, кроме того, в этой сцене важное место отводилось одной из государственных инсигний - церемониальному мечу.

 

Мы располагаем и описанием костюма Франциска, в котором он предстал перед англичанами39, что позволяет отметить симметричное использование традиционных средств репрезентации королевской власти сторонами, поскольку французы так же, как и англичане, используют богатство костюма монарха и символику цвета, с тем, чтобы подчеркнуть особый статус и великолепие. Его одеяние было из серебряной парчи, расшитой золотом, швы отделаны бургундскими зигзагами, поверх камзола надет плащ из пурпурного шелка, вышитого золотой нитью. Плащ ниспадал до пояса и был закреплен заколкой, помимо дорогой материи, из которой он был сшит, плащ покрывала россыпь жемчужин и драгоценных камней. Головной убор короля был вышит черненым золотом и украшен бриллиантами. Королевский конь был покрыт попоной из тончайшей ткани с вышивкой и снабженной украшениями в виде кистей. Попона, науз и оголовье уздечки были специально заказаны в Турции. Ослепительное облачение Франциска, восседающего на прекрасном коне, упряжь которого была поистине роскошной - все это должно было производить исключительно сильное впечатление на присутствовавших английских и французских придворных.

 

Спустя некоторое время французский король выехал вперед в сопровождении герцога Бурбонского, который держал обнаженный церемониальный меч, а также лорда-адмирала Франции. В этот момент Генрих приказал маркизу Дорсету вынуть свой церемониальный меч из ножен и держать его вертикально. В этой части текста следует обратить особое внимание на параллельность процедуры обнажения мечей, символизировавших королевскую власть и правосудие, таким образом, каждый из государей подчеркивает свое величие и достоинство, прибегая к помощи инсигний. Сцена самой встречи Генхира VIII и Франциска I запечатлена и в отчете герольда40. Также в отчете отразилась напряженность, царившая в английском и французском лагере41. Другой герольд (согласно этому документу, короли встретились не 7 и не 8 июня, а 6 июня) подтверждает сведения Хроники и приведенного выше сообщения его коллеги, упоминая ключевые моменты этого события, такие как встреча государей с последующим переходом в золотой шатер английского короля, а также обоюдное обнажение государственных мечей42.

 

Затем заиграли барабаны, рожки и все другие инструменты, и короли «спешились на землю долины Арда на глазах у обеих наций»43. Государи встретились и обняли44 друг друга еще в седлах, затем спешились, «после чего по-доброму обняли друг друга в куртуазной манере с приятными и прекрасными приветствиями, и после нескольких слов вместе отправились в роскошный шатер из золотой парчи». Момент личной встречи государей должен был продемонстрировать равенство королей по многим позициям, включая статус, суверенный характер власти, состав свиты, богатство облачений и галантное поведение. Несмотря на нерешительность и взаимные опасения, которые стороны проявляли незадолго до встречи, она все же состоялась в блистательном антураже, подчеркивавшем великолепие обоих государей и служившем средством демонстрации их власти. Однако короли провели свою первую встречу в шатре английского короля, где, как упоминалось ранее, было установлено тронное место, и декорация которого была направлена на прославление Генриха VIII.

 

Когда оба принца были в шатре, французский король якобы сказал: «Мой дорогой брат и кузен, я приложил столько усилий и отправился так далеко, чтобы встретиться лично, я поистине полагаю, что ты уважаешь меня так же, как и я тебя. Я могу оказать тебе помощь, ибо мое королевство и сеньории позволяют мне сделать это». «“Сэр, - сказал король Англии, - я ценю не ваше королевство и иные сферы вашей власти, но исполнение обещания и верность хартии, заключенной между вами и мной”. На это Франциск отвечал ему: “Я никогда не видел государя, которого мое сердце могло бы любить больше. И ради вашей любви я преодолел моря, прибыл на самую удаленную границу моего королевства, чтобы лично увидеть вас”». И затем для обоих королей был накрыт пир, после чего они с веселостью беседовали во время него и выказывали друг другу свое расположение»45. Разумеется, эти диалоги полностью выдуманы Холлом, который не присутствовал при встрече королей. Это подтверждает и отчет герольда, в котором он перечисляет придворных как с английской, так и с французской стороны, которые находились внутри шатра вместе с королями46.

 

Холл стремился всячески подчеркнуть превосходство своих соотечественников во всем, в частности, в манерах и умении соблюдать дисциплину. «Английские служители шли и бежали к французам с огромными кувшинами вина и чашами и предлагали им все лучшее... знатные люди в расположении англичан стояли неподвижно, как и все остальные, и никто не сдвинулся с определенного ему места... французы же нарушили приказ, и многие из них пришли на английскую сторону, ведя приятные разговоры, но, тем не менее, английский двор и лорды строго придерживались своего расположения.»47 Этот небольшой отрывок свидетельствовал о напряженном внимании, с которым стороны следили друг за другом, их стремлении превзойти друг друга и подметить недостатки противной стороны.

 

Вторая встреча между Генрихом и Франциском состоялась 9 июня, когда проходил один из самых масштабных турниров за все дни празднеств48. Переходя к теме турниров, необходимо отметить, что они были основным видом развлечений во время этой встречи. Воинственные состязания демонстрировали международной аудитории величие государей, поскольку рыцари являлись воплощением мощи обоих государств, а также характеризовали своего государя как достойного монарха, культивирующего куртуазные ценности при дворе. В подготовке к турниру в очередной раз проявилось настойчивое соперничество между английской и французской сторонами. Близ арены решено было установить Древо Чести - французы считали, что будет несправедливо, если оно будет располагаться ближе к английскому дворцу Гинь, нежели к лагерю Франциска в Арде. Само поле имело размер 900 на 320 футов, было окружено рвом и валом, на противоположных его концах имелись два входа, обрамленные триумфальными арками, между которыми находилась арена, размер ее составлял примерно 240 футов в длину. Арену окружали подмостки для зрителей. По обеим сторонам от главного входа, находившегося на стороне Гини, располагались помещения, в которых короли могли облачиться в доспехи, комната Франциска находилась справа. Мотив правой и левой стороны будет постоянно появляться в ходе подготовки к дальнейшим праздникам и турнирам. Согласно английским текстам, Генрих как в высшей степени гостеприимный хозяин всегда отдавал более почетную правую сторону французам. Казаться чуть более благородным, более щедрым и галантным - все это представляется неотъемлемой частью репрезентации английского короля во время встречи с Франциском.

 

На ветвях символического Древа Чести49 висели щиты участников схваток, их расположение соответствовало порядку, в котором герольды вызывали сражающихся. Само искусственное дерево было составлено из переплетавшихся боярышника и малины - растений, символизировавших Генриха и Франциска50. Свежие листья дерева были выполнены из дамасской стали, покрытой зеленой краской, а увядшие - из золотой парчи, которая также украшала остов дерева - ствол, ветви и сучья. Дерево было украшено цветами и плодами, покрытыми серебром и золотом. Информация о Древе чести имеется и в документах герольдов, согласно которым на него были водружены щиты с гербами обоих королей51.

 

Разногласия возникли по вопросу о том, сколько рыцарей и оруженосцев должны сопровождать каждого короля. Англичане настояли на том, что, поскольку в свите Генриха их будет шестеро, то у Франциска не может быть больше. Герольды долго препирались относительно того, чей щит должен быть подвешен на дерево первым, и с какой стороны. Холл подчеркивает, что спор разрешил Генрих, приказав отдать французам правую сторону, а английские щиты поместить слева, явив пример истинно куртуазного поведения.

 

10 июня Франциска принимала в Гини английская королева, а Генриха в Арде королева Франции52. Это первый пример практики «обмена дворами», которая широко применялась во время встречи на Поле Золотой Парчи и составляла существенную часть политики «соперничества в гостеприимстве». Основной целью этих обменов было стремление превзойти противную сторону в великолепии приема и галантности манер. Устроенные сторонами банкеты не уступали друг другу в роскоши и великолепии. Пиры сопровождались музыкой и танцами, однако в Гини бал начался не раньше, чем Франциск поцеловал каждую из английских дам, о чем сообщается и в документах герольдов53. На этот раз более величественным и изысканным выглядел король Франции. Несмотря на все расположение, выказываемое Генриху и его рыцарям, Франциск не преминул напомнить англичанам о своих недавних победах, которые были одной из причин начавшегося англо-французского сближения.

 

Готовясь к встрече с Франциском I, английский монарх стремился закрепить в сознании придворных своего соперника идею о собственном величии и достоинстве. До нас дошла книга расходов Генри Гилфорда54, главы королевского Арсенала, который вел переговоры с французской стороной относительно характера вооружения, необходимого для проведения турнирных боев, запланированных на следующий после взаимных приемов день. Под личным контролем Гилфорда в Тауэре в течение нескольких дней были отобраны полторы тысячи копий, тысяча мечей для поединков верхом, 600 двуручных мечей, 100 тяжелых мечей и еще 400 для пеших боев. Часть оружия была специально заказана во Фландрии и Германии. Французы настаивали на оружии, обладающем большей поражающей способностью, а англичане - на более гуманных видах вооружения. В своем донесении Вингфилд, английский посол во Франции, указывал Генриху на высокую вероятность большого количества смертей при использовании вооружения, которому отдавали предпочтение французы55, ввиду большого скопления рыцарей, желающих проявить храбрость и продемонстрировать собственное мастерство. Наконец, был принят ряд ограничений, дабы не допустить излишнего кровопролития - в правилах были обозначены три вида допустимых схваток: рыцари могли биться на копьях, сражаться верхом и проводить пешие поединки у барьеров. Несмотря на отказ от такого опасного вида оружия, как двуручные мечи, раны от которых в большинстве случаев были смертельными, в ходе поединков один французский рыцарь все же погиб, сражаясь со своим братом. Этот эпизод, с точки зрения англичан, должен был бы продемонстрировать различие между истинной английской рыцарственностью и самоуверенностью французов, которая в итоге привела к плачевным результатам.

 

11 июня поединки56 (герольды в своих бумагах упоминают о том, что в этот день Франциск I в первый раз сам сражался на турнире57) чередовались с более интеллектуальными занятиями, в частности, с живыми картинами, которые должны были внести разнообразие и некоторое умиротворение в отношения сторон, будучи традиционным для ренессансных дворов времяпрепровождением, а также эффективным способом выражения разнообразных идей. Однако и в этом случае представления, устроенные сторонами, не только демонстрировали богатство интеллектуальной жизни дворов, но и преследовали еще одну цель - превзойти друг друга.

 

13 июня решено было заняться борьбой58 и стрельбой из лука, в чем Генрих показал себя непревзойденным. Воодушевленный собственной победой, английский король сразу же согласился на предложение Франциска бороться один на один. Генрих поверг Франциска на землю, последний хотел продолжать, однако пришло время ужина, и состязание было прервано. На следующий день Франциск надел черную повязку, дабы закрыть поврежденный глаз. В отчете герольда содержится рассказ о еще одной неудаче французского короля в поединке с графом Девонширским59.

 

17 июня Франциск решил без предупреждения нанести визит Генриху, представившись его пленником. Признание почетного плена традиционно считалось знаком особого уважения к победителю, однако в этом случае действия французского короля выглядят как искажение смысла этого символического жеста, поскольку он наносит свой визит без предупреждения, что само по себе было из ряда вон выходящим событием - все встречи государей тщательно согласовывались, а пушечные залпы служили сигналом для отправления и возвращения королей из резиденций друг друга. И даже ирония, с которой Франциск говорил о своем поражении, была исключительно внешней - он был по-настоящему уязвлен победой Генриха, так как его падение в бою означало возвышение Англии во время этой встречи. Вечером того же дня Генрих отправился в Ард, Франциск - в Гинь, где их ожидали роскошные пиры, танцы и маскарад. Рассказ Холла о символическом плене Франциска и последовавшем за этим банкете подтверждает и отчет герольда60.

 

Во время пира Генрих и его свита представили три вида костюмов - первая группа облачилась в восточные одежды, вторая - в римские тоги из голубого шелка, на которых было вышито «прощай, молодость». Костюмы третьей группы, в которую входил король, из золотой парчи были отделаны белым шелком и полосками зеленой шелковой тафты. Их лица скрывали маски с бородами из чистого золота61. Во время всех балов и маскарадов Генрих отдавал предпочтение золотому цвету, призванному подчеркнуть его величие и доблесть, а белый и зеленый были традиционными геральдическими цветами Тюдоров.

 

На следующей неделе были проведены заключительные турниры - сражения верхом на мечах и у барьеров. Встреча монархов завершилась совместным торжественным богослужением, которое прошло в специально сооруженной близ арены для турниров деревянной капелле. В центре помоста, стоявшего на возвышении, располагался алтарь с иконами в серебряных окладах, золотыми подсвечниками, чашами, распятием, украшенным драгоценными камнями, все это было на время привезено из королевской молельни во временном дворце. 23 июня Вулси провел мессу - епископы помогали ему облачаться, а чашу с водой он принял из рук самых благородных рыцарей Англии. Это событие отмечено и в манускриптах герольдов62. Первый псалом спели английские хористы, второй - французские, кроме того, было решено, что англичанам должен аккомпанировать французский органист, а французам, соответственно, английский.

 

24 июня было последним днем встречи монархов, Генрих отправился а Ард, а Франциск - в Гинь. В обоих дворцах в этот день награждали победителей турниров, а короли и королевы обменивались подарками. Генрих и его свита на этот раз разделились на четыре группы, члены каждой из которых были облачены в разные костюмы, но придворных больше всего поразили девять англичан, которые были одеты, как античные герои, впереди же шел Геракл. Он был облачен в серебряную тогу, на которой пурпуром было вышито: «В женщинах и детях мало уверенности». Его голову украшал венок, выполненный из дамасской стали - листья винограда и боярышника были выкрашены в зеленый цвет. В руке Геракл держал палицу со множеством шипов, спина его была покрыта львиной шкурой, на его ногах были золотые сандалии. Сопровождавшие Геракла также были в роскошном облачении - одни в одеянии из золотой парчи, другие - с золотыми бородами63. Холл сообщает о том, что за Гераклом следовали еще несколько масок - Гектор, Александр и Юлий Цезарь, затем Давид, Иосиф и Иуда Маккавей, и, наконец, Карл Великий, Артур и Готфрид Бульонский. Таким образом, эта процессия представляла собой своеобразный «парад» величайших героев древности, знаменитых полководцев греко-римского мира, библейских воителей и выдающихся героев средневековой истории, в один ряд с которыми был поставлен английский король. Об этом последнем дне встречи Генриха VIII и Франциска I упоминают и герольды, они, так же, как и Холл, отмечают, что основой для масок, в которые в этот день облачились англичане, послужили мифы о Геракле64. Генрих использовал античные мотивы, которые должны были подчеркнуть великолепие его двора, богатство и статус его государства и послужить на благо его собственной репрезентации в качестве блестящего монарха, отдающего дань уважения как куртуазным традициям Средневековья, так и современным ему ренессансным веяниям в придворной культуре.

 

Когда пришло время возвращаться в Ард и Гинь, монархи встретились, чтобы попрощаться. Они договорились построить церковь и дворец на общие средства, чтобы их встречи были более частыми - и это была единственная договоренность, достигнутая после трех недель взаимных развлечений, после встречи, к которой готовились почти три года.

 

Подводя итоги этой великолепной встречи, можно констатировать, что в сфере дипломатии она не принесла тех результатов, на которые рассчитывали стороны, несмотря на то, что ее политическим итогом стало подписание договора, текст которого был согласован в первые дни встречи кардиналом Вулси и Гильомом Гуффье. Стороны пришли к соглашению о размере выплат, которые должны были осуществляться Франциском I английскому королю. В документе также содержалась договоренность о браке между принцессой Марией и дофином Франции, кроме того, Франция была определена посредником в урегулировании конфликта между Англией и Шотландией. Однако договоренность об англо-французском брачном союзе уже была отражена в договоре, заключенном сторонами в октябре 1518 г., поэтому договор, подписанный во время встречи 1520 г., возможно рассматривать в качестве обновленного варианта уже достигнутых договоренностей. Объяснение подобному исходу встречи следует искать, прежде всего, в том, что внешнеполитические цели Англии и Франции противоречили друг другу.

 

Несмотря на то, что встреча монархов стала результатом постепенного сближения Англии с традиционным соперником, мотив противостояния оставался ключевым для всей системы публичных церемоний и жестов, сопровождавших встречу Генриха VIII и Франциска I. Поскольку тема соперничества и желания превзойти другую сторону определяла характер всех придворных празднеств, имевших место во время встречи государей, происходившее можно по праву назвать «соперничеством в гостеприимстве», в роскоши и куртуазности.

 

В репрезентации обоих государей был задействован широкий спектр средств. Монархи активно прибегали к «политике архитектуры». Программы декорации временных дворцов были насыщены антикизированными мотивами, а также аллюзиями на библейские темы. Наряду с этим, в репрезентации королевской власти в англо-французских отношениях особое место по-прежнему занимает «политика ристалища», призванная представить Генриха и Франциска как первых рыцарей Европы.

 

Для демонстрации мощи, богатства и величия английского короля используются традиционные формы репрезентации - торжественные процессии, инсигнии и гербы, пышная свита государя, богатые одеяния и доспехи. Тема золота и золотого цвета доминирует как во внутреннем убранстве временных резиденций монархов, так и в одеждах государей и придворных. Присутствие золота практически во всем, что окружало участников встречи, произвело на современников сильное впечатление и осталось в исторической памяти обоих народов, запечатленное в названии встречи на Поле Золотой Парчи.

 

Влияние ренессансной культуры проявилось в появлении темы антикизированных триумфов и трофеев в декорации временной резиденции Генриха VIII, в обращении к образу Геракла, который король начинает активно использовать в своей репрезентации. Однако античные образы сосуществовали со средневековыми христианскими: зрителям были явлены триады античных, библейских и средневековых исторических персонажей - архетипы героев, которым уподоблялись короли Англии и Франции. На этом этапе в программных живых картинах, призванных прославить Генриха VIII как благочестивого христианского монарха, а также в оформлении интерьеров дворца впервые появляется тема Давида, которая станет одной из доминирующих после Реформации.

 

В 1520-х годах в репрезентации Генриха VIII зримо присутствует «имперская тема». В исторической литературе декларативное заявление об «имперском» характере английской короны обыкновенно связывают с эпохой Реформации и Актом об апелляциях 1533 г. Однако, как показывает исследуемый материал, в сфере международных отношений этот мотив появился задолго до Реформации. Как традиционная вражда, так и временное сближение с Францией служили катализатором в формировании «имперской идеи» на английской почве.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

1. The National Archives (далее - NA), Е 30/831. Treaty of Piece between the Pope Leo X, the Emperor Maximilian I, Henry VIII and Francis I. London, 2 October 1518.
2. Archives nationales de France. J 650 B, № 18. Notification par les ambassadeurs anglais de traite de marriageentre le Dauphin Francois et la princesse Marie, fille d’Henry VIII. Londres, 4 Octobre 1518. NA. E 30/817A. Treaty of marriage between the Dauphin Francis and the Princess Mary. London, 4 October 1518.
3. О произведениях изобразительного искусства, основой которых стала встреча на Поле Золотой Парчи, см.: Giry-Deloison С. 1520 Le Camp du drap d’or: The Field of the Cloth of Gold. La rencontre d’Henri VIII et de Francois I. P., 2012. P. 64-85.
4. NA. Е 30/847А. Ratification by Francis I of the arrangements made by Thomas Wolsey, Archbishop of York, for the meeting between himself and Henry VIII. Chatellerault, 26 March 1520. Archives nationales de France. J 920, №30. Lettres d’Henry VIII portant approbation du reglement etabli par le cardinal Thomas Wolsey pour l’entrevue qu’il doit avoir aver Francois Ier. Londres, 7 Avril 1520.
5. Об особенностях взаимоотношений Генриха VIII и Франциска I в этот период см. подробнее: Richardson G. Good Friends and Brothers? Francis I and Henry VIII // History Today. 1994. № 9. P. 20-26.
6. Letters and Papers, Foreign and Domestic of the Reign of Henry VIII. 21 Vols. L., 1867. Vol III / Ed. by J.S. Brewer. № 702. В этом подтверждении условий встречи двух монархов, достигнутых за год до этого - 26 марта 1519г., были даны детальные указания относительно состава свиты Генриха и Екатерины Арагонской в момент встречи с Франциском. В частности, короля должны были сопровождать четыре рыцаря Ордена Подвязки - 2 капеллана и два светских джентльмена. В эти списки попала практически вся английская аристократия, рыцари и высшее духовенство, не говоря об огромном количестве представителей различных служб. Также имелся отдельный список тех, кто сопровождал Франциска в момент встречи, и этот список кажется гораздо менее внушительным. Общий состав свиты Генриха VIII насчитывал 3997 человек и 2087 лошадей, в состав свиты королевы входили 1175 человек и 778 лошадей. Свиту французского короля составляли около 800 человек, однако в документе содержится ремарка о том, что этот состав свиты был представлен на рассмотрение английскому королю, и если он сочтет, что ее нужно сократить, это будет исполнено.
7. Подобное сравнение присутствует в описаниях двух французских авторов, которые были свидетелями этой встречи: Campi conuiuii atque ludorum agoniscitorum ordo modus atque descriptio. R, 1520; L’ordonance et ordre de tournoy joustes et combat a pied et a cheval fait a l’entervue des Rois de France et l’angleterre, et des Reines leurs campagnes, a Calais. P., 1520.
8. Russell J. G. The Field of the Cloth of Gold: Men and Manners in 1520. Oxford. 1969; Strong R. Splendor at Court: Renaissance spectacle and illusion. L., 1973. R 77-115; Anglo S. Spectacle, Pageantry, and Early Tudor Policy. Oxford, 1969. P. 137-237; Giry-Deloison C. 1520 Le Camp du drap d’or; Massie A. Les artisans du Camp du Drap d’Or (1520): culture materielle et representation du pouvoir // Encyclo: Revue de l’ecole doctorale ED 382, 2. 2013. P. 55-79; Richardson G. The Field of the Cloth of Gold. New Haven, L., 2013.
9. Hall E. The vnion of the two noble and illustre families of Lancastre and Yorke. L., 1548.
10. Так, списки придворных содержат следующие манускрипты - London, College of Arms, M.l bis, ff. 31-35v и M.6 bis, ff. 67-74v.
11. Герольды оставили собственные записи об этом событии, и имеется несколько манускриптов, содержащих такие заметки - London, College of Arms, L.5 bis, ff. 114-121, первую часть манускрипта составляют списки придворных, а вторую - рассказ герольда о встрече государей, а манускрипты M.6 bis, ff. 7-12v и М.9, ff. 1-7 содержат только повествование о встрече.
12. Russell J. G. The Field of the Cloth of Gold. В этой работе Рассел уделяет особое внимание деталям организации встречи монархов, ее практическому аспекту, лишь иногда касаясь символического пространства этого события. Нужно отметить, что и французский исследователь, создавший свою работу о встрече на Поле Золотой Парчи через несколько десятилетий после монографии Рассела, Шарль Жири-Делуазон, главным образом восстанавливает последовательность событий, предшествовавших встрече, а также сценарий торжеств, устроенных в честь личной встречи монархов, но не останавливается на символическом аспекте этого исключительного события. (Giry-Deloison С. 1520 Le Camp du drap d’or.)
13. The Embarkation at Dover. By unknown artist, or artists, c. 1520-1540. Royal Collection.
14. Hall E. Chronicle. P. 605.
15. The Field of Cloth of Gold. Artist unknown, c. 1545. Royal Collection.
16. Один из них - знак должности самого герольдмейстера ордена Подвязки, второй, по-видимому, королевский скипетр.
17. Полные списки состава свиты Генриха VIII и Екатерины Арагонской содержатся в манускрипте London, College of Arms, L.5 bis, ff. 114r-117v. Кроме того, списки придворных, входивших в свиты короля и королевы Англии во время встречи на Поле Золотой Парчи, содержатся в манускриптах London, College of Arms, M6. bis, ff. 67r-69v, далее текст документа продолжается списком участников турниров с обеих сторон, открывают его имена королей Англии и Франции, за этим списком следует информация о том, кто входил в группы рыцарей, которые во время турниров возглавляли наиболее знатные придворные, эти списки находятся на страницах ff. 69r-73r. Состав свит короля и королевы содержит манускрипт London, College of Arms, Ml. bis, ff. 31r-35v. Мы не приводим эти списки полностью, поскольку в целом они совпадают со списками, приведенными в первом манускрипте.
18. У дворца были деревянные стены, а в окна вставлено настоящее стекло, для его постройки было изготовлено более 5 тысяч футов стекла, которое своим сиянием ослепляло очевидцев, как сообщает нам Холл. (Hall Е. Chronicle. Р. 605) Количество и превосходное качество стекла отмечает в своих мемуарах Флеранж (Роберт III де ля Марк (1491-1537), сеньор де Флеранж, полководец Франциска I, а позже маршал Франции. Он противостоял Генриху VIII во время одного из турниров, однако король победил его, и традиционно считается, что доспех, в котором сражался Флеранж, и который в ходе схватки повредил английский король, достался последнему в качестве награды за победу, однако характер доспеха свидетельствует о том, что он был изготовлен в Гринвиче около 1525 г.). Флеранж пишет, что у него создалось впечатление, будто половина дворца состояла из стекла. По словам мантуанского посла стекло было таким прозрачным, будто бы его выплавили из самого света. Сеньор де Флеранж оставил примечательные воспоминания о встрече на Поле Золотой Парчи, в частности, он упоминает о том, что однажды утром Франциск I ворвался в покои английского короля и объявил себя его пленником, однако в другой раз король Франции неожиданно напал на Генриха VIII на площадке для пешего боя и поверг его. (Memories du marechal de Florange, dit le Jeune Adventureaux. P., 1913-1924. Vol. I—II.)
19. Влияние итальянского и французского Ренессанса, оказанное и на английскую архитектуру, и на выбор художников, которых Генрих VIII приглашал в Англию, очень велико. Этой проблематике посвящен целый ряд специальных работ, среди них Tilley A. Humanism under Francis I // The English Historical Review. 1900. Vol. 15. № 59. P. 456-478; Heydenreich L. H. Leonardo da Vinci, Architect of Francis I // The Burlington Magazine. 1952. Vol. 94. № 595. P. 277- 285; Adhemar J. Aretino: Artistic Adviser to Francis // Journal of the Warburg and Courtauld Institutes. 1954. Vol. 17. № 3/4. P. 311-318; Blunt A. Art and Architecture in France, 1500-1700. Harmondsworth, 1957; Idem. L’influence francaise sur l` architecture at la sculpture decorative en Angleterre pendant la premiere moitie du XVI siecle // Revue de l` Art. 1969. № 4. P. 17-29; Mellen P. Jean Clouet. N.Y., 1971; Thurley S. Henry VIII and the Building of Hampton Court: A Reconstruction of the Tudor Palace // Architectural History. 1988. Vol. 31. P. 1-57; Elam C. Art in the Service of Liberty: Battista della Palla, Art Agent for Francis I // I Tatti Studies: Essays in the Renaissance. 1993. Vol. 5. P. 33-109; Cox-Rearick J. The Collection of Francis I: Royal Treasures. Antwerp, 1995; Biddle M. Nicholas Beilin of Modena. An Italian Artificer at the Court of Francis I and Henry VIII // Journal of British Archaeological Association, 3rd series. 1996. № 29. P. 106-121; Campbell Th. P. School of Raphael Tapestries in the Collection of Henry VIII // The Burlington Magazine. 1996. Vol. 138. № 1115. P. 69-78.
20. Hall Е. Chronicle. Р. 605.
21. Ibid.
22. The Chronicle of Calais in the reigns of Henry VII and Henry VIII. To the year 1540 / Ed by J. G. Nichols. L., 1846. P. 83.
23. Мы точно не можем определить, что он из себя представлял, вероятно, это был или фонтан, или водоем, но у Холла он фигурирует как «water table».
24. Hall Е. Chronicle. Р. 605.
25. Для того чтобы представить себе примерные размеры дворца Генриха VIII, приведем некоторые цифры - так, у Генриха, Екатерины Арагонской, Марии Тюдор, сестры Генриха, и кардинала Булей было у каждого три покоя. Самый большой покой английского короля составлял 124 фута в длину, тринадцать футов в ширину и тридцать футов в высоту, и был больше его покоев во дворце Уайтхолл, второй покой, предназначавшийся для трапез монарха, имел следующие параметры: 80 футов в длину, тридцать четыре фута в ширину и двадцать семь футов в высоту, и был больше самого обширного покоя в замке Брайдуэлл, третий покой, отведенный для перемены платья государя, имел 60 футов в длину, 34 фута в ширину и 27 футов в высоту. Все три покоя королевы имели приблизительно такие же размеры, или даже немного превосходили их. Галерея составляла 60 футов в длину, капелла - 100 футов, а банкетный зал 220 футов.
26. Hall Е. Chronicle. Р. 605.
27. Ibid. Р. 605-606.
28. Гобеленам как одному из способов репрезентации королевской власти при дворе Тюдоров посвящено масштабное исследование Томаса Кэмпбелла: Campbell Th. P. Henry VIII and the Art of Majesty: Tapestries at the Tudor Court. New Haven, L., 2007. Одна из глав его работы касается тех серий шпалер, которые были заказаны Генрихом VIII и кардиналом Булей специально для встречи с Франциском I на Поле Золотой Парчи, об этом см.: Р. 143-155. Кэмпбелл подробно останавливается на истории приобретения шпалер для временной резиденции английского короля и отмечает, что это было сделано заблаговременно, в частности, в апреле 1520 г. Джованни Кавальканти из средств королевской казны была выплачена сумма, составившая 410 фунтов 5 шиллингов 9 пенсов, за серию шпалер с историей Давида. Эта серия гобеленов является самым известным приобретением начала 1520-х годов, принципиальным является то, что она была заказана и выткана специально для этой встречи с Франциском. Кроме того, ее сюжет является еще одним примером использования в репрезентации Генриха VIII библейской темы, он начинает отождествляться с царем Давидом уже а начале своего правления, однако в это время подобное отождествление служит дополнительным свидетельством создания образа благочестивого и мудрого монарха, после Реформации этот мотив приобретет несколько иной смысл, о чем будет сказано ниже. Среди серий шпалер, заказанных для украшения временной резиденции Генриха VIII, отметим еще две серии под общим названием Триумфы Петрарки. Обе серии были заказаны кардиналом Булей для его покоев во временной резиденции. Кэмпбелл высказывает предположение о том, что на гобелене «Победа славы над смертью» появляется изображение Генриха VIII.
29. Hall Е. Chronicle. Р. 606-607.
30. Ibid. Р. 607.
31. Помимо специальной работы Глена Ричардсона, упомянутой ранее, предметом анализа которой становятся европейские монархи, показавшие себя ренессансными государями и покровителями искусств, о Франциске I - патроне французского Ренессанса, см. работы Кнехта: Knecht R. J. Renaissance Warrior and Patron: The Reign of Francis I. Cambridge, 1994; Idem. The Valois: Kings of France 1328-1589. L., 2004.
32. Исчерпывающая информация о ходе подготовки французской стороны всех временных строений на Поле Золотой Парчи содержится в манускрипте Bibliotheque Nationale de France. MS fr. 10,383. Compte de la commission des tentes, pavilions et enrichissements d’iceulx, menez en la ville d’Ardre pour la veue et traicte de paix d’entre Roy notre Sire et le roy d’Angleterre, faict au mois de juing Tan 1520.
33. Hall Е. Chronicle. Р. 607.
34. Fleurange. Memoires. Vol. I. P. 263. Свидетель встречи отмечает, что павильоны были подобны римским амфитеатрам, совершенно круглые, они были построены из дерева, покои, залы, галереи занимали три яруса, которые располагались один над другим, в основании же был камень.
35. Calendar of State Papers, Venetian / Ed. by R. Brown, C. Bentinck, H. Brown. 6 Vols. L, 1864-1898. Vol. III. P. 94.
36. Hall E. Chronicle. P. 608-609.
37. London, College of Arms, L.5 bis, f.l 18 v. «.. .the kinge of England and the frenche kinge mett in a valley callyd goldyn vale whiche vale lyeth in the myd waye betwixt gnysnes and arde, in whiche arde the frenche kinge laye during the tryumpe, in the saide vale, the kinge had his pavilion of cloth of gold...».
38. Hall E. Chronicle. P. 609.
39. Ibid.
40. London, College of Arms, L.5 bis, f.ll8v: «... my lord marquies Dorset benige the kinge Sword naked / In lykewyse the Duke of Bourbon beringe the frenche kniges Sword...».
41. Ibid.: «...at the tyme of the metinge of these two renomed princes ther was proclamacions made on bothe pties by herauldes abd officers of Armes that every compaigine shulde stand still the kinge of England with his compaignie on the on side of the vale and the frenche king on the other side of the vale in lykewyse, then proclamiations made payne of vethe that every company shuld still tyll the two kinge did ryde downe the valley and in the bottom they mett...».
42. London, College of Arms, M.6 bis, f. 8r.: «Item on the vi day of June which was the Corpus xpi[Christi] day ther was appoyntement made thea the knig o[f] [England] and the ffrench knige mett at a place in the ffeld Almost in myle from Genes in a place called the golden valley where it was appoynted on both sides that they shuld mete and in the mydle of the said valley the knig o[f] [England] commanded to be set vp a tent of gold at the Richest of his awne and ther was ordeyued Alman of ffrute that muzt be gotten and waffers and ypocras w[ith] oher wyne great plenty for theym that wold done / And about iiii of the clok at the after noon all gentlemen and gentlemens shuute and all the knige gard in the best cwte were comannded to wayte vppon the knig eny made in order and when they came to the syde of the said valley eny man stode in aray in length and in good order And the knige gard before theym And lyke wise did the ffrench knige company, and they stode a fflight shot a sondre our ptie and they is / and ffolk wher they were sett in aray were in length more then in aptors of a myle / and as they were thus in order the knig of [England] came down the valley and saw where the ffrench king was comyng w[ith] a sword drawen naked borne before hym / and when o[ur] king saw tha he comannded my lord aj argues that bare his sword to drawe».
43. Hall E. Chronicle. P. 610. Герольд в своем отчете также сообщает о том, что «where eure of the theim embraced other on horsebake in great amytie and then incontinent they lighted from their horses putting their horsse from theim and embraced ether other with their capes in their hande...». (London, College of Arms, L.5 bis, f.118 v.)
44. Объятия как символический жест, который обладает целым рядом смыслов, имеет принципиальное значение для средневековой ритуальной культуры. В частности, об объятиях как неотъемлемой части ритуала принесения оммажа пишет в своей работе Жак Ле Гофф, подробнее об этом см.: Ле Гофф Ж. Другое Средневековье: Время, труд и культура Запада. Екатеринбург, 2002. С. 211-263. Во время ритуала вассалитета вассал вкладывает руки в руки сеньора, тем самым символически обозначая превосходство сеньора. Однако объятия, о которых нередко упоминают хронисты применительно к личным встречам ренессансных монархов, свидетельствуют о желании продемонстрировать равенство суверенов и идентичность их статусов. Этот жест в очередной раз выявляет противоречие между фактическим статусом монархов, отношениями между странами и образом двусторонних отношений, который государи стремятся создать у международной аудитории.
45. Hall Е. Chronicle. Р. 610.
46. London, College of Arms, L.5 bis, f. 118v. «.. .After that they had comnyde together a while their came to wayte upon theim at the said pavilion to the nomber of xx of the noblest men of bothe, ptyes where as was moche honnor and gret noblesse at the mettinge of the saide noble men that is to saye one the kniges side came the Dulke of Buckuigham, the Duke of Suffolk, the Erie of Northumberland Therle of Devonshier, and xi other lordes of the moste noblest of the Englishe partye, And on the frenche kinges ptie ther came, The knig of Naveme, the Due of Alencon, the Due of Vendosme, the Duke of of Lorrain le conte de snt pol mons r de guys, le grant seneschal de Normendye, le grant maistre mons r ladmiral mons r de la tremoulle, and ther ether of theim saluted other in the most honnorablest maner that myght be done...».
47. Hall Е. Chronicle. Р. 610.
48. Ibid. Р. 611.
49. Hall Е. Chronicle. Р. 611.
50. Ibid. Р. 611-612. «Saterdaia the ix daie of lime in a palace within the Englishe pale, were set and pight in a felde, called the campe, two trees of much honor the one called the Aubespine, and the other called the Framboister, which is in English the Hathorne, which was Henry, and the Raspis berry for Fraunces, after the significacion of the Frenche: these twoo trees were mixed one with the other together on a high mountaigne...». Боярышник, который выбирает своим символом английский король, в античной мифологии считался свадебным цветком и был посвящен Гименею, Хлое, Гекате, Флоре и римской богине Майе, он считался символом непорочности и целомудрия. В Англии боярышник называли «майским деревом», и его символика связана с празднованием начала весны, когда из цветов боярышника плели венки и укладывали их вокруг дерева. Таким образом, Генрих выбирает в качестве символа растение, связанное с одним из традиционных народных праздников. Малина, с которой ассоциирует себя французский король, начиная с времен античности, стала растением, обозначающим какое-либо невероятное событие особой важности, это связано с тем, что именно в зарослях малины произошел суд Париса. Вероятно, Франциск I хотел подчеркнуть, насколько важной он считал встречу с английским монархом, однако, если снова обратиться к античной истории, это растение могло намекать и на возможную войну между двумя странами.
51. London, College of Arms, L.5 bis, f. 119r - «.. .frydaye the ixth daye if Juen the two kinges mett at the campe wher at the tylte stode, and ther was set a goodly grene tree wheroB the leveses were damaske, on Saterday the armes of the said two kniges were sett upon the said tree in two sheldes...».
52. London, College of Arms, M.6 bis, f. 9r: «Item on the Sonday the xth day of June / the knig dyned at Ard w[ith] the quene of ffrance / and the ffrench knig dyned at Genes w[ith] the quene of England and the ffrench quene».
53. London, College of Arms, L.5 bis, f.ll9r: «... swift or that he did dance he went from one ende of the chamber to the other on bothe the sydes and with his cape in his hand and kyssed the ladys and gentylwemen on after an other, sauyng iiii or v that were olde and not fayre standing together...». M.6 bis, f. 9r. «the knig and bothe the queens dyned to geher at one table where they were hono[r]ably sited? / Item w[ith]out the gate is a goodly condyte made which at the knuge comyng stand wyne great plente and at his goyng in lyke wyse and on the toppe of the said condyte is stondyng in porture a man stampyng grapes w[ith] a cup of gold in his same hand and a pot of gold in thoher hand and he is name is Baccus lord of the vynes and that paranut stouv on the one syde of the gate and on the oher syde sronde cupydo the goddesse w[ith] an arow in her hand / blynd seld». В отчете второго герольда мы находим упоминание об очередном примере обращения к античным мотивам во время организации придворных развлечений для французского короля. В этом отчете также присутствует интересная деталь - согласно его сведениям, в этот день французский король ужинал с обеими королевами.
54. NA, Е. 36/9.
55. Letters and Papers, Foreign and Domestic of the Reign of Henry VIII. Vol. III. № 807.
56. Интересные сведения о турнирах, проводившихся в этот день, содержатся в отчете герольда. В частности, в документе London, College of Arms, M.6 bis, f. 9r говорится о том, что оба короля переодевались в особых расписанных деревянных павильонах, построенных английской стороной специально для государей. Павильоны были идентичными и богато украшенными, они были еще одним жестом великодушия и щедрости, с которым Генрих VIII обращался к французскому королю, желая поразить его и тем самым победить в противостоянии гостеприимства. Кроме того, английский государь уступает Франциску право первым выступить на турнире во главе группы французских рыцарей. Этот акт также был демонстрацией куртуазного поведения Генриха VIII и очередным подтверждением его образа короля-рыцаря. «Item on Sonday the xith day of June began the Juste at a place called the camp ii myle from Genes / where both the knige met at ii of the clok at the after none / where was set vp a tylt made all of tymber / And on the Right hand of the comyng to the tylt was a hous made all of bords paynted which was for the ffrench kyng and on the lefte hand was the knig o[ur] masters hous in lyke maner w[ith] a pavilon of Russet velwet and cloth of gold clowdly veseruered w[ith] letters one into another / And ther they armed theymself sevally as challengers / the ffrench king having on his ptie before hym self xii p[er]sones anen of armes / and the king o[f] England oher xii and so like as a noble King o[f] England sufferd the ffrench knig to Ronne the ffurst».
57. London, College of Arms, L.5 bis, f. 119r. «the frenche king also Brake many stares but not so many as th king of England».
58. Hall E. Chronicle. P. 613-614.
59. London, College of Arms, L.5 bis, f.ll9v: «...that day came therle of Devonshier with his bande Richely appareilled with clothe of golde of tyssu and clothe of silver Richely embrowderyd upon the same and all his company in lykewyse, the frenche knig and therle of Devonshier ran so fersly togethers that bothe their staves broke lyke noble and valiant men of Armes and so thay rane full eyght courses, the frenche knig brake iii staves and the Erie broke x staves and gave two taynte and brake the frenche kniges nose...».
60. London, College of Arms, L.5 bis, f.ll9v: «...Sonday the xviii daye of Juen, the frenche knige came to the mornynge sodeynly in to the Castell of guysnes with a fewe of hos compaigne where he mett with the knige of England in the mydell of the gret court, within the Castell his coming was bycause the knig should not suppose that the frenche knig shuld not mystruste him, and ther ether Inbraced other in armes lovingly with their capes in their hande then the frenche knig said unto the knig our master, I am come into yo[ur] strong gold and castell to yelde me yo[ur] prysonnyer if ye will, at whiche tyme the kniges grace set the frenche knig on his right hand and went in the new bancqutyng house, wher as they passyd the tyme the same daye, the frenche knig dyned with the queen of England and the knige grace with his company dyned with the frenche queen at Arde whiche did Ryde thether in maske and so came home again at nyght in the same appareill...».
61. Hall E. Chronicle. P. 615.
62. London, College of Arms, L.5 bis, f.l20r. «...Saterday xxiiii daye of Juen was set up at the Campe a large and a goode chapel whiche was Rychely behangyd and garnysheyd with dyvers sayntes and Reliques whiche chappell was buylded and garnyshed at the king our masters costes with the appartenances in whiche chappell my lorde cardynall sang masse of the holy gost benig present the kniges the queens and all the gentils nobles and estates aforsaide at whiche masse ther were that dyd mynyster xxi buschopes in pontificall and iii cardynalles and one legat under one Clothe of estate at the whiche masse ther was iii kinge and iii Quenes with dyvers and many noble estates at the said masse my lord Cardinall did wasshe iiii tymes...».
63. Проблемы, связанные с придворной драмой и придворными представлениями в эпоху Генриха VIII и их влиянием на политику Англии в этот период, являются предметом исследования нескольких работ Грега Уокера: Walker G. Plays of Persuasion: Drama and Politics in the Reign of Henry VIII. Cambridge, 1991; Idem. Tudor Drama: The Politics of Performance. Cambridge, 1998, а также статьи Кокса, в которой он обращается непосредственно к теме придворных масок: Сох J. D. Henry VIII and the Masque // English Literary History. 1978. Vol. 45, N 3. P. 390-409.
64. London, College of Arms, L.5 bis, ff.l20r - 120v. Sondaye the xxx daye of Juen the frenche knig dyned at the guysnes with the queen of England, accompanyd with xxxiii lordes and more besides ladyes and gentilwemen whiche were agret nomber whiche were appareled in Masknig clothes with wysardes on thrir faces gorgousley be sone and lyke wyse at the same tyme the knige of England dyned with the frenche Quene at Ardes with xl lordes ladyes and gentelwemen specyally his owne Naturall syster Mary the frenche queen Dovgier of France, whiche the Duke of Bourbon like a Noble prince desired and did serve her grace of her cupe with all honour and Reverence to him possible whiche lordes and ladyes were richely appareilled in maskinige clothes of clothe of tyssu clothe of gold and clothe of silver, and in the story of the knige maske was the lyfe of Hercules...».

 

БИБЛИОГРАФИЯ

 

London, College of Arms, L.5 bis, ff. 114-121, M.l bis, ff. 31-35v, M.6 bis, ff. 7-12v, M.6 bis, ff. 67-74v, M.9, ff. 1-7.
London, The National Archives, E. 36/9, E 30/817A, E 30/831, E 30/847A.
Archives Nationales de France (Paris) Serie J 650 В №18, J 920 №30.
Bibliotheque Nationale de France (Paris), MS FR. 10 383.
Ле Гофф Ж. Другое Средневековье: Время, труд и культура Запада. Екатеринбург, 2002.
Adhemar J. Aretino: Artistic Adviser to Francis // Journal of the Warburg and Courtauld Institutes. 1954. Vol. 17, № 3/4. P. 311-318.
Anglo S. Spectacle, Pageanty and Early Tudor Policy. Oxford, 1969.
Biddle M. Nicholas Beilin of Modena: An Italian Artificer at the Court of Francis I and Henry VIII // Journal of British Archaeological Association, 3rd series. 1996. № 29. P. 106-121.
Blunt A. Art and Architecture in France, 1500-1700. Harmondsworth, 1957.
Blunt A. L’influence francaise sur l` architecture at la sculpture decorative en Angleterre pendant la premiere moitie du XVI siecle // Revue de l` Art. 1969. №4. P. 17-29.
Calendar of State Papers, Venetian / Ed. by R. Brown, C. Bentinck, H. Brown. 6 Vols. L, 1864-1898. Vol. III.
Campbell T. P. Henry VIII and the Art of Majesty: Tapestries at the Tudor Court. New Haven, L., 2007.
Campbell T. P. School of Raphael Tapestries in the Collection of Henry VIII // The Burlington Magazine. 1996. Vol. 138, № 1115. P. 69-78.
Campi conuiuii atque ludorum agoniscitorum ordo modus atque descriptio. P., 1520.
Cox J. D. Henry VIII and the Masque // English Literary History. 1978. Vol. 45, № 3. P. 390-409.
Cox-Rearick J. The Collection of Francis I: Royal Treasures. Antwerp, 1995.
Elam C. Art in the Service of Liberty: Battista della Palla, Art Agent for Francis I // I Tatti Studies: Essays in the Renaissance. 1993. Vol. 5. P. 33-109.
Giry-Deloison C. 1520 Le Camp du drap d’or: The Field of the Cloth of Gold: La rencontre d’Henri VIII et de Francois I. P., 2012.
Hall Е. Chronicle: The vnion of the two noble and illustre famelies of Lancastre and Yorke. L., 1548.
Heydenreich L.H. Leonardo da Vinci, Architect of Francis I // The Burlington Magazine. 1952. Vol. 94, № 595. P. 277-285.
Knecht R. J. Renaissance Warrior and Patron: The Reign of Francis I. Cambridge; N.Y., 1994.
Knecht R. J. The Valois: Kings of France 1328-1589. L., 2004.
Letters and Papers, Foreign and Domestic of the Reign of Henry VIII. 21 Vols. L., 1867. Vol III / Ed. by J.S. Brewer.
L’ordonance et ordre de tournoy joustes et combat a pied et a cheval fait a l’entrevue des Rois de France et d’angleterre, et des Reines leurs campagnes a Calais. P., 1520.
Мётокез du marechal de Florange, dit le Jeune Adventureux. P., 1913- 1924. Vol. I—II.
Massie A. Les artisans du Camp du Drap d’Or (1520): culture materielle et representation du pouvoir // Encyclo. Revue de l’ecole doctorale ED 382, 2. 2013. P.55-79.
Mellen P. Jean Clouet. N.Y., 1971.
Richardson G. Good Friends and Brothers? Francis I and Henry VIII // History Today. 1994. № 9. P. 20-26.
Richardson G. Renaissance Monarchy: The Reigns of Henry VIII, Francis I and Charles V. Oxford; N.Y., 2002.
Richardson G. The Field of the Cloth of Gold. New Haven; L., 2013.
Russell J. C. The Field of the Cloth of Gold: Men and Manners in 1520. L., 1969.
Strong R. Splendor at Court. Renaissance spectacle and illusion. L., 1973.
The Chronicle of Calais, in the Reigns of Henry VII. And Henry VIII. To the year 1540 / Ed. by J.G. Nichols. L., 1846.
Thurley S. Henry VIII and the Building of Hampton Court: A Reconstruction of the Tudor Palace // Architectural History. 1988. Vol. 31. P. 1-57.
Thurley S. The Royal palaces of Tudor England: Architecture and court life 1460-1547. New Haven; L., 1993.
Tilley A. Humanism under Francis I // The English Historical Review. 1900. Vol. 15, № 59. P. 456-478.
Walker G. Plays of Persuasion: Drama and Politics in the Reign of Henry VIII. Cambridge, 1991.
Walker J. Tudor Drama: The Politics of Performance. Cambridge, 1998.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Флудилка о Китае
      Автор: Dezperado
      Я вижу, что под огнем моей критики вы не нашли ничего другого, как закрыть тему. Ню-ню.
      Провалы в памяти, они такие провалы! Я же вам уже указал, что Фу Вэйлинь дает данные по численности китайских подразделений, и на основании их и реконструирует общую численность китайских войск. Но я вижу, что вы так и не нашли эти данные. Это численность вэй и со. А их надо корректировать  другими данными, а не слепо им следовать.
      Да, давайте выкинем Ваши не на чем не основанные расчеты в топку. Я опираюсь на работы по логистике Дональда Энгельса и Джона Шина, в отличие от Вас, который ни на что вообще не опирается. 
      А китайский обоз в эпоху Мин формировался из верблюдов? Даже когда армия формировалась под Нанкином? А можно данные посмотреть?
      То есть никаких расчетов по движению китайских 300-тысячных армий у Вас нет. Что и требовалось доказать. Итак, 300-тысячных армий нет в природе и логистических обоснований их движения тоже нет.
      И да, радость у Вас великая! Я же Вам говорил, что с листа переводить династийные истории нельзя. А вы перевели Гу Интая, сверив с "Мин ши", и решили, что в "Мин ши" ничего нет. А в династийных историях все подробности спрятаны в биографиях, а Вы смотрели только "Основные записи".
      Ну а я посмотрел биографии тоже. И нашел, наконец-то то нашел, что искал. Ключ к критике китайской историографии средствами самой китайской историографии. Кто хочет, сам может найти.
      Далее, я нашел биографию Ли Цзинлуна, что было сложно, так как она спрятана в биографию его отца. И там есть замечательные фразы! Да! Например, цз.126 : 乃以景隆代炳文为大将军,将兵五十万北伐 . То есть "Тогда вместо Гэн Бинвэня назначили Ли Цзинлуна дацзянцзюнем, который, возглавив 500 тысяч солдат, направился походом на север". То есть у Ли Цзинлуна уже в Нанкине было 500 тысяч солдат! И далее говорится, что после объединения с армией У Цзэ  合军六十万, т.е. "объединенного войска было 600 тысяч человек". То есть вам теперь не надо больше доказывать, что 300-тысячное войско могло дойти от Нанкина до Дэчжоу. Надо доказывать, что дошло 500-тысячное войско. Ну и найти верблюдов в Цзяннани.
      Мое сообщение опирается на источники и исследования? Более чем.
      Это Вы про минский обоз из верблюдов?
    • Численность войск в период Мин (1368-1644) 2
      Автор: Чжан Гэда
      Тема про численность минских войск - часть 2.
      В этой теме будут сохраняться только те сообщения, которые опираются на источники и исследования.
    • Описания древних сражений и оценка их достоверности
      Автор: Lion
      Ну чтож, с позволения модератора список на вскидку:
      1. Битва на Каталаунских полях 451 - 500.000 у Атиллы всех и вся и несколько сот тысяч у римлян с союзниками,
      2. Битва под Гератом 588 - минимум 82.000 Сасанидов против 300.000 тюрков,
      3. Первый крестовый поход 1096-1099 - из Константинополя вышел в путь армия в 600.000 воинов, к Антиохии дошли 300.000 человек, к Иерусалиму - 100.000,
      4. Анкара-1402 - 350.000 Тимуриды против 200.000 османов,
      5. Аварайр-451 - 100.000 армян против 225.000 Сасанидов,
      6. Катаван-1141 - 100.000 сельджуков Санджара против 300.000 Кара-киданей,
      7. Дарбах-731 - 80.000 арабов против 200.000 хазаров,
      8. Походы Ильханата против мамлюков - у Газан-хана было до 200.000 воинов.
      9. Западный поход монголов 1236-1242 годов - 375.000,
      10. Западный поход монголов 1256-1262 годов - до 200.000,
      11. Битва у Мерва 427 года - эфталиты 250.000,
      12. Исс 333 - персы 400.000,
      13. Гавгамелла - персы 250.000,
      14. Граник - персы 110.000,
      15. Поход Буги на Армению 853-855 годов - 200.000,
      16. Поход селджуков на Армению 1064 года - 180.000,
      17. Битва у Маназкерта 1071 года - 150.000 сельджуков против 200.000 имперцев,
      18. ... Список можно долго продолжить.
    • Граф М. Т. Лорис-Меликов и его "Конституция"
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
    • Сорокин Ю. А. Заговор и цареубийство 11 марта 1801 года
      Автор: Saygo
      Сорокин Ю. А. Заговор и цареубийство 11 марта 1801 года // Вопросы истории. - 2006. - № 4. - С. 15-29.
      События 11 - 12 марта 1801 г. изучены в литературе весьма основательно. Многие авторы мемуаров об эпохе Павла I (Людовик XVIII, Евгений Вюртембергский, А. С. Тургенев, Е. Р. Дашкова, Э. фон Ведель, А. С. Тучков, Ф. Ф. Вигель, Н. И. Греч), рассуждая о заговоре и цареубийстве, выводили сам этот факт из негативных качеств императора. Спектр оценок при этом неширок: от утверждения об изначальной неспособности Павла Петровича царствовать в силу непривлекательных качеств, дурной наследственности и сумасшествия до отрицания его политических методов и неприятия тех целей, которые ставил перед собой этот государь1. Как заметил Б. С. Глаголин, цареубийство 11 марта "старательно похоронено под клеветнический шелест мемуаров"2.
      Историкам возможность высказаться на этот счет минуя цензурные ограничения открыла, по сути дела, революция 1905 года. Кризис русского самодержавия наложил отпечаток на их построения. Во-первых, проблема утратила сугубо академический характер и приобрела практический смысл. Во-вторых, отношение историков к личности любого конкретного самодержца определялось теперь отношением к монархии вообще3.
      В советской историографии в силу утвердившихся негативных оценок личности Павла I действия заговорщиков если не оправдывались, то и не осуждались. Потребовалась многолетняя деятельность С. Б. Окуня и Н. Я. Эйдельмана, чтобы придать научный характер знаниям о кровавых событиях ночи на 12 марта 1801 года. Но, поскольку взгляды Эйдельмана изложены в весьма популярной монографии, а точка зрения Окуня - прежде всего в статьях, опубликованных мизерным тиражом, и учебных курсах, в исторической литературе последних трех десятилетий получили наибольшее признание именно суждения Эйдельмана.
      В литературе признается влияние - разумеется, опосредованное - так называемой эпохи дворцовых переворотов (1725 - 1762 гг.) на события 11 - 12 марта4: расшатывался авторитет и обаяние монархии, вера в неприкосновенность личности помазанника Божьего канула в Лету. Принципы европейского Просвещения к началу XIX в. поставили под сомнение (если не уничтожили вовсе) сакральный смысл монархии: если личность государя препятствует достижению общего блага, подданные получают право на неповиновение, и как далеко это неповиновение будет простираться, зависит от многих факторов. Дворцовые перевороты оказывали деморализующее влияние на заговорщиков и общество в целом. Почти никто не становился на сторону низвергнутого, изгнанного, заключенного или убитого государя или вельможи, торжествовало право сильного, открыто попирались права и традиции, освященные веками, возобладал принцип "горе побежденным". Люди, сохранившие верность низложенному монарху, подвергались всеобщему осмеянию. Их просто не понимали. После 11 марта 1801 г. подали в отставку лишь трое: П. Х. Обольянинов, И. П. Кутайсов и генерал Эртель5. Верноподданнический долг утрачивал свою самодовлеющую ценность и приобретал значение только применительно к текущему царствованию. Служили государю и только государю; естественно, при этом сама смена государей на престоле становилась непринципиальной.
      Отметим также правовой нигилизм русского общества XVIII в., имевший глубокие корни. В России каждый предпочитал отвечать не по закону, а по совести. Соответственно, являлось много претендующих на право судить не по законам; в эпоху дворцовых переворотов это "право" стало распространяться и на особу государя. Мнение же о государе, а отсюда и социальное настроение, основывались в значительной степени на слухах и сплетнях6. В правящих кругах об этом были прекрасно осведомлены. Со времен Екатерины II (и с ее санкции) полиция иногда сама распускала слухи, чтобы "прислушаться к народному мнению"7. Итак, социальным настроением русского общества в конце XVIII - начале XIX в. можно было манипулировать. Способы и средства для этого были уже испытаны: слухи 1801 г. - лишь калька со слухов 1762 года.

      Бывший английский посланник в России Уитворт

      Никита Петрович Панин

      Петр Пален

      Платон Зубов

      Ольга Жеребцова
      Дворцовый переворот 1801 г. не являлся обычным для России заговором против императора. "В нем можно усмотреть... не только борьбу за власть, характерную для эпохи дворцовых переворотов вообще, - писал Окунь. - Имела место своеобразная "слойка заговоров", соединившихся в единую организацию, в которой в конечном счете восторжествовали эгоистические желания, обусловившие превращение государственного переворота в своеобразную расправу над личностью правителя и замену его другим". Он полагал, что цареубийство 11 марта вызвало неизгладимые для России последствия. Этим его позиция отличалась от мнения многих авторов, в том числе и Эйдельмана, видевших в данном событии лишь эпизод - пусть и трагический. Окунь замыслил и монографию: "Цареубийство 11 марта 1801 года". Судя по сохранившемуся плану, Окунь, очевидно, выделял в "слойке заговоров" по крайней мере четыре начала:
      1. Заговор дворянской фронды, который историк связывал прежде всего с именем Н. П. Панина. (В литературе его считают убежденным адептом аристократической конституции, сторонником ограничения абсолютной власти императора. В этом случае естественна апелляция графа Никиты Петровича к наследнику, великому князю Александру, который только и мог дать гарантии принятия такой конституции);
      2. Английский заговор, увязанный с именами Ч. Уитворта, английского посла в Петербурге, и С. Р. Воронцова, русского посла в Лондоне;
      3. Заговор "жаждущих прочности" (П. А. Пален - Л. Л. Беннигсен);
      4. Заговор обиженных и мечтающих о реставрации екатерининских времен (П. А. Зубов)8.
      Нетрудно заметить, что заговор объединил самых разных людей, преследующих различные цели; среди заговорщиков и персоны, стоявшие еще в оппозиции Екатерине II, и ее апологеты, и "просвещенные циники", готовые рискнуть ради "карьеры и фортуны", и просто полупьяные гвардейцы, которым было все равно, с кем идти. С. В. Вознесенский полагал, что среди заговорщиков были люди, представлявшие Александра Павловича, прежде всего адъютант великого князя П. М. Волконский и генералы Ф. П. Уваров и П. И. Талызин9.
      Главой заговора, по общему мнению, был граф П. А. Пален, занимавший должность петербургского военного губернатора. Много знавший писатель и дипломат А. Коцебу подчеркивал, говоря о Палене: "С ним во главе революция была легка, без него почти невозможна". Пален выдвинулся благодаря тому, что его жена, Юлиана Ивановна, была подругой юности графини Ш. К. Ливен, возглавлявшей немецкую партию при дворе. Пален искусно демонстрировал свой якобы благородный, прямодушно-солдатский характер, прекрасно понимая, что именно этим он может понравиться государю. "Ливонский шведо-пруссак", как называл его Воронцов, сделал головокружительную карьеру как за счет "понимания обстановки", так и за счет талантов, из которых главнейший - способность вести интригу. Мотивы его участия в заговоре, по мнению Коцебу, таковы: "Самый блестящий день не представлял Палену ручательства в спокойной ночи, так как завистники его всегда бодрствовали"; он "желал безопасности"10. Эти же мотивы участия Палена в заговоре признавал и Окунь; эту мысль разделяли также Эйдельман и многие другие историки.
      Иначе оценил роль Палена видный специалист по павловской эпохе Е. С. Шумигорский. К сожалению, выдвинутые им положения не получили дальнейшего развития и почти забыты. Сравнительно часто историки обращаются к его монографии "Павел I. Жизнь и царствование" (СПб. 1907). Между тем после ее издания Шумигорский изменил свой взгляд на события, предшествовавшие цареубийству. В блестящей статье 1913 г. он указывал, что Пален, будучи бешеным честолюбцем и "практическим циником", вынашивал планы поистине грандиозные: он надеялся привлечь к заговору великого князя Александра, подчинить его полностью своему влиянию, скомпрометировать наследника самим фактом участия в заговоре, убийством Павла расчистить Александру путь к престолу, обеспечить ему корону и затем превратить молодого императора в свою марионетку, прибегая при случае и к шантажу. Пален добился также, чтобы его супруга, Ю. И. Пален, подчинила своему влиянию великую княгиню Елизавету Алексеевну, жену наследника. Таким образом, по Шумигорскому, Пален не просто желал безопасности, а стремился править Россией после убийства Павла, используя молодого императора как ширму, камуфляж своей власти11.
      Очень энергичен был английский посол Чарлз Уитворт, сумевший за 12 лет своего пребывания в России установить прочные связи с русской аристократией, двором, гвардией. Роль английской дипломатии вообще и Уитворта в частности представляется огромной. Требовалось ли Англии губить Павла? Обратимся к фактам.
      К концу 1799 г. ее отношения с Россией резко ухудшились, одновременно наметилась возможность сближения России с Францией, причем Наполеон был в этом весьма заинтересован: готовясь к войне с Англией, он желал укрепить свои позиции на континенте. Павел видел, что крах антифранцузской коалиции и государственный переворот 18 брюмера открывали возможность покончить с революцией руками Наполеона. Предполагаемый русско-французский альянс весьма тревожил Лондон. Уитворт получил инструкции воспрепятствовать сближению Петербурга и Парижа. Депеши посла своему правительству12 являются основным источником по данному вопросу.
      Первоначально Уитворт попытался опереться на князя А. Б. Куракина и Е. И. Нелидову, а после их опалы - на графа Панина и О. А. Жеребцову, урожденную Зубову, родную сестру знаменитых братьев Зубовых, один из которых - Платон Александрович - был последним фаворитом Екатерины II. Английскому влиянию противостоял Ф. В. Ростопчин, личный враг Панина.
      Приняв решение сблизиться с Наполеоном, Павел I медлить не стал и, поскольку сближение с Францией почти автоматически означало ухудшение отношений с Англией, предпринял ряд соответствующих шагов. Посол Воронцов получил приказ покинуть Лондон13. 4 мая 1800 г. он представил лондонскому двору действительного статского советника Лизакевича, вверил ему посольский архив и уехал на континент. 17 сентября 1800 г. Лизакевич получил пакет: Ростопчин уведомлял его, что наложено эмбарго на все имущество англичан в России, и предлагал немедленно уехать. Лизакевич моментально собрался, занял в банке 250 фунтов, сам себе выписал паспорт на вымышленное имя, передал архив на хранение священнику Я. И. Смирнову и уже 18 сентября тайно покинул Лондон, рассчитывая уехать в Данию. Смирнов на запросы англичан должен был отвечать, что Лизакевич "уехал в деревню". 29 сентября 1800 г. Павел возложил на Смирнова обязанности поверенного в делах. Это был откровенный эпатаж, тем более что никаких верительных грамот Смирнов не получил. Лондон не признал его полномочий, за священником был учрежден тайный надзор. Смирнов доносил: "Если двинусь - посадят в тюрьму"14. Итак, к осени 1800 г. Россия и Англия находились уже на грани разрыва дипломатических отношений.
      С 1800 г. Пруссия, а затем и Дания призывали Россию к восстановлению "Северного аккорда", то есть к восстановлению "декларации о вооруженном нейтралитете" (1780 г.), имевшей ярко выраженную антианглийскую направленность15. Попытки возродить "Северный аккорд" вызвали в Лондоне негодование.
      Случай заставил Павла I поторопиться с принятием соответствующего решения. 13 июня 1800 г. при входе в Ла-Манш англичане остановили караван датских торговых судов, следовавших под конвоем военного фрегата "Фрея" во главе с капитаном Крабе, потребовав осмотра судов на предмет поиска контрабанды. Крабе с негодованием отказался выполнить это требование. Англичане открыли огонь, и после 25-минутной бомбардировки "Фрея" спустила флаг и была захвачена англичанами. Пиратская акция вызвала в Копенгагене резкую реакцию. По поручению своего правительства датский посол в России граф Розенкранц 8 августа донес о пиратстве англичан Павлу I. Одновременно он зондировал почву, выясняя, до какой степени Дания может рассчитывать на помощь России. Павел Петрович соглашался принять под свое покровительство нейтральную торговлю, но выставил два условия. Во-первых, Дания брала на себя обязательство "разделить взгляды России" на этот счет, то есть следовать в кильватере русской внешней политики. Во-вторых, он желал, чтобы к декларации присоединились Швеция, Пруссия и, возможно, Турция.
      2 октября 1800 г. Павел утвердил записку Ростопчина, излагавшую новые принципы русской внешней политики. В частности, об Англии в ней говорилось: "Англия среди повсеместных своих успехов, возбудя зависть всех кабинетов своею алчностью и дерзким поведением на морях... не могла сохранить ни одной из политических связей своих... Вооружила угрозой, хитростью и деньгами все державы против Франции и выпускала их на театр военных действий единственно для достижения своей цели; овладела тем временем торговлею целого света и, не довольствуясь и сим, присвоила себе право осматривать корабли всех земель и, наконец, дерзнула завладеть Египтом и Мальтою"16.
      Противостояние Англии и сближение с наполеоновской Францией становились после одобрения записки Ростопчина принципиальным направлением русской внешней политики. Конфликт с Англией стремительно нарастал. 4 декабря 1800 г. Россия подписала с Данией конвенцию о втором вооруженном нейтралитете; 6 января 1801 г. - аналогичное соглашение с Пруссией. Принципы вооруженного нейтралитета формулировались много жестче, чем при Екатерине II: если командир конвоя заявлял, что контрабанды нет, осмотр невозможен. В этих документах отразилось стремление Павла бороться пока с Англией посредством "общеизданных и общепринятых юридических норм"; к таковым относилось и эмбарго на английские товары.
      Первое эмбарго, введенное еще 25 августа 1800 г., продержалось всего три дня. Очевидно, этим лишь демонстрировалась готовность России к таким мерам. Второе эмбарго вводилось 23 октября как реакция России на захват англичанами Мальты. Английские магазины в Петербурге опечатывались, английские купцы обязывались представить опись своего имущества и капиталов - "имения своего балансы". 19 ноября последовал указ о "невпуске английских кораблей в Россию", 22 ноября - указ о приостановлении выплаты долгов англичанам, а для расчетов с ними учреждались ликвидационные конторы в Петербурге, Риге и Астрахани. Суда англичан были задержаны в Кронштадте, экипажи сосланы в Тверь, Смоленск и другие города. Английский консул А. Шерп вынужден был организовать покупку кибиток, теплого платья, давать деньги, а в Лондон секретно сообщал, что "положение дел достигло крайних пределов и в скором времени должно измениться"17.
      Параллельно шло сближение России с извечным врагом Англии - Францией. С августа 1800 г. шли интенсивные переговоры, в ноябре Павел посоветовал маркизу Траверсе быть готовыми бороться с Англией. Одновременно принимались энергичные меры по укреплению Кронштадта и мобилизации балтийского флота. Русские послы, аккредитованные при европейских дворах, получили принципиальное указание энергично противоборствовать англичанам. Генерал П. К. Сухтелен, имевший от государя поручение осмотреть действующие российские крепости и разработать план строительства новых, получил письмо лично от Павла Петровича - предписание принять меры для защиты Соловецкого монастыря. Адмиралу Макарову Павел I повелел: "Извольте отправиться в Ревель и принять в команду свою ревельское отделение флота; вооружив оное, с поспешностью выйти на рейд и расположиться в линии так, чтобы быть готову по теперешним обстоятельствам. Буде бы англичане вздумали сделать каковое покушение на Ревель, или Кронштадт, или иное место, чтоб быть во всякой готовности сему воспрепятствовать. Павел". Одновременно предпринималась подготовка к походу на Индию, то есть туда, как выразился Павел, "где удар им может быть чувствительнее и где меньше ожидают". Кроме того, в письме от 15 ноября 1800 г. Павел, обращаясь к Наполеону, просил последнего "сделать что-нибудь на берегах Англии"18.
      Естественно, Лондон должен был принять ответные меры; суровость их нарастала как снежный ком. Из Лондона выслали русского генерального консула Бакстера, просидевшего на этом месте 30 лет. 5 декабря 1800 г. в Портсмуте задержано русское судно "Благонамеренный", что стало поводом для общего эмбарго, а с 11 января 1801 г. английское эмбарго было распространено на датские и шведские суда. 28 февраля 1801 г. английская эскадра во главе с адмиралами Паркером и Нельсоном отправилась на Балтику для атаки 12 русских военных судов, зимовавших в Ревеле19. Но Англии не нужна была война с Россией. Во-первых, успех был проблематичен, а победа, учитывая географические условия, вообще невозможна, по крайней мере силами британского флота. Во-вторых, война превращала, как выражался Ростопчин, мировую торговлю в лотерею, что весьма существенно ущемляло интересы Англии. В-третьих, русско-французский союз, неминуемо укреплявшийся в ходе русско-английского конфликта, нес смертельную угрозу для Британской империи. В силу этого экспедиция Паркера и Нельсона выглядит более демонстрацией военной мощи Англии, нежели масштабной военной операцией. Противостоять франко-русскому союзу у Лондона просто-напросто не хватало ресурсов. Английское правительство вынуждено было искать иные пути для защиты британских интересов, помимо вооруженного конфликта.
      Зная личные качества российского императора Павла I, английское правительство воздерживалось от дипломатических средств давления. Едва ли не единственную возможность предотвратить смертельно опасное для Британии русско-французское сближение и остановить эскалацию конфликта России с Британской империей открывало устранение Павла Петровича от власти, и именно путем заговора, так как легитимных средств для этого не имелось. При этом гарантированный успех англичанам могло принести только цареубийство, так как ограничение, к примеру, власти Павла аристократической конституцией или даже его тюремное заключение ни в малейшей степени не достигало цели. Требовалась также уверенность в проанглийской ориентации наследника. Такая уверенность у английской дипломатии, похоже, была и, как показали дальнейшие события, не напрасно.
      Отсюда и проистекает активность Уитворта по сколачиванию антипавловского заговора. Английский посол, естественно, обратил свое внимание на Н. П. Панина и вице-адмирала О. М. де Рибаса. Граф Никита Петрович - убежденный англоман, сторонник аристократической конституции, близкий наследнику человек. О нравственных качествах Панина современники были невысокого мнения. Его считали человеком холодным как лед, эгоистом. В письме Воронцову Ростопчин писал: поведение Панина "заслуживает презрения честных людей и удивления негодяев. По законам его следовало бы повесить"20. Более хитер и непроницаем де Рибас, поседевший, по словам Шумигорского, в предательстве и придворных интригах, уверенный, что, какие бы изменения ни произошли, он сумеет извлечь из них пользу для себя21. Когда Уитворт уехал из Петербурга, Панин хлопотал, чтобы на его место был назначен некто Гарлике, единственный из английских дипломатов, которому Панин мог доверять лично. Таким образом, Панин приобрел для Лондона такое значение, что мог уже влиять на выбор посла Англии в России22.
      Согласимся с Шумигорским, что против разрыва с Англией выступали: весь дипломатический корпус (а так как послы назначались из наиболее родовитых фамилий - то русская аристократия в целом, а также контролируемые ею двор, гвардия и т.п.); многочисленные эмигранты-французы, ненавидевшие свою революционную родину; католическое духовенство; Вюртембергское семейство, в частности, родные братья императрицы; правительство и министры; наконец сама Мария Федоровна. Настроения общества, таким образом, определились не в пользу Павла Петровича.
      Принято к тому же считать, что конфликт с Англией больно ущемлял экономические интересы русского дворянства, сбывавшего продукцию своих имений прежде всего в Британию. Советские историки полагали, что русское дворянство, опасаясь за свой карман, дружно выступило против конфликта с Англией, а следовательно, и против сближения с Францией.
      И все же вопрос о причинах заговора разрешим лишь в плоскости отношения дворянства (прежде всего столичного) к своему монарху. Необходимо разобраться, почему гвардейское офицерство и петербургское чиновничество так ненавидели Павла I. Сами участники цареубийства, как и многие современники, пытаясь оправдать расправу над Павлом, изображали его сумасшедшим. А. Ф. Ланжерон приводил слова П. А. Палена об "исступленности безумия" государя. Уитворт доносил в Лондон, что император "в буквальном смысле лишился рассудка". Мысль о безумии императора обосновывается во многих мемуарах. Еще с 1762 г., с почина Екатерины II, в обществе формировалось негативное отношение и к способностям Павла и к его душевным качествам. Уничижая сына, пытались возвеличить мать. Язвительные насмешки, сплетни, зачастую откровенно вздорные, - все было пущено в ход. Участие в заговоре не к лицу лояльному дворянину, поэтому тезис о сумасшествии Павла появился весьма кстати. М. Леонтьев писал в мемуарах: "Нельзя было не убить Павла, ибо тогда следовало его представить перед Синодом и Сенатом и доказать, что он сумасшедший, что было бы весьма затруднительно"23. Из посылки о душевной болезни государя не просто выводилось оправдание событий 11 - 12 марта, но и ставилось под сомнение само наличие заговора. Речь шла всего лишь об изоляции от общества больного, сумасбродного тирана: так как в России не имелось закона о регентстве и Павла нельзя было лишить престола на легальном основании, то оставалось, мол, только убийство.
      Целью заговора называли спасение отечества, изнемогавшего под гнетом тирании Павла. "Весь государственный и правовой порядок был перевернут вверх дном, - писал о его правлении А. М. Тургенев, - все пружины государственной машины были поломаны и сдвинуты с мест, все перепуталось"24. Эта мысль дополнялась тезисом об огромной опасности, угрожавшей императорской фамилии (прежде всего наследнику, Александру Павловичу), которую возможно было спасти лишь одним путем - "избавив мир от чудовища".
      Современники признавали в качестве причин заговора и цареубийства также недовольство в армии и гвардии "гатчинскими" порядками, жестокий цензурный гнет, разрыв с Англией. Осторожно намекалось на важную "идеологическую" причину - желание конституции. В этом случае заговор имел целью, если верить мемуаристам, не просто убийство или отречение Павла, но введение конституции, якобы гарантированное Александром25.
      Рассуждая о причинах гибели Павла I, историки дополнили выводы мемуаристов важными положениями о неудачной сословной политике государя (нарушение статей Жалованной грамоты 1785 г., репрессии против офицерского корпуса, политическая нестабильность, ослабление гарантий дворянских свобод и привилегий), о сближении с Наполеоном, наконец, о принципиальной неспособности Павла Петровича управлять империей26. Однако любая конкретная акция Павла I не объяснит его гибель, ибо сама есть производное от обшей направленности его политики и ее идеологического обоснования. Утвердившееся в дореволюционной историографии мнение о том, что кардинальной причиной заговора является ущемление монархом общедворянских интересов, также мало что объясняет - ведь российское самодержавие всегда в той или иной степени ограничивало и общеклассовые и личные интересы дворян, причем никем не доказано, что эти ограничения при Павле были сильнее, чем при Петре Великом, Анне Ивановне или Николае I.
      По мысли М. М. Сафонова, к дворцовому перевороту 11 марта привело установление Павлом I "военно-полицейского режима": усиление деспотических приемов в государственном управлении вызвало раздражение и "известную неудовлетворенность столичного дворянства". Прежде "самодержавие послушно выполняло волю господствующего класса" и дворянство "не думало ни о каких конституционных преобразованиях". Но затем "абсолютизм всем ходом социально-экономического развития был вынужден... робко поставить под сомнение незыблемость дворянских привилегий" и "господствующий класс стал сознавать необходимость определить пределы самодержавной власти". Ввиду непригодности павловских методов разрешения внутриполитических противоречий выдвинулась "проблема аристократической конституции"27. То есть основная причина заговора, по мнению, М. М. Сафонова, есть отказ самодержавия "послушно выполнять волю господствующего класса". Но едва ли можно назвать такие периоды русской истории, когда самодержавие "послушно" выполняло волю дворянства. Объяснить заговор изменением методов проведения политики правительством Павла I также невозможно хотя бы потому, что эти методы не несут в себе ничего качественно нового, ничего такого, чего не было в России ранее.
      Другое понимание причин заговора находим у М. Н. Покровского28. Признавая, конечно, что самодержавие выражает интересы господствующего класса феодалов, он указывал на то, что, когда вся полнота власти сосредоточена в руках государя, то уже в силу этого большое значение приобретают его политические идеалы и личные пристрастия. С развитием бюрократии, когда на место ненадежных вассалов приходят надежные чиновники, сфера приложения личной власти монарха расширяется. Чем богаче монархия, тем больше на окружение венценосца влияют не классовые соображения, а корысть. И тогда личные конфликты дворянина и монарха разрешаются только личным путем. Следовательно, нет нужды ссылаться на какое-то особое ущемление общедворянских интересов при Павле 1 или политический конфликт между дворянством и императором.
      Деспотизм императора оставался узколичным. В заговоре против Павла принципиальная сторона отсутствовала (несмотря на последующие заявления о необходимости спасения государства, дворянства, императорской фамилии и т.п.). Заговорщиками руководил исключительно корыстный интерес, желание либо сохранить, либо приобрести теплое местечко. Сказались, видимо, и традиции дворцовых переворотов 1725 - 1762 гг., хотя по своей сути, да и технике заговор 1801 г. отличается от переворотов XVTII в., на что указывал Окунь29. А. И. Герцен полагал, что 11 марта не имело никакого значения для русского освободительного движения: "Это семейная история или личное дело между Павлом и любовниками его матери, отдаленными от службы и преследуемыми из мести. Это (заговор. - Ю .С.) было делом спасения для таких людей"30.
      В пьесе "Павел I" Д. С. Мережковский блестяще показал, какие разные люди участвовали в заговоре, как тесно переплелись идеи борьбы с самовластием (их носителями автор считал Н. И. Бибикова и Ф. П. Уварова) с пьяным ухарством массы гвардейских офицеров, готовых на любую подлость, лишь бы сделать карьеру31. Заговорщики исходили из личных амбиций, но стремились придать своему конфликту с императором общественное звучание, выступая от имени всего стотысячного русского дворянства. Разумеется, отношения монарха с господствующим классом-сословием в конце XVIII в. изменились, отчасти в силу личных качеств Павла Петровича, но не настолько, чтобы дать основание для вывода об ущемлении общих интересов "благородного сословия". Что касается предположений о попытках ограничить самодержавие аристократической конституцией, то Панин - единственный из видных участников заговора, кто мог вынашивать такую идею, однако с декабря 1800 г. он находился в ссылке и фактически отошел от руководства событиями. Встречается утверждение, будто и П. А. Пален желал введения конституции, но это ничем не подтверждено и представляется сомнительным.
      Инициатором, застрельщиком заговора выступил, похоже, Уитворт. Ему принадлежит сомнительная честь трансформации антипавловских настроений в обществе в нечто куда более конкретное. Он же обеспечил, по всей вероятности, контакт Палена с Паниным. Трудно сказать, когда именно Пален и Панин соединили свои усилия, но летом 1800 г. их альянс налицо. Панин, человек очень осторожный, афишировать их связь не желал. Поэтому они поддерживали контакт через Уитворта и его любовницу Жеребцову, урожденную Зубову. По свидетельству некоего Злобина, Жеребцова выходила из дома Палена то в крестьянской одежде, то с подвязанной бородой, то в нищенском платье32. Очень скоро заговорщики пришли к мысли привлечь к заговору Александра Павловича. Помимо связанных с этим личных планов Палена, были и другие мотивы: участие Александра придавало акции некое подобие законности, угроза возмездия отступала, появлялась надежда на милости в случае успеха, наконец, щедрым дождем пролились бы английские субсидии.
      Александра Павловича современники и историки считали уникальным мастером двойной игры. Вот одно из многочисленных высказываний на этот счет: "Русский царь был искусным комедиантом... Наполеон иногда тоже разыгрывал комедии, но по сравнению с Александром он был просто дилетантом"33. В. М. Далин опубликовал письмо Александра своему воспитателю швейцарцу Лагарпу от 27 октября 1797 г. (заметим, что Павел на троне - менее года. По мнению историка, подлинное письмо было уничтожено Николаем I, но сохранилась копия). Вот что писал цесаревич и наследник: "Мой отец, вступив на престол, хотел все реформировать. Начало было действительно довольно блестящим, но затем пошло все иначе. Все пошло прахом. И без того большой беспорядок только еще увеличился... Невозможно перечислить все безумие, которое совершается. Моя бедная родина находится в неописуемом состоянии: земледельцы измучены, торговля стеснена, личная свобода и благосостояние уничтожены; вот картина России; Вы можете судить, как страдает от этого мое сердце. Вы знаете мое постоянное намерение, мое стремление уйти. Но сейчас я не вижу возможности это осуществить, несчастное положение моего Отечества повернуло мои мысли в другом направлении.
      Я думаю, что если когда-нибудь придет мой черед править, будет гораздо лучше, чем уехать, трудиться над тем, чтобы сделать мою страну свободной и предохранить ее от того, чтобы стать игрушкой в руках безумцев. Это рождает во мне тысячи мыслей, и я прихожу к выводу, что это будет лучший вид революции, осуществляемой законной властью...
      ...Пусть небо позволит нам завершить все, сделать Россию свободной и предохранить ее от всяких покушений деспотизма и тирании. Вот мое единственное желание, и я охотно отдам все свои силы и свою жизнь во имя этой столь дорогой для меня цели"34.
      Критика павловского курса цесаревичем - ясная и недвусмысенная; путь же от критики режима к заговору против его главы оказался для Александра очень краток. По свидетельству великой княгини Елизаветы Алексеевны, Александр довольно рано, еще с 1798 г., пришел к убеждению в необходимости изменить характер своего поведения по отношению к отцу. Внешне оставаясь любящим сыном, он стремился сосредоточить на себе надежды всех недовольных. Это положение разделяли и Шумигорский, и Эйдельман, и Окунь, и многие другие. Итак, заговорщикам был нужен наследник, Александру нужны заговорщики, готовые расчистить ему путь к престолу.
      Панин и Пален начали с Александром осторожную переписку. Александр имел с графом Никитой Петровичем конспиративное свидание в бане, куда Панин пришел с пистолетом в кармане. Тема переговоров при встрече: регентство Александра при якобы сумасшедшем Павле35. Однако 15 ноября 1800 г. Панин был уволен с поста вице-канцлера, а 18 декабря вовсе отставлен от службы с приказом выехать из Петербурга. Сохранилось собственноручное распоряжение Павла I от 29 января 1801 г.: приказано "отослать гр. Панина подальше, чтобы ни языком, ни пером не врал". 7 февраля 1801 г. приказание продублировано: "Распорядиться с гр. Паниным как с лжецом и обманщиком"36.
      На первый план вышел де Рибас. С 14 декабря Павел приблизил его к себе, назначил помощником Кутайсова, сделал докладчиком по морским делам. Милости, пролившиеся на де Рибаса, должны были бы радовать заговорщиков, но, хорошо зная его, они понимали, что он оказался перед трудным выбором: не лучше ли милости Павла, чем полумифические и, возможно, эфемерные плоды заговора. А тут еще де Рибас, итальянец по национальности, близко сошелся с патером Грубером, резидентом Наполеона в России, будущим главой ордена иезуитов. Это испугало заговорщиков, тем более что им стало известно о содержании бесед Грубера с де Рибасом. Требовались срочные меры, поскольку все знали "предательскую натуру" де Рибаса и были уверены, что он не устоит перед искушением. Через две недели, на пятидесятом году жизни, де Рибас заболел странной болезнью. Панин не отходил от умирающего ни на шаг. К больному не пускали даже Грубера, опасаясь откровенной исповеди. По преданию, сообщенному М. Н. Лонгиновым, де Рибасу по ошибке поднесли "вредное лекарство" и он отдал Богу душу37.
      Уезжая из Петербурга, Панин оставив заговор в зачаточном виде, но в надежных руках. Надо полагать, его опала и отъезд благоприятно сказались на подготовке заговора, так как все противоречия между Паниным и Паленом (например, в вопросе о регентстве, о принятии конституции и т.п.) оказались снятыми. Пален, верный своей "фифигологии" (его собственное словцо, образованное от слова "фига"; смысл его в наиболее общем понимании: цель оправдывает средство, все средства хороши), не разделял панинских иллюзий о Сенате, регентстве, конституции и прочем. Он - за переворот, и ему нужен был Александр как гарант и в случае удачи, и в случае неуспеха. С Паленом Александру пришлось труднее, чем с Паниным, так как нельзя уже было, как заметил сам Пален, "слушать, вздыхать и не обещать ничего".
      Четыре года спустя после описываемых событий Пален откровенно рассказывал Ланжерону о дальнейших своих контактах с Александром: "Я решился, наконец, пробить лед и высказать ему открыто, прямодушно то, что мне казалось необходимым сделать. Сперва Александр был, видимо, возмущен моим замыслом... Я не унывал, однако, и так часто повторял мои настояния, так старался дать ему почувствовать настоятельную необходимость переворота, возраставшую с каждым новым безумствием, так льстил ему или пугал его насчет его собственной будущности, представлял ему на выбор - или престол, или же темницу, и даже смерть, что мне наконец удалось пошатнуть его сыновнюю привязанность и даже убедить его установить с Паниным и со мной средства для достижения развязки, настоятельность которой он сам не мог не осознавать. Но я обязан, в интересах правды, сказать, что великий князь Александр не соглашался ни на что, не потребовав от меня предварительного клятвенного обещания, что не станут покушаться на жизнь его отца; я дал ему слово: я не был настолько лишен смысла, чтобы внутренне взять на себя обязательство исполнить вещь невозможную; но надо было успокоить щепетильность моего будущего государя, и я обнадежил его намерения, хотя был убежден, что оно не исполнится. Я прекрасно знал, что надо завершить революцию или уж совсем не затевать ее... Императору внушили некоторые подозрения насчет моих связей с великим князем Александром; нам это было небезызвестно. Я не мог показываться к молодому великому князю, мы не осмеливались даже говорить друг с другом подолгу, несмотря на сношения, обуславливаемые нашими должностями; поэтому только посредством записок (сознаюсь - средство неосторожное и опасное) мы сообщали друг другу наши мысли и те меры, какие требовалось принять; записки мои адресовались Панину, великий князь Александр отвечал на них другими записками, которые Панин передавал мне: мы прочитывали их, отвечали на них и немедленно сжигали. ...Когда великого князя убедили действовать сообща со мной - это был уже большой выигрыш, но еще далеко не все: он ручался мне за свой Семеновский полк"38.
      Записки Ланжерона хорошо известны; редкая работа историка, повествующая о цареубийстве 11 марта, обходится без этого свидетельства. Но толкуют его зачастую тенденциозно. Толкование сводится к следующему: Пален, бесспорно, умный человек, хитрый, решительный и необыкновенно находчивый, стремясь сохранить и даже приумножить все благоприобретенное им на службе, привлек к заговору невинного агнца Александра, человека прекраснодушного и далекого от мирской юдоли; настаивает на переписке с ним, собирает на наследника компромат, надеясь воспользоваться им в будущем.
      При этом для многих участие Александра в заговоре - не тайна. Сам Пален старательно афишировал участие наследника. Мария Федоровна была убеждена в этом. Не была секретом и переписка Александра с Паниным и Паленом. Вскоре после заговора удаленный от дел Ростопчин писал князю Цицианову, что у него в руках был такой автограф Александра, что если бы он поднес его Павлу I, то великому князю грозила бы страшная участь. Автографы писем Александра были и у Панина; должно быть, и хитрый Пален не все письма сжег. Они рассматривались как взаимная гарантия, исключавшая измену39. Таким образом, чаще всего современники-мемуаристы, а за ними и поколения историков рассматривали Александра как жертву происков заговорщиков, прежде всего Палена.
      Однако события 11 - 12 марта и скорая расправа Александра с заговорщиками заставляют сильно усомниться в такой трактовке событий. Во-первых, Александр смог удержаться в тени вплоть до смерти отца; он сумел не принять участия в кровопролитии не только на деле, но и на словах. Во-вторых, Александр смог выдержать ожесточенную, хотя и кратковременную борьбу за власть с императрицей Марией Федоровной. Вынужденная отказаться от власти в полном объеме, она начала борьбу за влияние на сына и за место вдовствующей императрицы40. О своем "праве на расплату" Мария Федоровна напоминала постоянно, но, будучи хорошо осведомленной об истинном положении дел, подчеркивала, даже несколько нарочито и назойливо, ангельскую сущность своего старшего сына. В письме к надежному другу С. И. Плещееву императрица писала: "Сердце мое увяло, душа моя отягощена, но я не ропщу на определение промысла; я лобызаю руку, меня поражающую. Оплакиваю мужа моего... но чувствую всю обширность своих обязанностей: они огромны, но небо подает мне силу, чтобы их выполнить... Добрый мой сын поступает относительно меня как ангел... Мне оказывают участие и приверженность, глубоко меня трогающие, стараются особенно выразить любовь ко мне. О, я это чувствую и ценю, и в свою очередь всем сердцем предана нации"41. Желание Александра Павловича "искупить вину" перед "страдалицей", вполне оправданное в глазах общества, открывало перед новым императором широкую возможность избавиться от участников заговора, которые не только много знали, но и на многое претендовали. В-третьих, скорая и суровая опала всех участников заговора доказывает, что Александр Павлович созрел не только для престола, но и для самостоятельного правления. Пален захотел тягаться с юным Александром в умении вести интригу - и проиграл. Расчистив Александру путь к престолу, взяв на себя самую тяжелую и опасную часть заговора (исключая непосредственно убийство Павла), Пален после 11 марта ясно осознал, что он вполне беспомощен перед юным императором, и принял свою высылку из Петербурга стоически и без всякого ропота, вполне осознавая свой проигрыш. Обнародовать имевшиеся у него компрометирующие Александра как наследника данные Пален не мог - последователя "фифигологии" перспектива лишиться головы прельстить не могла. Его удаление - лучший исход как для самого Палена, так и для Александра, не желавшего, понятно, начинать свое царствование с кровавой расправы над людьми, обеспечившими ему корону.
      Кстати, и в дальнейшей деятельности молодого императора легко можно найти стремление не доводить дело до ущемления как дворянских, так и английских интересов. В борьбе за власть Александр вполне продемонстрировал силу духа и неуступчивую твердость. Достаточно сказать, что в самый день заговора Александра по требованию Павла привели к повторной присяге на верность. Александр присягнул не моргнув глазом, прекрасно понимая, что следующего утра в жизни его отца уже не будет.
      Правомерно признать в Александре гения интриги. Он добился цели - императорской короны, оставаясь в глазах современников и участников событий если не в стороне от заговора ("все знали всё", как заметил мемуарист), то хотя бы над ним. Хорошо зная решительность и беспощадность Палена, вполне осознавая английские интересы в деле заговора, он противился на словах цареубийству, понимая, что других вариантов развития заговора не может быть, ибо они не удовлетворят никого: ни Палена, ни англичан, ни его самого. Когда же Мария Федоровна заявила о своих претензиях на власть, то была поставлена Александром на место со всей возможной решительностью и энергией. Других же соперников не нашлось...
      Вместе с Александром торжествовала Англия. 5 мая 1801 г. адмирал Нельсон писал: "Мы еще не знали о смерти Павла, мое намерение было пробиться к Ревелю, прежде чем пройдет лед у Кронштадта, дабы уничтожить 12 русских военных кораблей. Теперь я пойду туда в качестве друга"42. Курьер от Александра I прибыл в Лондон 1 апреля, но о воцарении Александра было в Лондоне уже хорошо известно. Весьма показательно сообщение Н. А. Саблукова: любовница Уитворта Жеребцова с точностью до дня предсказала убийство Павла I и после 11 марта немедленно выехала в Лондон43. Ф. Ф. Вигель был глубоко прав, подчеркнув: "Англия без угроз губит Павла"44. Александр I так и не решился на противостояние Англии в течение всего своего царствования.
      Дореволюционные историки, стоявшие на монархических позициях, осуждали заговор (исключение - Н. М. Карамзин) и уже в силу этого не желали признавать очевидную для современников роль Александра в событиях 11 марта45. Советские авторы, полагая, что "просвещенный абсолютизм" Екатерины II был частично возрожден Александром, и усматривая в нем едва ли не оптимальный путь развития для феодальной России, не придавали большого значения участию наследника в событиях 11 - 12 марта. В лучшем случае (как это делал Эйдельман) признавали сам факт участия наследника в заговоре, видя в нем жертву интриг Палена, Панина, Уитворта и др.46 Лишь Окунь в своей незаконченной статье сосредоточил внимание на роли Александра47.
      Современники свидетельствовали, что не было недостатка в офицерах, желавших принять участие в заговоре. Ланжерон заметил: "Офицеров очень легко было склонить к перемене царствования, но требовалось сделать очень щекотливый, очень затруднительный выбор из числа 300 молодых ветреников и кутил, буйных, легкомысленных и несдержанных"48. А. Б. Лобанов-Ростовский сделал дополнительные примечания к запискам А. Коцебу и попытался назвать фамилии наиболее видных участников заговора. Среди них: братья Зубовы, Беннигсен, командир Преображенского полка генерал-лейтенант П. А. Талызин, командир корпуса кавалергардов генерал-лейтенант Ф. П. Уваров, генерал-лейтенант И. И. Вильде, полковой адъютант Преображенского полка поручик А. В. Аргамаков, полковник князь В. М. Яшвиль, полковник Измайловского полка В. А. Мансуров, капитан Измайловского полка А. И. Талызин, командир Семеновского полка генерал-майор Л. И. Депрерадович, генерал-майор Н. М. Бороздин, полковник Измайловского полка Н. И. Бибиков и др.49 Общая численность заговорщиков достигала 60 человек (Саблуков полагал, что заговорщиков было 180 человек, а Ланжерон - даже 300), хотя о заговоре знало, конечно, большее число лиц50.
      Сановная аристократия, за редким исключением, не приняла участия в заговоре, как не принял в нем участия и рядовой состав гвардейских полков. Персональный состав заговорщиков, отсутствие каких-либо программных установок косвенно подтверждают вывод о личной заинтересованности каждого. Очевидно, Павел подозревал о готовящемся против него заговоре и участии в нем Александра. Княгиня Д. Х. Ливен свидетельствует, что Павел, увидев на столе у старшего сына книгу "Смерть Цезаря", нашел историю Петра, раскрыл на странице, описывающей смерть царевича Алексея, и велел Кутайсову отнести наследнику51. Дело не ограничилось намеками. 11 марта в 8 часов Александр и Константин были приведены к повторной присяге на верность. Павел и Палену говорил о заговоре, требовал принять надлежащие меры, но поддался лицемерным заверениям ближайшего вельможи.
      Мемуары современников - единственный источник о событиях ночи на 12 марта 1801 года. Однако лишь один из авторов, Беннигсен, был не просто свидетелем, а участником разыгравшейся трагедии. Удивительные разночтения и противоречия, встречающиеся в мемуарах, объяснимы многочисленными слухами и сплетнями, циркулировавшими в обществе. Многим авторам казалась лестной сама принадлежность к кругу посвященных, и они, нимало не смущаясь, давали свое толкование ходу событий, ссылаясь на свидетельства крупных участников заговора.
      В полночь заговорщики, в изрядном подпитии после ужина у П. А. Талызина, проникли в Михайловский замок, но до спальни Павла дошли лишь 10 - 12 человек. Воспоминания современников по-разному описывают императора в его последние минуты. Он деморализован, едва может говорить (по А. Ф. Ланжерону, А. Н. Вельяминову-Зернову, А. Чарторыскому, Э. фон Веделю), он сохраняет достоинство (по Саблукову) и даже встречает заговорщиков со шпагой в руке. Дальнейшие события той ночи мемуары рисуют также исключительно противоречиво. Большинство версий проанализировал Эйдельман52. Должно быть, никогда не удастся воспроизвести доподлинные события, отделив их от вымыслов. Вот один из множества вероятных вариантов.
      В спальню первоначально проникли несколько заговорщиков. По данным фон Веделя, это Платон Зубов, Беннигсен и еще четверо офицеров; остальные подошли позднее. Беннигсен заявил, обращаясь к императору: "Вы арестованы". Эту же фразу повторил Зубов. Павел Петрович сухо ответил: "Арестован? Что же я сделал?" - и больше не произнес ни слова. К. Г. Гейкинг сообщает, что Зубов начал читать манифест об отречении Павла, но голос его дрожал и срывался. Беннигсен потребовал подписать бумагу. Павел, "кипя от гнева", отказался. Саблуков свидетельствует, что спор императора с Платоном Зубовым продолжался не менее получаса, пока рассвирепевший силач Николай Зубов не ударил Павла табакеркой в висок. Впрочем, сам Саблуков признавал, что есть и другая версия: государь первым ударил Зубова, а тот лишь ответил. Камердинер Зубова "прыгнул ногами на живот" Павла. Император отчаянно сопротивлялся. Аргамаков даже ударил его рукоятью пистолета по голове, а когда Павел пытался подняться, новый удар нанес Яшвиль. Падая, император расшиб голову о камин. Его душили шарфом, топтали ногами, рубили саблями (остались глубокие раны на руке и голове). Разгоряченные вином заговорщики глумились над трупом, Николай Зубов даже вынужден был их остановить. В качестве орудия убийства фигурируют чаще всего шарф офицера Скарятина (Яшвиля, Аргамакова, самого Павла) или табакерка Зубова. Но кто нанес смертельный удар - неясно. Видимо, прав фон Ведель, утверждая, что "многие заговорщики, сзади толкая друг друга, навалились на эту отвратительную группу, и, таким образом, император был задушен и задавлен, а многие из стоявших сзади очевидцев не знали в точности, что происходит"53.
      Установка на убийство, как уже говорилось, имелась изначально. Пален, напутствуя заговорщиков, заявил: нельзя изжарить яичницу, не разбив яиц. Неясные свидетельства современников о том, что Павел должен был лишь подписать манифест о совместном правлении с Александром Павловичем, а в случае отказа подлежал заключению в Шлиссельбурге54, лишь подтверждают тщательность подготовки заговора. Пален и другие организаторы понимали, что одно дело заставить дворянина участвовать в низложении "сумасшедшего" императора и совсем другое - в цареубийстве. Манифест об отречении здесь был как нельзя кстати.
      12 марта, когда объявлено было о смерти Павла I, в Петербурге началось ликование, которое мемуаристы толкуют как всеобщее (одного шампанского продано на 100 тыс. рублей). В восторгах по поводу смерти императора лишь немногие современники адекватно оценивали ситуацию. Вот что писал Воронцов своему сыну Михаилу в апреле 1801 г., когда до Лондона докатились слухи о восторгах по поводу воцарения Александра: "Они счастливы, как никогда, вырвавшись из величайшего рабства, и воображают теперь, что они добились свободы и забывают об ужасном деспотизме, под которым они должны трепетать... Если теперешний государь добр, то эти люди уверены, что они теперь действительно свободны, и не помышляют о том, что тот же человек может измениться характером или же иметь преемником тирана. И теперешнее состояние страны не более, как временное прекращение тирании. Наши соотечественники подобны римским рабам во время сатурналий, после которых они снова впадали в прежнее рабство"55.
      Воронцов был прав в своем пророчестве. Царствование Александра породило декабризм. Событие 14 декабря 1825 г. - более масштабное и судьбоносное явление, чем заговор и цареубийство 11 марта 1801 г., знаменовавшее собой начало конца русской монархии. Тирания Александра была утонченнее деспотизма Павла, но от этого она не перестала быть таковой. Впрочем, прав был В. О. Ключевский, заметивший, что в обществе, утратившем чувство права, и такая случайность, как удачная личность монарха, могла сойти за правовую гарантию. Г. Р. Державин откликнулся на события марта 1801 г. торжественной одой на воцарение Александра Павловича:
      "Век новый! Царь молодой, прекрасный
      Пришел днесь к нам весны стезей.
      Мои предвестия велегласны
      Уже сбылись, сбылись судьбой.
      Умолк рев Норда сиповатый,
      Закрылся грозный страшный взгляд,
      Зефиры вспорхнули крылаты
      На воздух веют аромат".
      Эти строфы претендовали на то, чтобы передать общее впечатление от весны 1801 года. Думается, однако, что масштаб ликований по поводу смерти Павла Петровича сильно преувеличен современниками. Городские обыватели, солдаты петербургского гарнизона с безразличием отнеслись к воцарению Александра, по крайней мере в марте. Солдаты Преображенского полка отказались кричать "Ура!", когда им представили нового императора, а конногвардейцы - присягать, пока не увидят мертвое тело. Даже офицеры Конногвардейского полка с презрением отзывались о подобных восторгах, на этой почве возникло несколько дуэлей. Саблуков писал: "12 марта наглядно показало все легкомыслие и пустоту придворной и военной публики того времени"56. Лишь немногие из ближайшего окружения покойного императора да его личные слуги сохранили благодарную память о нем. Бывший кастелян Михайловского замка И. С. Брызгалов более 30 лет не снимал придворную ливрею, которую носил при Павле: малиновый мундир, шире и длиннее всякого сюртука, с золотыми позументами, бахромой и кистями57. Граф Н. П. Шереметев так и не смог расстаться с косой (ношение которой отменил Александр I), пока не навлек на себя неудовольствие нового государя58.
      12 марта был обнародован манифест, написанный Д. П. Трощинским. Император Александр Павлович обещал править "по уму и сердцу" августейшей бабки своей, Екатерины II. Тем самым царствование Павла I предавалось забвению, как бы вычеркивалось из российской истории. Манифест положил начало традиции, окружавшей своеобразным заговором молчания не только цареубийство и самую личность Павла Петровича, но и его недолгое царствование.
      Примечания
      1. Людовик XVIII в России. - Русский архив, 1877; ВЮРТЕМБЕРГСКИЙ Е. Юношеские воспоминания принца Е. Вюртсмбергского. - Там же, 1878; ЕГО ЖЕ. Достоверный рассказ о моих приключениях в 1801 г. В кн.: Время Павла и его смерть. М. 1903; ТУРГЕНЕВ А. М. Записки. - Русская старина, 1885, N 9 - 10; ДАШКОВА Е. Р. Записки. СПб. 1907; Из записок майора фон Веделя. В кн.: Цареубийство 11 марта 1801 г. СПб. 1908; ТУЧКОВ А. С. Записки. СПб. 1908; ВИГЕЛЬ Ф. Ф. Записки. Т. 1. М. 1926; ГРЕЧ Н. И. Записки о моей жизни. М.-Л. 1930.
      2. ГЛАГОЛИН Б. С. Образ императора Павла. СПб. 1914, с. 14.
      3. ШИМАН Т. К истории царствования Павла I. Берлин. 1906; ШУМИГОРСКИЙ Е. С. Император Павел I. СПб. 1907; БРИКНЕР А. Г. Смерть Павла I. СПб. 1907; НАЗАРЕВСКИЙ В. В. Царствование императора Павла I и походы Суворова в Италию и Швейцарию. М. 1910; МОРАН П. Павел I до восшествия на престол. М. 1912; КОРНИЛОВ А. А. Курс истории России XIX в. М. 1912; ЛЮБАВСКИЙ М. К. Царствование императора Павла I. В кн.: Три века. Т. 5. М. 1913; УСПЕНСКИЙ Д. И. Россия в царствование Павла I. Там же; ВАЛИШЕВСКИЙ К. Ф. Сын Великой Екатерины. СПб. 1914; ПЛАТОНОВ С. Ф. Лекции по русской истории. СПб. 1915.
      4. См., например: ЛЮТШ А. Русский абсолютизм XVIII в. М. 1910.
      5. БАРСКОВ Я. Л. Россия в 1801 г. М. 1903, с. 30.
      6. ПОРШНЕВ Б. Ф. Социальная психология и история. М. 1979, с. 117.
      7. БОКОВА В. М. Переворот 11 марта 1801 г. и русское общество. - Вестник МГУ. Сер. История, 1987, N 4, с. 44.
      8. ОКУНЬ СБ. Борьба за власть после дворцового переворота 1801 г. В кн.: Вопросы истории России XIX - начала XX в. Л. 1983, с. 3; МАРГОЛИС Ю. Д. Окунь Семен Бенцианович. СПб. 1993, с. 22 - 23.
      9. ВОЗНЕСЕНСКИЙ СВ. Разложение крепостного хозяйства и классовая борьба в России в 1800 - 1860 гг. М. 1932, с. 78.
      10. КОЦЕБУ А. История заговора, который 11 марта 1801 г. лишил императора Павла престола и жизни, с изложением разных других относящихся к тому происшествий и анекдотов. СПб. Б.г, с. 42.
      11. ШУМИГОРСКИЙ Е. С. 1800 год. - Русская старина, 1913, т. 153, с. 47 - 49.
      12. Донесения Уитворта, хранящиеся в Лондонском государственном архиве, опубликованы В. Александренко (Император Павел I и англичане (извлечения из донесений Уитворта). - Русская старина, 1898, т. 96).
      13. Павел в письме к Воронцову от 13 апреля 1800 г. указывал: "Находя по малому числу настоящих дел, что присутствие ваше в Англии не совсем может быть нужно, позволяю вам употребить сие время на исправление здоровья вашего, для чего и отправляйтесь вы к водам на континент" (Император Павел I графу СР. Воронцову (копии писем). - Русский архив, 1912, кн. 3, стб. 401).
      14. Император Павел I и англичане, с. 100 - 101.
      15. О том, как ненавистна была Англии эта поддержка, оказанная США в войне за независимость, позволяет судить реляция из Лондона Воронцова Екатерине II, относящаяся к 1790 г.: "Еще и по сие время никто здесь не говорит о сих правилах вооруженного нейтралитета без совершенной злобы и невероятного негодования. Министерства, оппозиция, все морские офицеры - одним словом, вся земля попрекает за это Россию" (Русские дипломатические агенты в Лондоне в XVIII в. Материалы. Т. 2. Варшава. 1897, с. 247).
      16. Записка гр. Ф. В. Ростопчина о политических отношениях России в последние месяцы павловского царствования (Русский архив, 1878, N 1, с. 104 - 105).
      17. Император Павел I и англичане, с. 104.
      18. Русский архив, 1875, кн. 1, с. 10; Духовность русской культуры. Омск. 1994, с. 279 - 282; Россия и Восток: история и культура. Омск. 1997, с. 52 - 56.
      19. Император Павел I и англичане, с. 106.
      20. Письма гр. Ф. В. Ростопчина к гр. СР. Воронцову. - Русский архив, 1876, кн. 3, стб. 424.
      21. ШУМИГОРСКИЙ Е. С. 1800 год, с. 51.
      22. Архив князей Воронцовых. Т. 9, с. 109.
      23. ЛЕОНТЬЕВ М. Мои воспоминания, или События в моей жизни. - Русский архив, 1913, N 9. Стб. 319.
      24. ТУРГЕНЕВ А. М. Записки. - Русская старина, 1885, N 10, с. 320.
      25. См.: Цареубийство 11 марта 1801 г.; Время Павла и его смерть; Цареубийство, или история смерти Павла Первого. М. 1910; Убийство императора Павла I. Ростов-на-Дону. 1914.
      26. См. подробнее: ОКУНЬ СБ. Дворцовый переворот 1801 г. в дореволюционной литературе. - Вопросы истории, 1973, N 11.
      27. САФОНОВ М. М. Проблемы реформ в правительственной политике России на рубеже XVIII-XIX вв. Л. 1988, с. 37 - 38.
      28. ПОКРОВСКИЙ М. Н. Павел Петрович. В кн.: История России в XIX в. М. 1908.
      29. ОКУНЬ СБ. История СССР. Ч. 1. Л. 1974, с. 122.
      30. ГЕРЦЕН А. И. Полн. собр. соч. и писем. Т. 20. М. 1923, с. 215.
      31. МЕРЕЖКОВСКИЙ Д. С. Собр. соч. Т. 3. М. 1990.
      32. ШУМИГОРСКИЙ Е. С. 1800 год, с. 270.
      33. БЕРТИ Дж. Россия и иностранные государства в период Рисорджименто. М. 1959, с. 244.
      34. Цит. по: ДАЛИН В. М. Алексгшдр I, Лагарп и французская революция. В кн.: Французский ежегодник. 1984, с. 144.
      35. ШУМИГОРСКИЙ Е. С 1800 год, с. 226.
      36. Российский государственный исторический архив, ф. 1117, оп. 1, д. 57, л. 92.
      37. ЭЙДЕЛЬМАН Н. Я. Грань веков. М. 1996, с. 206 - 207.
      38. Из записок графа Ланжерона В кн.: Цареубийство 11 марта 1801 года, с. 135 - 136.
      39. ШУМИГОРСКИЙ Е. С. 1800 год, с. 229.
      40. См. подробнее: ШУМИГОРСКИЙ Е. С. Императрица Мария Федоровна. Т. 1. СПб. 1892.
      41. Письмо императрицы Марии Федоровны к СИ. Плещееву. - Русский архив, 1869, стб. 1952 - 1953.
      42. Император Павел I и англичане, с. 105.
      43. Записки генерала Н. А. Саблукова о временах императора Павла I и о кончине этого государя. Лейпциг. 1902, с. 119.
      44. ВИГЕЛЬ Ф. Ф. Записки. Т. 1. М. 1926, с. 123.
      45. См. подробнее: Проблемы методики исторических наук. Омск. 1992, с. 61 - 89.
      46. ЭЙДЕЛЬМАН Н. Я. Ук. соч., с. 327 - 340.
      47. ОКУНЬ СБ. Борьба за власть после дворцового переворота.
      48. Из записок графа Ланжерона, с. 133.
      49. Цареубийство 11 марта 1801 г., с. 370 - 372.
      50. Там же, с. XXV.
      51. Цареубийство 11 марта 1801 г., с. 225.
      52. ЭЙДЕЛЬМАН Н. Я. Ук. соч., с. 305 - 326.
      53. Цареубийство 11 марта 1801 г, с. 169.
      54. Там же, с. 166.
      55. Архив князей Воронцовых. Кн. 17. М. 1880, с. 6.
      56. Записки генерала Н. А. Саблукова, с. 165.
      57. ВИГЕЛЬ Ф. Ф. Ук. соч. Т. 1, с. 122.
      58. ШЕРЕМЕТЕВ С. Из преданий о графе Н. П. Шереметеве. - Русский архив, 1896, стб. 508.