Караваева Е. Э. Встреча Генриха VIII и Франциска I на Поле Золотой Парчи: союз, соперничество и репрезентация власти

   (0 отзывов)

Saygo

В статье исследуется репрезентационная стратегия Генриха VIII в ходе его встречи с Франциском I в 1520 г. Автор анализирует широкий спектр символических жестов, средств и приемов политической пропаганды, к которым прибегала английская сторона, призванных сформировать образ Генриха как могущественного ренессансного правителя, благочестивого христианского государя и великолепного рыцаря. Демонстрация взаимного расположения и союзнических отношений двух монархов на Поле Золотой Парчи лишь вуалировала их острое политическое соперничество, находившее выражение, в частности, в «политике архитектуры» и в художественной пропаганде. Работа основывается как на письменных (в том числе архивных) источниках, так и на изобразительных памятниках.

 

Историческая встреча Генриха VIII и Франциска I на Поле Золотой Парчи в июне-июле 1520 г. стала кульминацией дипломатического сближения извечных противников - Англии и Франции, наметившегося в 1514-1519 гг. С самого начала своего правления Генрих VIII, опираясь на традиционный союз с Габсбургами, проводил активную антифранцузскую политику, ознаменовавшуюся военной экспедицией английских и имперских сил во Францию в 1513 г. Однако за первыми успехами коалиции последовали охлаждение в англо-имперских отношениях и поворот к англо-французскому союзу, сторонником которого на этом этапе выступал первый министр Генриха VIII кардинал Вулси. Среди многочисленных факторов, повлиявших на смену внешнеполитических ориентиров Англии, были военные успехи Франциска I (победа над Священной Лигой при Мариньяно в 1515 г.), нехватка у Генриха финансовых средств для продолжения войны, а также попытки английского короля получить политические дивиденды, играя роль посредника между враждующими европейскими государствами. Еще одним фактором, оказавшим существенное влияние на положение дел в Европе, стал призыв папы Льва X к крестовому походу против неверных. Между европейскими монархами были достигнуты договоренности о том, что крестовый поход не начнется до тех пор, пока не будет установлен мир между христианскими правителями. В 1516 г. договор, включавший этот пункт, был подписан в Нуайоне между Франциском I и эрцгерцогом Карлом (будущим Карлом V), а в 1518 г. такой же договор подписали французский король и Генрих VIII в Лондоне. Лондонский договор, заключенный 2 октября 1518 г.1, стал одной из главных дипломатических побед кардинала Вулси. Подписание этого договора сделало Генриха VIII центральной фигурой европейской дипломатии, государем-примирителем, выступающим за согласие между христианскими монархами. Договор был подкреплен соглашением о династическом браке между Марией, дочерью Генриха VIII, и Франциском, наследником французского престола2.

 

Англо-французскому сближению способствовала и интеллектуальная атмосфера 1516-1520 гг., призывы к миру авторитетных гуманистов - Томаса Мора, Эразма Роттердамского, Гийома Бюде. Наконец, еще одним обстоятельством, способствовавшим потеплению в англо-французских отношениях, стала победа Карла I Испанского в борьбе за императорский престол, в которой он одержал верх над Генрихом и Франциском.

 

Встреча Генриха VIII с Франциском I на Поле Золотой Парчи стала важным событием, зафиксированным не только в многочисленных нарративных источниках. Этот факт, запечатлевшийся в исторической памяти англичан и французов, продолжал осмысляться в художественной и политической культуре вплоть до XX в.3

 

В марте 1520 г. кардинал Вулси был официально назначен устроителем предстоящей встречи монархов с английской стороны4. С другой стороны подготовкой руководил Гильом Гуффье, сеньор де Бонниве и адмирал Франции. Главной целью встречи, как для Англии, так и для Франции, было «прощупывание» соперника (ибо эти государства были безусловными соперниками) и попытка выявления перспективы дальнейших отношений5. В ходе подготовки были согласованы условия, на которых должна была проходить встреча6. Местом для нее была выбрана долина Арда на севере Франции, которая располагалась между дворцом английского короля в Гини и резиденцией французского короля в Арде. К XVI в. эта полоска земли оставалась единственной нейтральной территорией между Англией и Францией.

 

Личные встречи государей занимают особое место не только в системе международных отношений, но и в ряду событий, создающих особое пространство для демонстрации власти и уникальные возможности для реализации ее репрезентационных целей. Несмотря на то, что этому событию, которое современники называли восьмым чудом света7, посвящен ряд работ, рассматривавших его с точки зрения политической истории, истории дипломатии, а также куртуазной культуры8, вопрос о формах политической пропаганды и репрезентации в ходе турниров и празднеств на Поле Золотой Парчи остается, на наш взгляд, недостаточно изученным. Целью данной работы будет выявление принципов репрезентационной стратегии Генриха VIII во время встречи с Франциском, изучение основных составляющих публичного образа, в котором выступал английский король, и политического языка его пропаганды. Мы не ставим перед собой задачу объективной реконструкции хода событий, а рассматриваем их английскую версию на материале преимущественно английских источников - опубликованных, архивных и изобразительных. Несомненно, английская интерпретация является субъективной, однако ее исследование позволяет выявить особенности английской политической пропаганды, широко применявшейся во время встречи, а также до некоторой степени - оценку ее эффективности английскими авторами.

 

Наиболее подробное описание происходившего содержится в Хронике Эдварда Холла9, а также в Государственных бумагах эпохи Генриха VIII, где зафиксирована не только программа встречи, но и расходы на нее обеих сторон. Однако, помимо вышеназванных памятников, существует еще один комплекс источников, в которых содержится подробное описание этого события, а также списки персон, принимавших в ней участие, - это документы из собрания Коллегии Герольдов. Некоторые манускрипты представляют собой лишь списки придворных, которые присутствовали во время встречи на Поле Золотой Парчи10, тогда как другие содержат достаточно подробный рассказ об этих событиях11, что служит существенным дополнением к тексту Хроники и позволяет уточнить ряд деталей. Отметим, что среди многочисленных источников, использованных при создании наиболее обстоятельной на данный момент работы, посвященной этому событию, монографии Джоселина Рассела «The Field of Cloth of Gold: men and manners in 1520»12 документы из коллекции герольдов не использовались.

 

ccs-2-0-00568600-1446973789_thumb.jpg
Отплытие Генриха VIII из Дувра. Английская школа, около 1520-40 гг. Холст, масло. 168.9 х 346.7 см.
Коллекция Ее Величества Королевы Великобритании и Северной Ирландии, Елизаветы II.
ccs-2-0-38089900-1446973812_thumb.jpg
Поле Золотой Парчи. Английская школа, около 1545 г. Холст, масло. 168. 9 х 347.3 см.
Коллекция Ее Величества Королевы Великобритании и Северной Ирландии, Елизаветы II.

 

И Холл, и герольды предваряют рассказ о встрече английского и французского королей описанием краткой встречи Генриха VIII и Карла V, который прибыл в Дувр 26 мая и оставался в Англии до 31 мая. Простившись с императором, английский государь отправляется на континент для встречи с Франциском I. Наряду с описанием Холла в нашем распоряжении имеется и изобразительный источник, позволяющий уточнить некоторые детали того, каким образом было обставлено отплытие Генриха из Дувра. Полотно работы неизвестного художника, датируемое 1545 г., изображает многочисленные английские королевские корабли, отправляющиеся во Францию13. Корабль самого Генриха, «Великий Гарри», с золотыми парусами и флагом ев. Георгия, символизирует могущество, богатство и доблесть английского монарха. Отдельный корабль понадобился для перевозки королевских драгоценностей, а на остальных, которых на картине изображено великое множество, перемещались около шести тысяч придворных. Пушки, установленные на кораблях, палят во славу английского короля. После высадки Генриха в Кале «великое множество знатных людей прибыло от французского двора, чтобы увидеть короля и приветствовать его, каковые были встречены его Величеством с подобающей столь благородному государю милостью»14. Из Кале король двинулся в Гинь.

 

И в этом случае рассказ хрониста существенно дополняет изобразительный источник - картина работы неизвестного автора, на которой он запечатлел Поле Золотой Парчи, лагерь французов и дворец Генриха, его торжественный въезд в Гинь и все сооружения в мельчайших подробностях, несмотря на то, что картина была написана примерно через двадцать лет после событий, изображенных на ней15. Полотно является ценным источником информации, поскольку позволяет наглядно представить, каким образом была организована эта масштабная встреча. Его композиция свидетельствует об использовании этого произведения в целях политической пропаганды - художник постарался изобразить множество английских замков и дворцов: на первом плане выписан королевский дворец, построенный специально для этой встречи, на некотором расстоянии, окруженный водой, стоит английский замок Хэмме (Hammes), Кале теряется в призрачной дымке, а французский лагерь вынесен на самый задний план, и очертания шатров едва угадываются. Благодаря композиции этой картины, заказанной, в числе других живописных произведений, в которых художники запечатлели моменты наивысшего триумфа Генриха, в конце царствования английского короля, становится очевидной политическая и символическая трактовка этой встречи англичанами: их государь вступает во Францию как в собственные владения.

 

Картина позволяет представить, как выглядела королевская процессия, въезжающая во дворец - по левую руку от короля находился Вулси, а сразу за Генрихом ехал сэр Чарльз Брэндон, официальный королевский «чемпион» - защитник, выступавший от имени короля на турнирах. Перед королем едет первый герольдмейстер ордена Подвязки в парадном одеянии, по обе стороны от него - герольды, несущие некие жезлы16, за ними следует маркиз Дорсетский с королевским мечом, чуть позади за королем следуют герцог Саффолк и граф Эссекс, последний держит маршальский жезл, подчеркивающий его статус главы королевской процессии. Таким образом, король предстает окруженным своими верными придворными и символами собственной власти. Практически все королевские регалии были включены в процессию. По-видимому, это не плод воображения художника. Точность в изображении многих деталей на его картине позволяет с большой долей вероятности утверждать, что он был очевидцем процессии и всех дальнейших событий.

 

Облачение Генриха ослепляет блеском золотой парчи и множества украшений. Король въезжает во дворец на белом коне. Мы можем рассмотреть джентльменов-пенсионеров с алебардами в униформе с эмблемой в виде коронованной тюдоровской розы, которая помогла определить примерную датировку картины, так как подобное изображение розы было характерно для конца правления Генриха VIII. За королем следует несметная армия. В процессии участвуют высшие должностные лица с жезлами, указывающими на их статус, менестрели, переговаривающиеся между собой придворные, рыцари. Короля и его спутников приветствуют горожане. Церемония вступления государя в новый дворец, построенный специально для этой встречи, по исключительности антуража не уступает такой важной с точки зрения демонстрации власти и величия церемонии, как триумфальный въезд государя в город. И нарративный, и изобразительный источники позволяют выявить приемы, с помощью которых международной аудитории была преподнесена идея могущества короля Англии. Образ великолепного монарха, наделенного огромной властью, создается благодаря многочисленной свите, в которую включены, с одной стороны, наиболее приближенные к королю придворные, а, с другой - высшие официалы. Существенно дополняют информацию о составе свиты сведения герольдов. Так, манускрипт L.5 bis сообщает о том, что в ней был кардинал Вулси, которого сопровождали 12 капелланов, 50 джентльменов, 143 слуги и 150 лошадей. В свите также находился архиепископ Кентерберийский в сопровождении пяти капелланов, десяти джентльменов, шестидесяти слуг и 30 лошадей. Далее следовали аристократы: герцоги Бэкингем и Саффолк, маркиз Дорсетский, десять графов, четыре епископа, двадцать один барон, рыцари ордена Подвязки, огромное число рыцарей и эсквайров, а также послы Священной Римской Империи и Венецианской республики, капелланы, важнейшие гербовые короли, в том числе Clarenceux, а также герольды - Rougecresse, Blewmantel, Porteculys, Ruge dragon и другие. Помимо этого в свиту входили королевские гвардейцы, тысяча йоменов, а также представители различных дворцовых служб (70 рыцарей королевских покоев, 1071 представитель управления королевским двором, 1050 работников королевских конюшен и оружейных мастерских). Не менее впечатляющей была и свита английской королевы - возглавлял список граф Дерби, которого сопровождали одиннадцать капелланов, тридцать три слуги и двадцать лошадей, также в свиту входили три епископа, четыре барона, тридцать два рыцаря, причем каждого рыцаря сопровождали капеллан, одиннадцать слуг и тринадцать лошадей. Кроме того в свите Екатерины Арагонской было шесть капелланов, герцогиня Бэкингемская, шесть графинь, шестнадцать баронесс. Затем следует внушительный список жен рыцарей и фрейлин, а замыкают перечень данные о представителях дворцовых служб. Королеву сопровождали три леди королевских покоев и еще пятьдесят персон, выполнявших работы во дворце, пятьдесят йоменов королевской гвардии и шестьдесят работников королевских конюшен17. Данные, приведенные в отчетах герольдов, помогают представить себе невероятные размеры королевской процессии, которая, по сути, представляла собой весь английский двор на марше, а также исключительно высокий статус ее участников, что указывает на ту роль, которая отводилась свите в репрезентации английского короля во время встречи на Поле Золотой Парчи.

 

Еще одним важным средством репрезентации власти Генриха VIII во время встречи с Франциском I стала сама резиденция английского короля18. Одна из главных целей, которую преследовал Генрих, заключалась в том, чтобы поразить своего соперника, демонстрируя не только роскошь и богатство двора, но и произведения искусства, созданные в соответствии с новейшими ренессансными тенденциями. Согласно Холлу, дворец возвышался на ступенях, являя собой «плод великих трудов и величайшего мастерства»19. Перед воротами был возведен «фонтан прекрасной работы, покрытый чистым золотом, с прорезями, выполненными на античный манер, бледно-голубого цвета, наверху древний бог вина Бахус разливал вино, которое по трубам изливалось... в изобилии, красное, белое и кларет; над его головой было написано золотом романским шрифтом «faicte bonne chere quy vouldra». Этот великолепный дворец был лишь временной резиденцией Генриха, возведенной специально для встречи с французским королем. Огромные суммы были затрачены на строительство, самые искусные мастера приглашены для работы над покоями дворца, и самые передовые изобретения, большим ценителем которых был английский монарх, украшали эту резиденцию.

 

В программе декорации дворца чувствуется явное влияние ренессансных художественных веяний. У ворот была установлена «колонна античной римской работы, подпираемая четырьмя золотыми львами, обернутая золотой фольгой, искусно отделанная и украшенная, и на вершине... стояло изображение слепого бога Купидона с его луком и стрелами любви, готовыми к выстрелу, заставляющему молодых людей любить»20. Этот фрагмент указывает не только на антикизированный стиль построек дворцового комплекса, но и на темы любви, наслаждения, радости, которые угадываются в этой конструкции, мотивы, присущие мирному времени, что отвечало идее перемирия между двумя монархами. Наш изобразительный источник, картина, подтверждает точность описания Холла - действительно, на площади перед дворцом стоит колонна, отделанная мрамором, на которой установлена статуя Купидона. Однако на картине золотые львы не подпирают колонну - из их пастей льется вода. Форма же колонны не вполне антикизированная, хотя, по-видимому, представлялась современникам таковой.

 

«Въездные ворота фланкировали башни... а в окнах находились изображения, напоминающие воинов, готовых метать огромные камни: названные ворота и башня были украшены идущими по кругу изображениями Геракла, Александра и других античных героев прекрасной работы ... над воротами были сооружены гербы, подпираемые военными орудиями»21. Картина в этом случае предоставляет нам более конкретные сведения, нежели Холл. Прямо над воротами были водружены две огромные тюдоровские розы, над ними - английский герб (включавший французские лилии) со щитодержателями, еще выше - имперская корона. По обеим сторонам герба золотом были выведены королевские инициалы. Подобные эмблематические изображения усиливали эффект великолепия, присущего резиденции государя, подчеркивали легитимный характер его власти, а также демонстрировали политические притязания Генриха на французские территории. Геральдическая составляющая была тщательно продумана, об этом свидетельствует и сохранившееся в городской Хронике Кале свидетельство о том, что художники, работавшие над убранством дворца, направили герольдмейстеру письмо с просьбой предоставить им альбом с изображениями всех гербов, геральдических животных, птиц и эмблем22.

 

Изобразительный источник зафиксировал исключительно важную составляющую в репрезентации Генриха VIII - использование в декорации дворца закрытой короны с перекрещивающимися арками, воплощавшей тезис об имперском характере английской короны, суверенном характере власти Генриха, не признававшего авторитета власти иных правителей.

 

Гербы на фасаде дворца подпирались артиллерийскими орудиями. Эти композиции напоминали римские «трофеи», использовавшиеся во время античных триумфов. Геракл и Александр, античные герои, выступают как стражники английского замка. Их образы воплощали идеалы воинской доблести и чести, именно им нередко уподобляли себя ренессансные правители, в данном случае Генрих. Образ Геракла отсылал и к теме гражданских трудов государя и тягот, которые монарх претерпевал во имя общего блага и процветания своих подданных.

 

Наряду с античными мотивами в декорации дворца фигурировали библейские темы. Говоря об убранстве временной резиденции Генриха, Холл отмечает, что оконные ниши с каждой стороны перемежались искусно выполненными изображениями, в основе которых лежали сюжеты из Евангелия.

 

Еще один элемент, привлекший внимание автора, представлял собой квадратный фонтан, помещающийся на четырех опорах, который он называет «водным столом». «Через названные ворота все проходили в обширный двор, прекрасный и восхитительный, а из этого двора открывалось множество внешних красот этого места - начиная с первого водного стола23. Надвратная башня была построена с величайшим искусством, посредством непревзойденной человеческой мудрости, ибо выражения лиц тех, кто там был представлен, на каждом изображении были различны, некоторые стреляли, другие метали, иные готовы были драться, и одежды были переданы весьма совершенно»24. Описание Холла позволяет нам представить масштаб и роскошь всех этих, по сути, эфемерных построек25, призванных продемонстрировать величие и богатство государя, а также подчеркнуть его желание следовать новейшим ренессансным веяниям. «Все названные квадраты, ниши и здания были по-королевски украшены... прямо напротив ворот был сооружен проход, и у входа на лестницу были помещены изображения людей, лица которых выражали мучение и ужас, все были выполнены в искусной манере из серебра. В пролете этого прохода находились золотые античные изображения, окруженные зеленью олив, а их лица были обращены к входящим во дворец»26.

 

Доминирующим мотивом в описании Холлом личных покоев государя становится золото и золотая парча - символы величия, власти, богатства и роскоши, которую мог себе позволить английский монарх. В украшении покоев мы видим характерный символ династии - тюдоровские розы, которые на этот раз были помещены в кессоны потолка. «Потолки были затянуты и покрыты шелком, прекраснейшей и новейшей выработки, доселе невиданной. У основания покои были обиты белыми, с украшениями, расшитыми тканями - переплетенными шелками, с разрезами и тесьмой и различными новыми узорами, эти шелковые ткани сверкали, как слитковое золото, и розы в кессонах в этой же самой крыше были изящнейшим образом помещены так, что... ни одному живому созданию лицезрение плафона ...не могло принести ничего, кроме радости; часть его была покрыта прекрасным золотом, всю поверхность стен до самого конька крыши занимали картины из священной истории; конек был большого размера, работа представляла собой античные банты с лентами и, сделанные с большим умением, нежели я могу описать, все эти работы и украшения были позолочены»27.

 

Временный дворец английского короля воспроизводил традиционную структуру постоянных королевских резиденций со всеми подразделениями и службами. В нем имелась часовня, а в королевских покоях находились троны короля и королевы. Основными средствами декорации дворца послужили золотые ткани и вытканные тюдоровские розы. То же самое можно сказать и об убранстве королевского шатра в расположении английской армии. Поскольку во время этой встречи государей резиденция короля выступает, с одной стороны, в качестве одного из главных средств, с помощью которых власть демонстрирует себя, желая сформировать определенный образ в глазах давнего соперника, а, с другой, объединяет в себе целый ряд традиционных средств визуальной пропаганды, таких как геральдика, эмблематика, символика цвета, призванных продемонстрировать великолепие (magnificenza), присущее двору ренессансного государя, каким полагал себя Генрих VIII, мы позволим себе привести достаточно пространную цитату из Хроники Холла, который в подробностях описывает покои государя и его королевы, капеллы и даже хозяйственные помещения, отражавшие разветвленную структуру организации жизни во дворце в условиях пребывания там значительного числа придворных, что, по мнению хрониста, указывало на значение, которое английская сторона придавала встрече монархов, если сумела подготовиться к ней заблаговременно, и масштабы этой подготовки приняли колоссальные размеры.

 

«У подножия названного дворца был каркас из прекрасного золота, на котором висели богатые и роскошные шпалеры28, вытканные из золота и шелка, на них было изображено множество античных историй, и такими же гобеленами были завешаны все стены и покои, и все окна столь богато покрыты, что это зрелище превосходило все, виденное до той поры. В каждой комнате в приличествующем месте находились балдахины из золотой парчи, ткани тончайшей работы, богато вышитые, с тронами, покрытыми тканями, с подлокотниками из золота и прекрасными подушками богатой работы, изготовленными в Турции, величественная обстановка была в изобилии. К этому же дворцу была пристроена капелла с двумя приделами, хоры названной капеллы были задрапированы золотой парчой, а поверх нее переплетенными шелковыми тканями, украшенными орнаментом в виде прямоугольников, все там было шелковым и золотым. Алтари этой капеллы были завешаны богатыми покровами из золотой ткани, тончайшей тканью, расшитой жемчугом. Над главным алтарем висел богатый балдахин изумительной величины, алтарь был украшен пятью парами золотых канделябров, на алтарной доске стоял Corpus domini из чистого золота, и на этом же алтаре стояли двенадцать изображений, высота которых была сравнима с ростом ребенка четырехлетнего возраста, все золотые, и все ризы и облачения были настолько богаты, как если бы были изготовлены или куплены в городе Флоренции, ибо все ризы и облачения были из единого куска, специально для этого сотканного из тончайшей ткани, украшенной алыми розами, вышитыми чистым золотом, они были расшиты жемчугами и драгоценными камнями. И все стены и пол этой капеллы были покрыты золотой парчой, и три роскошных великих Креста были там, готовые к тому, что их понесут во время праздников, и чаши, и кадильницы, и Евангелия, и миры... и сосуды со святой водой, и другая утварь, все было золотым. В первом приделе было выгорожено место для особы короля, покрытое золотой парчой, и внутри него находилось место короля и трон с подушками из золотой парчи, перед траверсом находился алтарь, покрытый вышитой тканью с великолепными жемчужинами и драгоценными камнями, в оправах из чистого золота. На алтаре стояли составное распятие из чистого золота, с изображением Троицы, Богоматери, и двенадцать других изображений, все из чистого золота и драгоценных камней; две пары канделябров из чистого золота; лохани... миры и другая утварь; названный придел был завешан коврами, богато расшитыми жемчужинами и камнями, свод названного придела был обтянут вышитым шелком, позолочен чистым золотом и выкрашен бледно-синей краской. Второй придел предназначался особе королевы, он был затянут богатой золотой парчой, алтарь настолько богато украшен, что было в изобилии, как жемчужин так и драгоценных камней, на алтаре было двенадцать великолепных изображений из золота, придел увешан золотой парчой, с драгоценностями, я полагаю, прежде ничего подобного не существовало, и потолок названного придела был выполнен в той же манере, что и потолок придела короля. И из этого дворца или места в мощную и сильную крепость и королевский замок Гинь вела галерея для тайного перехода королевской особы в личные покои этого же замка для большего удобства короля. Также в этом дворце находились помещения для официалов, которые должны присутствовать при столь высоком дворе, а именно лорда Камергера, лорда Стюарда, лорда Казначея двора, для контролера и службы Зеленого Сукна, Гардеробов, сокровищницы и служб домашнего хозяйства, таких как кладовая для провизии, винный погреб, маслобойня, хранилище специй, помещения для посуды, кладовая для мяса, птичий двор и все остальные службы... И поскольку для этого город Гинь был мал, и все знатные люди не могли там разместиться, они разбивали шатры в поле, числом 28 сотен различных помещений, что представляло собой доброе зрелище. Таким образом помещался король в своем королевском дворце в Гини»29.

 

Подробное описание капеллы, пристроенной к временной резиденции английского короля, позволяет предположить, что помимо прочего она демонстрировала благочестие Генриха - истинно христианского монарха, защитника веры (претендовавшего на титул «наихристианнейшего» короля, который он оспаривал у французского государя).

 

В конце своего повествования о резиденции английского короля хронист обращается к описанию роскошного шатра, в котором Генрих VIII впервые принимал французского короля. «Пышный шатер, весь из золотой парчи, с богатой вышивкой в виде символов короля Англии ...был составлен из самых роскошных шпалер, по-новому задуманных и выполненных, доселе невиданных, и присутствие королевской персоны обозначалось двумя стульями и креслами внутри него, пол был устлан коврами последней турецкой работы»30. Шатер представлял собой миниатюрный эквивалент временной резиденции, для его украшения мастера использовали те же темы и приемы, что и в декорации дворца, - золотой цвет, геральдические символы династии Тюдоров, мотив богатства и великолепия государя.

 

По сравнению с подробными сведениями о временной резиденции Генриха VIII, информация Холла о французском лагере содержит гораздо меньше деталей31, однако эти пробелы восполняют французские документы32. Так, 400 ливров и 15 су было потрачено только на гобелены, украшавшие павильоны Франциска I, а 35 ливров и 15 су - на покупку 600 литров вина. «Французский король прибыл со всеми знатными людьми королевства французского в город Ард, где к его появлению на поле было приготовлено множество палаток, галерей и павильонов. Также была выстроена резиденция французского короля, изрядная, но она не была закончена. Французский король приказал подготовить для него место, неподалеку от Арда, на территории старого замка. На том же месте было приказано соорудить дом для уединения и развлечений, крыша которого держалась на мачте и была натянута с помощью канатов, она была вся голубого цвета, украшенная звездами из золотой фольги, и свод, представлявший собой небесную сферу, благодаря своему цвету был искусно выполнен как настоящее небо, или небесный свод, и полумесяц солнечных часов был обращен к городу Арду»33. Несмотря на то, что подготовка к встрече была начата заблаговременно, французская сторона не успела к сроку завершить строительство королевского дворца, и было принято решение соорудить павильоны, возведение которых было завершено в течение 5 дней. Их описание мы находим и во французских источниках34. Внутри павильон был отделан лазоревой парчой, вышитой золотыми королевскими французскими лилиями. Его венчала позолоченная фигура Св. Михаила, выполненная в человеческий рост, в правой руке святой держал дротик, а в левой - щит с гербом французской короны. Статуя была установлена на золотом шаре, из которого струились двенадцать зигзагообразных лучей, длина которых достигала двадцати пяти футов. В программе декорации французской резиденции использованы те же средства и приемы репрезентации власти государя, к которым прибегла английская сторона. С одной стороны, это обращение к традиционному золотому цвету власти, с другой - здесь он сочетается с геральдическими символами Франции. Однако потолок шатра, представляющий небесную сферу с полумесяцем, является примером типичной для искусства Возрождения декорации, использование которой в убранстве временной резиденции французского короля должно было продемонстрировать приверженность Франциска I эстетике Ренессанса. Еще одним важным элементом украшения павильона Франциска становится статуя св. Михаила - предводителя небесного воинства и покровителя французского рыцарства, с которым земной правитель до определенной степени отождествляет себя, выступая, как и святой, в качестве защитника истинной веры и рыцаря, противостоящего неправедным воинам.

 

Постройка этих зданий стоила французскому королю около 300 тысяч дукатов, но они были разобраны через четыре дня после окончания встречи35. Визуальные средства, использованные французской стороной, аналогичны тем, к которым прибегла английская сторона при создании временной резиденции, и даже в этих приемах декорации проявляется соперничество сторон, которые стремятся превзойти друг друга, используя как традиционные, так и новые приемы.

 

Повествование о событиях, предварявших встречу королей, продолжается описанием процессии Генриха VIII, которая в очередной раз демонстрирует его могущество и величие. Сообщение Холла насыщено подробнейшими описаниями костюмов короля и его свиты, призванных подчеркнуть великолепие Генриха. Холл прекрасно осознавал функцию богатых облачений в репрезентации власти: «...король Англии, наш суверенный господин, со всем знатным двором Англии выдвинулся верхом и поехал по направлению к долине Арда, согласно своему положению, все джентльмены, сквайры, рыцари и бароны ехали перед королем, а также и епископы, герцоги, маркизы и графы были подле короля. Он проявил большую мудрость, сумев продемонстрировать богатство облачения лордов и джентльменов Англии, одежды из золотой парчи, одежды из серебряной парчи, бархат, ткань с золотой нитью, вышитый шелк и рытый шелк, изумительное золотое сокровище, воплощенное в цепях и нагрудных ожерельях, столь прекрасное, столь и весомое ...что я был бы не в силах счесть всего того золота, что было там, если бы его было и вполовину меньше. Все знатные люди, джентльмены, сквайры, рыцари и каждый достойный служитель короля были в роскошном облачении, и на каждом были золотые цепи, прекрасные и много весившие... среди англичан не было недостатка ни в богатстве, ни в красоте облачения или одеяния»36.

 

Отчет о встрече самих государей начинается с того дня (у Холла это четверг, 7 июня, а в рассказе герольда это 8 июня, праздник Тела Христова), когда Генрих VIII и Франциск I вместе со своими отрядами вышли на середину долины, располагающейся на равном расстоянии от Гини и Арда37. В это время король перемещается и оказывается во главе всей процессии. Он предстает в полном блеске, как и его свита. «Его Величество был облачен в убор из серебряной парчи, прошитый золотой нитью, и был он настолько тонким, насколько это возможно, одеяние было просторным и расшито очень тонко, и украшено очень искусными инициалами, такой формы и изготовления, что было восхитительно это лицезреть. При его Величестве короле Англии находился... сэр Генри Гилфорд, который вел запасную королевскую лошадь, облаченную в коричневую с черным попону, которая была ... украшена кистями, свисающими с обеих сторон, седло было выполнено в такой же манере, как и оголовье уздечки и науз. Затем проследовали девять сопровождающих мужей, ехавших верхом, эти молодые джентльмены были облачены в дорогую тонкую ткань; кони в сбруе изумительного вида, оправленной в чистое слитковое золото, работы более утонченной, нежели мой взгляд способен уловить, и сбруя этой же лошади была полна переливающихся блесток, кои были велики и прекрасны. Лорд Маркиз Дорсетский обнажил королевский церемониальный меч перед его Величеством»38. Во время непосредственной встречи с традиционным противником, а ныне потенциальным союзником, английский король использует целый комплекс средств визуальной пропаганды ради создания образа могущественного правителя, власть которого является не только легитимной, но и обеспечивающей процветание его подданным. Сам король появляется в роскошном облачении, как и его многочисленная свита, состоящая из самых знатных людей Англии, кроме того, в этой сцене важное место отводилось одной из государственных инсигний - церемониальному мечу.

 

Мы располагаем и описанием костюма Франциска, в котором он предстал перед англичанами39, что позволяет отметить симметричное использование традиционных средств репрезентации королевской власти сторонами, поскольку французы так же, как и англичане, используют богатство костюма монарха и символику цвета, с тем, чтобы подчеркнуть особый статус и великолепие. Его одеяние было из серебряной парчи, расшитой золотом, швы отделаны бургундскими зигзагами, поверх камзола надет плащ из пурпурного шелка, вышитого золотой нитью. Плащ ниспадал до пояса и был закреплен заколкой, помимо дорогой материи, из которой он был сшит, плащ покрывала россыпь жемчужин и драгоценных камней. Головной убор короля был вышит черненым золотом и украшен бриллиантами. Королевский конь был покрыт попоной из тончайшей ткани с вышивкой и снабженной украшениями в виде кистей. Попона, науз и оголовье уздечки были специально заказаны в Турции. Ослепительное облачение Франциска, восседающего на прекрасном коне, упряжь которого была поистине роскошной - все это должно было производить исключительно сильное впечатление на присутствовавших английских и французских придворных.

 

Спустя некоторое время французский король выехал вперед в сопровождении герцога Бурбонского, который держал обнаженный церемониальный меч, а также лорда-адмирала Франции. В этот момент Генрих приказал маркизу Дорсету вынуть свой церемониальный меч из ножен и держать его вертикально. В этой части текста следует обратить особое внимание на параллельность процедуры обнажения мечей, символизировавших королевскую власть и правосудие, таким образом, каждый из государей подчеркивает свое величие и достоинство, прибегая к помощи инсигний. Сцена самой встречи Генхира VIII и Франциска I запечатлена и в отчете герольда40. Также в отчете отразилась напряженность, царившая в английском и французском лагере41. Другой герольд (согласно этому документу, короли встретились не 7 и не 8 июня, а 6 июня) подтверждает сведения Хроники и приведенного выше сообщения его коллеги, упоминая ключевые моменты этого события, такие как встреча государей с последующим переходом в золотой шатер английского короля, а также обоюдное обнажение государственных мечей42.

 

Затем заиграли барабаны, рожки и все другие инструменты, и короли «спешились на землю долины Арда на глазах у обеих наций»43. Государи встретились и обняли44 друг друга еще в седлах, затем спешились, «после чего по-доброму обняли друг друга в куртуазной манере с приятными и прекрасными приветствиями, и после нескольких слов вместе отправились в роскошный шатер из золотой парчи». Момент личной встречи государей должен был продемонстрировать равенство королей по многим позициям, включая статус, суверенный характер власти, состав свиты, богатство облачений и галантное поведение. Несмотря на нерешительность и взаимные опасения, которые стороны проявляли незадолго до встречи, она все же состоялась в блистательном антураже, подчеркивавшем великолепие обоих государей и служившем средством демонстрации их власти. Однако короли провели свою первую встречу в шатре английского короля, где, как упоминалось ранее, было установлено тронное место, и декорация которого была направлена на прославление Генриха VIII.

 

Когда оба принца были в шатре, французский король якобы сказал: «Мой дорогой брат и кузен, я приложил столько усилий и отправился так далеко, чтобы встретиться лично, я поистине полагаю, что ты уважаешь меня так же, как и я тебя. Я могу оказать тебе помощь, ибо мое королевство и сеньории позволяют мне сделать это». «“Сэр, - сказал король Англии, - я ценю не ваше королевство и иные сферы вашей власти, но исполнение обещания и верность хартии, заключенной между вами и мной”. На это Франциск отвечал ему: “Я никогда не видел государя, которого мое сердце могло бы любить больше. И ради вашей любви я преодолел моря, прибыл на самую удаленную границу моего королевства, чтобы лично увидеть вас”». И затем для обоих королей был накрыт пир, после чего они с веселостью беседовали во время него и выказывали друг другу свое расположение»45. Разумеется, эти диалоги полностью выдуманы Холлом, который не присутствовал при встрече королей. Это подтверждает и отчет герольда, в котором он перечисляет придворных как с английской, так и с французской стороны, которые находились внутри шатра вместе с королями46.

 

Холл стремился всячески подчеркнуть превосходство своих соотечественников во всем, в частности, в манерах и умении соблюдать дисциплину. «Английские служители шли и бежали к французам с огромными кувшинами вина и чашами и предлагали им все лучшее... знатные люди в расположении англичан стояли неподвижно, как и все остальные, и никто не сдвинулся с определенного ему места... французы же нарушили приказ, и многие из них пришли на английскую сторону, ведя приятные разговоры, но, тем не менее, английский двор и лорды строго придерживались своего расположения.»47 Этот небольшой отрывок свидетельствовал о напряженном внимании, с которым стороны следили друг за другом, их стремлении превзойти друг друга и подметить недостатки противной стороны.

 

Вторая встреча между Генрихом и Франциском состоялась 9 июня, когда проходил один из самых масштабных турниров за все дни празднеств48. Переходя к теме турниров, необходимо отметить, что они были основным видом развлечений во время этой встречи. Воинственные состязания демонстрировали международной аудитории величие государей, поскольку рыцари являлись воплощением мощи обоих государств, а также характеризовали своего государя как достойного монарха, культивирующего куртуазные ценности при дворе. В подготовке к турниру в очередной раз проявилось настойчивое соперничество между английской и французской сторонами. Близ арены решено было установить Древо Чести - французы считали, что будет несправедливо, если оно будет располагаться ближе к английскому дворцу Гинь, нежели к лагерю Франциска в Арде. Само поле имело размер 900 на 320 футов, было окружено рвом и валом, на противоположных его концах имелись два входа, обрамленные триумфальными арками, между которыми находилась арена, размер ее составлял примерно 240 футов в длину. Арену окружали подмостки для зрителей. По обеим сторонам от главного входа, находившегося на стороне Гини, располагались помещения, в которых короли могли облачиться в доспехи, комната Франциска находилась справа. Мотив правой и левой стороны будет постоянно появляться в ходе подготовки к дальнейшим праздникам и турнирам. Согласно английским текстам, Генрих как в высшей степени гостеприимный хозяин всегда отдавал более почетную правую сторону французам. Казаться чуть более благородным, более щедрым и галантным - все это представляется неотъемлемой частью репрезентации английского короля во время встречи с Франциском.

 

На ветвях символического Древа Чести49 висели щиты участников схваток, их расположение соответствовало порядку, в котором герольды вызывали сражающихся. Само искусственное дерево было составлено из переплетавшихся боярышника и малины - растений, символизировавших Генриха и Франциска50. Свежие листья дерева были выполнены из дамасской стали, покрытой зеленой краской, а увядшие - из золотой парчи, которая также украшала остов дерева - ствол, ветви и сучья. Дерево было украшено цветами и плодами, покрытыми серебром и золотом. Информация о Древе чести имеется и в документах герольдов, согласно которым на него были водружены щиты с гербами обоих королей51.

 

Разногласия возникли по вопросу о том, сколько рыцарей и оруженосцев должны сопровождать каждого короля. Англичане настояли на том, что, поскольку в свите Генриха их будет шестеро, то у Франциска не может быть больше. Герольды долго препирались относительно того, чей щит должен быть подвешен на дерево первым, и с какой стороны. Холл подчеркивает, что спор разрешил Генрих, приказав отдать французам правую сторону, а английские щиты поместить слева, явив пример истинно куртуазного поведения.

 

10 июня Франциска принимала в Гини английская королева, а Генриха в Арде королева Франции52. Это первый пример практики «обмена дворами», которая широко применялась во время встречи на Поле Золотой Парчи и составляла существенную часть политики «соперничества в гостеприимстве». Основной целью этих обменов было стремление превзойти противную сторону в великолепии приема и галантности манер. Устроенные сторонами банкеты не уступали друг другу в роскоши и великолепии. Пиры сопровождались музыкой и танцами, однако в Гини бал начался не раньше, чем Франциск поцеловал каждую из английских дам, о чем сообщается и в документах герольдов53. На этот раз более величественным и изысканным выглядел король Франции. Несмотря на все расположение, выказываемое Генриху и его рыцарям, Франциск не преминул напомнить англичанам о своих недавних победах, которые были одной из причин начавшегося англо-французского сближения.

 

Готовясь к встрече с Франциском I, английский монарх стремился закрепить в сознании придворных своего соперника идею о собственном величии и достоинстве. До нас дошла книга расходов Генри Гилфорда54, главы королевского Арсенала, который вел переговоры с французской стороной относительно характера вооружения, необходимого для проведения турнирных боев, запланированных на следующий после взаимных приемов день. Под личным контролем Гилфорда в Тауэре в течение нескольких дней были отобраны полторы тысячи копий, тысяча мечей для поединков верхом, 600 двуручных мечей, 100 тяжелых мечей и еще 400 для пеших боев. Часть оружия была специально заказана во Фландрии и Германии. Французы настаивали на оружии, обладающем большей поражающей способностью, а англичане - на более гуманных видах вооружения. В своем донесении Вингфилд, английский посол во Франции, указывал Генриху на высокую вероятность большого количества смертей при использовании вооружения, которому отдавали предпочтение французы55, ввиду большого скопления рыцарей, желающих проявить храбрость и продемонстрировать собственное мастерство. Наконец, был принят ряд ограничений, дабы не допустить излишнего кровопролития - в правилах были обозначены три вида допустимых схваток: рыцари могли биться на копьях, сражаться верхом и проводить пешие поединки у барьеров. Несмотря на отказ от такого опасного вида оружия, как двуручные мечи, раны от которых в большинстве случаев были смертельными, в ходе поединков один французский рыцарь все же погиб, сражаясь со своим братом. Этот эпизод, с точки зрения англичан, должен был бы продемонстрировать различие между истинной английской рыцарственностью и самоуверенностью французов, которая в итоге привела к плачевным результатам.

 

11 июня поединки56 (герольды в своих бумагах упоминают о том, что в этот день Франциск I в первый раз сам сражался на турнире57) чередовались с более интеллектуальными занятиями, в частности, с живыми картинами, которые должны были внести разнообразие и некоторое умиротворение в отношения сторон, будучи традиционным для ренессансных дворов времяпрепровождением, а также эффективным способом выражения разнообразных идей. Однако и в этом случае представления, устроенные сторонами, не только демонстрировали богатство интеллектуальной жизни дворов, но и преследовали еще одну цель - превзойти друг друга.

 

13 июня решено было заняться борьбой58 и стрельбой из лука, в чем Генрих показал себя непревзойденным. Воодушевленный собственной победой, английский король сразу же согласился на предложение Франциска бороться один на один. Генрих поверг Франциска на землю, последний хотел продолжать, однако пришло время ужина, и состязание было прервано. На следующий день Франциск надел черную повязку, дабы закрыть поврежденный глаз. В отчете герольда содержится рассказ о еще одной неудаче французского короля в поединке с графом Девонширским59.

 

17 июня Франциск решил без предупреждения нанести визит Генриху, представившись его пленником. Признание почетного плена традиционно считалось знаком особого уважения к победителю, однако в этом случае действия французского короля выглядят как искажение смысла этого символического жеста, поскольку он наносит свой визит без предупреждения, что само по себе было из ряда вон выходящим событием - все встречи государей тщательно согласовывались, а пушечные залпы служили сигналом для отправления и возвращения королей из резиденций друг друга. И даже ирония, с которой Франциск говорил о своем поражении, была исключительно внешней - он был по-настоящему уязвлен победой Генриха, так как его падение в бою означало возвышение Англии во время этой встречи. Вечером того же дня Генрих отправился в Ард, Франциск - в Гинь, где их ожидали роскошные пиры, танцы и маскарад. Рассказ Холла о символическом плене Франциска и последовавшем за этим банкете подтверждает и отчет герольда60.

 

Во время пира Генрих и его свита представили три вида костюмов - первая группа облачилась в восточные одежды, вторая - в римские тоги из голубого шелка, на которых было вышито «прощай, молодость». Костюмы третьей группы, в которую входил король, из золотой парчи были отделаны белым шелком и полосками зеленой шелковой тафты. Их лица скрывали маски с бородами из чистого золота61. Во время всех балов и маскарадов Генрих отдавал предпочтение золотому цвету, призванному подчеркнуть его величие и доблесть, а белый и зеленый были традиционными геральдическими цветами Тюдоров.

 

На следующей неделе были проведены заключительные турниры - сражения верхом на мечах и у барьеров. Встреча монархов завершилась совместным торжественным богослужением, которое прошло в специально сооруженной близ арены для турниров деревянной капелле. В центре помоста, стоявшего на возвышении, располагался алтарь с иконами в серебряных окладах, золотыми подсвечниками, чашами, распятием, украшенным драгоценными камнями, все это было на время привезено из королевской молельни во временном дворце. 23 июня Вулси провел мессу - епископы помогали ему облачаться, а чашу с водой он принял из рук самых благородных рыцарей Англии. Это событие отмечено и в манускриптах герольдов62. Первый псалом спели английские хористы, второй - французские, кроме того, было решено, что англичанам должен аккомпанировать французский органист, а французам, соответственно, английский.

 

24 июня было последним днем встречи монархов, Генрих отправился а Ард, а Франциск - в Гинь. В обоих дворцах в этот день награждали победителей турниров, а короли и королевы обменивались подарками. Генрих и его свита на этот раз разделились на четыре группы, члены каждой из которых были облачены в разные костюмы, но придворных больше всего поразили девять англичан, которые были одеты, как античные герои, впереди же шел Геракл. Он был облачен в серебряную тогу, на которой пурпуром было вышито: «В женщинах и детях мало уверенности». Его голову украшал венок, выполненный из дамасской стали - листья винограда и боярышника были выкрашены в зеленый цвет. В руке Геракл держал палицу со множеством шипов, спина его была покрыта львиной шкурой, на его ногах были золотые сандалии. Сопровождавшие Геракла также были в роскошном облачении - одни в одеянии из золотой парчи, другие - с золотыми бородами63. Холл сообщает о том, что за Гераклом следовали еще несколько масок - Гектор, Александр и Юлий Цезарь, затем Давид, Иосиф и Иуда Маккавей, и, наконец, Карл Великий, Артур и Готфрид Бульонский. Таким образом, эта процессия представляла собой своеобразный «парад» величайших героев древности, знаменитых полководцев греко-римского мира, библейских воителей и выдающихся героев средневековой истории, в один ряд с которыми был поставлен английский король. Об этом последнем дне встречи Генриха VIII и Франциска I упоминают и герольды, они, так же, как и Холл, отмечают, что основой для масок, в которые в этот день облачились англичане, послужили мифы о Геракле64. Генрих использовал античные мотивы, которые должны были подчеркнуть великолепие его двора, богатство и статус его государства и послужить на благо его собственной репрезентации в качестве блестящего монарха, отдающего дань уважения как куртуазным традициям Средневековья, так и современным ему ренессансным веяниям в придворной культуре.

 

Когда пришло время возвращаться в Ард и Гинь, монархи встретились, чтобы попрощаться. Они договорились построить церковь и дворец на общие средства, чтобы их встречи были более частыми - и это была единственная договоренность, достигнутая после трех недель взаимных развлечений, после встречи, к которой готовились почти три года.

 

Подводя итоги этой великолепной встречи, можно констатировать, что в сфере дипломатии она не принесла тех результатов, на которые рассчитывали стороны, несмотря на то, что ее политическим итогом стало подписание договора, текст которого был согласован в первые дни встречи кардиналом Вулси и Гильомом Гуффье. Стороны пришли к соглашению о размере выплат, которые должны были осуществляться Франциском I английскому королю. В документе также содержалась договоренность о браке между принцессой Марией и дофином Франции, кроме того, Франция была определена посредником в урегулировании конфликта между Англией и Шотландией. Однако договоренность об англо-французском брачном союзе уже была отражена в договоре, заключенном сторонами в октябре 1518 г., поэтому договор, подписанный во время встречи 1520 г., возможно рассматривать в качестве обновленного варианта уже достигнутых договоренностей. Объяснение подобному исходу встречи следует искать, прежде всего, в том, что внешнеполитические цели Англии и Франции противоречили друг другу.

 

Несмотря на то, что встреча монархов стала результатом постепенного сближения Англии с традиционным соперником, мотив противостояния оставался ключевым для всей системы публичных церемоний и жестов, сопровождавших встречу Генриха VIII и Франциска I. Поскольку тема соперничества и желания превзойти другую сторону определяла характер всех придворных празднеств, имевших место во время встречи государей, происходившее можно по праву назвать «соперничеством в гостеприимстве», в роскоши и куртуазности.

 

В репрезентации обоих государей был задействован широкий спектр средств. Монархи активно прибегали к «политике архитектуры». Программы декорации временных дворцов были насыщены антикизированными мотивами, а также аллюзиями на библейские темы. Наряду с этим, в репрезентации королевской власти в англо-французских отношениях особое место по-прежнему занимает «политика ристалища», призванная представить Генриха и Франциска как первых рыцарей Европы.

 

Для демонстрации мощи, богатства и величия английского короля используются традиционные формы репрезентации - торжественные процессии, инсигнии и гербы, пышная свита государя, богатые одеяния и доспехи. Тема золота и золотого цвета доминирует как во внутреннем убранстве временных резиденций монархов, так и в одеждах государей и придворных. Присутствие золота практически во всем, что окружало участников встречи, произвело на современников сильное впечатление и осталось в исторической памяти обоих народов, запечатленное в названии встречи на Поле Золотой Парчи.

 

Влияние ренессансной культуры проявилось в появлении темы антикизированных триумфов и трофеев в декорации временной резиденции Генриха VIII, в обращении к образу Геракла, который король начинает активно использовать в своей репрезентации. Однако античные образы сосуществовали со средневековыми христианскими: зрителям были явлены триады античных, библейских и средневековых исторических персонажей - архетипы героев, которым уподоблялись короли Англии и Франции. На этом этапе в программных живых картинах, призванных прославить Генриха VIII как благочестивого христианского монарха, а также в оформлении интерьеров дворца впервые появляется тема Давида, которая станет одной из доминирующих после Реформации.

 

В 1520-х годах в репрезентации Генриха VIII зримо присутствует «имперская тема». В исторической литературе декларативное заявление об «имперском» характере английской короны обыкновенно связывают с эпохой Реформации и Актом об апелляциях 1533 г. Однако, как показывает исследуемый материал, в сфере международных отношений этот мотив появился задолго до Реформации. Как традиционная вражда, так и временное сближение с Францией служили катализатором в формировании «имперской идеи» на английской почве.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

1. The National Archives (далее - NA), Е 30/831. Treaty of Piece between the Pope Leo X, the Emperor Maximilian I, Henry VIII and Francis I. London, 2 October 1518.
2. Archives nationales de France. J 650 B, № 18. Notification par les ambassadeurs anglais de traite de marriageentre le Dauphin Francois et la princesse Marie, fille d’Henry VIII. Londres, 4 Octobre 1518. NA. E 30/817A. Treaty of marriage between the Dauphin Francis and the Princess Mary. London, 4 October 1518.
3. О произведениях изобразительного искусства, основой которых стала встреча на Поле Золотой Парчи, см.: Giry-Deloison С. 1520 Le Camp du drap d’or: The Field of the Cloth of Gold. La rencontre d’Henri VIII et de Francois I. P., 2012. P. 64-85.
4. NA. Е 30/847А. Ratification by Francis I of the arrangements made by Thomas Wolsey, Archbishop of York, for the meeting between himself and Henry VIII. Chatellerault, 26 March 1520. Archives nationales de France. J 920, №30. Lettres d’Henry VIII portant approbation du reglement etabli par le cardinal Thomas Wolsey pour l’entrevue qu’il doit avoir aver Francois Ier. Londres, 7 Avril 1520.
5. Об особенностях взаимоотношений Генриха VIII и Франциска I в этот период см. подробнее: Richardson G. Good Friends and Brothers? Francis I and Henry VIII // History Today. 1994. № 9. P. 20-26.
6. Letters and Papers, Foreign and Domestic of the Reign of Henry VIII. 21 Vols. L., 1867. Vol III / Ed. by J.S. Brewer. № 702. В этом подтверждении условий встречи двух монархов, достигнутых за год до этого - 26 марта 1519г., были даны детальные указания относительно состава свиты Генриха и Екатерины Арагонской в момент встречи с Франциском. В частности, короля должны были сопровождать четыре рыцаря Ордена Подвязки - 2 капеллана и два светских джентльмена. В эти списки попала практически вся английская аристократия, рыцари и высшее духовенство, не говоря об огромном количестве представителей различных служб. Также имелся отдельный список тех, кто сопровождал Франциска в момент встречи, и этот список кажется гораздо менее внушительным. Общий состав свиты Генриха VIII насчитывал 3997 человек и 2087 лошадей, в состав свиты королевы входили 1175 человек и 778 лошадей. Свиту французского короля составляли около 800 человек, однако в документе содержится ремарка о том, что этот состав свиты был представлен на рассмотрение английскому королю, и если он сочтет, что ее нужно сократить, это будет исполнено.
7. Подобное сравнение присутствует в описаниях двух французских авторов, которые были свидетелями этой встречи: Campi conuiuii atque ludorum agoniscitorum ordo modus atque descriptio. R, 1520; L’ordonance et ordre de tournoy joustes et combat a pied et a cheval fait a l’entervue des Rois de France et l’angleterre, et des Reines leurs campagnes, a Calais. P., 1520.
8. Russell J. G. The Field of the Cloth of Gold: Men and Manners in 1520. Oxford. 1969; Strong R. Splendor at Court: Renaissance spectacle and illusion. L., 1973. R 77-115; Anglo S. Spectacle, Pageantry, and Early Tudor Policy. Oxford, 1969. P. 137-237; Giry-Deloison C. 1520 Le Camp du drap d’or; Massie A. Les artisans du Camp du Drap d’Or (1520): culture materielle et representation du pouvoir // Encyclo: Revue de l’ecole doctorale ED 382, 2. 2013. P. 55-79; Richardson G. The Field of the Cloth of Gold. New Haven, L., 2013.
9. Hall E. The vnion of the two noble and illustre families of Lancastre and Yorke. L., 1548.
10. Так, списки придворных содержат следующие манускрипты - London, College of Arms, M.l bis, ff. 31-35v и M.6 bis, ff. 67-74v.
11. Герольды оставили собственные записи об этом событии, и имеется несколько манускриптов, содержащих такие заметки - London, College of Arms, L.5 bis, ff. 114-121, первую часть манускрипта составляют списки придворных, а вторую - рассказ герольда о встрече государей, а манускрипты M.6 bis, ff. 7-12v и М.9, ff. 1-7 содержат только повествование о встрече.
12. Russell J. G. The Field of the Cloth of Gold. В этой работе Рассел уделяет особое внимание деталям организации встречи монархов, ее практическому аспекту, лишь иногда касаясь символического пространства этого события. Нужно отметить, что и французский исследователь, создавший свою работу о встрече на Поле Золотой Парчи через несколько десятилетий после монографии Рассела, Шарль Жири-Делуазон, главным образом восстанавливает последовательность событий, предшествовавших встрече, а также сценарий торжеств, устроенных в честь личной встречи монархов, но не останавливается на символическом аспекте этого исключительного события. (Giry-Deloison С. 1520 Le Camp du drap d’or.)
13. The Embarkation at Dover. By unknown artist, or artists, c. 1520-1540. Royal Collection.
14. Hall E. Chronicle. P. 605.
15. The Field of Cloth of Gold. Artist unknown, c. 1545. Royal Collection.
16. Один из них - знак должности самого герольдмейстера ордена Подвязки, второй, по-видимому, королевский скипетр.
17. Полные списки состава свиты Генриха VIII и Екатерины Арагонской содержатся в манускрипте London, College of Arms, L.5 bis, ff. 114r-117v. Кроме того, списки придворных, входивших в свиты короля и королевы Англии во время встречи на Поле Золотой Парчи, содержатся в манускриптах London, College of Arms, M6. bis, ff. 67r-69v, далее текст документа продолжается списком участников турниров с обеих сторон, открывают его имена королей Англии и Франции, за этим списком следует информация о том, кто входил в группы рыцарей, которые во время турниров возглавляли наиболее знатные придворные, эти списки находятся на страницах ff. 69r-73r. Состав свит короля и королевы содержит манускрипт London, College of Arms, Ml. bis, ff. 31r-35v. Мы не приводим эти списки полностью, поскольку в целом они совпадают со списками, приведенными в первом манускрипте.
18. У дворца были деревянные стены, а в окна вставлено настоящее стекло, для его постройки было изготовлено более 5 тысяч футов стекла, которое своим сиянием ослепляло очевидцев, как сообщает нам Холл. (Hall Е. Chronicle. Р. 605) Количество и превосходное качество стекла отмечает в своих мемуарах Флеранж (Роберт III де ля Марк (1491-1537), сеньор де Флеранж, полководец Франциска I, а позже маршал Франции. Он противостоял Генриху VIII во время одного из турниров, однако король победил его, и традиционно считается, что доспех, в котором сражался Флеранж, и который в ходе схватки повредил английский король, достался последнему в качестве награды за победу, однако характер доспеха свидетельствует о том, что он был изготовлен в Гринвиче около 1525 г.). Флеранж пишет, что у него создалось впечатление, будто половина дворца состояла из стекла. По словам мантуанского посла стекло было таким прозрачным, будто бы его выплавили из самого света. Сеньор де Флеранж оставил примечательные воспоминания о встрече на Поле Золотой Парчи, в частности, он упоминает о том, что однажды утром Франциск I ворвался в покои английского короля и объявил себя его пленником, однако в другой раз король Франции неожиданно напал на Генриха VIII на площадке для пешего боя и поверг его. (Memories du marechal de Florange, dit le Jeune Adventureaux. P., 1913-1924. Vol. I—II.)
19. Влияние итальянского и французского Ренессанса, оказанное и на английскую архитектуру, и на выбор художников, которых Генрих VIII приглашал в Англию, очень велико. Этой проблематике посвящен целый ряд специальных работ, среди них Tilley A. Humanism under Francis I // The English Historical Review. 1900. Vol. 15. № 59. P. 456-478; Heydenreich L. H. Leonardo da Vinci, Architect of Francis I // The Burlington Magazine. 1952. Vol. 94. № 595. P. 277- 285; Adhemar J. Aretino: Artistic Adviser to Francis // Journal of the Warburg and Courtauld Institutes. 1954. Vol. 17. № 3/4. P. 311-318; Blunt A. Art and Architecture in France, 1500-1700. Harmondsworth, 1957; Idem. L’influence francaise sur l` architecture at la sculpture decorative en Angleterre pendant la premiere moitie du XVI siecle // Revue de l` Art. 1969. № 4. P. 17-29; Mellen P. Jean Clouet. N.Y., 1971; Thurley S. Henry VIII and the Building of Hampton Court: A Reconstruction of the Tudor Palace // Architectural History. 1988. Vol. 31. P. 1-57; Elam C. Art in the Service of Liberty: Battista della Palla, Art Agent for Francis I // I Tatti Studies: Essays in the Renaissance. 1993. Vol. 5. P. 33-109; Cox-Rearick J. The Collection of Francis I: Royal Treasures. Antwerp, 1995; Biddle M. Nicholas Beilin of Modena. An Italian Artificer at the Court of Francis I and Henry VIII // Journal of British Archaeological Association, 3rd series. 1996. № 29. P. 106-121; Campbell Th. P. School of Raphael Tapestries in the Collection of Henry VIII // The Burlington Magazine. 1996. Vol. 138. № 1115. P. 69-78.
20. Hall Е. Chronicle. Р. 605.
21. Ibid.
22. The Chronicle of Calais in the reigns of Henry VII and Henry VIII. To the year 1540 / Ed by J. G. Nichols. L., 1846. P. 83.
23. Мы точно не можем определить, что он из себя представлял, вероятно, это был или фонтан, или водоем, но у Холла он фигурирует как «water table».
24. Hall Е. Chronicle. Р. 605.
25. Для того чтобы представить себе примерные размеры дворца Генриха VIII, приведем некоторые цифры - так, у Генриха, Екатерины Арагонской, Марии Тюдор, сестры Генриха, и кардинала Булей было у каждого три покоя. Самый большой покой английского короля составлял 124 фута в длину, тринадцать футов в ширину и тридцать футов в высоту, и был больше его покоев во дворце Уайтхолл, второй покой, предназначавшийся для трапез монарха, имел следующие параметры: 80 футов в длину, тридцать четыре фута в ширину и двадцать семь футов в высоту, и был больше самого обширного покоя в замке Брайдуэлл, третий покой, отведенный для перемены платья государя, имел 60 футов в длину, 34 фута в ширину и 27 футов в высоту. Все три покоя королевы имели приблизительно такие же размеры, или даже немного превосходили их. Галерея составляла 60 футов в длину, капелла - 100 футов, а банкетный зал 220 футов.
26. Hall Е. Chronicle. Р. 605.
27. Ibid. Р. 605-606.
28. Гобеленам как одному из способов репрезентации королевской власти при дворе Тюдоров посвящено масштабное исследование Томаса Кэмпбелла: Campbell Th. P. Henry VIII and the Art of Majesty: Tapestries at the Tudor Court. New Haven, L., 2007. Одна из глав его работы касается тех серий шпалер, которые были заказаны Генрихом VIII и кардиналом Булей специально для встречи с Франциском I на Поле Золотой Парчи, об этом см.: Р. 143-155. Кэмпбелл подробно останавливается на истории приобретения шпалер для временной резиденции английского короля и отмечает, что это было сделано заблаговременно, в частности, в апреле 1520 г. Джованни Кавальканти из средств королевской казны была выплачена сумма, составившая 410 фунтов 5 шиллингов 9 пенсов, за серию шпалер с историей Давида. Эта серия гобеленов является самым известным приобретением начала 1520-х годов, принципиальным является то, что она была заказана и выткана специально для этой встречи с Франциском. Кроме того, ее сюжет является еще одним примером использования в репрезентации Генриха VIII библейской темы, он начинает отождествляться с царем Давидом уже а начале своего правления, однако в это время подобное отождествление служит дополнительным свидетельством создания образа благочестивого и мудрого монарха, после Реформации этот мотив приобретет несколько иной смысл, о чем будет сказано ниже. Среди серий шпалер, заказанных для украшения временной резиденции Генриха VIII, отметим еще две серии под общим названием Триумфы Петрарки. Обе серии были заказаны кардиналом Булей для его покоев во временной резиденции. Кэмпбелл высказывает предположение о том, что на гобелене «Победа славы над смертью» появляется изображение Генриха VIII.
29. Hall Е. Chronicle. Р. 606-607.
30. Ibid. Р. 607.
31. Помимо специальной работы Глена Ричардсона, упомянутой ранее, предметом анализа которой становятся европейские монархи, показавшие себя ренессансными государями и покровителями искусств, о Франциске I - патроне французского Ренессанса, см. работы Кнехта: Knecht R. J. Renaissance Warrior and Patron: The Reign of Francis I. Cambridge, 1994; Idem. The Valois: Kings of France 1328-1589. L., 2004.
32. Исчерпывающая информация о ходе подготовки французской стороны всех временных строений на Поле Золотой Парчи содержится в манускрипте Bibliotheque Nationale de France. MS fr. 10,383. Compte de la commission des tentes, pavilions et enrichissements d’iceulx, menez en la ville d’Ardre pour la veue et traicte de paix d’entre Roy notre Sire et le roy d’Angleterre, faict au mois de juing Tan 1520.
33. Hall Е. Chronicle. Р. 607.
34. Fleurange. Memoires. Vol. I. P. 263. Свидетель встречи отмечает, что павильоны были подобны римским амфитеатрам, совершенно круглые, они были построены из дерева, покои, залы, галереи занимали три яруса, которые располагались один над другим, в основании же был камень.
35. Calendar of State Papers, Venetian / Ed. by R. Brown, C. Bentinck, H. Brown. 6 Vols. L, 1864-1898. Vol. III. P. 94.
36. Hall E. Chronicle. P. 608-609.
37. London, College of Arms, L.5 bis, f.l 18 v. «.. .the kinge of England and the frenche kinge mett in a valley callyd goldyn vale whiche vale lyeth in the myd waye betwixt gnysnes and arde, in whiche arde the frenche kinge laye during the tryumpe, in the saide vale, the kinge had his pavilion of cloth of gold...».
38. Hall E. Chronicle. P. 609.
39. Ibid.
40. London, College of Arms, L.5 bis, f.ll8v: «... my lord marquies Dorset benige the kinge Sword naked / In lykewyse the Duke of Bourbon beringe the frenche kniges Sword...».
41. Ibid.: «...at the tyme of the metinge of these two renomed princes ther was proclamacions made on bothe pties by herauldes abd officers of Armes that every compaigine shulde stand still the kinge of England with his compaignie on the on side of the vale and the frenche king on the other side of the vale in lykewyse, then proclamiations made payne of vethe that every company shuld still tyll the two kinge did ryde downe the valley and in the bottom they mett...».
42. London, College of Arms, M.6 bis, f. 8r.: «Item on the vi day of June which was the Corpus xpi[Christi] day ther was appoyntement made thea the knig o[f] [England] and the ffrench knige mett at a place in the ffeld Almost in myle from Genes in a place called the golden valley where it was appoynted on both sides that they shuld mete and in the mydle of the said valley the knig o[f] [England] commanded to be set vp a tent of gold at the Richest of his awne and ther was ordeyued Alman of ffrute that muzt be gotten and waffers and ypocras w[ith] oher wyne great plenty for theym that wold done / And about iiii of the clok at the after noon all gentlemen and gentlemens shuute and all the knige gard in the best cwte were comannded to wayte vppon the knig eny made in order and when they came to the syde of the said valley eny man stode in aray in length and in good order And the knige gard before theym And lyke wise did the ffrench knige company, and they stode a fflight shot a sondre our ptie and they is / and ffolk wher they were sett in aray were in length more then in aptors of a myle / and as they were thus in order the knig of [England] came down the valley and saw where the ffrench king was comyng w[ith] a sword drawen naked borne before hym / and when o[ur] king saw tha he comannded my lord aj argues that bare his sword to drawe».
43. Hall E. Chronicle. P. 610. Герольд в своем отчете также сообщает о том, что «where eure of the theim embraced other on horsebake in great amytie and then incontinent they lighted from their horses putting their horsse from theim and embraced ether other with their capes in their hande...». (London, College of Arms, L.5 bis, f.118 v.)
44. Объятия как символический жест, который обладает целым рядом смыслов, имеет принципиальное значение для средневековой ритуальной культуры. В частности, об объятиях как неотъемлемой части ритуала принесения оммажа пишет в своей работе Жак Ле Гофф, подробнее об этом см.: Ле Гофф Ж. Другое Средневековье: Время, труд и культура Запада. Екатеринбург, 2002. С. 211-263. Во время ритуала вассалитета вассал вкладывает руки в руки сеньора, тем самым символически обозначая превосходство сеньора. Однако объятия, о которых нередко упоминают хронисты применительно к личным встречам ренессансных монархов, свидетельствуют о желании продемонстрировать равенство суверенов и идентичность их статусов. Этот жест в очередной раз выявляет противоречие между фактическим статусом монархов, отношениями между странами и образом двусторонних отношений, который государи стремятся создать у международной аудитории.
45. Hall Е. Chronicle. Р. 610.
46. London, College of Arms, L.5 bis, f. 118v. «.. .After that they had comnyde together a while their came to wayte upon theim at the said pavilion to the nomber of xx of the noblest men of bothe, ptyes where as was moche honnor and gret noblesse at the mettinge of the saide noble men that is to saye one the kniges side came the Dulke of Buckuigham, the Duke of Suffolk, the Erie of Northumberland Therle of Devonshier, and xi other lordes of the moste noblest of the Englishe partye, And on the frenche kinges ptie ther came, The knig of Naveme, the Due of Alencon, the Due of Vendosme, the Duke of of Lorrain le conte de snt pol mons r de guys, le grant seneschal de Normendye, le grant maistre mons r ladmiral mons r de la tremoulle, and ther ether of theim saluted other in the most honnorablest maner that myght be done...».
47. Hall Е. Chronicle. Р. 610.
48. Ibid. Р. 611.
49. Hall Е. Chronicle. Р. 611.
50. Ibid. Р. 611-612. «Saterdaia the ix daie of lime in a palace within the Englishe pale, were set and pight in a felde, called the campe, two trees of much honor the one called the Aubespine, and the other called the Framboister, which is in English the Hathorne, which was Henry, and the Raspis berry for Fraunces, after the significacion of the Frenche: these twoo trees were mixed one with the other together on a high mountaigne...». Боярышник, который выбирает своим символом английский король, в античной мифологии считался свадебным цветком и был посвящен Гименею, Хлое, Гекате, Флоре и римской богине Майе, он считался символом непорочности и целомудрия. В Англии боярышник называли «майским деревом», и его символика связана с празднованием начала весны, когда из цветов боярышника плели венки и укладывали их вокруг дерева. Таким образом, Генрих выбирает в качестве символа растение, связанное с одним из традиционных народных праздников. Малина, с которой ассоциирует себя французский король, начиная с времен античности, стала растением, обозначающим какое-либо невероятное событие особой важности, это связано с тем, что именно в зарослях малины произошел суд Париса. Вероятно, Франциск I хотел подчеркнуть, насколько важной он считал встречу с английским монархом, однако, если снова обратиться к античной истории, это растение могло намекать и на возможную войну между двумя странами.
51. London, College of Arms, L.5 bis, f. 119r - «.. .frydaye the ixth daye if Juen the two kinges mett at the campe wher at the tylte stode, and ther was set a goodly grene tree wheroB the leveses were damaske, on Saterday the armes of the said two kniges were sett upon the said tree in two sheldes...».
52. London, College of Arms, M.6 bis, f. 9r: «Item on the Sonday the xth day of June / the knig dyned at Ard w[ith] the quene of ffrance / and the ffrench knig dyned at Genes w[ith] the quene of England and the ffrench quene».
53. London, College of Arms, L.5 bis, f.ll9r: «... swift or that he did dance he went from one ende of the chamber to the other on bothe the sydes and with his cape in his hand and kyssed the ladys and gentylwemen on after an other, sauyng iiii or v that were olde and not fayre standing together...». M.6 bis, f. 9r. «the knig and bothe the queens dyned to geher at one table where they were hono[r]ably sited? / Item w[ith]out the gate is a goodly condyte made which at the knuge comyng stand wyne great plente and at his goyng in lyke wyse and on the toppe of the said condyte is stondyng in porture a man stampyng grapes w[ith] a cup of gold in his same hand and a pot of gold in thoher hand and he is name is Baccus lord of the vynes and that paranut stouv on the one syde of the gate and on the oher syde sronde cupydo the goddesse w[ith] an arow in her hand / blynd seld». В отчете второго герольда мы находим упоминание об очередном примере обращения к античным мотивам во время организации придворных развлечений для французского короля. В этом отчете также присутствует интересная деталь - согласно его сведениям, в этот день французский король ужинал с обеими королевами.
54. NA, Е. 36/9.
55. Letters and Papers, Foreign and Domestic of the Reign of Henry VIII. Vol. III. № 807.
56. Интересные сведения о турнирах, проводившихся в этот день, содержатся в отчете герольда. В частности, в документе London, College of Arms, M.6 bis, f. 9r говорится о том, что оба короля переодевались в особых расписанных деревянных павильонах, построенных английской стороной специально для государей. Павильоны были идентичными и богато украшенными, они были еще одним жестом великодушия и щедрости, с которым Генрих VIII обращался к французскому королю, желая поразить его и тем самым победить в противостоянии гостеприимства. Кроме того, английский государь уступает Франциску право первым выступить на турнире во главе группы французских рыцарей. Этот акт также был демонстрацией куртуазного поведения Генриха VIII и очередным подтверждением его образа короля-рыцаря. «Item on Sonday the xith day of June began the Juste at a place called the camp ii myle from Genes / where both the knige met at ii of the clok at the after none / where was set vp a tylt made all of tymber / And on the Right hand of the comyng to the tylt was a hous made all of bords paynted which was for the ffrench kyng and on the lefte hand was the knig o[ur] masters hous in lyke maner w[ith] a pavilon of Russet velwet and cloth of gold clowdly veseruered w[ith] letters one into another / And ther they armed theymself sevally as challengers / the ffrench king having on his ptie before hym self xii p[er]sones anen of armes / and the king o[f] England oher xii and so like as a noble King o[f] England sufferd the ffrench knig to Ronne the ffurst».
57. London, College of Arms, L.5 bis, f. 119r. «the frenche king also Brake many stares but not so many as th king of England».
58. Hall E. Chronicle. P. 613-614.
59. London, College of Arms, L.5 bis, f.ll9v: «...that day came therle of Devonshier with his bande Richely appareilled with clothe of golde of tyssu and clothe of silver Richely embrowderyd upon the same and all his company in lykewyse, the frenche knig and therle of Devonshier ran so fersly togethers that bothe their staves broke lyke noble and valiant men of Armes and so thay rane full eyght courses, the frenche knig brake iii staves and the Erie broke x staves and gave two taynte and brake the frenche kniges nose...».
60. London, College of Arms, L.5 bis, f.ll9v: «...Sonday the xviii daye of Juen, the frenche knige came to the mornynge sodeynly in to the Castell of guysnes with a fewe of hos compaigne where he mett with the knige of England in the mydell of the gret court, within the Castell his coming was bycause the knig should not suppose that the frenche knig shuld not mystruste him, and ther ether Inbraced other in armes lovingly with their capes in their hande then the frenche knig said unto the knig our master, I am come into yo[ur] strong gold and castell to yelde me yo[ur] prysonnyer if ye will, at whiche tyme the kniges grace set the frenche knig on his right hand and went in the new bancqutyng house, wher as they passyd the tyme the same daye, the frenche knig dyned with the queen of England and the knige grace with his company dyned with the frenche queen at Arde whiche did Ryde thether in maske and so came home again at nyght in the same appareill...».
61. Hall E. Chronicle. P. 615.
62. London, College of Arms, L.5 bis, f.l20r. «...Saterday xxiiii daye of Juen was set up at the Campe a large and a goode chapel whiche was Rychely behangyd and garnysheyd with dyvers sayntes and Reliques whiche chappell was buylded and garnyshed at the king our masters costes with the appartenances in whiche chappell my lorde cardynall sang masse of the holy gost benig present the kniges the queens and all the gentils nobles and estates aforsaide at whiche masse ther were that dyd mynyster xxi buschopes in pontificall and iii cardynalles and one legat under one Clothe of estate at the whiche masse ther was iii kinge and iii Quenes with dyvers and many noble estates at the said masse my lord Cardinall did wasshe iiii tymes...».
63. Проблемы, связанные с придворной драмой и придворными представлениями в эпоху Генриха VIII и их влиянием на политику Англии в этот период, являются предметом исследования нескольких работ Грега Уокера: Walker G. Plays of Persuasion: Drama and Politics in the Reign of Henry VIII. Cambridge, 1991; Idem. Tudor Drama: The Politics of Performance. Cambridge, 1998, а также статьи Кокса, в которой он обращается непосредственно к теме придворных масок: Сох J. D. Henry VIII and the Masque // English Literary History. 1978. Vol. 45, N 3. P. 390-409.
64. London, College of Arms, L.5 bis, ff.l20r - 120v. Sondaye the xxx daye of Juen the frenche knig dyned at the guysnes with the queen of England, accompanyd with xxxiii lordes and more besides ladyes and gentilwemen whiche were agret nomber whiche were appareled in Masknig clothes with wysardes on thrir faces gorgousley be sone and lyke wyse at the same tyme the knige of England dyned with the frenche Quene at Ardes with xl lordes ladyes and gentelwemen specyally his owne Naturall syster Mary the frenche queen Dovgier of France, whiche the Duke of Bourbon like a Noble prince desired and did serve her grace of her cupe with all honour and Reverence to him possible whiche lordes and ladyes were richely appareilled in maskinige clothes of clothe of tyssu clothe of gold and clothe of silver, and in the story of the knige maske was the lyfe of Hercules...».

 

БИБЛИОГРАФИЯ

 

London, College of Arms, L.5 bis, ff. 114-121, M.l bis, ff. 31-35v, M.6 bis, ff. 7-12v, M.6 bis, ff. 67-74v, M.9, ff. 1-7.
London, The National Archives, E. 36/9, E 30/817A, E 30/831, E 30/847A.
Archives Nationales de France (Paris) Serie J 650 В №18, J 920 №30.
Bibliotheque Nationale de France (Paris), MS FR. 10 383.
Ле Гофф Ж. Другое Средневековье: Время, труд и культура Запада. Екатеринбург, 2002.
Adhemar J. Aretino: Artistic Adviser to Francis // Journal of the Warburg and Courtauld Institutes. 1954. Vol. 17, № 3/4. P. 311-318.
Anglo S. Spectacle, Pageanty and Early Tudor Policy. Oxford, 1969.
Biddle M. Nicholas Beilin of Modena: An Italian Artificer at the Court of Francis I and Henry VIII // Journal of British Archaeological Association, 3rd series. 1996. № 29. P. 106-121.
Blunt A. Art and Architecture in France, 1500-1700. Harmondsworth, 1957.
Blunt A. L’influence francaise sur l` architecture at la sculpture decorative en Angleterre pendant la premiere moitie du XVI siecle // Revue de l` Art. 1969. №4. P. 17-29.
Calendar of State Papers, Venetian / Ed. by R. Brown, C. Bentinck, H. Brown. 6 Vols. L, 1864-1898. Vol. III.
Campbell T. P. Henry VIII and the Art of Majesty: Tapestries at the Tudor Court. New Haven, L., 2007.
Campbell T. P. School of Raphael Tapestries in the Collection of Henry VIII // The Burlington Magazine. 1996. Vol. 138, № 1115. P. 69-78.
Campi conuiuii atque ludorum agoniscitorum ordo modus atque descriptio. P., 1520.
Cox J. D. Henry VIII and the Masque // English Literary History. 1978. Vol. 45, № 3. P. 390-409.
Cox-Rearick J. The Collection of Francis I: Royal Treasures. Antwerp, 1995.
Elam C. Art in the Service of Liberty: Battista della Palla, Art Agent for Francis I // I Tatti Studies: Essays in the Renaissance. 1993. Vol. 5. P. 33-109.
Giry-Deloison C. 1520 Le Camp du drap d’or: The Field of the Cloth of Gold: La rencontre d’Henri VIII et de Francois I. P., 2012.
Hall Е. Chronicle: The vnion of the two noble and illustre famelies of Lancastre and Yorke. L., 1548.
Heydenreich L.H. Leonardo da Vinci, Architect of Francis I // The Burlington Magazine. 1952. Vol. 94, № 595. P. 277-285.
Knecht R. J. Renaissance Warrior and Patron: The Reign of Francis I. Cambridge; N.Y., 1994.
Knecht R. J. The Valois: Kings of France 1328-1589. L., 2004.
Letters and Papers, Foreign and Domestic of the Reign of Henry VIII. 21 Vols. L., 1867. Vol III / Ed. by J.S. Brewer.
L’ordonance et ordre de tournoy joustes et combat a pied et a cheval fait a l’entrevue des Rois de France et d’angleterre, et des Reines leurs campagnes a Calais. P., 1520.
Мётокез du marechal de Florange, dit le Jeune Adventureux. P., 1913- 1924. Vol. I—II.
Massie A. Les artisans du Camp du Drap d’Or (1520): culture materielle et representation du pouvoir // Encyclo. Revue de l’ecole doctorale ED 382, 2. 2013. P.55-79.
Mellen P. Jean Clouet. N.Y., 1971.
Richardson G. Good Friends and Brothers? Francis I and Henry VIII // History Today. 1994. № 9. P. 20-26.
Richardson G. Renaissance Monarchy: The Reigns of Henry VIII, Francis I and Charles V. Oxford; N.Y., 2002.
Richardson G. The Field of the Cloth of Gold. New Haven; L., 2013.
Russell J. C. The Field of the Cloth of Gold: Men and Manners in 1520. L., 1969.
Strong R. Splendor at Court. Renaissance spectacle and illusion. L., 1973.
The Chronicle of Calais, in the Reigns of Henry VII. And Henry VIII. To the year 1540 / Ed. by J.G. Nichols. L., 1846.
Thurley S. Henry VIII and the Building of Hampton Court: A Reconstruction of the Tudor Palace // Architectural History. 1988. Vol. 31. P. 1-57.
Thurley S. The Royal palaces of Tudor England: Architecture and court life 1460-1547. New Haven; L., 1993.
Tilley A. Humanism under Francis I // The English Historical Review. 1900. Vol. 15, № 59. P. 456-478.
Walker G. Plays of Persuasion: Drama and Politics in the Reign of Henry VIII. Cambridge, 1991.
Walker J. Tudor Drama: The Politics of Performance. Cambridge, 1998.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Сорокин Ю. А. Заговор и цареубийство 11 марта 1801 года
      Автор: Saygo
      Сорокин Ю. А. Заговор и цареубийство 11 марта 1801 года // Вопросы истории. - 2006. - № 4. - С. 15-29.
      События 11 - 12 марта 1801 г. изучены в литературе весьма основательно. Многие авторы мемуаров об эпохе Павла I (Людовик XVIII, Евгений Вюртембергский, А. С. Тургенев, Е. Р. Дашкова, Э. фон Ведель, А. С. Тучков, Ф. Ф. Вигель, Н. И. Греч), рассуждая о заговоре и цареубийстве, выводили сам этот факт из негативных качеств императора. Спектр оценок при этом неширок: от утверждения об изначальной неспособности Павла Петровича царствовать в силу непривлекательных качеств, дурной наследственности и сумасшествия до отрицания его политических методов и неприятия тех целей, которые ставил перед собой этот государь1. Как заметил Б. С. Глаголин, цареубийство 11 марта "старательно похоронено под клеветнический шелест мемуаров"2.
      Историкам возможность высказаться на этот счет минуя цензурные ограничения открыла, по сути дела, революция 1905 года. Кризис русского самодержавия наложил отпечаток на их построения. Во-первых, проблема утратила сугубо академический характер и приобрела практический смысл. Во-вторых, отношение историков к личности любого конкретного самодержца определялось теперь отношением к монархии вообще3.
      В советской историографии в силу утвердившихся негативных оценок личности Павла I действия заговорщиков если не оправдывались, то и не осуждались. Потребовалась многолетняя деятельность С. Б. Окуня и Н. Я. Эйдельмана, чтобы придать научный характер знаниям о кровавых событиях ночи на 12 марта 1801 года. Но, поскольку взгляды Эйдельмана изложены в весьма популярной монографии, а точка зрения Окуня - прежде всего в статьях, опубликованных мизерным тиражом, и учебных курсах, в исторической литературе последних трех десятилетий получили наибольшее признание именно суждения Эйдельмана.
      В литературе признается влияние - разумеется, опосредованное - так называемой эпохи дворцовых переворотов (1725 - 1762 гг.) на события 11 - 12 марта4: расшатывался авторитет и обаяние монархии, вера в неприкосновенность личности помазанника Божьего канула в Лету. Принципы европейского Просвещения к началу XIX в. поставили под сомнение (если не уничтожили вовсе) сакральный смысл монархии: если личность государя препятствует достижению общего блага, подданные получают право на неповиновение, и как далеко это неповиновение будет простираться, зависит от многих факторов. Дворцовые перевороты оказывали деморализующее влияние на заговорщиков и общество в целом. Почти никто не становился на сторону низвергнутого, изгнанного, заключенного или убитого государя или вельможи, торжествовало право сильного, открыто попирались права и традиции, освященные веками, возобладал принцип "горе побежденным". Люди, сохранившие верность низложенному монарху, подвергались всеобщему осмеянию. Их просто не понимали. После 11 марта 1801 г. подали в отставку лишь трое: П. Х. Обольянинов, И. П. Кутайсов и генерал Эртель5. Верноподданнический долг утрачивал свою самодовлеющую ценность и приобретал значение только применительно к текущему царствованию. Служили государю и только государю; естественно, при этом сама смена государей на престоле становилась непринципиальной.
      Отметим также правовой нигилизм русского общества XVIII в., имевший глубокие корни. В России каждый предпочитал отвечать не по закону, а по совести. Соответственно, являлось много претендующих на право судить не по законам; в эпоху дворцовых переворотов это "право" стало распространяться и на особу государя. Мнение же о государе, а отсюда и социальное настроение, основывались в значительной степени на слухах и сплетнях6. В правящих кругах об этом были прекрасно осведомлены. Со времен Екатерины II (и с ее санкции) полиция иногда сама распускала слухи, чтобы "прислушаться к народному мнению"7. Итак, социальным настроением русского общества в конце XVIII - начале XIX в. можно было манипулировать. Способы и средства для этого были уже испытаны: слухи 1801 г. - лишь калька со слухов 1762 года.

      Бывший английский посланник в России Уитворт

      Никита Петрович Панин

      Петр Пален

      Платон Зубов

      Ольга Жеребцова
      Дворцовый переворот 1801 г. не являлся обычным для России заговором против императора. "В нем можно усмотреть... не только борьбу за власть, характерную для эпохи дворцовых переворотов вообще, - писал Окунь. - Имела место своеобразная "слойка заговоров", соединившихся в единую организацию, в которой в конечном счете восторжествовали эгоистические желания, обусловившие превращение государственного переворота в своеобразную расправу над личностью правителя и замену его другим". Он полагал, что цареубийство 11 марта вызвало неизгладимые для России последствия. Этим его позиция отличалась от мнения многих авторов, в том числе и Эйдельмана, видевших в данном событии лишь эпизод - пусть и трагический. Окунь замыслил и монографию: "Цареубийство 11 марта 1801 года". Судя по сохранившемуся плану, Окунь, очевидно, выделял в "слойке заговоров" по крайней мере четыре начала:
      1. Заговор дворянской фронды, который историк связывал прежде всего с именем Н. П. Панина. (В литературе его считают убежденным адептом аристократической конституции, сторонником ограничения абсолютной власти императора. В этом случае естественна апелляция графа Никиты Петровича к наследнику, великому князю Александру, который только и мог дать гарантии принятия такой конституции);
      2. Английский заговор, увязанный с именами Ч. Уитворта, английского посла в Петербурге, и С. Р. Воронцова, русского посла в Лондоне;
      3. Заговор "жаждущих прочности" (П. А. Пален - Л. Л. Беннигсен);
      4. Заговор обиженных и мечтающих о реставрации екатерининских времен (П. А. Зубов)8.
      Нетрудно заметить, что заговор объединил самых разных людей, преследующих различные цели; среди заговорщиков и персоны, стоявшие еще в оппозиции Екатерине II, и ее апологеты, и "просвещенные циники", готовые рискнуть ради "карьеры и фортуны", и просто полупьяные гвардейцы, которым было все равно, с кем идти. С. В. Вознесенский полагал, что среди заговорщиков были люди, представлявшие Александра Павловича, прежде всего адъютант великого князя П. М. Волконский и генералы Ф. П. Уваров и П. И. Талызин9.
      Главой заговора, по общему мнению, был граф П. А. Пален, занимавший должность петербургского военного губернатора. Много знавший писатель и дипломат А. Коцебу подчеркивал, говоря о Палене: "С ним во главе революция была легка, без него почти невозможна". Пален выдвинулся благодаря тому, что его жена, Юлиана Ивановна, была подругой юности графини Ш. К. Ливен, возглавлявшей немецкую партию при дворе. Пален искусно демонстрировал свой якобы благородный, прямодушно-солдатский характер, прекрасно понимая, что именно этим он может понравиться государю. "Ливонский шведо-пруссак", как называл его Воронцов, сделал головокружительную карьеру как за счет "понимания обстановки", так и за счет талантов, из которых главнейший - способность вести интригу. Мотивы его участия в заговоре, по мнению Коцебу, таковы: "Самый блестящий день не представлял Палену ручательства в спокойной ночи, так как завистники его всегда бодрствовали"; он "желал безопасности"10. Эти же мотивы участия Палена в заговоре признавал и Окунь; эту мысль разделяли также Эйдельман и многие другие историки.
      Иначе оценил роль Палена видный специалист по павловской эпохе Е. С. Шумигорский. К сожалению, выдвинутые им положения не получили дальнейшего развития и почти забыты. Сравнительно часто историки обращаются к его монографии "Павел I. Жизнь и царствование" (СПб. 1907). Между тем после ее издания Шумигорский изменил свой взгляд на события, предшествовавшие цареубийству. В блестящей статье 1913 г. он указывал, что Пален, будучи бешеным честолюбцем и "практическим циником", вынашивал планы поистине грандиозные: он надеялся привлечь к заговору великого князя Александра, подчинить его полностью своему влиянию, скомпрометировать наследника самим фактом участия в заговоре, убийством Павла расчистить Александру путь к престолу, обеспечить ему корону и затем превратить молодого императора в свою марионетку, прибегая при случае и к шантажу. Пален добился также, чтобы его супруга, Ю. И. Пален, подчинила своему влиянию великую княгиню Елизавету Алексеевну, жену наследника. Таким образом, по Шумигорскому, Пален не просто желал безопасности, а стремился править Россией после убийства Павла, используя молодого императора как ширму, камуфляж своей власти11.
      Очень энергичен был английский посол Чарлз Уитворт, сумевший за 12 лет своего пребывания в России установить прочные связи с русской аристократией, двором, гвардией. Роль английской дипломатии вообще и Уитворта в частности представляется огромной. Требовалось ли Англии губить Павла? Обратимся к фактам.
      К концу 1799 г. ее отношения с Россией резко ухудшились, одновременно наметилась возможность сближения России с Францией, причем Наполеон был в этом весьма заинтересован: готовясь к войне с Англией, он желал укрепить свои позиции на континенте. Павел видел, что крах антифранцузской коалиции и государственный переворот 18 брюмера открывали возможность покончить с революцией руками Наполеона. Предполагаемый русско-французский альянс весьма тревожил Лондон. Уитворт получил инструкции воспрепятствовать сближению Петербурга и Парижа. Депеши посла своему правительству12 являются основным источником по данному вопросу.
      Первоначально Уитворт попытался опереться на князя А. Б. Куракина и Е. И. Нелидову, а после их опалы - на графа Панина и О. А. Жеребцову, урожденную Зубову, родную сестру знаменитых братьев Зубовых, один из которых - Платон Александрович - был последним фаворитом Екатерины II. Английскому влиянию противостоял Ф. В. Ростопчин, личный враг Панина.
      Приняв решение сблизиться с Наполеоном, Павел I медлить не стал и, поскольку сближение с Францией почти автоматически означало ухудшение отношений с Англией, предпринял ряд соответствующих шагов. Посол Воронцов получил приказ покинуть Лондон13. 4 мая 1800 г. он представил лондонскому двору действительного статского советника Лизакевича, вверил ему посольский архив и уехал на континент. 17 сентября 1800 г. Лизакевич получил пакет: Ростопчин уведомлял его, что наложено эмбарго на все имущество англичан в России, и предлагал немедленно уехать. Лизакевич моментально собрался, занял в банке 250 фунтов, сам себе выписал паспорт на вымышленное имя, передал архив на хранение священнику Я. И. Смирнову и уже 18 сентября тайно покинул Лондон, рассчитывая уехать в Данию. Смирнов на запросы англичан должен был отвечать, что Лизакевич "уехал в деревню". 29 сентября 1800 г. Павел возложил на Смирнова обязанности поверенного в делах. Это был откровенный эпатаж, тем более что никаких верительных грамот Смирнов не получил. Лондон не признал его полномочий, за священником был учрежден тайный надзор. Смирнов доносил: "Если двинусь - посадят в тюрьму"14. Итак, к осени 1800 г. Россия и Англия находились уже на грани разрыва дипломатических отношений.
      С 1800 г. Пруссия, а затем и Дания призывали Россию к восстановлению "Северного аккорда", то есть к восстановлению "декларации о вооруженном нейтралитете" (1780 г.), имевшей ярко выраженную антианглийскую направленность15. Попытки возродить "Северный аккорд" вызвали в Лондоне негодование.
      Случай заставил Павла I поторопиться с принятием соответствующего решения. 13 июня 1800 г. при входе в Ла-Манш англичане остановили караван датских торговых судов, следовавших под конвоем военного фрегата "Фрея" во главе с капитаном Крабе, потребовав осмотра судов на предмет поиска контрабанды. Крабе с негодованием отказался выполнить это требование. Англичане открыли огонь, и после 25-минутной бомбардировки "Фрея" спустила флаг и была захвачена англичанами. Пиратская акция вызвала в Копенгагене резкую реакцию. По поручению своего правительства датский посол в России граф Розенкранц 8 августа донес о пиратстве англичан Павлу I. Одновременно он зондировал почву, выясняя, до какой степени Дания может рассчитывать на помощь России. Павел Петрович соглашался принять под свое покровительство нейтральную торговлю, но выставил два условия. Во-первых, Дания брала на себя обязательство "разделить взгляды России" на этот счет, то есть следовать в кильватере русской внешней политики. Во-вторых, он желал, чтобы к декларации присоединились Швеция, Пруссия и, возможно, Турция.
      2 октября 1800 г. Павел утвердил записку Ростопчина, излагавшую новые принципы русской внешней политики. В частности, об Англии в ней говорилось: "Англия среди повсеместных своих успехов, возбудя зависть всех кабинетов своею алчностью и дерзким поведением на морях... не могла сохранить ни одной из политических связей своих... Вооружила угрозой, хитростью и деньгами все державы против Франции и выпускала их на театр военных действий единственно для достижения своей цели; овладела тем временем торговлею целого света и, не довольствуясь и сим, присвоила себе право осматривать корабли всех земель и, наконец, дерзнула завладеть Египтом и Мальтою"16.
      Противостояние Англии и сближение с наполеоновской Францией становились после одобрения записки Ростопчина принципиальным направлением русской внешней политики. Конфликт с Англией стремительно нарастал. 4 декабря 1800 г. Россия подписала с Данией конвенцию о втором вооруженном нейтралитете; 6 января 1801 г. - аналогичное соглашение с Пруссией. Принципы вооруженного нейтралитета формулировались много жестче, чем при Екатерине II: если командир конвоя заявлял, что контрабанды нет, осмотр невозможен. В этих документах отразилось стремление Павла бороться пока с Англией посредством "общеизданных и общепринятых юридических норм"; к таковым относилось и эмбарго на английские товары.
      Первое эмбарго, введенное еще 25 августа 1800 г., продержалось всего три дня. Очевидно, этим лишь демонстрировалась готовность России к таким мерам. Второе эмбарго вводилось 23 октября как реакция России на захват англичанами Мальты. Английские магазины в Петербурге опечатывались, английские купцы обязывались представить опись своего имущества и капиталов - "имения своего балансы". 19 ноября последовал указ о "невпуске английских кораблей в Россию", 22 ноября - указ о приостановлении выплаты долгов англичанам, а для расчетов с ними учреждались ликвидационные конторы в Петербурге, Риге и Астрахани. Суда англичан были задержаны в Кронштадте, экипажи сосланы в Тверь, Смоленск и другие города. Английский консул А. Шерп вынужден был организовать покупку кибиток, теплого платья, давать деньги, а в Лондон секретно сообщал, что "положение дел достигло крайних пределов и в скором времени должно измениться"17.
      Параллельно шло сближение России с извечным врагом Англии - Францией. С августа 1800 г. шли интенсивные переговоры, в ноябре Павел посоветовал маркизу Траверсе быть готовыми бороться с Англией. Одновременно принимались энергичные меры по укреплению Кронштадта и мобилизации балтийского флота. Русские послы, аккредитованные при европейских дворах, получили принципиальное указание энергично противоборствовать англичанам. Генерал П. К. Сухтелен, имевший от государя поручение осмотреть действующие российские крепости и разработать план строительства новых, получил письмо лично от Павла Петровича - предписание принять меры для защиты Соловецкого монастыря. Адмиралу Макарову Павел I повелел: "Извольте отправиться в Ревель и принять в команду свою ревельское отделение флота; вооружив оное, с поспешностью выйти на рейд и расположиться в линии так, чтобы быть готову по теперешним обстоятельствам. Буде бы англичане вздумали сделать каковое покушение на Ревель, или Кронштадт, или иное место, чтоб быть во всякой готовности сему воспрепятствовать. Павел". Одновременно предпринималась подготовка к походу на Индию, то есть туда, как выразился Павел, "где удар им может быть чувствительнее и где меньше ожидают". Кроме того, в письме от 15 ноября 1800 г. Павел, обращаясь к Наполеону, просил последнего "сделать что-нибудь на берегах Англии"18.
      Естественно, Лондон должен был принять ответные меры; суровость их нарастала как снежный ком. Из Лондона выслали русского генерального консула Бакстера, просидевшего на этом месте 30 лет. 5 декабря 1800 г. в Портсмуте задержано русское судно "Благонамеренный", что стало поводом для общего эмбарго, а с 11 января 1801 г. английское эмбарго было распространено на датские и шведские суда. 28 февраля 1801 г. английская эскадра во главе с адмиралами Паркером и Нельсоном отправилась на Балтику для атаки 12 русских военных судов, зимовавших в Ревеле19. Но Англии не нужна была война с Россией. Во-первых, успех был проблематичен, а победа, учитывая географические условия, вообще невозможна, по крайней мере силами британского флота. Во-вторых, война превращала, как выражался Ростопчин, мировую торговлю в лотерею, что весьма существенно ущемляло интересы Англии. В-третьих, русско-французский союз, неминуемо укреплявшийся в ходе русско-английского конфликта, нес смертельную угрозу для Британской империи. В силу этого экспедиция Паркера и Нельсона выглядит более демонстрацией военной мощи Англии, нежели масштабной военной операцией. Противостоять франко-русскому союзу у Лондона просто-напросто не хватало ресурсов. Английское правительство вынуждено было искать иные пути для защиты британских интересов, помимо вооруженного конфликта.
      Зная личные качества российского императора Павла I, английское правительство воздерживалось от дипломатических средств давления. Едва ли не единственную возможность предотвратить смертельно опасное для Британии русско-французское сближение и остановить эскалацию конфликта России с Британской империей открывало устранение Павла Петровича от власти, и именно путем заговора, так как легитимных средств для этого не имелось. При этом гарантированный успех англичанам могло принести только цареубийство, так как ограничение, к примеру, власти Павла аристократической конституцией или даже его тюремное заключение ни в малейшей степени не достигало цели. Требовалась также уверенность в проанглийской ориентации наследника. Такая уверенность у английской дипломатии, похоже, была и, как показали дальнейшие события, не напрасно.
      Отсюда и проистекает активность Уитворта по сколачиванию антипавловского заговора. Английский посол, естественно, обратил свое внимание на Н. П. Панина и вице-адмирала О. М. де Рибаса. Граф Никита Петрович - убежденный англоман, сторонник аристократической конституции, близкий наследнику человек. О нравственных качествах Панина современники были невысокого мнения. Его считали человеком холодным как лед, эгоистом. В письме Воронцову Ростопчин писал: поведение Панина "заслуживает презрения честных людей и удивления негодяев. По законам его следовало бы повесить"20. Более хитер и непроницаем де Рибас, поседевший, по словам Шумигорского, в предательстве и придворных интригах, уверенный, что, какие бы изменения ни произошли, он сумеет извлечь из них пользу для себя21. Когда Уитворт уехал из Петербурга, Панин хлопотал, чтобы на его место был назначен некто Гарлике, единственный из английских дипломатов, которому Панин мог доверять лично. Таким образом, Панин приобрел для Лондона такое значение, что мог уже влиять на выбор посла Англии в России22.
      Согласимся с Шумигорским, что против разрыва с Англией выступали: весь дипломатический корпус (а так как послы назначались из наиболее родовитых фамилий - то русская аристократия в целом, а также контролируемые ею двор, гвардия и т.п.); многочисленные эмигранты-французы, ненавидевшие свою революционную родину; католическое духовенство; Вюртембергское семейство, в частности, родные братья императрицы; правительство и министры; наконец сама Мария Федоровна. Настроения общества, таким образом, определились не в пользу Павла Петровича.
      Принято к тому же считать, что конфликт с Англией больно ущемлял экономические интересы русского дворянства, сбывавшего продукцию своих имений прежде всего в Британию. Советские историки полагали, что русское дворянство, опасаясь за свой карман, дружно выступило против конфликта с Англией, а следовательно, и против сближения с Францией.
      И все же вопрос о причинах заговора разрешим лишь в плоскости отношения дворянства (прежде всего столичного) к своему монарху. Необходимо разобраться, почему гвардейское офицерство и петербургское чиновничество так ненавидели Павла I. Сами участники цареубийства, как и многие современники, пытаясь оправдать расправу над Павлом, изображали его сумасшедшим. А. Ф. Ланжерон приводил слова П. А. Палена об "исступленности безумия" государя. Уитворт доносил в Лондон, что император "в буквальном смысле лишился рассудка". Мысль о безумии императора обосновывается во многих мемуарах. Еще с 1762 г., с почина Екатерины II, в обществе формировалось негативное отношение и к способностям Павла и к его душевным качествам. Уничижая сына, пытались возвеличить мать. Язвительные насмешки, сплетни, зачастую откровенно вздорные, - все было пущено в ход. Участие в заговоре не к лицу лояльному дворянину, поэтому тезис о сумасшествии Павла появился весьма кстати. М. Леонтьев писал в мемуарах: "Нельзя было не убить Павла, ибо тогда следовало его представить перед Синодом и Сенатом и доказать, что он сумасшедший, что было бы весьма затруднительно"23. Из посылки о душевной болезни государя не просто выводилось оправдание событий 11 - 12 марта, но и ставилось под сомнение само наличие заговора. Речь шла всего лишь об изоляции от общества больного, сумасбродного тирана: так как в России не имелось закона о регентстве и Павла нельзя было лишить престола на легальном основании, то оставалось, мол, только убийство.
      Целью заговора называли спасение отечества, изнемогавшего под гнетом тирании Павла. "Весь государственный и правовой порядок был перевернут вверх дном, - писал о его правлении А. М. Тургенев, - все пружины государственной машины были поломаны и сдвинуты с мест, все перепуталось"24. Эта мысль дополнялась тезисом об огромной опасности, угрожавшей императорской фамилии (прежде всего наследнику, Александру Павловичу), которую возможно было спасти лишь одним путем - "избавив мир от чудовища".
      Современники признавали в качестве причин заговора и цареубийства также недовольство в армии и гвардии "гатчинскими" порядками, жестокий цензурный гнет, разрыв с Англией. Осторожно намекалось на важную "идеологическую" причину - желание конституции. В этом случае заговор имел целью, если верить мемуаристам, не просто убийство или отречение Павла, но введение конституции, якобы гарантированное Александром25.
      Рассуждая о причинах гибели Павла I, историки дополнили выводы мемуаристов важными положениями о неудачной сословной политике государя (нарушение статей Жалованной грамоты 1785 г., репрессии против офицерского корпуса, политическая нестабильность, ослабление гарантий дворянских свобод и привилегий), о сближении с Наполеоном, наконец, о принципиальной неспособности Павла Петровича управлять империей26. Однако любая конкретная акция Павла I не объяснит его гибель, ибо сама есть производное от обшей направленности его политики и ее идеологического обоснования. Утвердившееся в дореволюционной историографии мнение о том, что кардинальной причиной заговора является ущемление монархом общедворянских интересов, также мало что объясняет - ведь российское самодержавие всегда в той или иной степени ограничивало и общеклассовые и личные интересы дворян, причем никем не доказано, что эти ограничения при Павле были сильнее, чем при Петре Великом, Анне Ивановне или Николае I.
      По мысли М. М. Сафонова, к дворцовому перевороту 11 марта привело установление Павлом I "военно-полицейского режима": усиление деспотических приемов в государственном управлении вызвало раздражение и "известную неудовлетворенность столичного дворянства". Прежде "самодержавие послушно выполняло волю господствующего класса" и дворянство "не думало ни о каких конституционных преобразованиях". Но затем "абсолютизм всем ходом социально-экономического развития был вынужден... робко поставить под сомнение незыблемость дворянских привилегий" и "господствующий класс стал сознавать необходимость определить пределы самодержавной власти". Ввиду непригодности павловских методов разрешения внутриполитических противоречий выдвинулась "проблема аристократической конституции"27. То есть основная причина заговора, по мнению, М. М. Сафонова, есть отказ самодержавия "послушно выполнять волю господствующего класса". Но едва ли можно назвать такие периоды русской истории, когда самодержавие "послушно" выполняло волю дворянства. Объяснить заговор изменением методов проведения политики правительством Павла I также невозможно хотя бы потому, что эти методы не несут в себе ничего качественно нового, ничего такого, чего не было в России ранее.
      Другое понимание причин заговора находим у М. Н. Покровского28. Признавая, конечно, что самодержавие выражает интересы господствующего класса феодалов, он указывал на то, что, когда вся полнота власти сосредоточена в руках государя, то уже в силу этого большое значение приобретают его политические идеалы и личные пристрастия. С развитием бюрократии, когда на место ненадежных вассалов приходят надежные чиновники, сфера приложения личной власти монарха расширяется. Чем богаче монархия, тем больше на окружение венценосца влияют не классовые соображения, а корысть. И тогда личные конфликты дворянина и монарха разрешаются только личным путем. Следовательно, нет нужды ссылаться на какое-то особое ущемление общедворянских интересов при Павле 1 или политический конфликт между дворянством и императором.
      Деспотизм императора оставался узколичным. В заговоре против Павла принципиальная сторона отсутствовала (несмотря на последующие заявления о необходимости спасения государства, дворянства, императорской фамилии и т.п.). Заговорщиками руководил исключительно корыстный интерес, желание либо сохранить, либо приобрести теплое местечко. Сказались, видимо, и традиции дворцовых переворотов 1725 - 1762 гг., хотя по своей сути, да и технике заговор 1801 г. отличается от переворотов XVTII в., на что указывал Окунь29. А. И. Герцен полагал, что 11 марта не имело никакого значения для русского освободительного движения: "Это семейная история или личное дело между Павлом и любовниками его матери, отдаленными от службы и преследуемыми из мести. Это (заговор. - Ю .С.) было делом спасения для таких людей"30.
      В пьесе "Павел I" Д. С. Мережковский блестяще показал, какие разные люди участвовали в заговоре, как тесно переплелись идеи борьбы с самовластием (их носителями автор считал Н. И. Бибикова и Ф. П. Уварова) с пьяным ухарством массы гвардейских офицеров, готовых на любую подлость, лишь бы сделать карьеру31. Заговорщики исходили из личных амбиций, но стремились придать своему конфликту с императором общественное звучание, выступая от имени всего стотысячного русского дворянства. Разумеется, отношения монарха с господствующим классом-сословием в конце XVIII в. изменились, отчасти в силу личных качеств Павла Петровича, но не настолько, чтобы дать основание для вывода об ущемлении общих интересов "благородного сословия". Что касается предположений о попытках ограничить самодержавие аристократической конституцией, то Панин - единственный из видных участников заговора, кто мог вынашивать такую идею, однако с декабря 1800 г. он находился в ссылке и фактически отошел от руководства событиями. Встречается утверждение, будто и П. А. Пален желал введения конституции, но это ничем не подтверждено и представляется сомнительным.
      Инициатором, застрельщиком заговора выступил, похоже, Уитворт. Ему принадлежит сомнительная честь трансформации антипавловских настроений в обществе в нечто куда более конкретное. Он же обеспечил, по всей вероятности, контакт Палена с Паниным. Трудно сказать, когда именно Пален и Панин соединили свои усилия, но летом 1800 г. их альянс налицо. Панин, человек очень осторожный, афишировать их связь не желал. Поэтому они поддерживали контакт через Уитворта и его любовницу Жеребцову, урожденную Зубову. По свидетельству некоего Злобина, Жеребцова выходила из дома Палена то в крестьянской одежде, то с подвязанной бородой, то в нищенском платье32. Очень скоро заговорщики пришли к мысли привлечь к заговору Александра Павловича. Помимо связанных с этим личных планов Палена, были и другие мотивы: участие Александра придавало акции некое подобие законности, угроза возмездия отступала, появлялась надежда на милости в случае успеха, наконец, щедрым дождем пролились бы английские субсидии.
      Александра Павловича современники и историки считали уникальным мастером двойной игры. Вот одно из многочисленных высказываний на этот счет: "Русский царь был искусным комедиантом... Наполеон иногда тоже разыгрывал комедии, но по сравнению с Александром он был просто дилетантом"33. В. М. Далин опубликовал письмо Александра своему воспитателю швейцарцу Лагарпу от 27 октября 1797 г. (заметим, что Павел на троне - менее года. По мнению историка, подлинное письмо было уничтожено Николаем I, но сохранилась копия). Вот что писал цесаревич и наследник: "Мой отец, вступив на престол, хотел все реформировать. Начало было действительно довольно блестящим, но затем пошло все иначе. Все пошло прахом. И без того большой беспорядок только еще увеличился... Невозможно перечислить все безумие, которое совершается. Моя бедная родина находится в неописуемом состоянии: земледельцы измучены, торговля стеснена, личная свобода и благосостояние уничтожены; вот картина России; Вы можете судить, как страдает от этого мое сердце. Вы знаете мое постоянное намерение, мое стремление уйти. Но сейчас я не вижу возможности это осуществить, несчастное положение моего Отечества повернуло мои мысли в другом направлении.
      Я думаю, что если когда-нибудь придет мой черед править, будет гораздо лучше, чем уехать, трудиться над тем, чтобы сделать мою страну свободной и предохранить ее от того, чтобы стать игрушкой в руках безумцев. Это рождает во мне тысячи мыслей, и я прихожу к выводу, что это будет лучший вид революции, осуществляемой законной властью...
      ...Пусть небо позволит нам завершить все, сделать Россию свободной и предохранить ее от всяких покушений деспотизма и тирании. Вот мое единственное желание, и я охотно отдам все свои силы и свою жизнь во имя этой столь дорогой для меня цели"34.
      Критика павловского курса цесаревичем - ясная и недвусмысенная; путь же от критики режима к заговору против его главы оказался для Александра очень краток. По свидетельству великой княгини Елизаветы Алексеевны, Александр довольно рано, еще с 1798 г., пришел к убеждению в необходимости изменить характер своего поведения по отношению к отцу. Внешне оставаясь любящим сыном, он стремился сосредоточить на себе надежды всех недовольных. Это положение разделяли и Шумигорский, и Эйдельман, и Окунь, и многие другие. Итак, заговорщикам был нужен наследник, Александру нужны заговорщики, готовые расчистить ему путь к престолу.
      Панин и Пален начали с Александром осторожную переписку. Александр имел с графом Никитой Петровичем конспиративное свидание в бане, куда Панин пришел с пистолетом в кармане. Тема переговоров при встрече: регентство Александра при якобы сумасшедшем Павле35. Однако 15 ноября 1800 г. Панин был уволен с поста вице-канцлера, а 18 декабря вовсе отставлен от службы с приказом выехать из Петербурга. Сохранилось собственноручное распоряжение Павла I от 29 января 1801 г.: приказано "отослать гр. Панина подальше, чтобы ни языком, ни пером не врал". 7 февраля 1801 г. приказание продублировано: "Распорядиться с гр. Паниным как с лжецом и обманщиком"36.
      На первый план вышел де Рибас. С 14 декабря Павел приблизил его к себе, назначил помощником Кутайсова, сделал докладчиком по морским делам. Милости, пролившиеся на де Рибаса, должны были бы радовать заговорщиков, но, хорошо зная его, они понимали, что он оказался перед трудным выбором: не лучше ли милости Павла, чем полумифические и, возможно, эфемерные плоды заговора. А тут еще де Рибас, итальянец по национальности, близко сошелся с патером Грубером, резидентом Наполеона в России, будущим главой ордена иезуитов. Это испугало заговорщиков, тем более что им стало известно о содержании бесед Грубера с де Рибасом. Требовались срочные меры, поскольку все знали "предательскую натуру" де Рибаса и были уверены, что он не устоит перед искушением. Через две недели, на пятидесятом году жизни, де Рибас заболел странной болезнью. Панин не отходил от умирающего ни на шаг. К больному не пускали даже Грубера, опасаясь откровенной исповеди. По преданию, сообщенному М. Н. Лонгиновым, де Рибасу по ошибке поднесли "вредное лекарство" и он отдал Богу душу37.
      Уезжая из Петербурга, Панин оставив заговор в зачаточном виде, но в надежных руках. Надо полагать, его опала и отъезд благоприятно сказались на подготовке заговора, так как все противоречия между Паниным и Паленом (например, в вопросе о регентстве, о принятии конституции и т.п.) оказались снятыми. Пален, верный своей "фифигологии" (его собственное словцо, образованное от слова "фига"; смысл его в наиболее общем понимании: цель оправдывает средство, все средства хороши), не разделял панинских иллюзий о Сенате, регентстве, конституции и прочем. Он - за переворот, и ему нужен был Александр как гарант и в случае удачи, и в случае неуспеха. С Паленом Александру пришлось труднее, чем с Паниным, так как нельзя уже было, как заметил сам Пален, "слушать, вздыхать и не обещать ничего".
      Четыре года спустя после описываемых событий Пален откровенно рассказывал Ланжерону о дальнейших своих контактах с Александром: "Я решился, наконец, пробить лед и высказать ему открыто, прямодушно то, что мне казалось необходимым сделать. Сперва Александр был, видимо, возмущен моим замыслом... Я не унывал, однако, и так часто повторял мои настояния, так старался дать ему почувствовать настоятельную необходимость переворота, возраставшую с каждым новым безумствием, так льстил ему или пугал его насчет его собственной будущности, представлял ему на выбор - или престол, или же темницу, и даже смерть, что мне наконец удалось пошатнуть его сыновнюю привязанность и даже убедить его установить с Паниным и со мной средства для достижения развязки, настоятельность которой он сам не мог не осознавать. Но я обязан, в интересах правды, сказать, что великий князь Александр не соглашался ни на что, не потребовав от меня предварительного клятвенного обещания, что не станут покушаться на жизнь его отца; я дал ему слово: я не был настолько лишен смысла, чтобы внутренне взять на себя обязательство исполнить вещь невозможную; но надо было успокоить щепетильность моего будущего государя, и я обнадежил его намерения, хотя был убежден, что оно не исполнится. Я прекрасно знал, что надо завершить революцию или уж совсем не затевать ее... Императору внушили некоторые подозрения насчет моих связей с великим князем Александром; нам это было небезызвестно. Я не мог показываться к молодому великому князю, мы не осмеливались даже говорить друг с другом подолгу, несмотря на сношения, обуславливаемые нашими должностями; поэтому только посредством записок (сознаюсь - средство неосторожное и опасное) мы сообщали друг другу наши мысли и те меры, какие требовалось принять; записки мои адресовались Панину, великий князь Александр отвечал на них другими записками, которые Панин передавал мне: мы прочитывали их, отвечали на них и немедленно сжигали. ...Когда великого князя убедили действовать сообща со мной - это был уже большой выигрыш, но еще далеко не все: он ручался мне за свой Семеновский полк"38.
      Записки Ланжерона хорошо известны; редкая работа историка, повествующая о цареубийстве 11 марта, обходится без этого свидетельства. Но толкуют его зачастую тенденциозно. Толкование сводится к следующему: Пален, бесспорно, умный человек, хитрый, решительный и необыкновенно находчивый, стремясь сохранить и даже приумножить все благоприобретенное им на службе, привлек к заговору невинного агнца Александра, человека прекраснодушного и далекого от мирской юдоли; настаивает на переписке с ним, собирает на наследника компромат, надеясь воспользоваться им в будущем.
      При этом для многих участие Александра в заговоре - не тайна. Сам Пален старательно афишировал участие наследника. Мария Федоровна была убеждена в этом. Не была секретом и переписка Александра с Паниным и Паленом. Вскоре после заговора удаленный от дел Ростопчин писал князю Цицианову, что у него в руках был такой автограф Александра, что если бы он поднес его Павлу I, то великому князю грозила бы страшная участь. Автографы писем Александра были и у Панина; должно быть, и хитрый Пален не все письма сжег. Они рассматривались как взаимная гарантия, исключавшая измену39. Таким образом, чаще всего современники-мемуаристы, а за ними и поколения историков рассматривали Александра как жертву происков заговорщиков, прежде всего Палена.
      Однако события 11 - 12 марта и скорая расправа Александра с заговорщиками заставляют сильно усомниться в такой трактовке событий. Во-первых, Александр смог удержаться в тени вплоть до смерти отца; он сумел не принять участия в кровопролитии не только на деле, но и на словах. Во-вторых, Александр смог выдержать ожесточенную, хотя и кратковременную борьбу за власть с императрицей Марией Федоровной. Вынужденная отказаться от власти в полном объеме, она начала борьбу за влияние на сына и за место вдовствующей императрицы40. О своем "праве на расплату" Мария Федоровна напоминала постоянно, но, будучи хорошо осведомленной об истинном положении дел, подчеркивала, даже несколько нарочито и назойливо, ангельскую сущность своего старшего сына. В письме к надежному другу С. И. Плещееву императрица писала: "Сердце мое увяло, душа моя отягощена, но я не ропщу на определение промысла; я лобызаю руку, меня поражающую. Оплакиваю мужа моего... но чувствую всю обширность своих обязанностей: они огромны, но небо подает мне силу, чтобы их выполнить... Добрый мой сын поступает относительно меня как ангел... Мне оказывают участие и приверженность, глубоко меня трогающие, стараются особенно выразить любовь ко мне. О, я это чувствую и ценю, и в свою очередь всем сердцем предана нации"41. Желание Александра Павловича "искупить вину" перед "страдалицей", вполне оправданное в глазах общества, открывало перед новым императором широкую возможность избавиться от участников заговора, которые не только много знали, но и на многое претендовали. В-третьих, скорая и суровая опала всех участников заговора доказывает, что Александр Павлович созрел не только для престола, но и для самостоятельного правления. Пален захотел тягаться с юным Александром в умении вести интригу - и проиграл. Расчистив Александру путь к престолу, взяв на себя самую тяжелую и опасную часть заговора (исключая непосредственно убийство Павла), Пален после 11 марта ясно осознал, что он вполне беспомощен перед юным императором, и принял свою высылку из Петербурга стоически и без всякого ропота, вполне осознавая свой проигрыш. Обнародовать имевшиеся у него компрометирующие Александра как наследника данные Пален не мог - последователя "фифигологии" перспектива лишиться головы прельстить не могла. Его удаление - лучший исход как для самого Палена, так и для Александра, не желавшего, понятно, начинать свое царствование с кровавой расправы над людьми, обеспечившими ему корону.
      Кстати, и в дальнейшей деятельности молодого императора легко можно найти стремление не доводить дело до ущемления как дворянских, так и английских интересов. В борьбе за власть Александр вполне продемонстрировал силу духа и неуступчивую твердость. Достаточно сказать, что в самый день заговора Александра по требованию Павла привели к повторной присяге на верность. Александр присягнул не моргнув глазом, прекрасно понимая, что следующего утра в жизни его отца уже не будет.
      Правомерно признать в Александре гения интриги. Он добился цели - императорской короны, оставаясь в глазах современников и участников событий если не в стороне от заговора ("все знали всё", как заметил мемуарист), то хотя бы над ним. Хорошо зная решительность и беспощадность Палена, вполне осознавая английские интересы в деле заговора, он противился на словах цареубийству, понимая, что других вариантов развития заговора не может быть, ибо они не удовлетворят никого: ни Палена, ни англичан, ни его самого. Когда же Мария Федоровна заявила о своих претензиях на власть, то была поставлена Александром на место со всей возможной решительностью и энергией. Других же соперников не нашлось...
      Вместе с Александром торжествовала Англия. 5 мая 1801 г. адмирал Нельсон писал: "Мы еще не знали о смерти Павла, мое намерение было пробиться к Ревелю, прежде чем пройдет лед у Кронштадта, дабы уничтожить 12 русских военных кораблей. Теперь я пойду туда в качестве друга"42. Курьер от Александра I прибыл в Лондон 1 апреля, но о воцарении Александра было в Лондоне уже хорошо известно. Весьма показательно сообщение Н. А. Саблукова: любовница Уитворта Жеребцова с точностью до дня предсказала убийство Павла I и после 11 марта немедленно выехала в Лондон43. Ф. Ф. Вигель был глубоко прав, подчеркнув: "Англия без угроз губит Павла"44. Александр I так и не решился на противостояние Англии в течение всего своего царствования.
      Дореволюционные историки, стоявшие на монархических позициях, осуждали заговор (исключение - Н. М. Карамзин) и уже в силу этого не желали признавать очевидную для современников роль Александра в событиях 11 марта45. Советские авторы, полагая, что "просвещенный абсолютизм" Екатерины II был частично возрожден Александром, и усматривая в нем едва ли не оптимальный путь развития для феодальной России, не придавали большого значения участию наследника в событиях 11 - 12 марта. В лучшем случае (как это делал Эйдельман) признавали сам факт участия наследника в заговоре, видя в нем жертву интриг Палена, Панина, Уитворта и др.46 Лишь Окунь в своей незаконченной статье сосредоточил внимание на роли Александра47.
      Современники свидетельствовали, что не было недостатка в офицерах, желавших принять участие в заговоре. Ланжерон заметил: "Офицеров очень легко было склонить к перемене царствования, но требовалось сделать очень щекотливый, очень затруднительный выбор из числа 300 молодых ветреников и кутил, буйных, легкомысленных и несдержанных"48. А. Б. Лобанов-Ростовский сделал дополнительные примечания к запискам А. Коцебу и попытался назвать фамилии наиболее видных участников заговора. Среди них: братья Зубовы, Беннигсен, командир Преображенского полка генерал-лейтенант П. А. Талызин, командир корпуса кавалергардов генерал-лейтенант Ф. П. Уваров, генерал-лейтенант И. И. Вильде, полковой адъютант Преображенского полка поручик А. В. Аргамаков, полковник князь В. М. Яшвиль, полковник Измайловского полка В. А. Мансуров, капитан Измайловского полка А. И. Талызин, командир Семеновского полка генерал-майор Л. И. Депрерадович, генерал-майор Н. М. Бороздин, полковник Измайловского полка Н. И. Бибиков и др.49 Общая численность заговорщиков достигала 60 человек (Саблуков полагал, что заговорщиков было 180 человек, а Ланжерон - даже 300), хотя о заговоре знало, конечно, большее число лиц50.
      Сановная аристократия, за редким исключением, не приняла участия в заговоре, как не принял в нем участия и рядовой состав гвардейских полков. Персональный состав заговорщиков, отсутствие каких-либо программных установок косвенно подтверждают вывод о личной заинтересованности каждого. Очевидно, Павел подозревал о готовящемся против него заговоре и участии в нем Александра. Княгиня Д. Х. Ливен свидетельствует, что Павел, увидев на столе у старшего сына книгу "Смерть Цезаря", нашел историю Петра, раскрыл на странице, описывающей смерть царевича Алексея, и велел Кутайсову отнести наследнику51. Дело не ограничилось намеками. 11 марта в 8 часов Александр и Константин были приведены к повторной присяге на верность. Павел и Палену говорил о заговоре, требовал принять надлежащие меры, но поддался лицемерным заверениям ближайшего вельможи.
      Мемуары современников - единственный источник о событиях ночи на 12 марта 1801 года. Однако лишь один из авторов, Беннигсен, был не просто свидетелем, а участником разыгравшейся трагедии. Удивительные разночтения и противоречия, встречающиеся в мемуарах, объяснимы многочисленными слухами и сплетнями, циркулировавшими в обществе. Многим авторам казалась лестной сама принадлежность к кругу посвященных, и они, нимало не смущаясь, давали свое толкование ходу событий, ссылаясь на свидетельства крупных участников заговора.
      В полночь заговорщики, в изрядном подпитии после ужина у П. А. Талызина, проникли в Михайловский замок, но до спальни Павла дошли лишь 10 - 12 человек. Воспоминания современников по-разному описывают императора в его последние минуты. Он деморализован, едва может говорить (по А. Ф. Ланжерону, А. Н. Вельяминову-Зернову, А. Чарторыскому, Э. фон Веделю), он сохраняет достоинство (по Саблукову) и даже встречает заговорщиков со шпагой в руке. Дальнейшие события той ночи мемуары рисуют также исключительно противоречиво. Большинство версий проанализировал Эйдельман52. Должно быть, никогда не удастся воспроизвести доподлинные события, отделив их от вымыслов. Вот один из множества вероятных вариантов.
      В спальню первоначально проникли несколько заговорщиков. По данным фон Веделя, это Платон Зубов, Беннигсен и еще четверо офицеров; остальные подошли позднее. Беннигсен заявил, обращаясь к императору: "Вы арестованы". Эту же фразу повторил Зубов. Павел Петрович сухо ответил: "Арестован? Что же я сделал?" - и больше не произнес ни слова. К. Г. Гейкинг сообщает, что Зубов начал читать манифест об отречении Павла, но голос его дрожал и срывался. Беннигсен потребовал подписать бумагу. Павел, "кипя от гнева", отказался. Саблуков свидетельствует, что спор императора с Платоном Зубовым продолжался не менее получаса, пока рассвирепевший силач Николай Зубов не ударил Павла табакеркой в висок. Впрочем, сам Саблуков признавал, что есть и другая версия: государь первым ударил Зубова, а тот лишь ответил. Камердинер Зубова "прыгнул ногами на живот" Павла. Император отчаянно сопротивлялся. Аргамаков даже ударил его рукоятью пистолета по голове, а когда Павел пытался подняться, новый удар нанес Яшвиль. Падая, император расшиб голову о камин. Его душили шарфом, топтали ногами, рубили саблями (остались глубокие раны на руке и голове). Разгоряченные вином заговорщики глумились над трупом, Николай Зубов даже вынужден был их остановить. В качестве орудия убийства фигурируют чаще всего шарф офицера Скарятина (Яшвиля, Аргамакова, самого Павла) или табакерка Зубова. Но кто нанес смертельный удар - неясно. Видимо, прав фон Ведель, утверждая, что "многие заговорщики, сзади толкая друг друга, навалились на эту отвратительную группу, и, таким образом, император был задушен и задавлен, а многие из стоявших сзади очевидцев не знали в точности, что происходит"53.
      Установка на убийство, как уже говорилось, имелась изначально. Пален, напутствуя заговорщиков, заявил: нельзя изжарить яичницу, не разбив яиц. Неясные свидетельства современников о том, что Павел должен был лишь подписать манифест о совместном правлении с Александром Павловичем, а в случае отказа подлежал заключению в Шлиссельбурге54, лишь подтверждают тщательность подготовки заговора. Пален и другие организаторы понимали, что одно дело заставить дворянина участвовать в низложении "сумасшедшего" императора и совсем другое - в цареубийстве. Манифест об отречении здесь был как нельзя кстати.
      12 марта, когда объявлено было о смерти Павла I, в Петербурге началось ликование, которое мемуаристы толкуют как всеобщее (одного шампанского продано на 100 тыс. рублей). В восторгах по поводу смерти императора лишь немногие современники адекватно оценивали ситуацию. Вот что писал Воронцов своему сыну Михаилу в апреле 1801 г., когда до Лондона докатились слухи о восторгах по поводу воцарения Александра: "Они счастливы, как никогда, вырвавшись из величайшего рабства, и воображают теперь, что они добились свободы и забывают об ужасном деспотизме, под которым они должны трепетать... Если теперешний государь добр, то эти люди уверены, что они теперь действительно свободны, и не помышляют о том, что тот же человек может измениться характером или же иметь преемником тирана. И теперешнее состояние страны не более, как временное прекращение тирании. Наши соотечественники подобны римским рабам во время сатурналий, после которых они снова впадали в прежнее рабство"55.
      Воронцов был прав в своем пророчестве. Царствование Александра породило декабризм. Событие 14 декабря 1825 г. - более масштабное и судьбоносное явление, чем заговор и цареубийство 11 марта 1801 г., знаменовавшее собой начало конца русской монархии. Тирания Александра была утонченнее деспотизма Павла, но от этого она не перестала быть таковой. Впрочем, прав был В. О. Ключевский, заметивший, что в обществе, утратившем чувство права, и такая случайность, как удачная личность монарха, могла сойти за правовую гарантию. Г. Р. Державин откликнулся на события марта 1801 г. торжественной одой на воцарение Александра Павловича:
      "Век новый! Царь молодой, прекрасный
      Пришел днесь к нам весны стезей.
      Мои предвестия велегласны
      Уже сбылись, сбылись судьбой.
      Умолк рев Норда сиповатый,
      Закрылся грозный страшный взгляд,
      Зефиры вспорхнули крылаты
      На воздух веют аромат".
      Эти строфы претендовали на то, чтобы передать общее впечатление от весны 1801 года. Думается, однако, что масштаб ликований по поводу смерти Павла Петровича сильно преувеличен современниками. Городские обыватели, солдаты петербургского гарнизона с безразличием отнеслись к воцарению Александра, по крайней мере в марте. Солдаты Преображенского полка отказались кричать "Ура!", когда им представили нового императора, а конногвардейцы - присягать, пока не увидят мертвое тело. Даже офицеры Конногвардейского полка с презрением отзывались о подобных восторгах, на этой почве возникло несколько дуэлей. Саблуков писал: "12 марта наглядно показало все легкомыслие и пустоту придворной и военной публики того времени"56. Лишь немногие из ближайшего окружения покойного императора да его личные слуги сохранили благодарную память о нем. Бывший кастелян Михайловского замка И. С. Брызгалов более 30 лет не снимал придворную ливрею, которую носил при Павле: малиновый мундир, шире и длиннее всякого сюртука, с золотыми позументами, бахромой и кистями57. Граф Н. П. Шереметев так и не смог расстаться с косой (ношение которой отменил Александр I), пока не навлек на себя неудовольствие нового государя58.
      12 марта был обнародован манифест, написанный Д. П. Трощинским. Император Александр Павлович обещал править "по уму и сердцу" августейшей бабки своей, Екатерины II. Тем самым царствование Павла I предавалось забвению, как бы вычеркивалось из российской истории. Манифест положил начало традиции, окружавшей своеобразным заговором молчания не только цареубийство и самую личность Павла Петровича, но и его недолгое царствование.
      Примечания
      1. Людовик XVIII в России. - Русский архив, 1877; ВЮРТЕМБЕРГСКИЙ Е. Юношеские воспоминания принца Е. Вюртсмбергского. - Там же, 1878; ЕГО ЖЕ. Достоверный рассказ о моих приключениях в 1801 г. В кн.: Время Павла и его смерть. М. 1903; ТУРГЕНЕВ А. М. Записки. - Русская старина, 1885, N 9 - 10; ДАШКОВА Е. Р. Записки. СПб. 1907; Из записок майора фон Веделя. В кн.: Цареубийство 11 марта 1801 г. СПб. 1908; ТУЧКОВ А. С. Записки. СПб. 1908; ВИГЕЛЬ Ф. Ф. Записки. Т. 1. М. 1926; ГРЕЧ Н. И. Записки о моей жизни. М.-Л. 1930.
      2. ГЛАГОЛИН Б. С. Образ императора Павла. СПб. 1914, с. 14.
      3. ШИМАН Т. К истории царствования Павла I. Берлин. 1906; ШУМИГОРСКИЙ Е. С. Император Павел I. СПб. 1907; БРИКНЕР А. Г. Смерть Павла I. СПб. 1907; НАЗАРЕВСКИЙ В. В. Царствование императора Павла I и походы Суворова в Италию и Швейцарию. М. 1910; МОРАН П. Павел I до восшествия на престол. М. 1912; КОРНИЛОВ А. А. Курс истории России XIX в. М. 1912; ЛЮБАВСКИЙ М. К. Царствование императора Павла I. В кн.: Три века. Т. 5. М. 1913; УСПЕНСКИЙ Д. И. Россия в царствование Павла I. Там же; ВАЛИШЕВСКИЙ К. Ф. Сын Великой Екатерины. СПб. 1914; ПЛАТОНОВ С. Ф. Лекции по русской истории. СПб. 1915.
      4. См., например: ЛЮТШ А. Русский абсолютизм XVIII в. М. 1910.
      5. БАРСКОВ Я. Л. Россия в 1801 г. М. 1903, с. 30.
      6. ПОРШНЕВ Б. Ф. Социальная психология и история. М. 1979, с. 117.
      7. БОКОВА В. М. Переворот 11 марта 1801 г. и русское общество. - Вестник МГУ. Сер. История, 1987, N 4, с. 44.
      8. ОКУНЬ СБ. Борьба за власть после дворцового переворота 1801 г. В кн.: Вопросы истории России XIX - начала XX в. Л. 1983, с. 3; МАРГОЛИС Ю. Д. Окунь Семен Бенцианович. СПб. 1993, с. 22 - 23.
      9. ВОЗНЕСЕНСКИЙ СВ. Разложение крепостного хозяйства и классовая борьба в России в 1800 - 1860 гг. М. 1932, с. 78.
      10. КОЦЕБУ А. История заговора, который 11 марта 1801 г. лишил императора Павла престола и жизни, с изложением разных других относящихся к тому происшествий и анекдотов. СПб. Б.г, с. 42.
      11. ШУМИГОРСКИЙ Е. С. 1800 год. - Русская старина, 1913, т. 153, с. 47 - 49.
      12. Донесения Уитворта, хранящиеся в Лондонском государственном архиве, опубликованы В. Александренко (Император Павел I и англичане (извлечения из донесений Уитворта). - Русская старина, 1898, т. 96).
      13. Павел в письме к Воронцову от 13 апреля 1800 г. указывал: "Находя по малому числу настоящих дел, что присутствие ваше в Англии не совсем может быть нужно, позволяю вам употребить сие время на исправление здоровья вашего, для чего и отправляйтесь вы к водам на континент" (Император Павел I графу СР. Воронцову (копии писем). - Русский архив, 1912, кн. 3, стб. 401).
      14. Император Павел I и англичане, с. 100 - 101.
      15. О том, как ненавистна была Англии эта поддержка, оказанная США в войне за независимость, позволяет судить реляция из Лондона Воронцова Екатерине II, относящаяся к 1790 г.: "Еще и по сие время никто здесь не говорит о сих правилах вооруженного нейтралитета без совершенной злобы и невероятного негодования. Министерства, оппозиция, все морские офицеры - одним словом, вся земля попрекает за это Россию" (Русские дипломатические агенты в Лондоне в XVIII в. Материалы. Т. 2. Варшава. 1897, с. 247).
      16. Записка гр. Ф. В. Ростопчина о политических отношениях России в последние месяцы павловского царствования (Русский архив, 1878, N 1, с. 104 - 105).
      17. Император Павел I и англичане, с. 104.
      18. Русский архив, 1875, кн. 1, с. 10; Духовность русской культуры. Омск. 1994, с. 279 - 282; Россия и Восток: история и культура. Омск. 1997, с. 52 - 56.
      19. Император Павел I и англичане, с. 106.
      20. Письма гр. Ф. В. Ростопчина к гр. СР. Воронцову. - Русский архив, 1876, кн. 3, стб. 424.
      21. ШУМИГОРСКИЙ Е. С. 1800 год, с. 51.
      22. Архив князей Воронцовых. Т. 9, с. 109.
      23. ЛЕОНТЬЕВ М. Мои воспоминания, или События в моей жизни. - Русский архив, 1913, N 9. Стб. 319.
      24. ТУРГЕНЕВ А. М. Записки. - Русская старина, 1885, N 10, с. 320.
      25. См.: Цареубийство 11 марта 1801 г.; Время Павла и его смерть; Цареубийство, или история смерти Павла Первого. М. 1910; Убийство императора Павла I. Ростов-на-Дону. 1914.
      26. См. подробнее: ОКУНЬ СБ. Дворцовый переворот 1801 г. в дореволюционной литературе. - Вопросы истории, 1973, N 11.
      27. САФОНОВ М. М. Проблемы реформ в правительственной политике России на рубеже XVIII-XIX вв. Л. 1988, с. 37 - 38.
      28. ПОКРОВСКИЙ М. Н. Павел Петрович. В кн.: История России в XIX в. М. 1908.
      29. ОКУНЬ СБ. История СССР. Ч. 1. Л. 1974, с. 122.
      30. ГЕРЦЕН А. И. Полн. собр. соч. и писем. Т. 20. М. 1923, с. 215.
      31. МЕРЕЖКОВСКИЙ Д. С. Собр. соч. Т. 3. М. 1990.
      32. ШУМИГОРСКИЙ Е. С. 1800 год, с. 270.
      33. БЕРТИ Дж. Россия и иностранные государства в период Рисорджименто. М. 1959, с. 244.
      34. Цит. по: ДАЛИН В. М. Алексгшдр I, Лагарп и французская революция. В кн.: Французский ежегодник. 1984, с. 144.
      35. ШУМИГОРСКИЙ Е. С 1800 год, с. 226.
      36. Российский государственный исторический архив, ф. 1117, оп. 1, д. 57, л. 92.
      37. ЭЙДЕЛЬМАН Н. Я. Грань веков. М. 1996, с. 206 - 207.
      38. Из записок графа Ланжерона В кн.: Цареубийство 11 марта 1801 года, с. 135 - 136.
      39. ШУМИГОРСКИЙ Е. С. 1800 год, с. 229.
      40. См. подробнее: ШУМИГОРСКИЙ Е. С. Императрица Мария Федоровна. Т. 1. СПб. 1892.
      41. Письмо императрицы Марии Федоровны к СИ. Плещееву. - Русский архив, 1869, стб. 1952 - 1953.
      42. Император Павел I и англичане, с. 105.
      43. Записки генерала Н. А. Саблукова о временах императора Павла I и о кончине этого государя. Лейпциг. 1902, с. 119.
      44. ВИГЕЛЬ Ф. Ф. Записки. Т. 1. М. 1926, с. 123.
      45. См. подробнее: Проблемы методики исторических наук. Омск. 1992, с. 61 - 89.
      46. ЭЙДЕЛЬМАН Н. Я. Ук. соч., с. 327 - 340.
      47. ОКУНЬ СБ. Борьба за власть после дворцового переворота.
      48. Из записок графа Ланжерона, с. 133.
      49. Цареубийство 11 марта 1801 г., с. 370 - 372.
      50. Там же, с. XXV.
      51. Цареубийство 11 марта 1801 г., с. 225.
      52. ЭЙДЕЛЬМАН Н. Я. Ук. соч., с. 305 - 326.
      53. Цареубийство 11 марта 1801 г, с. 169.
      54. Там же, с. 166.
      55. Архив князей Воронцовых. Кн. 17. М. 1880, с. 6.
      56. Записки генерала Н. А. Саблукова, с. 165.
      57. ВИГЕЛЬ Ф. Ф. Ук. соч. Т. 1, с. 122.
      58. ШЕРЕМЕТЕВ С. Из преданий о графе Н. П. Шереметеве. - Русский архив, 1896, стб. 508.
    • Таньшина Н. П. Дарья Христофоровна Ливен
      Автор: Saygo
      Таньшина Н. П. Дарья Христофоровна Ливен // Вопросы истории. 2007. - № 11. - C. 35-51.
      В истории российской дипломатии есть одно яркое имя, гораздо менее знакомое широкой общественности в нашей стране, но весьма известное на Западе, а также среди специалистов-международников. Эта женщина - Дарья, или Доротея Христофоровна Ливен (урожденная Бенкендорф), супруга Христофора Андреевича Ливена, посла Российской империи в Пруссии, затем, на протяжении двадцати двух лет, в Великобритании, родная сестра знаменитого шефа Третьего отделения Александра Бенкендорфа. В нее влюблялись ведущие европейские политики и дипломаты, августейшие особы, такие, как король Англии Георг IV, австрийский канцлер К. Меттерних; она была в дружеских отношениях и постоянной переписке с ведущими английскими политиками - лордом Ч. Греем и лордом Дж. Г. Абердином; на протяжении последних двадцати лет своей жизни - являлась спутницей ведущего французского политика, министра иностранных дел Ф. Гизо.
      Западных исследователей личность Д. Ливен привлекала с конца XIX в., когда стало доступно обширнейшее документальное наследие княгини. Незадолго до смерти она передала все свои бумаги одному из исполнителей ее завещания герцогу де Ноайю, который впоследствии передал всю коллекцию документов сыну княгини Павлу Ливену, являвшемуся, согласно завещанию, основным наследником. Затем этот архив достался старшему сыну Ливен Александру, который скончался в 1886 г., определив в завещании, что бумаги должны быть сохранены в запечатанном виде в течение пятидесяти лет и не публиковаться ранее. Павел и Александр умерли холостяками, внуков у Ливен не было. Бумаги долгое время хранились в Митау (Курляндия). Во время революции 1917 г. считались утраченными, однако, в 1932 г. были обнаружены в Государственной библиотеке Берлина, где хранились после вывоза их кайзеровскими войсками из оккупированной ими Курляндии. Наследники княгини Ливен вывезли их из Берлина, переправили в Брюссель, а затем продали в Британский музей. Туда же были переданы наследниками в дар имеющиеся у них письма1.
      Одной из первых книг, посвященных деятельности Ливен, явилась работа французского исследователя Э. Доде "Жизнь посланницы прошлого века. Княгиня Ливен"2. Это исследование охватывает весь период жизни и деятельности княгини Ливен и до сих пор не потеряло своей научной значимости. В целом, среди историков не сложилось единого мнения относительно деятельности и роли Ливен в дипломатии. "Английский период" ее жизни, связанный с пребыванием в Лондоне в 1812 - 1834 гг., оценивается в целом весьма позитивно как пик ее карьеры и влияния. По мнению известного английского исследователя Х. Темперли, "она была признанным лидером в английском обществе в течение почти двадцати лет, и никогда еще иностранка не получала сведения об английском обществе из первых рук и не обладала бы большим влиянием в нем"3. Работа Темперли до сих пор остается одним из авторитетных исследований, посвященных деятельности Ливен. В 1920-е годы автор имел возможность работать в советских архивах и впервые ввел в научный оборот большой массив документов, озаглавленных "Дневник" княгини Ливен, охватывающий период с 1825 по 1830 годы. Французский исследователь Ж. Ганото, опубликовавший переписку К. Меттерниха с Д. Ливен, отмечал ее неизменную преданность российским интересам, называя ее очень русской женщиной, в высшей степени привязанной к своей стране4.
      Что касается следующего этапа ее жизни, который можно назвать "французским" (1836 - 1857 гг.), то он в отечественной и зарубежной исторической науке освещен гораздо меньше. Оценка деятельности Ливен в Париже также весьма противоречива. Так, крупный французский исследователь М. Кадо в работе "Россия в интеллектуальной жизни Франции 1839 - 1856 гг." пришел к заключению, что Ливен не сыграла большой роли в русско-французских отношениях тех лет, и ее вряд ли следует рассматривать как влиятельную политическую фигуру. Кроме того, учитывая активные контакты Ливен с англичанами, Кадо полагал, что неизвестно, в чьих интересах - английских или российских, действовала княгиня5.
      С таким мнением вряд ли можно согласиться. Покинув в 1835 г. Россию после смерти двух младших сыновей и решив обосноваться в Париже, Ливен оказалась в немилости у российского императора, опасавшегося ее активной политической деятельности в столице Франции. Однако, несмотря на нерасположение Николая I, княгиня продолжала служить российским интересам. Не облеченная официальным статусом, не обладая официальными полномочиями, она смогла сохранить свое политическое влияние, а ее салон стал одним из самых влиятельных, куда стремились попасть ведущие французские политики и европейские дипломаты. Как отмечал английский дипломат Ч. Гревилл, "ее присутствие в Париже...должно быть очень полезным ее двору, поскольку такая женщина всегда умеет найти интересную и полезную информацию"6.


      В настоящее время личность Ливен стала привлекать внимание отечественных историков. Очень высокую оценку ее деятельность получила в статье О. Ф. Сакуна, отмечавшего, что внешнеполитическая активность княгини была общепризнанна и исключительна даже для супруги посла. По мнению автора, Ливен "была знаменита как динамичная и влиятельная жена посла ("амбассадриса") еще более и прежде всего как автор бесчисленных интересных писем видным деятелям своей эпохи и энтузиаст политики, от внимания которой ускользало лишь очень немногое из фактов и слухов в дипломатической, политической и светской жизни. Отметим также научно-популярный очерк А. Даниловой в ее книге, посвященной воспитанницам Смольного института7. Однако, обе эти работы охватывают прежде всего годы пребывания Ливен в Лондоне.
      Документальное наследие Ливен обширно и разнообразно. Оно включает огромное количество писем, политические заметки, дневниковые записи, рассредоточено и хранится в различных государственных и частных архивах в России и за рубежом. Несмотря на то, что издания переписки Ливен регулярно предпринимались в 1890 - 1968 гг., многие важные документы до сих пор не были опубликованы. К числу таких материалов относятся документы из Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ). Это прежде всего переписка Ливен с супругой Николая I императрицей Александрой Федоровной за 1832 - 1856 годы. Эти документы, которые впервые вводятся в научный оборот, позволяют существенно расширить представление о деятельности Ливен, а также скорректировать устоявшиеся в исторической науке стереотипы относительно ее роли в переговорах, предшествовавших Крымской войне.
      Еще одну важную группу неопубликованных источников составила переписка Д. Ливен с А. Бенкендорфом за 1841 - 1844 гг. и с племянником К. К. Бенкендорфом, хранящаяся в ГАРФе и также впервые вводимая в научный оборот. Эти документы подтверждают, что связь Ливен с Россией никогда не прерывалась, и что, даже будучи в немилости, она продолжала искренне служить российским интересам. Кроме того нами использованы записки, воспоминания, публицистические работы Ливен, частично опубликованные Х. Темперли8.
      Опубликованные источники представляют собой обширнейшую переписку княгини с ведущими европейскими политиками и дипломатами. Это переписка с "кучером Европы" канцлером К. Меттернихом, ведущими английскими политиками лордом Ч. Греем и лордом Дж. Г. Абердином, обширнейшая переписка (более пяти тысяч писем) с Ф. Гизо, переписка с супругой лорда Пальмерстона, с братом А. Бенкендорфом во время ее пребывания в Лондоне9. Кроме того, важнейший материал, касающийся оценки Ливен современниками, содержится в мемуарной литературе, работах публицистического характера. Особый интерес представляют воспоминания герцогини Доротеи де Дино, племянницы Ш. М. Талейрана, а также воспоминания мадам де Буань, содержавшей в годы Реставрации и Июльской монархии влиятельный литературно-политический салон в Париже, и публицистические работы Ф. Гизо, написанные после смерти княгини10.
      Среди современников Ливен оценка ее личности и деятельности была неоднозначна. Соотечественники ее, мягко говоря, недолюбливали, считая иностранкой и порой характеризуя весьма односторонне как шпионку, сбежавшую из страны, ставшей ей родиной, и "отблагодарившую" Россию в ходе переговоров, предшествовавших Крымской войне. Так, если почитать заметки княгини Шаховской-Глебовой-Стрешневой, то вырисовывается чуть ли не карикатурное изображение княгини, некрасивой как внешне, так и внутренне. По словам Шаховской, Ливен обладала "умом посредственным", была "некрасивой", однако "привлекала к себе внимание бесчисленных французских литераторов больше, чем может быть заслуживала". Также отрицательно она оценивает и государственную деятельность Ливен. По ее мнению, "несмотря на все очарование и изворотливость княгини Ливен, на ее знание придворных интриг, несмотря даже на влияние такого любимца, каким был Александр Бенкендорф, государь не изменял своего мнения о ней"11.
      Иностранцы, как правило, были иного мнения о политической деятельности княгини Ливен. "Мужчины и женщины, тори и виги, важные персоны и светские денди, все стремились заполучить ее для украшения и престижа своих салонов, все высоко ценили честь быть принятыми ею", - писал о ее лондонском салоне Ф. Гизо. "Отличаясь мужским умом и женской чувствительностью, она держала под своей властью монархов и государственных людей и благодаря этому имела политическое влияние, редко доступное женщинам", - отмечала влиятельная английская газета. "Эта женщина необычайно умна, необычайно остроумна, умеет быть очаровательной, когда этого хочет... Ничто не сравнится с изяществом и легкостью ее разговора, усыпанного блестками самого тонкого остроумия, а ее письма - это шедевры", - писал о ней Ч. Гревилл12.
      Не все иностранцы, однако, были восторженного мнения о ней. "Женщина с длинным неприятным лицом, заурядная, скучная, недалекая, не знающая иных тем для разговора, кроме пошлых политических сплетен....", - писал о ней Ф. Р. де Шатобриан. В определенной степени такое отношение было связано с тем, что во второй половине 1830-х годов салон княгини Ливен, отрытый ею в Париже, составлял достойную конкуренцию салону госпожи Ж. Рекамье, горячим поклонником которой был Шатобриан. Кроме того можно предположить, что еще одной причиной неприязни являлось то, что Ливен в своей обширной переписке обходила молчанием Шатобриана, для которого это было равнозначно смерти, и именно этого молчания он не мог ей простить. "Я вполне уверен, что эта дама готова причинить нашей стране всевозможное зло, в признательность за доброту и любезность, с какою здесь относились к ней во время ее многолетнего пребывания в Англии", - отзывался о ней "железный герцог" А. Веллингтон, которого Ливен до определенного времени считала своим другом. "Болтуньей, лгуньей и дурой" назвал ее известный французский политик А. Тьер, когда она предпочла ему Гизо. Эти негативные оценки вполне объяснимы. Прежде всего, слишком заметной фигурой была эта незаурядная женщина. Кроме того, не менее важным является и то, что сеть ее контактов была максимально подчинена тем интересам, которым она решилась служить. Ее интересовали, прежде всего, политические пристрастия того или иного человека, и польза, которую он мог оказать ей и стране, чьи интересы она представляла. Талейран, отмечая в своих воспоминаниях, что она была достаточно переменчива в своих политических симпатиях, писал: "...она почти всегда была в лучших отношениях с министром, который находился у власти, чем с тем, который сошел с Олимпа"13.
      Внешне Ливен не была общепризнанной, "классической" красавицей. По отзывам современников, она была высокого роста, очень худощавая, но искусно сшитые платья в некоторой степени скрывали ее худобу, которую А. де Буань называла "безнадежной"14, хотя по современным стандартам, мы могли бы сказать, что Ливен обладала модельной внешностью. Э. Доде считает, что О. де Бальзак взял ее за модель, создавая образы некоторых своих героинь. В его романах, как и в жизни, женщины эпохи Реставрации имели маленькую голову на длинной шее, прямой и длинный нос, большой рот, изящный подбородок, выразительные глаза, красивые шелковистые волосы. Союз Ливен и Гизо, по мнению Доде, лег в основу новеллы Бальзака "Тайны княгини Кадинан".
      Не обладая поразительной красотой, Ливен была настоящей светской дамой. В обществе она была в высшей степени привлекательна, говорила сжато и кратко, но вместе с тем ясно, увлекательно, пикантно, подчас шутливо, но всегда кстати. Она была очень музыкальна, знала наизусть целые оперы и превосходно исполняла их на пианино, танцевала и ввела в Лондоне моду на вальсы; одевалась изысканно и в соответствии с возрастом. Как в свое время подметил Темперли, "она вводила моду на все... и была крайне талантлива не только в музыке или в разговоре, но и в том маленьком искусстве, которое оживляло и делало запоминающимися ее визиты в графства"15.
      Дарья или Доротея Бенкендорф родилась 17 декабря 1785 г. в Риге, в семье генерала от инфантерии военного губернатора Риги Христофора Ивановича Бенкендорфа и баронессы Анны-Юлианы Шеллинг фон Канштадт, которая прибыла в Россию в 1776 г. в качестве фрейлины будущей императрицы Марии Федоровны, супруги императора Павла I. В 1797 г. госпожа Бенкендорф скончалась, и императрица взяла на себя заботу о ее двух дочерях, старшей Марии и младшей Дарье, которые были помещены в Смольный институт, находившийся под опекой императрицы, где получили лучшее по тем временам образование. По окончании обучения Мария Федоровна позаботилась об устройстве личной жизни сестер; император Павел I покровительствовал сыновьям баронессы Шеллинг, Александру и Константину. В 1799 г. Дарья была пожалована во фрейлины, а уже в следующем году выдана замуж за любимца Павла I, военного министра генерал-лейтенанта 26-летнего Христофора Андреевича Ливена, который своей быстрой карьерой во многом был обязан матери Шарлотте Карловне, являвшейся воспитательницей внуков Екатерины II. Именно ей в 1799 г. было пожаловано графское достоинство, вследствие чего 22 февраля 1799 г. Х. Ливен стал графом. В 1826 г., также благодаря матери, он стал князем: по случаю коронации Николая I Шарлотта Карловна Ливен была возведена в княжеское достоинство с титулом светлости.
      В конце 1810 г. Христофор Андреевич был назначен чрезвычайным посланником и полномочным министром в Берлин, где супруги Ливены пробыли до лета 1811 года. 5 сентября 1812 г. граф Ливен занял важный пост посла Российской империи в Великобритании.
      Оказавшись в Лондоне, первое время Ливен увлеченно познавала новую для нее реальность и пыталась закрепить свой персональный успех в светском обществе, быстро став общепризнанной "светской львицей" и законодательницей мод. Она была частой гостьей короля Георга IV в Брайтоне, регулярно наведывалась с визитами в различные районы страны, куда с окончанием парламентской сессии и светского сезона разъезжались ее высокопоставленные знакомые. Это было немаловажно, поскольку посол был в большей мере привязан к столице как к центру власти, и без особой нужды никуда оттуда не выезжал.
      Как правило, новое направление в интеллектуальной деятельности молодой женщины, пробуждение в ней устойчивого интереса к политике приписывают ее связи с Меттернихом, начало которой относится к 1818 году. Между тем, существуют свидетельства, подтверждающие ее внимание к политическим проблемам еще до конгресса в Аахене. Об ее увлечении политикой уже в первые годы пребывания в Лондоне свидетельствуют ее собственные записки о визите Александра I в английскую столицу летом 1814 года. Этот документ говорит о ее наблюдательности, остроумии, умении точно подмечать важные детали и подтверждает ее изначально важную роль при английском дворе. За несколько месяцев до приезда Александра I в столицу Англии прибыла его сестра, великая княгиня Екатерина Павловна, особа весьма властная и независимая, оказавшаяся в конфликте с принцем-регентом Георгом и Х. А. Ливеном, пытавшимся этот конфликт сгладить. В этих условиях Ливен, по ее собственному признанию, стала "единственной связью между великой княгиней и посольством", и, таким образом, попыталась избежать огласки конфликта. И именно тогда, по ее словам, "она начала свои дипломатические занятия"16.
      Есть и другие свидетельства. Так, П. де Барант, будущий посол Франции в России, отмечал в своих воспоминаниях, что принц-регент Георг использовал Ливен как канал связи с К. О. Поццо ди Борго, в то время послом Российской империи во Франции. Минуя Христофора Андреевича, именно ей он поручил проинформировать российского дипломата о своих политических планах привлечь Александра на сторону Англии.
      Очень скоро Ливен стала разбираться в дипломатических делах лучше своего мужа-посла. Она обсуждала с ним то, что ей удалось услышать, понять, или то, о чем она могла догадываться; она держала Христофора Андреевича в курсе всех новостей и сплетен, будораживших общество. Граф Ливен в своих сношениях с российским двором использовал ценные наблюдения и замечания, сделанные его женой. По свидетельству Гизо, однажды граф поручил жене написать вместо себя донесение, и постепенно это вошло в норму: депеши посла становились день ото дня более подробными, точными, были насыщены описанием различных фактов и блестящими личностными размышлениями. Донесения из Лондона, составленные Ливен, обратили на себя внимание К. В. Нессельроде - они заметно отличались от прежних, весьма кратких реляций Христофора Андреевича. Вскоре стало известно, кто их настоящий автор. Этим обстоятельством не замедлил воспользоваться российский министр - он вступил с Ливен в частную переписку и даже шутил, что в Лондоне у него было сразу два посла.
      В обязанности графини Ливен входило также ежедневно писать вдовствующей императрице Марии Федоровне и сообщать ей все новости и сплетни, ходившие при английском дворе. Вероятно, что многие из ее метких и, может быть, не особенно лестных отзывов об англичанах повторялись в Петербурге и возвращались в Лондон в приукрашенном и искаженном виде, что создавало ей репутацию интриганки. С 1832 г. Ливен состояла также в переписке с императрицей Александрой Федоровной, супругой Николая I. Эта переписка продолжалась до 1856 г., с перерывом в 1836 - 1842 годы.
      В 1818 г. княгиня Ливен по личному приглашению Александра I вместе с мужем и детьми отправилась в Аахен, где присутствовала на конгрессе Священного союза, посвященном внутриполитической ситуации во Франции и выводу иностранных войск с ее территории. Именно с этого конгресса начался страстный роман и многолетняя переписка Ливен с Клеменсом Меттернихом. Роман с корифеем европейской дипломатии стал одним из ключевых событий в ее судьбе как с политической, так и с сугубо женской точек зрения. По справедливому наблюдению П. Ю. Рахшмира, он помог раскрыться ее женским качествам и политическим талантам, придал ей уверенности в себе17. Ливен в это время было тридцать три года и у нее было трое сыновей: Александр (1805 г.), Павел (1806 г.) и Константин (1807 г.). К. Меттерниху было сорок пять лет; он был отцом семерых детей.
      Они встретились 22 октября 1818 г. в салоне М. Д. Нессельроде, хотя это не была их первая встреча: они познакомились еще в июне 1814 г., когда Меттерних приезжал в Лондон. Они находились рядом друг с другом в Оксфорде, и на церемонии присвоения почетных докторских степеней их разделяли всего несколько кресел. Но тогда они не произвели друг на друга впечатления. Для Ливен Меттерних был человеком холодным, неприятным и даже устрашающим. Меттерних нашел ее только "высокой, худой и любопытной женщиной". В первые дни после прибытия Ливен в Аахен эти взаимные впечатления не изменились. В одном из писем жене Меттерних приравнивал ее ко всем остальным дамам, которых он встретил на конгрессе. К. В. Нессельроде даже рискнул спросить у своего прославленного коллеги о причине его холодности к княгине и попытался улучшить отношения между ними. Со стороны российского министра это было продиктовано не только заботой о старом приятеле, который все еще не мог найти замену своей возлюбленной В. Саган, внучке Бирона. Карл Васильевич высоко ценил ум и шарм посланницы и надеялся, что ее связь с Меттернихом может дать определенные политические выгоды. Вместе с женой Марией Дмитриевной он приложил немало усилий, чтобы форсировать события. Через несколько дней после их первой встречи, 25 октября, последовала развлекательная двухдневная поездка участников конгресса в курортное местечко Спа. На обратном пути Ливен пригласила Меттерниха пересесть в ее карету, они разговорились, непринужденно беседовали всю дорогу. Меттерних блеснул мастерством рассказчика, развивая свою коронную тему императора Наполеона, с которым ему довелось немало времени общаться. Они вместе позавтракали в захудалом придорожном кафе Анри-Шапель. Возвращение в Аахен знаменовало начало нового этапа в их отношениях: "Я имел удовольствие тебя видеть, - писал Меттерних 28 ноября. Это я предложил тебе поменяться каретами, чтобы не покидать тебя. Я начал находить, что те, кто считал тебя любезной женщиной, были правы: обратная дорога показалась мне более короткой, чем накануне"18.
      Так начался этот "роман по переписке". Меттерних, весьма славившийся своими амурными приключениями, и уже имевший "русские романы" с В. Саган и Е. П. Багратион, женой прославленного русского генерала, также был охвачен пылкими чувствами. Его письма Ливен, которые он писал ночами, в первые годы почти каждый день, а то и несколько раз в день, с иной стороны раскрывают личность этого политика. Стремясь быть ближе к Ливен, Меттерних даже прилагал усилия, чтобы графа Ливена назначили послом в Вену. Перечисляя все достоинства своей страны, он писал Ливен из Вены 16 декабря 1818 г.: "Боже мой, если бы была возможность назначить его сюда! Это средство - единственное, которое может меня спасти. Я бы тебя обрел, я бы мог проводить с тобой дни, может быть, недели". По его словам, представитель России в Вене, Г. А. Головкин, "не останется надолго" на своем посту, поскольку "император его не любит". "Почему бы не приехать вам?" - спрашивал он. Через несколько месяцев, находясь в Италии, во Флоренции, где в это же время был как раз Головкин с супругой, Меттерних писал в иронично-сентиментальном духе: "Почему ты не стала г-жой Головкиной? Я об этом думаю безо всякой ревности. Я убежден, что твоя любовь ничего не потеряла бы, а мое счастье так бы возросло! Правда, ты бы не видела своих друзей и лондонских подруг, но ты находилась бы в руках лучшего из всех, кого ты знала, кого ты знаешь, и кого ты когда-либо узнаешь"19.
      Переписка велась с большими мерами предосторожности. Меттерних пользовался каждым удобным случаем для передачи писем лично графине. В Лондоне его посредником был секретарь австрийского посольства Нойман. Все письма в этой переписке были нумерованными. Через Ноймана отдавала свои письма и Ливен. Он отправлял их, последовательно запечатывая в четыре конверта, адресуя каждый конверт разным, тоже доверенным лицам. Последний, на котором не было подписи, предназначался Меттерниху, прикрытому псевдонимом "Флорет". Но даже такие меры предосторожности оказались недостаточными. Князь оказался жертвой собственного излюбленного метода. Его переписка с графиней подверглась интерцепции во Франции. Французские полицейские могли удовлетворять свое любопытство, прослеживая по вскрываемым письмам развитие отношений между Клеменсом и Дарьей. Одно из ее перехваченных писем стало известно королю Людовику XVIII.
      Некоторые русские публицисты полагали, что эта корреспонденция велась якобы с санкции высших инстанций, через "канал переписки... контролируемый не только Нессельроде, но и самим царем". Ливен сообщала, что император Александр, по крайней мере, знал об этой переписке. Она писала: "Император знал, что я состояла в переписке с ним (Меттернихом. - Н. Т.) и мог предположить, что мне кое-что известно о его сокровенных взглядах, следовательно, ему было любопытно поговорить со мной по этому поводу". Ганото полагал, что переписка велась по австрийским дипломатическим каналам20.
      Эта "романтическая" связь продолжалась несколько лет, несмотря на редкие встречи и долгие разлуки. В октябре 1819 г. у графини родился сын Георгий (названный в честь короля Георга IV, который стал его крестным отцом), и злые языки посчитали его "ребенком конгресса", что было несправедливым, так как после встречи в Аахене они не виделись почти год. Вместе они провели в целом примерно полмесяца, встречаясь в Брюсселе (1818 г.), Ганновере (1821 г.) и Вероне (1822 г.). Инициатива всегда исходила от Ливен. Ради встречи с Клеменсом она была готова использовать любую возможность, но канцлер предпочитал письма.
      Писем Меттерниха сохранилось больше, чем посланий к нему княгиней. Но и из того, что дошло до нас, видно, какая нешуточная страсть овладела Ливен. В феврале 1819 г. англичанин Древил, встречавший графиню в Лондоне, записал в своем дневнике, что она глубоко разочарована, и что ее снедает тоска. В это время, месяц спустя после возвращения из Аахена, она действительно очень скучала и не могла примириться с мыслью о разлуке с Меттернихом. Она писала ему из замка Мадлетон, где гостила у леди Джерси: "...Ничто не приносит мне такую пользу, как путешествие. Я чувствую себя сегодня вечером прекрасно, потому что я проехала семьдесят миль. Если бы я проезжала по столько же каждый день, то я была бы скоро подле тебя. Но, друг мой, несмотря на все мое старание, я должна остаться тут. Скажи мне, что будет с нами далее? Можешь ли ты примириться с мыслью о дальнейшей разлуке? Скажи мне, Клементий, что будет с нами?"21. В то же время, следует помнить, что уже в это время настоящей страстью Ливен становится политика; ее письма - это ценнейший источник информации.
      В этом отношении Ливен оказалась уникальной находкой для Меттерниха. Российская посланница, которая сумела стать "своей" в самых недоступных сферах лондонского высшего света, была для австрийского канцлера неоценимым "агентом влияния", особенно если учесть, какая роль в дипломатии Меттерниха отводилась отношениям с Англией и Россией. В целом их роман в письмах длился до 1827 г., года второй женитьбы Меттерниха, после чего они расстались.
      Отношения между ними разладились уже к середине 1820-х годов. Для Ливен, помимо личного разочарования в Меттернихе, существенным фактором были и мотивы политического характера. Дело в том, что в эти годы происходит переориентация внешнеполитического курса России: отношения между Россией и Австрией ухудшились; царя стало тяготить пребывание в "школе Меттерниха", он не мог не ощущать разлада между своей политикой и настроениями в русском обществе. Как отмечала Ливен в "Политических воспоминаниях", Александра и Меттерниха сближали только общие опасности сначала в лице Наполеона Бонапарта, а затем революционного движения в Европе. По ее словам, император Александр "никогда не был расположен к князю Меттерниху, точнее сказать, он его презирал. Их сблизила общая опасность с общей целью - освобождения (имеет в виду императора Наполеона. - Н. Т.). Как только этот момент прошел, император перешел к сдержанности, даже осторожности по отношению к князю Меттерниху. Он притворялся, что забыл о своем отвращении; ловкость князя Меттерниха сделала остальное"22.
      20 октября 1827 г. объединенный флот России, Англии и Франции уничтожил турецко-египетскую эскадру в битве при Наварино. Так случилось, что Меттерних узнал об этой победе 23 октября, в день его бракосочетания с Антуанеттой Лейкам, которая незадолго до этого была возведена Францем I в графское достоинство. Разгневанная Ливен потребовала, чтобы бывший возлюбленный вернул ее 279 писем. В роли посредника выступил герцог Веллингтон. На его глазах в течение двух часов княгиня тщательно пересчитывала возвращенные письма. Меттерних доверил получить свои письма герцогу; его писем было примерно на сотню меньше. Своего "дорогого друга" Дарья назвала "величайшим в мире мошенником"23. Встретиться им суждено было только через двадцать с лишним лет, в изгнании, в Лондоне.
      Итак, Ливен неофициально становится одной из центральных закулисных фигур в европейской дипломатии. Именно ей неоднократно поручались важнейшие дипломатические миссии. В 1825 г. Ливен была вызвана в Санкт-Петербург для выполнения особо важного задания Александра I: она должна была содействовать русско-английскому сближению. Сам факт, что именно Ливен, а не ее мужа вызвали в Петербург, показателен. Нессельроде хорошо знал о ее истинной роли в российском посольстве, ценил ее ум, политические способности, ее связи и контакты в Англии.
      Миссия Ливен была успешной; она произвела очень сильное впечатление на царя, который после первого разговора с ней заметил ее брату Александру Бенкендорфу: "Ваша сестра покинула нас молодой женщиной; сегодня я нашел ее государственным деятелем". В то же время, этот визит показателен и в другом плане: несмотря на то, что Ливен всегда была неизменно преданна интересам России, служить отечеству она могла только за его пределами. По складу ума она стала совершенно западным человеком; она отнюдь не страдала чисто русской болезнью придворного раболепия, и, несмотря на радость оказаться на родине, весьма тяготилась "этим невыносимым придворным этикетом". Она писала: "Я видела это зрелище прежде, но я не думала о нем; сегодня же оно меня поразило... Эти занятия пустыми делами; эта важность, которая придается мелочам; эта манера каждого русского спешить, чтобы потом долго ждать; это абсолютное самоуничижение и подобострастность к персоне суверена. Все это разительно отличалось от страны, откуда я приехала". Еще большее, если не сказать, шокирующее впечатление "западные манеры" Ливен произвели на опытного царедворца Карла Нессельроде. Как отмечала она в своих "Политических воспоминаниях", Нессельроде, страшно робевший перед государем, поразился смелости, с какой она беседовала с царем, а саму ее поражал страх министра при общении с императором: "Никогда еще он не осмелился дискутировать с ним относительно г-на Меттерниха". Сказывались двенадцать лет, проведенных в Англии, где она была накоротке с королем, ведущими государственными деятелями. Она уже привыкла к совершенно иному, западноевропейскому стилю жизни. Удивление Нессельроде в известной мере помогает понять, почему ей так и не удастся адаптироваться к российской действительности, и почему она предпочтет жить за границей24.
      Когда в июне 1830 г., за месяц до революционных событий во Франции, князь Ливен был отозван в Петербург управлять делами МИДа, временно замещая К. В. Нессельроде, по сути, именно Ливен осуществляла функции посла, имея в подчинении графа А. Ф. Матушевича, которому Христофор Андреевич даже не дал никаких инструкций, полагаясь на свою жену и рассчитывая, что она будет руководить его действиями. Действительно, княгиня постоянно его контролировала, и недовольный Матушевич жаловался Нессельроде: "Княгиня сделалась до такой степени придирчивою и надменною, что вы не можете себе представить. Она меня каждую минуту вызывает к себе, в Ричмонд, она от меня требует, чтобы я два раза в день писал ей в такое время, когда я совсем поглощен делами. И думаете вы, что столько хлопот удостаиваются благодарности? Нисколько. Я имею удовольствие получать упреки"25. Но Ливен по достоинству оценила дипломатические способности Матушевича. Она лишь просила держать ее в курсе всех официальных и конфиденциальных контактов Матушевича с британскими министрами; время от времени она поручала ему выступать на страницах английской печати с нужными статьями.
      В 1834 г. князь Ливен был отозван со своего дипломатического поста. Поводом послужил конфликт из-за предполагавшейся кандидатуры посла Великобритании в России С. Каннинга, которая по ряду причин не устраивала российский МИД. Истинные же причины заключались в противоречиях между двумя странами по широкому кругу вопросов: восточному, польскому, португальскому. Князь Ливен был обвинен в том, что едва ли не умышленно обострил эти противоречия.
      Княгиня очень тяжело переживала свой отъезд. Она писала брату Александру: "Полная перемена карьеры, всех привычек, всего окружающего после двадцатидвухлетнего пребывания здесь - событие серьезное в жизни. Говорят, что человек сожалеет даже о тюрьме, в которой он провел несколько лет. Поэтому мне простительно сожалеть о прекрасном климате, прекрасном общественном положении, комфорте и роскоши, подобных которым я нигде не найду, и друзьях, которых я имела вне политического мира"26. Прожив в Англии двадцать два года, она осталась русской, и, как свидетельствует ее переписка, была всецело преданна российским интересам. На одном из последних приемов, по словам ее подруги, герцогини Д. де Дино, она впервые за время своего пребывания в английской столице появилась в стилизованном русском национальном костюме, предназначенном для особо торжественных случаев. Но княгиня стала англичанкой по привычкам, вкусам, образу жизни. Редкие поездки, которые она совершала в Россию, только укрепляли ее в любви к Англии. Хотя при российском дворе ей оказывался благосклонный прием, она всегда с радостью возвращалась в Лондон, в ту среду, в которой она себя чувствовала комфортно; возвращаться "домой" означало для нее возвращаться в Англию.
      После возвращения в Петербург Х. А. Ливен был назначен попечителем при 16-летнем наследнике престола цесаревиче Александре и стал членом Государственного совета. Д. Ливен было поручено обучать наследника манерам и искусству общения в свете. 8 сентября Ливены поселились в Царскосельском дворце, где им было отведено казенное помещение (своего дома у них не было). Царь сделал все, чтобы отъезд не казался немилостью. Действительно, как отмечала герцогиня де Дино, для князя новое назначение было всем, что "могло польстить его самолюбию и утешить". Для княгини же привыкание к новой жизни было гораздо более сложным. Постепенно однообразие жизни в Царском Селе, полное отсутствие волнений, строгая дисциплина, царившая при дворе, необходимость вечно и во всем повиноваться и полное отсутствие той кипучей общественной деятельности, к которой она привыкла во время своего многолетнего пребывания в Лондоне, стали ее тяготить. "Мои письма глупы и неинтересны, - писала она, - я так привыкла наполнять их описанием событий, важных или просто забавных, что я совершенно не умею описать ту монотонную, однообразную жизнь, какую я веду. Колебания термометра - вот все наши события! Выше он или ниже нуля? Вот ежедневно великий для нас вопрос. В Лондоне я имела другие интересы". В другом письме, адресованном ее подруге леди Э. Купер, будущей жене Г. Дж. Пальмерстона, она с грустью отмечала: "Мне не о чем писать Вам, совершенно не о чем. В моей жизни почти нет изменений. Мы пытаемся разнообразить нашу пустую жизнь простыми варварскими развлечениями". Особенно утомляла Ливен игра в карты, когда, по ее словам, "она была прикована к креслам и только посматривала то в одну, то в другую сторону в надежде, что появится избавитель и заменит ее за карточным столом"27.
      Княгиня пробыла в России семь месяцев. Ее отъезд за границу был ускорен постигшим семью несчастьем. В марте 1835 г. в Дерпте умерли от скарлатины два ее младших сына: Георгий и Артур, пятнадцати и десяти лет. Она больше не могла выполнять свою роль верного советника при попечителе цесаревича. К тому же трагедия подорвала ее здоровье, к этому времени и так неважное; врачами ей было предписано на время уехать из России. Получив высочайшее соизволение, Ливен в начале апреля 1835 г. отправилась в сопровождении мужа в Берлин. Там он ее оставил и отправился в обратный путь, спеша вернуться к своим обязанностям при наследнике престола. Летние месяцы княгиня провела в Бадене и в середине сентября 1835 г. прибыла в Париж. Отныне ее судьба будет связана с этим городом; здесь она вновь обретет свой политический вес и влияние, привычный ей ритм бурной политической жизни, а также успокоит свою истерзанную душу.
      Приняв решение остаться в Париже, княгиня совершила смелый, даже дерзкий поступок: она не имела на то разрешения императора; была оставлена без средств к существованию мужем, послушно выполнявшим высочайшую волю. Князь Ливен писал супруге в ультимативной форме: "Надеюсь, ты вполне поняла из моих слов, что я настоятельно требую, чтобы ты вернулась. Я предупреждаю тебя, что в случае отказа я буду вынужден принять такие меры, которые для меня очень неприятны. Поэтому объявляю тебе, что если ты не вернешься, то я прекращу высылку тебе денег"28.
      Недовольство императора вызывающим поведением Ливен дошло до того, что он запретил сообщать княгине о смерти ее сына Константина, скончавшегося в Америке. Она узнала об этом лишь спустя четыре месяца, получив обратно посланное ему письмо, с надписью "скончался". Княгиня в отчаянии писала лорду Грею по этому поводу: "Мне, матери его сына, он, его отец, не пишет потому, что я в опале. Россия ужасная страна: человек должен в ней отказаться от всех естественных чувств и самых священных обязанностей. Каков повелитель! Каков отец!" 7 сентября 1838 г. герцогиня де Дино записала в своем дневнике, что княгиня Ливен "ненавидит императора в глубине души так, как его могут ненавидеть жители Варшавы"29.
      А. Бенкендорф объяснял такое жесткое поведение князя Ливена его стремлением отомстить жене за многие годы ее доминирования. Он писал сестре: "Может быть, и это понятно, что он и теперь мстит тебе: он так долго терпел над собою твое умственное превосходство". Ливен, отвечая брату, писала: "Это превосходство, ежели оно существовало, было посвящено служению ему в продолжение очень многих лет"30. С мужем Ливен больше не виделась. Он умер 29 декабря 1838 г. (10 января 1839 г.) в Риме, сопровождая цесаревича Александра Николаевича во время его путешествия по Европе.
      Почему Николай I был против проживания Ливен в Париже? Вероятно, дело в том, что, зная княгиню, которую многие сильные мира сего считали "опасной женщиной", он понимал, что она не будет вести в Париже спокойную, размеренную жизнь, не привлекая к себе внимания, а вновь, как и в Лондоне, окажется в центре светской и дипломатической жизни, но теперь уже действуя абсолютно свободно, не будучи скованной официальным статусом и инструкциями.
      Кроме того, в то время эмиграция рассматривалась как преступление и могла караться ссылкой и конфискацией имущества. Чтобы обосноваться за границей, нужно было получить личное разрешение императора. Это было явлением весьма редким и давалось самое большее на пять лет. Именно на это разрешение и уповала Ливен, ссылаясь на слабое состояние здоровья и постоянно отправляя в Россию медицинские заключения. Она писала брату: "Доктора запрещают мне ехать в Италию, тем более что там холера. Мне необходим умеренный климат, но главное, ум мой должен быть занят. Это единственное для меня лекарство, единственное средство продлить мое существование". Как записала в своем дневнике Доротея де Дино, если княгиня "снова окажется во власти императора или за пределами Франции, она отомрет, подобно старой московской бороде"31.
      В результате, несмотря на требование русского правительства, Ливен решила остаться в Париже и скоро стала вести тот образ жизни, который представлял для нее интерес. Созданный ею литературно-политический салон вскоре затмил по своей популярности даже знаменитый салон мадам Рекамье, которая славилась умением соединять в своем салоне людей различной политической ориентации. С 1837 г. для Ливен уже не могло быть речи о том, чтобы уехать из Парижа. С улицы Риволи, где она жила вначале, она переехала в июле 1838 г. в предместье Сент-Оноре. Княгиня обосновалась в доме N 2 на улице Сен-Флорантен, в особняке Талейрана, в котором он в 1814 г. принимал Александра I. Здесь Ливен прожила двадцать лет. Как было подмечено журналистами, не случайно княгиня обосновалась в доме, где прежде жил великий дипломат: она - его истинная наследница. Тьер называл ее салон "обсерваторией для наблюдений за Европой"32.
      Итак, всего за два года пребывания в Париже, Ливен создала себе солидное положение. Она тщательно скрывала свои материальные и душевные заботы от всех, кроме одного человека, которому она вскоре привыкла говорить все. Этим человеком стал для нее Ф. Гизо. Их многолетней дружбе было суждено сыграть существенную роль в определенной стабилизации русско-французских отношений в годы Июльской монархии. Июльская революция 1830 г. и рожденный ею новый политический режим - Июльская монархия, избрание королем французов Луи Филиппа, герцога Орлеанского, которого Николай I считал узурпатором трона, - все это делало отношения между странами достаточно напряженными и не могло не сказаться на политических, дипломатических и экономических контактах. Франсуа Пьер Гийом Гизо, протестант, сын адвоката, сочувствовавшего жирондистам и погибшего на гильотине; внук прокурора, поддерживавшего якобинцев и не заступившегося за своего зятя; либерал, до недавнего времени слывший консерватором; теоретик и практик режима парламентского правления, занимавший в 1832 - 1837 годах (с перерывами) пост министра народного просвещения, многого достигший на этом посту (Гизо во Франции считают "первым знаменитым министром народного просвещения". Закон о начальном образовании от 22 июня 1833 г., разработанный Гизо, носит его имя), и, несмотря на обладание не самым важным министерским портфелем, игравший одну из ключевых ролей в политической жизни страны.
      По словам Гизо, они познакомились на обеде у герцога де Бройя вскоре после приезда княгини в Париж. Герцогиня де Брой, супруга видного французского политика и друга Гизо герцога В. де Бройя, приглашая Гизо, сообщила ему: "Среди нашего очень узкого круга будет персона очень изысканная и очень несчастная, княгиня Ливен. Она только что потеряла двух своих сыновей. Повсюду в Европе она искала забвения, но нигде его не нашла. Может быть, беседа с вами доставит ей удовольствие". Как вспоминал Гизо, он "был поражен печальной торжественностью ее лица и ее манер; ей было пятьдесят лет; она была в глубоком трауре, который она никогда не снимала; она начинала разговор и вдруг его прерывала, будто оказываясь каждое мгновение во власти мысли, от бремени которой она пыталась освободиться"33. Первое время они виделись изредка, но постепенно между ними возникли искренние дружеские отношения, которые не прерывались до самой смерти княгини.
      Что сблизило французского министра и княгиню Ливен? Сами они объясняли свой роман тем, что оба в недавнем прошлом пережили тяжкие утраты. Княгиня, как отмечалось выше, потеряла сыновей. У Гизо 15 февраля 1837 г. скоропостижно скончался от воспаления легких 21-летний сын Франсуа. К этому времени у него были и карьерные неудачи: он потерял министерский портфель. Смерть сына оказалась серьезным душевным потрясением для Гизо. Он писал герцогине де Брой: "За что Бог дает мне столько сил и столько меня испытывает? Когда придет мой черед, я с жадностью успокоюсь, потому что я очень устал"34.
      На следующий день после смерти сына княгиня написала Гизо письмо с соболезнованиями: "Среди всех свидетельств соболезнования, которые Вы получили... простите мне мое тщеславие полагать, что мои воспоминания что-то значат для Вас. Я дорого заплатила за это право понять как никто другой вашу боль... Подумайте обо мне, в сто раз более несчастной, чем Вы, поскольку по прошествии двух лет я также страдаю, как в первый день, и однако Бог ниспослал мне сил вынести этот ужасный приговор". Гизо, по его словам, "глубоко растроганный этой симпатией, выраженной так свободно и так печально", ответил на это письмо. Оба всегда придавали большое значение тому обстоятельству, что их встреча прошла под знаком разделенного несчастья. В каждую годовщину смерти младших Ливенов Гизо непременно писал княгине. 5 марта 1840 г., на следующий день после пятой годовщины, Гизо, находившийся тогда в Лондоне, писал Ливен: "Меня мучает раскаяние, что я далеко от Вас. Вы не знаете и никогда не узнаете, как много добра я хотел бы сделать для Вас; я слишком люблю Вас, чтобы помириться с мыслью, что я не в состоянии ничего сделать, когда я вижу, что у вас горе, все равно какое, все равно в прошлом или настоящем. Нельзя вычеркнуть страдания из человеческой жизни; они с нею неразлучны. Но в жизни есть место и счастью, и самый несчастный человек, самое истерзанное сердце может испытывать самую сокровенную, самую великую радость. Будучи с Вами, я мог так мало сделать для Вас. Что же я могу сделать издалека?"35
      Как отмечал французский исследователь жизни и деятельности Гизо Г. де Брой, трудно было представить два настолько разных характера, как Гизо и Ливен, но именно это несходство, по его мнению, и притягивало Ливен, как, например, в случае с лордом Греем. По словам самого Гизо, "на протяжении нашей жизни из-за различий, связанных с нашим происхождением и положением, много затруднений могло возникнуть между нами. Россия - это совсем другое, нежели Франция, и политика Петербурга отличалась от политики Парижа. Но ни одно из этих обстоятельств... не оказало на наши отношения ни малейшего влияния". Именно желанием заполучить Гизо в свой салон скептики объясняли сближение с ним Ливен. Таково было, например, мнение Ш. Ремюза, который полагал, что с его помощью она, "несмотря на свой возраст и равнодушие к ней парижского общества, заняла в нем одно из первых мест". Что привлекло Гизо в княгине Ливен? Можно, конечно, сказать, что нимскому буржуа льстило внимание чужестранной аристократки, с помощью которой он намеревался стать своим в высшем свете. Именно так полагал Ремюза, подчеркивавший, что княгиня Ливен "всецело удовлетворила тщеславное, ребяческое желание, которого Гизо не мог в себе подавить, - желание примкнуть к клике Меттернихов всего мира, не переставая при этом быть буржуа, ученым, оратором, пуританином. Он непременно хотел, чтобы политические мужи старой школы считали его за равного себе, если не за своего учителя...". Кроме того, по словам Ремюза, Гизо относился к той категории политиков, которые предпочитали улаживать деловые проблемы в ходе светской беседы, надеясь избежать таким образом всяких скучных процедур вроде изучения бумаг, методического взвешивания всех доводов за и против, продуманных переговоров и публичной дискуссии. Ремюза утверждал, что княгиня Ливен дурно влияла на Гизо, ибо "оказывала ему те самые услуги, которых он от нее ожидал"36.
      Однако такое объяснение Ремюза представляется слишком простым и поверхностным; к тому же Гизо, одного из талантливейших ораторов Июльской монархии, никак нельзя было упрекнуть в отказе от публичной дискуссии в парламенте; дискутировать, точнее аргументированно излагать свою позицию, он мог часами. Аристократическое происхождение княгини, безусловно, имело для Гизо очень большое значение, однако, объясняя свое увлечение, он употребляет иные понятия - выдающийся ум, талант, способности - категории, лежавшие в основе его политической системы. Уже после смерти княгини в письме Лор де Гаспарен, он писал: "Это была возвышенная и тонкая душа. Она обладала умом редким, очаровательным, и в то же время очень рациональным"37.
      Этот странный союз можно было считать взаимовыгодным. Гизо подарил княгине свое присутствие и поддержку. Ливен, со своей стороны, предоставила Гизо свой салон - пространство, игравшее в светской географии Парижа весьма важную роль. При Июльской монархии все значительные политические лидеры принимали в своем салоне гостей, в число которых входили не только светские знакомые, но и должностные лица. Гизо использовал для этой цели салон княгини Ливен, делившийся на две части: в одной половине, именуемой "большой гостиной", восседала на канапе княгиня в окружении своих приверженцев; в другой, называемой "малым кружком", беседовали перед камином пять-шесть дипломатов или депутатов; сам Гизо присоединялся попеременно то к завсегдатаям "большой гостиной", то к членам "малого кружка". Можно сказать, что в салоне княгини Ливен Гизо удалось превратить свой политический успех в успех светский. Как отмечал Доде, Гизо в салоне Ливен довершил свое политическое воспитание. По его словам, Гизо "в значительной степени был обязан своим отношением к Ливен тем новым качествам, которые сделали в эту эпоху из могучего оратора искусного дипломата и бесподобного редактора депеш и дипломатических писем"38.
      Виднейшие политики Франции и европейские дипломаты стремились добиться благосклонности Ливен и были завсегдатаями ее салона. Злые языки объявляли их всех, как и саму хозяйку салона, агентами русского царя. Такие обвинения не были оригинальными. Царской шпионкой называли, например, княгиню Е. Багратион, поскольку она была русской подданной; ее обвиняли в том, что она доносила царю обо всем, происходившем на заседаниях палаты депутатов.
      Почему княгиню обвиняли в шпионаже? Дело в том, что с 1843 г. она возобновила переписку с императрицей Александрой Федоровной, сообщая ей все новости политического характера, отправляя их в письмах на имя графини Нессельроде. Императрица за завтраком передавала ее письма августейшему супругу, который, прослушав письмо, нередко уносил его с собой, чтобы прочитать еще раз и воспользоваться сообщенными сведениями. Этот факт широко известен, и исследователи задаются лишь вопросом относительно причин изменения поведения Ливен и ее желания сотрудничать с российским двором. Но вопрос заключается даже не в этом. Дело в том, что связь Ливен с Россией никогда не прекращалась; княгиня, действительно, несколько лет не писала императрице, но она не переставала писать брату, и эти письма были предназначены для императора! В частности, в ГАРФе содержится письмо княгини Ливен из Бадена от 4 (16) августа 1838 г., адресованное брату Александру. Ливен приводит копию письма Гизо от 12 августа, посвященное египетскому вопросу. В этом же деле имеется записка Николая I по поводу копии сообщенного ею письма. Отметим, что к этому времени разрешение на пребывание в Париже Ливен получено не было. Из ее писем брату начала 1843 г. известно, что она письменно обратилась к императору с просьбой предоставить ей "отпуск на неограниченное время", ссылаясь на известные ей подобные случаи. В одном из конфиденциальных писем брату, датированном 25 марта (6 апреля) 1843 г., она сообщала, что с просьбой заручиться за нее она обратилась и к К. В. Нессельроде, с которым все эти годы Ливен не теряла связи и информировала о событиях, происходящих в Париже. К сожалению, пока не удалось обнаружить документа, содержащего высочайшее разрешение для Ливен остаться за пределами России. Однако сам факт возобновления переписки с императрицей осенью 1843 г. (первое письмо Александре Федоровне, которое удалось обнаружить, датируется 19 сентября (1 октября) 1843 г.) является косвенным подтверждением, что такое разрешение было получено39.
      О сношениях Ливен с российским двором было известно французскому правительству и дипломатическому корпусу. Сама княгиня не скрывала этой переписки, напротив, умышленно говорила о ней, стараясь показать, что она не заслуживала обвинений в шпионаже. А вот брату она часто писала шифрованные письма, так называемыми "симпатическими чернилами", которые проявлялись при нагревании. Поскольку почерк княгини был очень неразборчивым, что усугублялось еще и прогрессировавшей катарактой, шифрованный текст был написан под ее диктовку40. Этот второй текст содержал детальные сведения, касающиеся, как правило, актуальных внешнеполитических вопросов, без каких-либо замечаний Ливен личностного плана, психологических зарисовок, вообще-то ей очень свойственных.
      Авторитет имени княгини Ливен в европейской дипломатии и политике был очень высок. Ее даже упрекали в непосредственном влиянии на принятие политических решений. В Париже говорили, что во Франции было два министра иностранных дел - Гизо и Д. Ливен. Кроме того, было широко распространено мнение, что княгиня, обладавшая несомненным авторитетом в европейской дипломатии, по-прежнему оказывала заметное влияние на дипломатический корпус. Как отмечала герцогиня Дино, в Париже "много говорили о том, что княгиня назначает и отзывает послов", что вызывало раздражение дипкорпуса41.
      Пребывание княгини Ливен в Париже явилось в определенной степени фактором, стабилизировавшим весьма непростые отношения России и Франции в годы Июльской монархии. Это было связано с негативным отношением Николая I к произошедшей во Франции Июльской революции и приходу к власти Луи Филиппа Орлеанского, которого он считал узурпатором престола. Ливен, понимая, что сближения между Россией и Францией достичь невозможно, прилагала усилия, чтобы сформировать объективное представление об этой стране как о равном партнере европейских держав, как о стране, обуздавшей революцию и не вынашивавшей планов территориальной экспансии в Европе. Она находилась в тесном контакте с поверенным в делах России во Франции Н. Д. Киселевым (с 1841 г. послы были взаимно отозваны). Весьма вероятно, что продуманные, умеренные донесения российского дипломата создавались не без влияния княгини Ливен.
      Февральская революция 1848 г. вынудила Ливен уехать в Англию под именем супруги английского художника Робертса. В платье Ливен были зашиты золото и драгоценности. В начале марта она встретилась в Лондоне с Гизо, бежавшим в Англию на несколько дней раньше своей подруги. Вскоре они переехали в Ричмонд, где жили в уединении, не зная, что предпринять. "Я не могу решиться оставаться в Англии, - писала Ливен Баранту 29 мая 1848 г. из Ричмонда... А между тем, у меня нет надежды, чтобы я могла скоро вернуться во Францию или чтобы я даже хотела этого, так как ваша страна навела на меня какой-то ужас. Между тем лондонский смог и вообще лондонская жизнь так мне ненавистны, что я бежала сюда и останусь здесь; сюда ко мне может приехать всякий, кто захочет. Я буду ездить иногда в Лондон, чтобы повидать друзей. Я отдыхаю, но мне скучно". Вскоре из Ричмонда Ливен и Гизо переехали в Брайтон42.
      Все это время княгиня не прекращала переписки с императрицей Александрой Федоровной, постоянно информируя ее о событиях, разворачивающихся во Франции. Писала примерно раз в неделю, иногда - чаще, сообщая все новости о Франции. Она была в переписке с Барантом, герцогом де Бройем, с другими французскими политиками, сообщавшими ей сведения о внутреннем состоянии Франции. Копии этих писем, адресованных ей и Гизо, княгиня также отправляла в Санкт-Петербург. Ливен так отзывалась о политической ситуации в Париже и в целом во Франции: "Пройдут от диктатуры к борьбе, чтобы вновь оказаться во власти диктатуры. Горячечный жар или смирительная рубашка - но что в итоге?", - писала она 20 июля (1 августа) 1848 года. Вернулась в Париж Ливен только осенью 1849 года. В годы Второй империи княгиня надеялась на франко-российское сближение и полагала, что к тому были предпосылки. Она писала о взглядах императора Наполеона III: "Его принципы согласуются с нашими. Его идеи сильной власти... не являются ортодоксальными. Он имеет расположение к континентальным правительствам, особенно к нам. Эти же принципы отдаляют его от Англии, несмотря на его восхищение этой страной"43. Однако ее надеждам на сближение России и Франции не суждено было сбыться; напротив, ей предстояло пережить войну между двумя столь любимыми ею странами.
      В исторической науке сформировалось не вполне верное представление, что на склоне лет проницательность изменила княгине Ливен, что она не сумела объективно оценить расстановку сил накануне войны, ошибочно полагала, что Франция не будет воевать против России и неверно информировала Николая I, воздействуя в том же духе на Киселева. Такой подход требует серьезного пересмотра. Документы, содержащиеся в ГАРФе, в значительной степени позволяют реабилитировать позицию Ливен. Из ее писем императрице 1852 - 1854-х гг. вовсе не следует, что на старости лет она потеряла чувство реальности, была настроена излишне оптимистично, и в итоге, "проморгала" начало Крымской войны. Весной 1853 г. Ливен писала императрице каждый день, и это подтверждает ее понимание всей сложности и серьезности ситуации. Она искренне надеялась, что войны удастся избежать, и именно эту надежду и видел Николай I! Но сама Ливен сохраняла трезвость мысли и способность к объективному анализу. 29 мая (10 июня) 1853 г. она писала, что "беспокойство, паника охватывает общественность. Война кажется одновременно неизбежной и невозможной". Из ее писем никак нельзя сделать вывод, что она недооценила всей сложности ситуации, находилась под впечатлением миролюбивых заявлений графа Ш. Морни, не видела франко-английского сближения и объединения против России. Но ситуация была действительно очень неопределенная, неясная, подразумевавшая разные варианты разрешения конфликта, и это все очень точно было подмечено княгиней. Она писала в сентябре 1853 г.: "Всегда Восток, то есть всегда неопределенность"44. Действительно, даже после оккупации Россией Дунайских княжеств Наполеон III все еще колебался в принятии окончательного решения по вопросу о линии поведения в отношении России.
      В начале февраля 1854 г. Ливен была вынуждена уехать в Брюссель. Княгиня очень тяжело переносила свое пребывание в Брюсселе, как писал Гизо, страдая "от этой неопределенной жизни, от отсутствия собственного жилья и от жесткого климата, оторванная от своих друзей, от привычного образа жизни". Она очень болезненно реагировала на известия о ходе военных действий; особенно ее угнетали события, связанные с обороной Севастополя. Она писала леди Холланд: "Я сгораю от нетерпения, ожидая известий из Севастополя. Взят, не взят. Я хочу решения. Эта неопределенность невыносима. Я думаю только об этом..."45.
      Вернулась в Париж Ливен только 1 января 1855 года. С этого времени и до конца своей жизни она оставалась в столице Франции: доктора объявили ей, что она не перенесет обратного путешествия.
      В Париже Дарья Христофоровна узнала о смерти Николая I. Как сообщал граф Морни в письме герцогине де Дино, эта новость не особенно взволновала княгиню, а ее ответ был лаконичен: "Ну вот, теперь я могу спокойно здесь остаться"46.
      Ливен дожила до подписания мирного договора, но ей недолго пришлось пользоваться благами спокойной жизни. В январе 1857 г. княгиня заболела бронхитом, который очень быстро принял тяжелую форму. В ночь с 26 на 27 января она умерла на руках Гизо и сына Павла. Согласно завещанию, Ливен была похоронена в Курляндии, в родовом имении Мезотен близ Митавы в семейном склепе рядом с сыновьями, в черном бархатном платье фрейлины российского императорского двора и княжеской короне, с распятием из слоновой кости в руках.
      Княгиню Дарью Христофоровну Ливен в известном смысле можно считать первой русской женщиной-дипломатом, ключевой фигурой европейской закулисной политики и дипломатии первой половины XIX века. Она явилась своеобразным символом уходящей эпохи, когда женщина - хозяйка салона, не облаченная официальными должностями и полномочиями, могла оказывать влияние на линию развития политических событий. Политика была главной страстью всей ее жизни, она была настоящим энтузиастом политики, которую, по ее собственным словам, "любила гораздо больше, чем солнце"47.
      Примечания
      1. The Lieven - Palmerston correspondence. 1828 - 1856. Lnd. 1943, p. IX.
      2. DAUDET E. Une vie d'ambassadrice au siècle dernier. La princesse de Lieven. P. 1904.
      3. TEMPERLEY H. The unpublished diary and political sketches of Princess Lieven together with some of her letters. Lnd. 1925, p. 11.
      4. Lettres du Prince Metternich à la comtesse Lieven. 1818 - 1819. P. 1909, p. LIII.
      5. CADOT M. La Russie dans la vie intellectuelle française. 1839 - 1856. P. 1967, p. 71.
      6. Цит. по: DAUDET E. Op. cit., p. 231 - 232.
      7. САКУН О. Ф. Деятельность российского посла Х. А. Ливена и его супруги Д. Х. Ливен в Лондоне. 1812 - 1834 годы. - Новая и новейшая история, 2006, N 6, с. 142; ДАНИЛОВА А. Благородные девицы. Воспитанницы Смольного института. Биографические хроники. М. 2004.
      8. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 1126, оп. 1, Бенкендорфы, д. 332. Письма К. К. Бенкендорфу; ф. 1126, оп. 1, Бенкендорфы, д. 424. Письма Д. Ливен брату А. Х. Бенкендорфу; ф. 1126, оп. 1. Бенкендорфы, д. 364. Письма К. Х. Бенкендорфа Д. Ливен; ф. 728. Коллекция документов Рукописного отделения библиотеки Зимнего дворца, оп. 1, т. 2, д. 1664, ч. 1 - 17. Письма княгини Д. Х. Ливен императрице Александре Федоровне. 1832 - 1856; ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1421. Политические воспоминания кн. Д. Х. Ливен о союзе с Англией. 1825 - 1830; ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1427, ч. 1. Воспоминания кн. Д. Х. Ливен о кончине императора Павла I (11 - 12 марта 1802 г.); ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1427, ч. 2. Воспоминания кн. Д. Х. Ливен "Лондон в 1814 г."; ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1427, ч. 3. Воспоминания кн. Д. Х. Ливен о различных лицах: лорде Дадли, лорде Пальмерстоне, Гизо, великом князе Константине Павловиче; ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1842. Письмо к гр. Бенкендорфу от его сестры и записка императора Николая I.
      9. GORDON G. H. The correspondence of lord Aberdeen and princess Lieven. 1832 - 1854. V. 1. 1832 - 1848. Lnd. 1938; Lettres du Prince Metternich à la comtesse Lieven. 1818 - 1819. P. 1909; Letters of Dorotea, princess Lieven during her Residence in London, 1812 - 1834. Lnd. 1902; Letters of princess Lieven to lady Holland. 1847 - 1857. Oxford. 1956; The Lieven - Palmerston correspondence. 1828 - 1856. Lnd. 1943; Vertrauliche briefe der furstin Lieven. Brl. 1939; Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, январь 1903 - январь 1904.
      10. APPONYI R. Vingt-cinq ans à Paris. (1826 - 1850). - Journal du compte Rodolphe Apponyi, attaché de Pambassade d'Autriche á Paris. T. 2. P. 1913; BARANTE P. Souvenirs du baron de Barante. 1782 - 1866. V. 1 - 8. P. 1890 - 1901; CASTELLANE E. V. E. B. Journal du maréchal de Castellane (1804 - 1862). T. 1 - 3. P. 1896; DINO DOROTHИE (duchesse de Talleyrand et de Sagan). Cronique de 1831 à 1862. T. 1 - 4. P. 1909 - 1910; GREVILLE. Les quinze premiéres années de regne de la reigne Victoria. P. 1889; GUIZOT F. Mélanges biographiques et litteraires. P. 1868; GUIZOT F. Mémoires pour servir a l'histoire de mon temps. V. 1 - 8. P. 1858 - 1867; METTERNICH. Mémoires, documents et écrits divers laissée par le prince de Metternich. T. 1 - 8. P. 1880 - 1884; ШАТОБРИАН Ф. Р. де. Замогильные записки. М. 1995.
      11. Княгиня ШАХОВСКАЯ-ГЛЕБОВА-СТРЕШНЕВА. Княгиня Ливен. М. 1904, с. 5.
      12. GUIZOT F. Mélanges biographiques et litteraires. P. 1868, p. 195; ДАНИЛОВА А. Ук. соч., с. 324; Lettres du Prince Metternich..., p. XLIX.
      13. ШАТОБРИАН Ф. Р. де. Ук. соч., с. 339; Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 1, с. 190; Mémoires et correspondences du prince de Talleyrand par E. de Waresquiel. P. 2007, p. 809.
      14. BOIGNE. Mémoires de la comtesse de Boigne. T. 1 - 4. P. 1908, т. 2, p. 180.
      15. TEMPERLEY H. Op. cit., p. 42 - 43.
      16. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1427, ч. 2, л. 14.
      17. РАХШМИР П. Ю. Князь Меттерних: человек и политик. Пермь. 2005, с. 187.
      18. Lettres du Prince Metternich..., p. LXII, LV.
      19. Ibid., p. 62 - 63; 251.
      20. Очерки истории российской внешней разведки. Т. 1. М. 1996, с. 119; ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1421, л. 8 об.; САКУН О. Ф. Ук. соч., с. 154.
      21. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 1, с. 195.
      22. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1421, л. 1 об.
      23. РАХШМИР П. Ю. Ук. соч., с. 240.
      24. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1421, л. 5 об., 7 об.; РАХШМИР П. Ю. Ук. соч., с. 230 - 231.
      25. МАРТЕНС Ф. Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россиею с иностранными державами. Т. 1 - 15. СПб. 1877 - 1905, т. 11, с. 431.
      26. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 9, с. 704; 1903, N 11, с. 423.
      27. DINO D. (duchesse de Talleyrand et de Sagan). Cronique de 1831 à 1862. T. 1 - 4. P. 1909 - 1910, т. 1, p. 84; The Lieven - Palmerston correspondence. 1828 - 1856. Lnd. 1943, p. 56; ДАНИЛОВА А. Ук. соч., с. 315.
      28. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 430.
      29. Цит. по: ДАНИЛОВА А. Ук. соч., с. 319; DINO D. Op. cit., т. 2, p. 248.
      30. Цит. по: Княгиня Шаховская-Глебова-Стрешнева. Ук. соч., с. 6 - 7.
      31. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 425 - 426; DINO D. Op. cit., т. 2, p. 248.
      32. МАРТЕН-ФЮЖЬЕ А. Элегантная жизнь, или как возник "весь Париж". 1815 - 1848. М. 1998, с. 219.
      33. GUIZOT F. Mélanges..., p. 205 - 206.
      34. BROGUE G. Guizot. P. 1990, p. 207.
      35. GUIZOT F. Mélanges..., p. 209 - 210; Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 12, с. 622.
      36. GUIZOT F. Mélanges..., p. 211 - 212; МАРТЕН-ФЮЖЬЕ А. Ук. соч., с. 214, 190.
      37. François Guizot et Madame Laure de Gasparin. Documents inedits. (1830 - 1864). P. 1934, p. 513.
      38. МАРТЕН-ФЮЖЬЕ А. Ук. соч., с. 9, 241; Княгиня Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1904, N 1, с. 173.
      39. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1842, л. 1 - 2; ф. 1126, оп. 1, д. 332, л. 95, 102 об.; д. 1664, т. 17.
      40. Кроме того, княгиня, следуя рекомендациям врачей, часто писала на зеленой бумаге, в чем несведущие люди усматривали ее очередную интригу.
      41. DINO D. Op. cit., т. 2, p. 402; т. 3, p. 64.
      42. GREVILLE Ch. Les quinze premiéres années de regne de la reigne Victoria. P. 1889, p. 368; Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1904, N 1, с. 189.
      43. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1664, т. 3, л. 127 об. - 128; т. 10, л. 99.
      44. Там же, т. 11, л. 2 об.
      45. GUIZOT F. Mélanges..., p. 218; Letters of princess Lieven to lady Holland. 1847 - 1857. Oxford. 1956, p. 60.
      46. DINO D. Op. cit., т. 4, p. 202.
      47. Цит. по: МАРТЕН-ФЮЖЬЕ А. Ук. соч, с. 214 - 215.
    • Таньшина Н. П. Княгиня Д. Х. Ливен и император Николай I
      Автор: Saygo
      Таньшина Н. П. Княгиня Д. Х. Ливен и император Николай I // Новая и новейшая история. - 2009. - № 4. - C. 130-149.
      Личность княгини Дарьи Христофоровны Ливен (1785 - 1857) вызывает весьма активный интерес как зарубежных, так и отечественных исследователей1. Историки вновь обращаются к изучению деятельности этой незаурядной женщины, которую по праву можно считать одной из ключевых фигур европейской теневой дипломатии первой половины XIX в. Исследованию этой темы способствует и богатейшее документальное, прежде всего эпистолярное, наследие Дарьи Христофоровны, представленное тысячами писем, политических заметок и дневниковых записей. Из неопубликованных источников, хранящихся в российских архивах, наибольший интерес представляют документы Государственного архива Российской Федерации. В первую очередь речь идет о переписке Д. Х. Ливен с императрицей Александрой Федоровной за 1832 - 1856 гг., хранящейся в фонде "Коллекция документов Рукописного отделения библиотеки Зимнего дворца". Эти документы, мало задействованные исследователями, позволяют существенно расширить представление о деятельности Д. Х. Ливен, а также скорректировать имеющиеся в исторической науке стереотипы относительно ее роли в переговорах, предшествовавших Крымской войне.
      Еще одну важную группу неопубликованных источников составляет переписка Дарьи Ливен с родственниками, прежде всего с братом Александром Христофоровичем Бенкендорфом и с племянником Константином Константиновичем Бенкендорфом2.
      Не меньший научный интерес представляют опубликованные источники, а именно - обширнейший обмен корреспонденцией между княгиней Ливен и ведущими европейскими политиками и дипломатами: австрийским канцлером К. Меттернихом, английскими политиками лордом Греем и лордом Абердином, оживленная и весьма содержательная переписка с министром иностранных дел Франции Ф. Гизо, с леди Пальмерстон, супругой ведущего английского политика Г. Дж. Пальмерстона, с А. Бенкендорфом во время пребывания Дарьи Христофоровны в Лондоне3. В настоящее время некоторые публикации переиздаются.
      Кроме того, богатейший материал содержится в обширной мемуарной литературе, воспоминаниях, работах публицистического характера, где дается оценка деятельности княгини Ливен современниками. Особый интерес представляют дневниковые записи герцогини Доротеи де Дино, племянницы Ш.-М. Талейрана, воспоминания А. де Буань, хозяйки модного литературно-политического салона в Париже эпохи Реставрации и Июльской монархии, публицистические работы Ф. Гизо4.

      Доротея Христофоровна Ливен

      Христофор Андреевич Ливен
      * * *
      Жизнь Доротеи, или, как ее называли в России, Дарьи Ливен, урожденной Бенкендорф, с детских лет была связана с императорским двором. Ее мать, баронесса Анна-Юлиана Шеллинг фон Канштадт, впоследствии вышедшая замуж за военного губернатора Риги Христофора Ивановича Бенкендорфа, прибыла в Россию в 1776 г. в качестве фрейлины будущей императрицы Марии Федоровны, супруги императора Павла I. После смерти в 1797 г. госпожи Бенкендорф ее сыновья Александр и Константин и дочери - старшая Мария и младшая Даша - остались на попечении императрицы, которая заботилась о них до самой своей смерти. Она обеспечила их материально, дала сестрам приданое и в своем завещании просила императора оказать покровительство детям особы, которая была "ее ближайшим другом и память о которой была ей всегда дорога"5. Императрица, опекавшая Смольный институт, устроила туда сестер Бенкендорф, хотя они уже вышли из того возраста, когда девочек принимали в Смольный. Там они получили лучшее по тем временам образование. По окончании обучения императрица позаботилась обустройством их личной жизни. В 1799 г. Дарья была пожалована во фрейлины, а уже в следующем году выдана замуж за любимца Павла I 26-летнего Христофора Андреевича Ливена (1774 - 1839) - военного министра, генерал-лейтенанта, который своей быстрой карьерой во многом был обязан матери, Шарлотте Карловне, являвшейся воспитательницей внуков императрицы Екатерины II и 45 лет состоявшей при дворе. Император Павел I в свою очередь покровительствовал братьям Бенкендорфам.
      Смерть Павла I и восшествие на престол императора Александра I не изменили привилегированного положения семьи Ливен. Дарья находилась при дворе, ведя веселую светскую жизнь и являясь восторженной поклонницей молодого императора. Граф Ливен оставил пост военного министра, но продолжал пользоваться полным доверием Александра I.
      В конце 1810 г. он был назначен чрезвычайным посланником и полномочным министром в Берлине. Там супруги Ливен пробыли до лета 1812 г., а уже 5 сентября 1812 г. граф получил очень важный пост посла в Великобритании, где и началась дипломатическая карьера его супруги.
      По многочисленным отзывам современников, именно Д. Ливен являлась настоящей посланницей Российской империи в Лондоне в 1812 - 1834 гг., превосходя своего мужа и политическим талантом, и дипломатическими способностями. Как отмечал авторитетный английский исследователь Х. Темперли, никогда еще иностранка не получала сведений об английском обществе из первых рук и не обладала в нем большим влиянием6.
      После нескольких лет пребывания в британской столице графиня Ливен неофициально становится одной из центральных фигур европейской дипломатии. Она ведет активную переписку с вице-канцлером К. В. Нессельроде, с вдовствующей императрицей Марией Федоровной, а с 1832 г. - с супругой Николая I императрицей Александрой Федоровной. Переписка с императрицей продолжалась до 1856 г., с перерывом в 1836 - 1842 гг.
      Д. Ливен неоднократно поручались важнейшие дипломатические миссии. В частности, в 1825 г. графиня была вызвана в Санкт-Петербург для выполнения особо важного задания императора Александра I: она должна была содействовать русско-английскому сближению. Сам факт, что именно Дарью Христофоровну, а не ее мужа вызвали в Петербург, показателен: Нессельроде хорошо знал о ее истинной роли в российском посольстве, ценил ее ум, политические способности, ее связи и контакты в Англии. Дарья Христофоровна произвела очень сильное впечатление на императора. После первого же разговора с ней он заметил ее брату А. Бенкендорфу: "Ваша сестра покинула нас молодой женщиной; сегодня я нашел ее государственным деятелем"7.
      В то же время этот визит показателен и в другом плане: хотя Ливен всегда была предана интересам России, служить отечеству она могла только за его пределами. По складу ума она стала совершенно западным человеком; ей была абсолютно чужда придворная лесть, и, несмотря на радость оказаться на родине, она очень тяготилась "невыносимым придворным этикетом". "Я видела это зрелище прежде, - писала она, - но я не думала о нем; сегодня же оно меня поразило... Эти занятия пустыми делами; эта важность, которая придается мелочам; эта манера каждого русского спешить, чтобы потом долго ждать; это абсолютное самоуничижение и подобострастность к персоне суверена. Все это разительно отличалось от страны, откуда я приехала"8.
      Еще большее, если не сказать, шокирующее впечатление "западные манеры" Дарьи Христофоровны произвели на опытного царедворца Нессельроде. Как отмечала Ливен в своих "Политических воспоминаниях о союзе с Англией", вице-канцлер, страшно робевший перед государем, поразился смелости, с которой она беседовала с царем, а ее саму поражал страх министра при общении с императором: "Никогда еще он не осмелился дискутировать с ним (Александром I. - Н. Т.)"9. Сказывались 12 лет, проведенных в Англии, где Ливен была накоротке с королем, ведущими государственными деятелями. Она уже привыкла к совершенно иному, европейскому стилю жизни. Удивление Нессельроде, как верно подметил П. Ю. Рахшмир, в известной мере помогает понять, почему ей так и не удастся адаптироваться к российской действительности и почему она предпочтет жить за границей10.
      С глубокой скорбью графиня Ливен встретила известие о смерти императора Александра I. 15 (27) декабря 1825 г. она писала из Брайтона Чарльзу Грею, с которым незадолго до этого у нее завязалась переписка: "Император Александр был наилучшим из государей - наиболее гуманный, благородный и справедливый из людей. В течение своего двадцатипятилетнего самодержавного правления он пользовался этой властью только для того, чтобы делать добро. Его память будет благословляема долгое время, пока существует русский народ"11.
      Восшествие на престол Николая I еще больше упрочило положение супругов Ливен. Одним из первых официальных актов царя стало утверждение Христофора Андреевича на высоком посту официального представителя Российской империи в Лондоне. Затем последовало приглашение прибыть в Петербург, где посланник удостоился важной роли на церемонии коронации, царь пожаловал ему княжеский титул12. Теперь уже княгиня, Дарья Христофоровна с восторгом отзывалась о новом императоре, в частности, в письме А. Бенкендорфу от 13 августа 1826 г.: "Я приписываю себе заслугу, что я предугадала в великом князе Николае Павловиче великого человека... Мой муж, обыкновенно весьма сдержанный, в совершенном восторге от него. По возвращении сюда он (Х. А. Ливен. - Н. Т.) был принят всеми особенно любезно; его приглашали король, министры и многие другие лица, желавшие поговорить с ним. Так как, надобно признаться, я довольно любопытна, то и я не давала ему покоя"13. Несколько месяцев спустя она писала брату: "Я в восторге от всего, что ты мне пишешь об императоре, он уже пользуется за границей выдающейся славою. Принимая во внимание, как трудно упрочивается слава вообще, можно подумать, что он царствует уже лет двадцать, такое составилось о нем громкое мнение. Европа признала за ним ум, твердость характера и справедливость - это сделалось его credo"14.
      В 1828 г., после смерти Шарлотты Карловны Ливен, император Николай передал Дарье Христофоровне звание статс-дамы и воспитательницы императорских детей.
      * * *
      В 1834 г. князь Ливен был отозван со своего дипломатического поста в Лондоне. Поводом послужил конфликт из-за предполагавшейся кандидатуры посла Великобритании в России Стратфорда Каннинга, которая не устраивала российское министерство иностранных дел. Истинные же причины заключались в возникновении противоречий между двумя странами по широкому кругу вопросов: восточному, польскому, португальскому. Князя Ливена обвиняли в том, что он едва ли не умышленно еще больше запутал их.
      После возвращения в Петербург Христофор Андреевич был назначен попечителем при 16-летнем наследнике престола цесаревиче Александре и стал членом Государственного совета. Дарье Христофоровне было поручено обучать наследника манерам и искусству общения в свете.
      8 сентября Ливены поселились в Царскосельском дворце, где им было отведено казенное помещение, поскольку своего дома у них не было. Царь сделал все, чтобы отъезд из Лондона не казался им немилостью. Действительно, как отмечала герцогиня де Дино, новое назначение князя было обставлено так, что "могло польстить его самолюбию и утешить"15. Для княгини привыкание к новым условиям оказалось очень тяжелым. Однообразие жизни в Царском Селе, строгая дисциплина, царившая при дворе, необходимость вечно и во всем повиноваться и полное отсутствие той кипучей общественной деятельности, к которой она привыкла во время своего многолетнего пребывания в Лондоне, ее тяготили. "Мои письма глупы и неинтересны, - отмечала она, - я так привыкла наполнять их описанием событий, важных или просто забавных, что я совершенно не умею описать ту монотонную, однообразную жизнь, какую я веду. Колебания термометра - вот все наши события! Выше он или ниже нуля? Вот ежедневно великий для нас вопрос. В Лондоне я имела другие интересы"16.
      Княгиня пробыла в России семь месяцев. Ее отъезд за границу ускорило ужасное несчастье: в марте 1835 г. в Дерпте умерли от скарлатины два ее младших сына - Георгий и Артур, пятнадцати и десяти лет. Она больше не могла выполнять свою роль верного советника при попечителе цесаревича. К тому же трагедия подорвала ее здоровье, и так неважное. Врачи предписали ей на время уехать из России.
      Получив разрешение, в начале апреля 1835 г. Д. Ливен отправилась в сопровождении мужа в Берлин, где он ее оставил, чтобы вернуться к своим обязанностям. Христофор Андреевич и брат Александр настаивали на том, чтобы после окончания курса лечения она поселилась в Царском Селе. Но княгиня уже приняла решение не возвращаться на родину. В одной из бесед с герцогиней де Дино Ливен обмолвилась, что они с мужем уже давно разместили все свои сбережения за границей, "чтобы быть защищенными от царских указов"17. К тому же в Бадене, как и в Берлине, доктора единодушно утверждали, что ей не пережить зимы в России. В конце августа, когда курс лечения в Бадене подходил к концу, она начала высказывать в своих письмах желание обосноваться в Париже.
      Между тем по российским законам эмиграция рассматривалась как преступление и могла караться ссылкой и конфискацией имущества. В соответствии с указом Его Императорского Величества от 27 апреля 1834 г., "наличное имущество лица, безвестно отсутствующего, берется... в опеку. Доходы, с оного собираемые, за уплатою долгов и за назначением приличного, по усмотрению опеки, содержания жене и детям, в России пребывающим, отсылаются в Кредитные установления". После установления опеки в официальных российских изданиях печатались соответствующие объявления. Если по истечении шестимесячного срока после публикации человек не объявлялся, он считался "оставившим отечество, и вследствие того имущество его остается по смерть его в опекунском управлении, на основании 2-й статьи сего указа". "Срок дозволенного пребывания за границей с узаконенным паспортом" по этому указу определялся так: для дворян - пять лет, для "всех прочих состояний" - три года; для более длительного пребывания за границей нужно было получить личное разрешение императора или отсрочку, что было явлением весьма редким18.
      Именно на это разрешение и уповала Дарья Христофоровна. Она писала брату: "Доктора запрещают мне ехать в Италию, тем более что там холера. Мне необходим умеренный климат, но главное, ум мой должен быть занят. Это единственное для меня лекарство, единственное средство продлить мое существование. Моему телу необходим отдых, а для ума мне необходима пища. Я постараюсь найти и то, и другое в кругу моих друзей... Я предполагаю провести там (в Париже. - Н. Т.) осень. Мне кажется, дорогой брат, что я слишком дорого заплатила за право искать утешения в моем ужасном горе там, где я могу найти его. Если на это необходимо получить разрешение императора, то я полагаю, что он не откажет мне в этом"19.
      Однако Николай I отнюдь не был согласен с тем, чтобы его подданная, за которой еще в Лондоне закрепилась слава интриганки, обосновалась в Париже, в этом эпицентре революций, к тому же свободная от каких-либо ограничений формального характера. Так начался многолетний конфликт между Дарьей Ливен и Николаем I.
      Очень скоро Дарья Христофоровна почувствовала изменившееся отношение к ней со стороны правящих кругов России, прежде всего по поведению графини М. Д. Нессельроде, которая той же осенью отдыхала в Баден-Бадене. Ливен жаловалась брату: "Это меня огорчает и вместе с тем удивляет. До сих пор я везде имела счастье сохранить доброе расположение людей, кои считали меня в числе своих друзей. Ныне мое несчастье как будто дает мне на это еще более права. Но я в этом ошиблась, и я чрезвычайно этим оскорблена. Мне до сих пор не приходилось испытать такой изменчивости. Я считаю это естественным последствием того, что все русские, особенно дорожащие высочайшей милостью, подражают во всем г-же Н. и поэтому избегают меня. Это мне испортило мое пребывание здесь".
      Она просила брата заступиться за нее перед царем и разрешить ей остаться в Париже: "Убедите императора отнестись благосклонно к моей просьбе, ибо мысль заслужить его неодобрение омрачает мне те немногие радости, которые я могу еще найти"20.
      Между тем князь Ливен, действуя строго в соответствии с указаниями царя, писал жене, что он "разрешает ей жить где бы то ни было, где она пожелает, только не в Париже"21. Но княгиня не изменила своих планов. За зиму в Париже у нее уже завязались дружеские отношения со многими французскими политиками. Она познакомилась с Ф. Гизо, П. Берье, А. Тьером, Л. Моле. Извещая брата о своем решении провести и следующую зиму в Париже, она послала ему медицинское свидетельство с просьбой предоставить его государю.
      Париж, его атмосфера оказались именно тем лекарством от душевных и физических страданий, которое было ей нужно. Политика являлась главной страстью княгини Ливен, извлекавшей информацию откуда только можно: из светских бесед и дипломатических депеш, из газет и писем. По словам герцогини де Дино, "получение новостей и разговоры ей необходимы, и она знает лишь одно уединение - для сна"22. Скука охватывала княгиню всякий раз, когда она оказывалась вдали от источников информации и средоточия власти. Благодаря той же герцогине де Дино мы знаем, как вела себя княгиня вне своей "естественной среды". В июне 1836 г. она приняла приглашение герцогини провести лето в великолепном замке Талейрана Валансэ, превосходившем размерами и неслыханной роскошью дворцы многих монархов Европы, но приехав туда, уже к вечеру заскучала, несмотря на то, что "ее устроили как можно лучше и окружили всяческой заботой". А все потому, писала де Дино, что "здесь нет ни новостей, ни блеска человеческого ума - двух самых важных вещей в ее жизни. Новшества материальной жизни, воспоминания, исторические традиции, красоты природы, спокойная домашняя жизнь, размышления - ничто из этого не было ее привычкой"23.
      Сюда, в Валансэ, Ливен было доставлено письмо от мужа, который сообщал о негативной реакции императора Николая на ее пребывание в Париже, причиной которой стал парижский салон княгини. Де Дино записала в своем дневнике 10 июня: "В Санкт-Петербург передавали разговоры и целые речи, которые якобы произносила княгиня и которые, конечно, являлись выдуманными, поскольку она была верна своему хозяину. Но если ты много общаешься и если ты у всех на виду, то в любом случае ты будешь скомпрометирован. Это очень возмутило княгиню"24.
      Оставшиеся летние месяцы княгиня провела в Бадене, не получая писем от мужа, послушно выполнявшего волю императора, о чем Дарья Христофоровна сообщала графине Аппоньи, супруге австрийского посла во Франции: "Я не могу строить никаких планов относительно будущего; я не знаю, где я буду в сентябре"25.
      В ее письмах постоянно повторяются жалобы на скуку, дурную погоду, упорный кашель, ревматизм, отсутствие писем от мужа, но вместе с тем видно, что княгиню уже захватил Париж и она только и думает, как бы вернуться туда. "Я думаю сегодня о Париже немного более, чем обыкновенно, - писала она в августе, - так как вы переживаете теперь министерский кризис. Я сожалею о том, что Тьеру придется выйти из министерства, так как Вы знаете, что я питаю к нему симпатию, и он любит власть, как всякий человек. Мне очень хочется знать, кто заменит его"26.
      Княгиня все еще надеялась, что встреча с мужем состоится, и писала об этом лорду Абердину 18 июля: "Мой муж приедет навестить меня, вероятно, в конце лета, и тогда мое будущее определится"27. Кроме того, она не теряла надежды, что ей удастся получить разрешение остаться за границей, в Париже; об этом она лично просила императора Николая. В ее письме царю от 18 (30) августа 1836 г. говорится: "Мое пребывание в Париже - это вопрос не выбора, но настоятельной необходимости; рассмотрев его с этой точки зрения, Ваше Императорское Величество не откажет мне"28.
      Она постоянно отправляла в Россию медицинские свидетельства, в которых отмечалось, что Италия, Германия и особенно Россия противопоказаны ей и что доктора настаивают на ее немедленном возвращении в Париж. "Мне будет очень грустно, если мой муж не поверит мне", - писала она Христофору Андреевичу 5 (17) сентября 1836 г.29
      В сентябре 1836 г., находясь в Бадене, княгиня получила долгожданное письмо от брата: "Его Императорское Величество Вам ничего не запрещает и предоставляет полную свободу действий, сожалея только о том, что Ваши привычки и вкусы отдаляют Вас от Вашей родины"30.
      Почему император был против проживания Дарьи Ливен в Париже? Представляется, что определяющим фактором для Николая I явился выбор княгиней именно Парижа, столицы Франции, центра революционных потрясений и бунтов, страны, управляемой королем-узурпатором. То, что княгиня Ливен, особа, приближенная к императорской фамилии, предпочла Санкт-Петербургу именно этот город, Николай I никак не мог принять.
      Так полагала и сама Дарья Христофоровна. В письме Гизо от 25 сентября 1837 г. она отмечала: "В моей стране, сударь, я очень знатная дама; я стою выше всех по своему положению при дворе и, главное, потому, что я единственная дама во всей Империи, по-настоящему близкая к императору и императрице. Я принадлежу к императорской семье. Таково мое общественное положение в Петербурге. Вот почему так силен гнев императора; он не может допустить, что родина революций оказала мне честь и приняла меня"31.
      Кроме того, зная Ливен, которую многие сильные мира сего считали "опасной женщиной", царь понимал, что она не будет вести в Париже спокойный, размеренный образ жизни, не привлекая к себе внимания, а вновь, как и в Лондоне, окажется в центре светской и дипломатической жизни, но теперь уже действуя абсолютно свободно, не будучи скованной официальным статусом и инструкциями.
      Герцогиня де Дино 15 августа 1837 г. сделала следующее замечание, которое в определенной степени объясняет гнев Николая: "Я знала стремление Ливен влиться в парижскую жизнь, но я не считала, что она пытается подменить собой посольство России. Ее нынешнее положение нейтрально и не чревато последствиями, в то время как официальный статус грозит неисчислимыми затруднениями"32.
      Сама Дарья Христофоровна тоже полагала, что император ставил ей в вину ее салон в Париже, но, защищаясь, совершенно иначе определяла его характер: "Политический салон, это неправда! Да, конечно, у меня бывают политические деятели, то есть все выдающиеся по уму из разных партий, но, в общем, бывает всего пять французов: Моле, Гизо, Тьер, Берье и герцог де Ноай. Как видите, это люди всяких оттенков. Из числа их у меня бывают запросто только первые два, и я глубоко уважаю того и другого. Но разве я говорю с ними о политике? Что мне до нее теперь?.. Вас, быть может, удивит, если я Вам скажу, что с г-ном Гизо, например, мы говорим преимущественно о религии... Вот лица, которые бывают у меня, да еще некоторые дипломаты с самыми прекрасными принципами, несколько знакомых англичан, путешественники - австрийцы, наш посланник, который навещает меня ежедневно. Вот, дорогой брат, как я провожу время; по вечерам я всегда дома; я никогда нигде не бываю, ни в гостях, ни в театре, ни где бы то ни было. Объясните мне, что худого в подобной жизни?"33.
      О беспочвенности обвинений в свой адрес княгиня писала и Ф. Гизо: "Я всегда была в курсе европейской политики. Но я всегда воспринимала политические интриги во Франции только как повод для шуток... То, что происходит здесь, - это забавный спектакль. Но только спектакль, которым я наслаждаюсь в моем маленьком кругу, невинно и беспечно"34.
      Американская исследовательница Дж. Кромвель в своей недавней работе о Д. Ливен подметила еще одну характерную деталь. Оказавшись в Париже, княгиня с большим энтузиазмом возобновила свои прежние знакомства. Одними из близких ей людей, как уже упоминалось, стали Ш.-М. Талейран и его племянница. Российский самодержец, ненавидевший этого политика и считавший его заклятым врагом России, не мог принять таких предпочтений своенравной княгини. А тем более, когда узнал, что Ливен принимает приглашения Талейрана и является частой гостьей в его замке35.
      * * *
      Несмотря на требование русского правительства, Дарья Христофоровна решила остаться в Париже и скоро уже вела тот образ жизни, который только и представлял для нее интерес. Как записала в своем дневнике де Дино, "она считала себя вправе остаться здесь ad vitam oeternam ("на вечные времена". - Н. Т.) без каких-либо притеснений"36. Герцогиня также отмечала, что если княгиня "снова окажется во власти императора или вне пределов Франции, она исчезнет, подобно старой московской бороде"37.
      Созданный Ливен литературно-политический салон вскоре затмил по своей популярности даже знаменитый салон мадам Рекамье, славившейся умением соединять людей самой различной политической ориентации. Салон - это прежде всего пространство, где происходит светское общение. В то же время салон - это пространство политическое. Можно согласиться с мнением французской исследовательницы А. Мартен-Фюжье, что в то время не существовало границы между политическими занятиями, парламентскими дебатами и салонами, каждый из которых мог похвастать своим "тенором". В так называемых политических салонах, по сути дела, происходило вечернее продолжение той политической игры, которая велась днем: депутаты и все остальные гости обсуждали последнее заседание палаты, обменивались сведениями и мнениями38.
      Салон Ливен имел немаловажное значение для России в условиях непростых франко-русских отношений и частой смены послов, которых с 1841 г. сменили поверенные в делах39. Частая смена послов не позволила русской миссии в Париже принимать полноправное участие в светской жизни. Кроме того, как отмечал Р. Аппоньи, царь выделял русским дипломатам слишком скромное содержание. При графе Палене в русском посольстве очень редко устраивали большие приемы, а русские подданные, оказавшиеся в Париже, жаловались на отсутствие протекции со стороны посла40.
      Итак, всего за два года пребывания в Париже княгиня создала себе солидное положение. Она тщательно скрывала свои материальные и душевные заботы ото всех, кроме одного человека, которому вскоре стала поверять свои тайны. Этим человеком был Франсуа Гизо. Их многолетней дружбе суждено было сыграть существенную роль в определенной стабилизации русско-французских отношений в годы Июльской монархии.
      В начале июля 1837 г. княгиня отправилась в Лондон, где только что скончался Вильгельм IV и на престол вступила юная королева Виктория. По приезде в Лондон она получила письмо от мужа, который уведомлял, что едет в Германию на воды, а оттуда в Италию и, поскольку не может взять ее с собой, просит назначить на его пути какое-нибудь место, где они могли бы встретиться, но только не во Франции. Поручая своему другу, графу А. Ф. Орлову41, направлявшемуся в Лондон, передать княгине это письмо, князь настоятельно просил его убедить Дарью Христофоровну в необходимости этого свидания. Однако Орлов, увидев слабое состояние здоровья княгини, посоветовал ей назначить мужу встречу в Гавре или Дьеппе. Княгиня так и написала мужу, подчеркнув, что может с ним увидеться только во Франции, и как можно ближе к Парижу. Ливен писала Гизо 25 июля: "Хотя моему мужу нет места ни в моей душе, ни в моем сердце, он меня любит, он заботится обо мне, я ему принадлежу. Это - близость, привычка, все то, что так необходимо, так мило женщине. Но для меня началась другая жизнь"42.
      В начале августа она покинула Лондон и направилась в Париж ожидать там ответа от мужа. По дороге ее состояние резко ухудшилось, и 6 августа княгиня была вынуждена остановиться в Аббевилле. В Париж она прибыла лишь 10 августа. Все это время княгиня вела активную переписку с мужем, о чем сообщала Гизо, находившемуся в Валь-Рише: "Мы пишем друг другу каждый день; это настоящий журнал. Я не могу больше этого выносить. Через несколько дней я должна получить его ответ на мое предложение встретиться на территории Франции и на мое заявление, что я могу встретиться только на этих условиях"43.
      Однако вскоре княгиня получила известие от сына Александра из Бадена, сообщавшего, что отец не приедет во Францию. 1 сентября 1837 г. она писала своей подруге леди Каупер, в замужестве Пальмерстон: "Мой муж отказался приехать навестить меня, а мой доктор запрещает мне уезжать. Я написала ко двору с просьбой дать моему мужу разрешение приехать ко мне. Это единственное, что я могла сделать"44.
      Об этом княгиня сообщала и лорду Грею: "Император не разрешает моему мужу встретиться со мной. Доктора, со своей стороны, категорически запрещают мне путешествовать. Даже короткое путешествие в Англию принесло мне столько страданий! Никто в России не верит, что я действительно больна... Одним словом, они хотят, чтобы я приехала жить в Петербург, и с целью заставить меня сделать это они готовы лишить меня всех средств к существованию. Для меня сейчас ехать жить в Петербург, значит ехать туда умирать"45.
      Тем временем связь Ливен и Гизо стала предметом обсуждений в парижском обществе. 18 сентября 1837 г., т. е. в самом начале их романа, герцогиня де Дино отметила в своем дневнике: "Я получила вчера письмо от Моле. Он с досадой пишет о внимании, которым Гизо окружил мадам Ливен, принимающую это с воодушевлением"46. Сама княгиня не скрывала этой связи. Она показывала письма Гизо леди Гренвил, супруге английского посла, которая рыдала от наплыва эмоций, и посвящала в свои тайны лорда Абердина. Мадам де Кастеллан и герцогиня де Дино обсуждали подробности их отношений. По словам де Дино, по Парижу ходили слухи, что "характер отношений между Гизо и Ливен возмущает общественность и, возможно, это станет предметом обсуждений в палате депутатов"47. Вскоре об этой связи стали писать в газетах. 18 сентября 1837 г. в проправительственной газете "Le Temps", в разделе "Политическая хроника" появилась статья, озаглавленная "Влюбленный доктринер".
      Конечно, об этом романе стало известно и Христофору Ливену. Статья в "Le Temps" привела его в бешенство. И дело было не только в ревности: связь его жены с французом, к тому же простым буржуа, хоть и министром, компрометировала Христофора Андреевича при дворе, в российском обществе. Князь призывал супругу вспомнить о ее долге жены и матери, поразмыслить над своим поведением. Княгиня писала Гизо 27 сентября: "Но, боже мой, чего он хочет? Может быть, он требует развода? Почему? Потому что я остаюсь больная в Париже?"48. Князь приказывал супруге немедленно покинуть Париж и заканчивал свое письмо от 19 сентября следующими словами: "Я настоятельно требую категорического ответа, ибо я сам обязан дать через некоторое время отчет относительно тех мер, какие будут приняты мною в случае отказа с твоей стороны"49. Понятно, что Христофор Андреевич должен был отчитаться перед императором, который не меньше обманутого супруга был взбешен своеволием княгини. 24 сентября Ливен писала Гизо: "Очевидно... он обещал императору заставить меня покинуть Париж любой ценой". 21 октября 1837 г. в письме Гизо она передавала слова императора Николая, сказанные князю Ливену: "Ваша жена задела мою честь и достоинство, она единственная осмелилась подвергнуть сомнению мой авторитет. Заставьте ее подчиниться, а если Вам это не удастся, я сам ее сотру в порошок"50.
      Дарья Христофоровна пыталась протестовать, напомнив мужу о мнении графа Орлова, который полагал, что она могла жить в Париже, не нарушая воли государя, подробно описывала ему свои страдания и ссылалась на заключения медиков, хотя понимала, что муж им не верит. Она жаловалась Гизо: "Ясно, что он не верит ни одному слову из медицинского сертификата. Он писал мне: "Забавно наблюдать, что врачи Гренвила советуют тебе уехать из Парижа, а твои врачи приказывают тебе остаться здесь. Они очень услужливые""51.
      Княгиня обратилась также к К. В. Нессельроде и А. Ф. Орлову, умоляя их замолвить за нее слово, чтобы смягчить гнев государя. "Любезный граф, - писала она Орлову, - угрозы моего мужа станут свершившимся фактом, если я не выеду через неделю из Парижа, чтобы жить вместе с ним; он лишит меня своей поддержки, и я останусь без гроша. Вот к каким крайним мерам он будет вынужден прибегнуть, чтобы сдержать данное им, по-видимому, императору слово вызвать меня во что бы то ни стало из Франции, ибо я вижу ясно из его писем, что он обязан дать ему отчет в принятом по отношению ко мне решении. Мои письма и отзывы врачей им получены; поэтому ясно, что он желает, чтобы я уехала отсюда живая или мертвая... Нет, не может быть, чтобы император приказал моему мужу поступить таким образом с его женою... Относительно меня вопрос как нельзя более прост; надобно выяснить, не хочу я или не могу уехать из Парижа... Если будет подтверждено, что я не в состоянии уехать, то я прибегну к покровительству императора и попрошу его сказать моему мужу, что он ошибается, полагая сделать ему приятное, ставя свою жену в безвыходное положение и предлагая ей на выбор либо рисковать жизнью, уехав из Парижа, либо жить в нищете, если она останется там. Во всяком случае, я избираю последнее. Но, любезный граф, нищета, на которую я буду обречена, будет всем известна. Г-на Ливена все считали до сих пор человеком чести, дворянином. Никто не поверит, что бы он мог сделать поступок столь необъяснимый. А что касается меня, то я человек всем известный и живу на глазах у моих друзей, а вам известно, как много их у меня. Все будут доискиваться причин тех притеснений, коим я подвергнусь"52.
      Княгиня искала поддержки у российских дипломатов графа П. Палена и графа П. Медема. Она писала Гизо 27 сентября: "Сегодня утром у меня был организован совет, состоящий из графа Палена и графа Медема. Мы изучали, анализировали, комментировали письмо моего мужа. Они склонны усматривать в нем только исполнение воли императора. Они ожидают от двора официальных инструкций"53.
      О заступничестве она просила и брата Александра, решительно заявляя, что не может покинуть Париж: "Предпринять путешествие - значит, обречь себя на смерть. Я не доставлю мужу постыдное удовольствие сказать императору: "Ваше Величество, я исполнил ваше приказание, но моя жена умерла""54.
      Однако все ее доводы были напрасны. В конце сентября князь Ливен выдвинул ей ультиматум: "Надеюсь, ты вполне поняла из моих слов, что я настоятельно требую, чтобы ты вернулась. Я предупреждаю тебя, что в случае отказа я буду вынужден принять такие меры, которые для меня очень неприятны. Поэтому объявляю тебе, что если ты не вернешься, то я прекращу высылку тебе денег. Я должен предупредить тебя также на случай, если настоящее письмо останется без ответа, что если таковой не будет получен мною через три недели, то я буду вынужден поступить так, как будто ты ответила мне отказом"55.
      Княгиня писала Гизо 1 октября 1837 г.: "Знаете ли Вы, какое чувство преобладает во мне? Это великая жалость к человеку, способному на такой поступок. Очевидно, что все это было согласовано с императором, обещано императору"56.
      В конце октября в Париж неожиданно приехал сын княгини Александр, посланный отцом, чтобы разъяснить матери неизменную волю императора и печальные последствия, которым она подвергает себя, оставаясь в Париже. Княгиня Ливен писала 20 октября 1837 г. Гизо: "Мой сын проведет здесь только два дня. Мы не расставались все утро, и я так ошеломлена всем тем, что он мне сказал, всем тем, что я ему наговорила, что у меня не осталось даже сил Вам написать". В другом письме она с грустью замечала: "Бедный мальчик, оказавшийся между отцом и матерью в очень неприятных обстоятельствах. У меня нет никакой надежды, что муж сюда приедет, он совсем потерял голову. Надо, чтобы я приехала к императору, но Вы понимаете, что это невозможно"57.
      Однако Александр Ливен, видя состояние матери и поговорив с врачами, посоветовал ей остаться, но полагал, что вряд ли сможет повлиять на позицию отца. Дарья Христофоровна писала Гизо: "Истинную боль мне причиняет то, что мой муж не хочет ничему верить и что он выбросил медицинский аттестат, даже не читая его. Александр уедет убежденным, что я не вынесу переезда. Мой врач уже ему об этом говорил. Но его убеждение так и останется при нем; он думает, что мой муж его поддержит, только если получит приказ императора"58.
      В начале следующего года князь Ливен привел в исполнение свои угрозы: он приказал своему банкиру прекратить все платежи княгине59. 21 января она сообщила об этом леди Каупер: "Я давно не получаю известий от мужа. Это невыносимо; от угроз он перешел к действиям. Мой банкир получил приказ прекратить все выплаты"60.
      Княгиня очень тяжело переносила разрыв с мужем и его изменившееся к ней отношение. Х. А. Ливен в это время находился в Германии и ожидал цесаревича Александра, которого сопровождал в путешествии по Европе. Он упорно отказывался приехать к жене в Париж, о чем Ливен писала леди Каупер 2 марта 1838 г. В этом же письме Дарья Христофоровна позволила себе выразить свое мнение о суверене: "Император очень жесток, если он вмешивается в отношения между мужем и женой". В другом письме леди Каупер, от 1 октября 1838 г., она писала о реакции Николая I: "Императорский гнев против Парижа и меня, обитающей в этом греховном городе, силен как никогда. Это забавная ситуация, но я останусь здесь, потому что я не представляю, где бы я еще могла жить".
      Жалуясь подруге на отсутствие новостей от мужа, княгиня восклицала: "Какое экстравагантное родство!"61, - а в письме лорду Грею с грустью отмечала: "Вы не спрашиваете императора Николая, можете ли Вы осмелиться любить меня и можете ли Вы осмелиться сказать мне это!"62. Лаконичнее всего свое возмущение княгиня выразила в письме Гизо от 8 июля 1838 г.: "Что за страна, что за государь, что за отец!"63
      Гизо также не скрывал своего негодования действиями Николая I и князя Ливена, отмечая, что от них "всего можно ожидать". Гизо сообщал княгине, что известный французский геолог Эли де Бомон прислал ему заметки о путешествии на Этну, и сравнивал поведение императора и князя Ливена с извержением вулкана: "Земля в любой момент может разверзнуться у Вас под ногами. То же самое и с варварами. Ни в чем нет уверенности"64.
      В это время на княгиню обрушилось еще одно несчастье: в июне 1838 г. в Америке скончался ее сын Константин. Причем император запретил сообщать ей об этом, и Дарья Христофоровна узнала о смерти сына, лишь получив обратно посланное ему письмо с пометкой "скончался". Между тем, по словам княгини, ее петербургский банкир сообщил ей, что еще 6 июля он отправил известие об этом трагическом событии Христофору Андреевичу. Княгиня в отчаянии писала лорду Грею: "И это отец моего сына! Мой муж оставляет меня в абсолютном неведении, видимо, желая, чтобы я узнала обо всем таким ужасным образом! Он не подумал ни о своей жене, ни о своих детях. Мой бедный мальчик! Ему так доставалось от его отца при жизни, и теперь, когда он умер, его отец отказывается сообщить об этом". "Мне, матери его сына, - продолжала Дарья Христофоровна, - он, его отец, не пишет потому, что я в немилости при дворе. Россия ужасная страна; человек должен в ней отказаться от всех естественных чувств и самых священных обязанностей в жизни"65.
      А. Бенкендорф объяснял такое жестокое поведение князя Ливена стремлением отомстить за многие годы доминирования жены: "Может быть, и это понятно, что он и теперь мстит тебе: он так долго терпел над собою твое умственное превосходство". Дарья Ливен отвечала брату: "Это превосходство, ежели оно существовало, было посвящено служению ему в продолжение очень многих лет"66.
      Итак, не имея официального разрешения и находясь в весьма непростой финансовой ситуации, княгиня приняла решение остаться в Париже. В июле 1838 г. с улицы Риволи она переехала в предместье Сент-Оноре. Княгиня поселилась в доме N 2 на улице Сен-Флорантен, в особняке Талейрана, в котором тот в 1814 г. принимал императора Александра I67. После смерти прославленного дипломата его племянница, герцогиня де Дино, продала дом Джеймсу Ротшильду, который в свою очередь сдал антресоли в этом особняке княгине Ливен.
      Здесь она прожила 20 лет, ежедневно после полудня и по вечерам принимая у себя виднейших европейских дипломатов и политиков. Как было подмечено журналистами, княгиня неслучайно обосновалась в доме, где прежде жил великий дипломат: она была его истинной наследницей. А. Тьер называл ее салон "обсерваторией для наблюдений за Европой"68.
      * * *
      С 1838 г. отношения между супругами были, по сути, прерваны. С Христофором Андреевичем Дарья Ливен так и не встретилась, писем от него почти не получала. "Никаких новостей, которые могли бы прояснить тайну этой грустной истории. Мне никто об этом ничего не пишет; я не получила ни единой строчки от моего мужа"69, - писала она лорду Грею 10 декабря 1838 г.
      Христофор Ливен в это время находился в Италии, в Риме, сопровождая цесаревича Александра Николаевича во время его путешествия. Там же был и сын княгини Александр, от которого Дарья Христофоровна получила письмо, содержавшее неожиданную новость: князь Ливен "твердо решил приехать в Париж как можно скорее после окончания европейского путешествия цесаревича и провести там зиму". Это известие, если судить по письмам княгини, необычайно ее обрадовало. Как писала она мужу 9 января 1839 г., "это был первый счастливый момент за многие годы и лучший за прошедшие полтора года! Эти восемнадцать месяцев были такими печальными, такими болезненными! Но в итоге я смогу забыть страдания. Я хочу забыть их все и вновь обрести счастье видеть себя рядом с Вами"70.
      Но вскоре Александр сообщил, что Христофор Андреевич тяжело заболел. Княгиня в письмах выражала свое участие и заботу, повторяла желание восстановить отношения, обещала регулярно писать князю (Александр упоминал, что отцу доставляло удовольствие чтение ее писем). Надеясь, что супруг сменил гнев на милость, она просила его восстановить выплату ей денег71. Однако 10 января 1839 г. князь Ливен умер.
      Несмотря на видимое охлаждение между супругами, смерть мужа оказалась для княгини тяжелым ударом. Она признавалась лорду Грею: "Последние годы моей жизни, как Вы знаете, я жила вдали от мужа, и последние месяцы он почти не писал мне из уважения к воле императора, которому считал своим долгом повиноваться... По окончании воспитания и путешествия цесаревича по Европе муж мой должен был приехать ко мне для отдыха после пятидесятилетней службы. И вот накануне исполнения этого плана смерть отняла у меня человека, с которым я была связана на протяжении тридцати восьми лет моей жизни, с которым я пережила хорошие и тяжелые дни, величайшие радости и величайшие несчастия. Я не получила ни одного слова сочувствия и симпатии от императора"72.
      В другом письме лорду Грею Ливен сообщала, что ее сыновья после смерти отца встречались с императором и что он отнесся к ним, как к членам своей семьи. Княгиня передавала Гизо слова императора, сказанные ее сыновьям: "Держитесь возле меня; я хочу, чтобы наши отношения никогда не прерывались"73. Однако, проявляя такую заботу о братьях, император в разговоре с ними ни словом не обмолвился об их матери. "Как будто это я умерла", - с горечью замечала Дарья Христофоровна74.
      Охлаждение царя к княгине отразилось и на отношении к ней прежних друзей и знакомых в России, которые поспешили прервать с ней былые связи75.
      После смерти мужа ее финансовое положение продолжало оставаться неопределенным. Ситуация осложнялась тем, что Христофор Андреевич не оставил завещания. По российским законам наследования Дарья Христофоровна имела право на седьмую часть состояния мужа. Кроме того, часть сбережений князя была размещена за границей, в Англии. Князь Ливен регулярно посылал деньги в Лондон своим банкирам из дома "Харман и Ко"76. По сведениям графа Орлова, которого княгиня просила выяснить ее финансовые дела, ежегодный доход князя Ливена составлял 6 - 7 тыс. фунтов стерлингов. Она не знала, под английские или под российские законы наследования подпадают заграничные сбережения князя Ливена, и пыталась выяснить это через леди Каупер. Княгиня надеялась, что наследство подпадает под английскую юрисдикцию. "Тогда я была бы богатой женщиной, в противном случае - увы", - писала она. (Как уже отмечалось выше, проживание княгини за границей "без дозволения" императора грозило передачей в опеку принадлежавшей ей в России недвижимой собственности.) Кроме того, она просила леди Каупер узнать, она или кто-то из сыновей являются наследниками английских сбережений князя Ливена77. Впоследствии княгиня не раз ездила в Лондон с целью продать свои бриллианты, так как ее финансовое положение было "неблестящим"78.
      Эта непростая финансовая ситуация усугубилась еще и нетактичным поведением сына княгини Павла, который, узнав, что отец не оставил завещания, "настойчиво, назойливо, а позднее даже с угрозами", как писала княгиня, просил ее дать ему доверенность на ведение финансовых дел. Дарья Христофоровна пообещала это сыну, однако "с большим нежеланием". Она писала брату Александру из Бадена 5 августа 1839 г.: "Сама идея вести напрямую дела с моими сыновьями была для меня невыносима". Ее очень угнетало поведение Павла, заявившего матери, что "в делах нет места чувствам и почтительности". Сыновья решили поделить даже посуду, дорогой семейный сервиз на 30 персон. Точнее, они решили поделить 200 тыс. франков, вырученных за этот сервиз, когда кто-нибудь из них троих захочет выкупить его целиком79.
      Княгиня поручила урегулировать этот наследственный спор своему брату Александру. Павел, узнав об этом, пришел, по словам Дарьи Христофоровны, "в такое возбуждение, что ушел, не попрощавшись", и заявил ей через своего брата, что она его больше не увидит. Княгиня надеялась, что Александр Христофорович все-таки сумеет урегулировать вопрос с наследством и поможет ей наладить отношения с детьми80.
      Однако любимый брат не встал безоговорочно на сторону сестры. Отвечая ей, он писал 13 (25) сентября: "Если Павел немного любит деньги, так это семейная болезнь, которой он заразился от матери". Княгиня, сообщая о содержании этого письма Гизо, заметила на полях: "Все это меня очень ранит. Разве я это заслужила?". Бенкендорф даже советовал княгине поблагодарить сыновей, "всячески старавшихся ей помочь". "Прежде чем благодарить, я хотела бы знать, за что?" - спрашивала Ливен Гизо81.
      К этому времени Дарье Христофоровне удалось выяснить, что по английским законам она одна является наследницей всех капиталов, размещенных ее мужем в Англии. Она писала А. Бенкендорфу, что князь Ливен еще при жизни говорил, что именно она - наследница его английских денег и что ее сыновья знали об этом. Именно по этой причине, по мнению княгини, ее муж и не оставил завещания. Ливен писала брату: "Я не претендую ни на что иное, кроме следования принципу, которому меня научили мои сыновья: действовать строго в рамках закона, и, если английский закон на моей стороне, я хочу воспользоваться преимуществами, которые он мне предоставляет, точно так же как мои сыновья хотят воспользоваться тем, что им гарантируют российские законы82.
      В конце концов вопрос с наследством разрешился следующим образом: княгиня отказалась от российской части наследства в пользу своих сыновей - Александра и Павла, однако они были обязаны выплачивать ей регулярное пособие в размере 2 тыс. рублей, что равнялось 8 тыс. франков.
      Ежегодная рента от английского капитала составляла 13 тыс. франков83. Кроме того, у княгини были и свои собственные сбережения. Все это обеспечивало ей относительно скромный годовой доход в 60 тыс. франков. Этих денег хватало на содержание салона в элегантном и комфортабельном доме на улице Сен-Флорантен. Княгиня купила антикварную мебель за 30 тыс. франков84, пианино, ковры и попросила свою сестру Марию выслать из Санкт-Петербурга ее книги. Вместе с леди Гренвил, супругой английского посла, княгиня была завсегдатаем антикварных магазинов. У нее была компаньонка, прислуга. Дарья Христофоровна могла позволить себе содержать экипаж и лошадей, ложу в опере, посещать Лондон и фешенебельные курорты, а в теплое время года снимать дом в Босежуре, недалеко от Версаля.
      Как в свое время утверждали, что в Лондоне у России два посла, так теперь в Париже говорили, что во Франции два министра иностранных дел: Гизо и княгиня Ливен85. Княгиню, теперь уже не обремененную официальным статусом, упрекали в непосредственном влиянии на принятие политических решений. Кроме того, было широко распространено мнение, что княгиня, обладавшая несомненным авторитетом в европейской дипломатии, по-прежнему оказывает заметное влияние на дипломатический корпус. Герцогиня де Дино отмечала, что в Париже "много говорили о том, будто княгиня назначает и отзывает послов", и это вызывало раздражение дипкорпуса86. Сама де Дино придерживалась аналогичного мнения: "Так считают повсюду, и, я думаю, для этого есть все основания87.
      Важная деталь биографии Дарьи Ливен, которая дала повод обвинять ее в шпионаже, - это возобновленная с 1843 г. переписка с императрицей Александрой Федоровной. Она сообщала императрице все новости политического характера, отправляя свои письма на имя графини Нессельроде. До сих пор историки спорят о причинах изменения поведения Ливен и ее желании сотрудничать с российским двором. Ведь княгиня могла затаить обиду на императора, запретившего ей жить в Париже, оставившего ее без средств к существованию, не позволившего сообщить о смерти сына Константина. 7 сентября 1838 г. герцогиня де Дино записала в своем дневнике, что княгиня Ливен "ненавидит императора в глубине души так, как его могут ненавидеть только жители Варшавы"88, имея в виду подавление варшавского восстания царскими войсками в 1831 г.
      Действительно, к 1843 г. Д. Ливен проживала в Париже на птичьих правах, так и не получив официального разрешения. Ее очень беспокоила эта неопределенность, и она пыталась выяснить через брата, применимо ли к ней российское законодательство, а именно - упоминавшийся выше царский указ от 27 апреля 1834 г., предусматривавший передачу в опеку имущества лица, без императорского разрешения отсутствовавшего в России более пяти лет. Она надеялась, что письмо, адресованное ей братом Александром в 1836 г. и содержавшее разрешение императора остаться за границей, освобождало ее от этой ответственности.
      Она жаловалась Александру Христофоровичу на свое сложное материальное положение: "Вы знаете, что я не владею землями и что мой единственный источник дохода, приходящий из России, - это пенсия, которую мне дают мои сыновья". Исходя из этого, она полагала, что у нее есть две причины не подпадать под юрисдикцию российских указов: во-первых, отсутствие источника доходов; во-вторых, императорское разрешение от 1836 г.89
      Ливен не раз обращалась к своему высокопоставленному брату с просьбой посодействовать в разрешении ее проблемы, взывая к состраданию и отмечая, что ей больше не к кому обратиться: "Вы хорошо знаете, что нет никого, кто мог бы меня защитить. Вы неоднократно доказывали, что Вы один можете мне помочь"90.
      Однако из писем брата она узнала, что на ее случай все-таки распространяется действие указа. Александр Христофорович советовал сестре немедленно обратиться лично к императору и просить о предоставлении неограниченного отпуска. Княгиня оказалась на перепутье: ей было трудно написать непосредственно императору, а брат, любимец императора, один из немногих приближенных, допущенных к императорским обедам для узкого семейного круга, отказывался поговорить с ним сам. "Вы считаете, - писала она, - что не можете поговорить с императором. Этот ужасный император! Как мое письмо может быть лучше Ваших слов? Вот уже восемь лет, как император меня судит со всей строгостью, даже суровостью!". Она сомневалась, что Николай I, от которого на протяжении многих лет она не услышала ни слова поддержки, будет к ней великодушен. Дарья Христофоровна была в отчаянном положении; в ее письмах того времени неоднократно звучала одна и та же фраза: "Мне страшно!". Она писала, что "стоит на краю бездны"91.
      В конце концов она все-таки решила последовать совету брата и обратиться лично к императору, надеясь добиться "отпуска на неограниченное время" и ссылаясь на то, что подобная милость была пожалована трем известным ей русским особам, пребывающим в Париже. Копию письма императору она отправила Александру, которому сообщала 24 марта (5 апреля) 1843 г.: "Я прошу милости, это правда, но я не прошу ничего такого, что не было бы пожаловано другим"92. Княгиня умоляла брата заступиться за нее, "защитить от ужасных русских чиновников"93 (слово "чиновники" в тексте написано по-русски), повторяла, что, уехав из России, она не совершила никакого преступления. И добавляла: "Двадцать пять лучших лет моей жизни я провела за границей. Мое короткое пребывание на родине было прервано ужасным несчастьем. У меня не было на родине никаких привязанностей и никакого невыполненного долга. Я не была ограничена никем и ничем, врачи настоятельно рекомендовали мне уехать. Проходили годы, и я больше не надеялась выздороветь. Я прошу милости разрешить мне прожить мою жизнь спокойно. Это к Вам, мой дорогой брат, я обращаюсь с этой просьбой. И если память обо мне не найдет благоприятного отклика в душе императора, напомните ему о моем муже и его полувековой постоянной и преданной службе"94.
      Княгиня не особенно надеялась на благоприятный исход дела. В письме брату от 25 марта (6 апреля) 1843 г. с пометкой "очень конфиденциально" она вновь упоминала о своих страхах и опасениях и вновь подчеркивала свою верность интересам России и лично императору: "Я знаю, что я служила императору, и я продолжаю ему служить... Моя жизнь - спокойная и тихая - для меня, но моя жизнь - полезная - для вас"95. Далее она сообщала, что передала свою просьбу и К. В. Нессельроде: "Я ему немного говорила о моем деле. Может быть, Вы также сможете с ним переговорить"96. Эта фраза показательна. Она позволяет предположить, что все эти годы Ливен вела переписку и с Нессельроде, информируя его о ситуации во Франции и международной обстановке. Она не переставала общаться с его женой Марией Дмитриевной.
      Неизвестно, получила ли Дарья Христофоровна разрешение остаться в Париже на неограниченное время: документ, свидетельствующий об этом, нами не обнаружен. Однако возобновление переписки с императрицей является косвенным тому подтверждением.
      Первое письмо, адресованное императрице, которое удалось обнаружить в ГА РФ, датировано 19 сентября (1 октября) 1843 г. В нем Дарья Христофоровна поздравляла Александру Федоровну с рождением внука, сына цесаревича Александра, и осторожно спрашивала, "позволит ли император поздравить также и его?"97
      Императрица за завтраком передавала письма Ливен августейшему супругу, и тот нередко уносил их с собой, чтобы прочитать еще раз и воспользоваться сообщенными сведениями. Надо полагать, Ливен действительно ощущала себя русской, была предана интересам своей родины и гордилась тем, что могла быть полезной в Париже "ее императору", точно так же, как прежде в Лондоне, будучи посланницей России. Как отмечала мадам де Мирабо, племянница первого секретаря посольства Франции в Лондоне де Бакура, с которым Ливен состояла в переписке, "она была драгоценной помощницей для России, она служила ей преданно и страстно"98.
      Французский военный и политический деятель маршал Кастеллан с солдатской прямотой заявлял, что "княгиня Ливен и мадам Нарышкина - это два неофициальных посла в юбках, которых российский император всегда имеет в Париже"99.
      О сношениях Ливен с российским двором было известно французскому правительству и дипломатическому корпусу. Сама княгиня не скрывала этой переписки, напротив, умышленно упоминала о ней, стараясь показать, что не заслуживает обвинений в шпионаже.
      Герцог де Брой так отзывался об этой стороне деятельности княгини: "Она хотела, чтобы ее салон, в котором первое место принадлежало, разумеется, Гизо, был открыт для иностранных и французских политических деятелей, находившихся в Париже постоянно или проездом, которые могли сообщить ей какие-либо новости дня, без которых она не могла обойтись". Однако де Брой добавлял: "Разговор со мной казался ей интереснее в те дни, когда я виделся с министром иностранных дел и мог сообщить ей какие-либо новости, которые она не могла получить иным путем"100.
      Кроме того, княгиня поддерживала постоянную переписку с братом А. Бенкендорфом, а также с племянником Константином Константиновичем Бенкендорфом. Письма, адресованные брату, должны были быть прочитанными и К. В. Нессельроде. Важная деталь: княгиня вроде бы не скрывала своей переписки и все знали о ее активной корреспондентской деятельности, однако брату она часто писала шифрованные послания симпатическими чернилами, которые проявлялись при нагревании. Так, в одном из этих писем читаем: "Я Вам открыто сказала то, что можно было сказать. Вот то, что есть на самом деле и о чем не было сказано"101.
      Поскольку почерк у княгини был неразборчивым, что усугублялось заболеванием глаз, шифрованный текст был написан под ее диктовку, как правило, ее компаньонкой Марион. Следуя рекомендациям медиков, Ливен часто писала на зеленой бумаге. Эти знаменитые "зеленые письма" княгини очень быстро стали предметом пересудов по всей Европе; в них видели очередную интригу. Шифрованный текст содержал детальные сведения, обычно касающиеся актуальных внешнеполитических вопросов, без каких-либо замечаний личностного характера, психологических зарисовок, что было очень свойственно княгине.
      Как видим, несмотря на то, что переписка с императрицей была возобновлена только в 1843 г., Ливен не прекращала через брата информировать российское правительство о важнейших внешне- и внутриполитических событиях. И об этом знал и император. В частности, в ГА РФ содержится письмо княгини из Бадена от 4 (16) августа 1838 г., адресованное брату Александру, где она приводит копию письма Ф. Гизо от 12 августа, касающегося египетского вопроса. В том же деле имеется записка Николая I по поводу этой копии102. Итак, даже непризнанная и опальная, оставленная без содержания, Ливен не прерывала связей с Россией и продолжала ей служить.
      Февральская революция 1848 г. вынудила Ливен уехать в Англию. Вернулась в Париж она осенью 1849 г. В годы Второй империи княгиня надеялась на франко-российское сближение и полагала, что к тому были предпосылки: "Его (императора Луи Наполеона. - Н. Т.) принципы согласуются с нашими. Его идеи сильной власти... не являются ортодоксальными. Он имеет расположение к континентальным правительствам, особенно к нам. Эти же принципы отдаляют его от Англии, несмотря на его восхищение этой страной"103.
      Однако ее надеждам на сближение России и Франции не суждено было сбыться; напротив, ей предстояло пережить войну между двумя столь любимыми ею странами.
      В исторической науке сформировалось не вполне верное представление, что проницательность изменила княгине Ливен, что она не сумела объективно оценить расстановку сил накануне Крымской войны, ошибочно полагая, что Франция не будет воевать против России, и неверно информировала Николая I, воздействуя в том же духе и на российского посланника Н. Д. Киселева.
      Было среди современников княгини и другое мнение относительно ее деятельности в Париже и ее влияния на развитие событий. В частности, граф де Рейзе, поверенный Франции в делах в Санкт-Петербурге, полагал, что при царском дворе письмам княгини не придавали большого значения и воспринимали их лишь как описание слухов и сплетен, циркулировавших в парижских салонах. В депеше министру иностранных дел Франции Друэну де Люису от 2 июля 1853 г. он, в частности, сообщал, что княгиня "дерзко и настойчиво" продолжает вести переписку только для того, чтобы "сохранить видимость доверия" к своей персоне и "позабавить" императрицу и ее окружение, сообщая "самые смешные и самые неправдоподобные истории о политических деятелях". Дипломат также полагал, что император Николай испытывал лишь "отвращение к подобного рода сплетням" и однажды, когда застал императрицу за чтением очередного письма от княгини, написанного на зеленой бумаге, с негодованием воскликнул: "О, это все та же противная зеленая бумага!"104
      Вряд ли стоит полностью доверять словам французского дипломата. Действительно, императрица Александра Федоровна была совершенно в стороне от политики; самой сильной ее страстью были танцы и придворные развлечения. Как отмечал А. Труайя, императрица, "не зная ничего о стремлениях и нуждах своих подданных, живет лишь внешним веселием балов, праздников, спектаклей"105. Но вряд ли для Александры Федоровны чтение писем Ливен было "забавой". Дело в том, что письма Ливен даже самым близким людям - это, как правило, переписка сугубо на политические темы. Ее письма императрице - настоящая политическая хроника, подробнейший, порой ежедневный отчет не о светских сплетнях и пустых разговорах, а об актуальнейших событиях европейской политики и дипломатии, о визитах не просто светских денди, а ведущих французских и европейских политиков. И вся эта информация предназначалась, конечно, не Александре Федоровне, а царю и его ближайшему политическому окружению.
      Из писем Ливен императрице за 1852 - 1854 гг. вовсе не следует, что на старости лет она потеряла чувство реальности, была настроена излишне оптимистично и в итоге "проморгала" начало Крымской войны. Весной 1853 г. она писала императрице каждый день, и это только подтверждает понимание ею всей сложности и серьезности ситуации.
      Ливен была окружена вовсе не только бывшими лидерами Июльской монархии, выражавшими мнение относительно слабости и непрочности режима, о чем княгиня неоднократно писала императрице. Кроме Гизо и Моле, она по-прежнему находилась в тесном контакте с ведущими европейскими дипломатами, вела активную переписку с иностранными друзьями, в том числе с англичанами, т. е. была в курсе событий.
      Дарья Христофоровна, как представляется, сохраняла трезвость мысли и способность к объективному анализу. В письме от 29 мая (10 июня) 1853 г. она замечала, что "беспокойство, паника охватывает общественность. Война кажется одновременно неизбежной и невозможной". Действительно, в целом наиболее "здоровая" и значительная часть публики как в Париже, так и в Лондоне искренне хотела мира, хотя уже и не считала, как раньше, войну невозможной106. Аналогичные сведения в эти же дни сообщал и Н. Д. Киселев. 28 мая (9 июня) он писал о неприязненном отношении к России, а еще через десять дней - уже о прямых указаниях в прессе на возможность войны в случае занятия русскими войсками Дунайских княжеств107.
      Из писем Ливен никак нельзя сделать вывод, что она недооценила всей сложности ситуации, находясь под впечатлением миролюбивых заявлений графа Морни, не видела франко-английского сближения и создания антирусской коалиции. Но ситуация на самом деле была неопределенная, неясная, подразумевавшая разные варианты разрешения конфликта, и все это очень тонко подмечала княгиня. Она писала из Парижа в начале сентября 1853 г.: "Всегда Восток, то есть всегда неопределенность"108. Действительно, даже после оккупации Россией Дунайских княжеств Наполеон III все еще колебался в принятии окончательного решения по вопросу о том, какую линию занять в отношении России. На этих колебаниях, очевидно, сказалась борьба, которая велась в окружении Наполеона между сторонниками России, стремившимися не доводить дело до разрыва с ней и пытавшимися использовать все средства для мирного урегулирования конфликта, и сторонниками Англии, считавшими необходимым действовать более решительно109.
      Княгиня Ливен объективно оценивала международную ситуацию накануне Крымской войны, видела различные сценарии развития событий и обо всем этом сообщала в Россию. Она была совершенно свободным человеком, не обремененным официальными полномочиями и должностями; ей незачем было кому-то угождать, льстить, даже самому государю-императору. И если Николай I увидел в ее письмах (как и в донесениях российских дипломатов и резидентов) только то, что хотел видеть, говорит лишь о его политической слепоте, обернувшейся трагедией для России, да и для него самого.
      После обнародования царского манифеста "О прекращении политических сношений с Англиею и Франциею" 9 (21) февраля 1854 г. Ливен была вынуждена уехать в Брюссель. Вернулась в Париж она только 1 января 1855 г. С этого времени и до конца жизни княгиня оставалась в столице Франции: доктора объявили ей, что обратного путешествия она не перенесет.
      В Париже Дарья Христофоровна узнала о смерти Николая I. Как сообщал граф Морни в письме де Дино, эта новость "не особенно взволновала княгиню, а ее ответ был лаконичен: "Ну вот, теперь я могу спокойно здесь остаться""110. Эта фраза Ливен весьма показательна: значит, княгиня не забыла и не простила обиду, нанесенную ей государем. Несмотря на ее верноподданническое отношение к Николаю I, на возвышенные отзывы о нем, Дарья Христофоровна в отличие от мужа-сановника не была подвержена приступам придворной лести и сохраняла объективный взгляд на политику императора. В частности, еще в середине 1830-х годов она не одобряла образа действий Николая I в польском вопросе, называя его выступление в Варшаве 10 октября 1835 г., полное угроз и упреков в адрес поляков, "катастрофой"111.
      Ливен дожила до подписания мирного договора, но ей недолго пришлось пользоваться благами спокойной жизни. В январе 1857 г. княгиня заболела бронхитом, который очень быстро принял тяжелую форму. В ночь с 26 на 27 января она умерла на руках у Гизо и сына Павла. Похоронили ее в Курляндии, в родовом имении Мезотен близ Митавы, в семейном склепе, рядом с сыновьями. На покойной было черное бархатное платье фрейлины российского императорского двора, княжеская корона и распятие из слоновой кости в руках.
      * * *
      Княгиня Дарья Христофоровна Ливен была своеобразным символом уходящей эпохи, когда женщина - хозяйка салона, не облеченная официальными должностями, могла оказывать влияние на линию развития политических событий. Чистокровная немка, лютеранка, человек западного склада ума и образа жизни, она была русской по духу и, как это свойственно русскому человеку, отдавалась своей страсти полностью и без оглядки. А главной ее страстью, любовью всей ее жизни была политика, которую, по ее собственным словам, она "любила гораздо больше, чем солнце"112.
      Куда бы ни забрасывала ее судьба, как бы она ни страдала, каковы бы ни были ее обиды и разочарования, она всегда служила интересам России, преданно и бескорыстно.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. См.: Данилова А. Благородные девицы. Воспитанницы Смольного института. Биографические хроники. М., 2004; Сакун О. Ф. Деятельность российского посла Х. А. Ливена и его супруги Д. Х. Ливен в Лондоне. 1812 - 1834 годы. - Новая и новейшая история, 2006, N 6; Cromwell J. L. Dorothea Lieven: a Russian Princess in London and Paris, 1785 - 1857. Jefferson, 2007.
      2. Государственный архив Российской Федерации (далее - ГА РФ), ф. 1126, оп. 1. Бенкендорфы, д. 332, 364, 406, 424, 431; ф. 728. Коллекция документов Рукописного отделения библиотеки Зимнего дворца, оп. 1, т. 2, д. 1664, ч. 1 - 17; д. 1421, 1427, ч. 1 - 3; д. 1842, 2530.
      3. Princess Lieven during Her Residence in London, 1812 - 1834. Ed. by L. G. Robinson. London, 1902; Lettres du Prince Metternich a la comtesse Lieven. 1818 - 1819. Ed. par J. Hanoteau. Paris, 1909; Gordon G. H. The Correspondence of Lord Aberdeen and Princess Lieven. 1832 - 1854. V. 1. 1832 - 1848. London, 1938; The Private Letters of Princess Lieven to Prince Metternich. 1820 - 1826. Ed. and with a biographical foreword by P. Quennell. New York, 1938; The Lieven - Palmerston Correspondence. 1828 - 1856. London, 1943; Letters of Dorotea, Letters of Princess Lieven to Lady Holland. 1847 - 1857. Oxford, 1956; Lettres de Francois Guizot et de la princesse Lieven. Preface de J. Schlumberger, t. 1 - 3. Paris, 1963 - 1964; Correspondance of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3. Elibron Classics, 2006; Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, январь 1903 - январь 1904.
      4. Guizot F. Mémoires pour servir à l'histoire de mon temps, v. 1 - 8. Paris, 1858 - 1867; idem. Mélanges biographiques et litteraires. Paris, 1868; Metternich. Mémoires, documents et écrits divers laissée par le prince de Metternich, t. 1 - 8. Paris, 1880 - 1884; Broglie A. Les Souvenirs, 1795 - 1870, v. 1 - 4. Paris, 1886; Greville. Les quinze premieres annees de regne de la reigne Victoria. Paris, 1889; Barante. Souvenirs du baron de Barante. 1782 - 1866, v. 1 - 8. Paris, 1890 - 1901; Castellane E. V. E. B. Journal du maréchal de Castellane (1804 - 1862), t. 1 - 5. Paris, 1896; Boigne. Mémoires de la comtesse de Boigne, t. 1 - 4. Paris, 1908; Dino D. (duchesse de Talleyrand et de Sagan). Croniquede 1831 a 1862, t. 1 - 5. Paris, 1909 - 1910; Apponyi R. Vingt-cinq ans a Paris. (1826 - 1850). Journal du compte Rodolphe Apponyi, attaché de l'ambassade d'Autriche à Paris, t. 2. Paris, 1913; Шатобриан Ф. Р. де. Замогильные записки. М., 1995.
      5. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 1, с. 188.
      6. Temperley H. The Unpublished Diary and Political Sketches of Princess Lieven Together with Some of Her Letters. London, 1925, p. 11.
      7. ГА РФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1421, л. 7об.
      8. Там же, л. 5об.
      9. Там же, л. 7об.
      10. Рахшмир П. Ю. Князь Меттерних: человек и политик. Пермь, 2005, с. 230 - 231.
      11. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 1, с. 198.
      12. Титул светлейшей княгини был пожалован матери Х. А. Ливена Шарлотте Карловне и всем ее потомкам.
      13. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 1, с. 200.
      14. Там же.
      15. Dino D. Op. cit., t. 1, p. 84.
      16. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 423.
      17. Dino D. Op. cit., t. 1, p. 395.
      18. Черкасов П. П. Я. Н. Толстой во Франции: период эмиграции (1826 - 1836). - Россия и Франция. XVIII - XX века, вып. 7. М., 2006, с. 188.
      19. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 425 - 426.
      20. Там же, с. 426.
      21. Там же, с. 427.
      22. Dino D. Op. cit., t. 1, p. 196.
      23. Ibid., t. 2, p. 52.
      24. Ibid., p. 54.
      25. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 428.
      26. Там же.
      27. The Correspondence of Lord Aberdeen and Princess Lieven, p. 55.
      28. Цит. по: Cromwell J. L. Op. cit., p. 188.
      29. Ibidem.
      30. ГА РФ, ф. 1126, оп. 1, д. 332, л. 48 - 48об.
      31. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven. Préface de J. Schlumberger, t. 1 - 3. Paris, 1963 - 1964; t. 1, p. 121.
      32. Dino D. Op. cit., t. 2, p. 175.
      33. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 433.
      34. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 121.
      35. Cromwell J. L. Op. cit., p. 181.
      36. Dino D. Op. cit., t. 2, p. 206.
      37. Ibid., p. 248.
      38. Мартен-Фюжье А. Элегантная жизнь, или как возник "весь Париж". 1815 - 1848. М., 1998, с. 241.
      39. До 1834 г. послом был К. О. Поццо ди Борго; в 1835 г. на этот пост был назначен граф П. П. Пален, который был отозван из Парижа в конце 1841 г. С этого времени Россию в Париже представлял поверенный в делах Н. Д. Киселев.
      40. Мильчина В. Россия и Франция. Дипломаты. Литераторы. Шпионы. СПб., 2004, с. 180.
      41. А. Ф. Орлов был одним из доверенных лиц Николая I, входил в Государственный совет, а после смерти А. Бенкендорфа в 1844 г. сменил его на посту начальника III Отделения императорской канцелярии.
      42. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 49.
      43. Ibid., p. 81.
      44. The Lieven - Palmerston Correspondence, p. 135.
      45. Correspondance of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3, p. 247 - 248.
      46. Dino D. Op. cit., t. 2, p. 183.
      47. Ibid., t. 3, p. 152.
      48. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 125.
      49. Ibid., p. 119.
      50. Ibid., p. 119, 148.
      51. Ibid., p. 119.
      52. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 431.
      53. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 127.
      54. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 432.
      55. Там же, с. 430.
      56. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 132.
      57. Ibid., p. 145, 147.
      58. Ibid., p. 145.
      59. Cromwell J. L. Op. cit., p. 203.
      60. The Lieven - Palmerston Correspondence, p. 141.
      61. Ibid., p. 147, 156.
      62. Correspondence of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3, p. 265.
      63. Lettres de Francois Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 166.
      64. Ibid., p. 179.
      65. Correspondance of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3, p. 282.
      66. Цит. по: Шаховская-Глебова-Стрешнева. Княгиня Ливен. М., 1904, с. 6 - 7.
      67. В этом здании сейчас находится посольство США.
      68. Мартен-Фюжье А. Указ. соч., с. 219.
      69. Correspondence of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3, p. 287.
      70. Цит. по: Cromwell J. L. Op. cit., p. 207.
      71. Ibidem.
      72. Correspondance of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3, p. 292 - 293.
      73. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 244.
      74. Correspondance of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3, p. 303.
      75. Данилова А. Указ. соч., с. 320.
      76. Cromwell, J. L. Op. cit., p. 186.
      77. The Lieven - Palmerston Correspondence, p. 169.
      78. Ibid., p. 170.
      79. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 319.
      80. Ibid., p. 266.
      81. Ibid., p. 282 - 283.
      82. Ibid., p. 267.
      83. Ibid, p. 282, 283.
      84. Ibid., p. 306.
      85. Dino D. Op. cit., t. 2, p. 402.
      86. Ibid., t. 3, p. 64.
      87. Ibid., p. 119.
      88. Ibid., t. 2, p. 248.
      89. ГА РФ, ф. 1126, оп. 1, д. 332, л. 48 - 48об. Письмо А. Бенкендорфу от 29 декабря 1842 г. (10 января 1843 г.).
      90. Там же, л. 49об.
      91. Там же, л. 75 - 76об. Письмо А. Бенкендорфу от 23 февраля (4 марта) 1843 г.
      92. Там же, л. 95.
      93. Там же, л. 77об.
      94. Там же, л. 95об. - 96.
      95. Там же, л. 102.
      96. Там же, л. 102об.
      97. Там же, ф. 728, оп. 1, ч. 2, д. 1664, т. 17, л. 5 - 5 об.
      98. Цит. по: Lettres du Prince Metternich a la comtesse Lieven, p. 366.
      99. Castellane E. V. E. B. Op. cit., t. 5, p. 27.
      100. Княгиня Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1904, N 1, с. 184.
      101. ГА РФ, ф. 1126, оп. 16, д. 4246, л. 360.
      102. Там же, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1842, л. 1 - 2.
      103. Там же, д. 1664, ч. 10, т. 1, л. 99.
      104. Archives des Affaires Étrangères. Correspondance politique. Russie, v. 209, f. 231 - 232 verso. Этот материал из Архива министерства иностранных дел Франции был любезно предоставлен автору д. и. н. П. П. Черкасовым.
      105. Труайя А. Николай I. М., 2003, с. 128.
      106. Кухарский П. Ф. Франко-русские отношения накануне Крымской войны. Л., 1941, с. 148.
      107. Там же, с. 103.
      108. ГА РФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1664, т. 11, ч. 1, л. 2об.
      109. Кухарский П. Ф. Указ. соч., с. 117.
      110. Dino D. Op. cit., t. 4, p. 202.
      111. Ibid., p. 385.
      112. Цит. по: Мартен-Фюжье А. Указ. соч., с. 214 - 215.
    • Дарья Христофоровна Ливен
      Автор: Saygo
      Таньшина Н. П. Княгиня Д. Х. Ливен и император Николай I // Новая и новейшая история. - 2009. - № 4. - C. 130-149.
    • Лим С. Ч. История айнского сопротивления японской экспансии в 1669-1789 годах в Эдзо
      Автор: Saygo
      Лим С. Ч. История айнского сопротивления японской экспансии в 1669-1789 годах в Эдзо // Вестник Сахалинского музея. - 2011. - № 17. - С. 169-194.
      Социально-экономическое развитие Эдзо в XVI - XVII веках
      XVI - XVII века были столетиями активного и отчаянного сопротивления айнского народа Эдзо японской экспансии. Нередкими были крупные и мелкие вооруженные выступления аборигенов против грубого вмешательства японцев в их жизнь, против хищнической эксплуатации природных ресурсов северного острова, подрывавшей основы айнского хозяйства, полностью зависящего от рыболовства, охоты и собирательства лесных дикоросов и прибрежных даров моря.
      Пока численный перевес был на стороне эдзосцев, они представляли постоянную угрозу японцам (вадзин), старающимся постепенно расширить японскую колонизацию с полуострова Осима в глубь острова Эдзо (Хоккайдо) с помощью своих торговых агентов. Дмитрий Позднеев пишет, что почти до начала XVIII века, то есть «...на период первых десяти правителей Мацумаэскаго дома падает постепенное сокрушение на Хоккайдоо прежней аинской силы и упрочение взамен ея японского влияния...»1.
      Айны еще долго жили по своим обычаям, говорили на своем языке и были независимы от княжества Мацумаэ. Управлялись своими старейшинами, которых они сами и выбирали. Если власти клана Мацумаэ посылали своих чиновников в глубь территории Эдзо, то только для того, чтобы провести торговый обмен с живущим там народом.
      Между японцами и аборигенами еще не было каких-либо обязывающих политических отношений.
      Эту ситуацию четко обозначил Хафукасэ, могущественный вождь айнов Исикари, посланный для переговоров в Мацумаэ в период войны 1669 года под руководством Сякусяин: «Князь Мацумаэ и я, вождь Исикари, у нас нет ничего, что нас обязывает делать по отношению друг другу. Я не буду препятствовать в делах князя Мацумаэ, так пусть и князь делает то же самое в отношении наших дел»2.
       
      Расширение территории княжества Мацумаэ на полуострове Осима в Эдзо в XVII веке3
      Расширение торговли по всему острову стимулировало развитие политических отношений японцев и айнов, а усиление экономической экспансии оказывало влияние на жизненный уклад аборигенов. В долине реки Исикари, где пища от охоты и рыболовства была в изобилии и торговля с японцами не столь интенсивной, меркантильный капитал японцев оказывал меньшее влияние на местное население. Айны Исикари не столь остро нуждались в японских товарах. Но для территорий, примыкающих к княжеству Мацумаэ, торговля играла важную роль. Там айны беспокоились, что им грозит голод, если не подходили торговые суда4.
      Все же к началу XVII века и ближние, и дальние айны были вовлечены в торговлю. Католический миссионер Анжелюс в 1618 году наблюдал прибытие айнов восточной и западной (Тэсио) частей острова на 100 лодках с кетой, сельдью, мехом, красивыми китайскими халатами, предназначенными для обмена с японцами и друг с другом. Для торговли с эдзосцами из Хонсю прибыло 300 больших судов японцев с рисом и сакэ5.
      Ф. Зибольд объясняет, каким образом именно рис и сакэ, а также и табак становятся основными товарами японцев для айнов: «Привоз ограничивается предметами, употребляющимися у японцев в домашнем обиходе, как, например, одеждой, домашней утварью, съестными припасами (особенно рисом), табаком, заки и соей. Впрочем, давно уже Айносы употребляют две последние статьи; потому что, когда начальник их является с данью в Мацумай, то для возвратных подарков выбирают именно эти две статьи, после аудиенции старшин и приличнаго им угощения. Создавая новые потребности, эта отрасль промышленности должна скоро получить огромное развитие. Уже ввоз табаку и заки в Иезо очень значителен. Кроме того, туземцы охотно покупают грубыя шерстяныя материи, горшки, фарфор и медные изделия, необходимыя для хозяйства, оружие и недорогия лаковые произведения...»6.
      История экспансии японцев в Эдзо неразрывно связана с историей княжества Мацумаэ, чьи правители подчиняли аборигенов как с помощью оружия, так и в процессе постепенной монополизации несправедливой торговли. В обмен на ценную красную рыбу, морепродукты и драгоценную пушнину японцы отдавали товары, основными из которых были рис, сакэ, рисовое сусло для сакэ, табак, подержанная одежда и металлические изделия. Там, где японцам не удалось завоевать земли аборигенов силой оружия, они сумели постепенно добиться своего торговлей и алкоголем.
      На первоначальном этапе соблюдалось разграничение территорий в Эдзо между японцами полуострова Осима и айнами, установленное сёгуном Тоётоми Хидэёси (1582-1598 годы) во избежание столкновений, и им же было указано японцам Осима не творить беззакония по отношению к айнам7, пишет Такакура Синъитиро. Но вся многовековая история немирных отношений айнов и японцев говорит о том, что японцы больше опасались воинственных туземцев и до поры до времени старались сохранить нейтралитет у дальних северных границ, когда в самой Японии еще продолжались ожесточенные междоусобные войны.
      Выгодный обмен с айнами и богатые природные ресурсы Эдзо увеличивают приток пришельцев с центральных районов Японии, особенно с торгового города Осака. Если в самом начале торговые посты (фактории) находились в трех основных портах: Мацумаэ, Эсаси (Эдзо) и Акита (Хонсю), то постепенно они распространяются по всему полуострову Осима, вытесняя айнов с их родовых угодий8.
      Клан Мацумаэ при Ёсихиро (годы жизни 1548-1616), хотя и провозгласил принцип «управление без насилия», предусматривавшее невмешательство в жизнь айнов, но чем дальше проникала японская торговля на территорию Эдзо, тем больше нарушался этот принцип, и торговцы, и чиновники могли обосновываться там, где хотели. Японские торговые суда уже в первые десятилетия XVII века дошли на востоке до Немуро, а на западе до Саробэцу9. И, несмотря на предостережение сёгуна Токугава Иэясу (1598-1616 годы) к Мацумаэ Ёсихиро, начинается не только свободное вхождение на эти территории, но и раздача княжеством эдзоских земель своим вассалам. Последние получали монопольное право торговли с айнами.
      С другой стороны, в период с 1624-го до 1643 года княжескими властями вводилось четкое разграничение территорий: Вадзинти (японцев) и Эдзоти (айнов), приведшее к запрету для айнов входить во владения княжества10. Конечно, и японцам не разрешалось свободно, без позволения чиновников Мацумаэ, проникать в Эдзоти, но все же они могли войти туда. А что касалось туземцев, заинтересованных в айнско-японских торговых операциях, запрет был строгим, что привязывало туземцев к торговле только через посредников клана Мацумаэ. Айны были недовольны этим, так как они не могли вести более выгодную и независимую торговлю с другими провинциями северо-востока Японии. Установление торговой монополии клана привело к злоупотреблениям по отношению к туземцам11. Бретт Уолкер пишет, что айны были раздражены строгими запретами в торговле, тем более что они испытывали возрастающую потребность в приобретении железных изделий, риса, сакэ. Еще в 1669 году они считали, что могут торговать там, где и с кем выгоднее. Он приводит высказывание мэцукэ Маки Тадаэмон (соглядатая из княжества Цугару) о том, что айны Исикари сами хотят вести непосредственную торговлю с городом Хиросаки (Хонсю), как это делали их предки до 1628 года (в 1628 году Токугава Иэмицу дал право торговой монополии клану Мацумаэ)12.
      Клан Мацумаэ ведет свою родословную с Такэда Нобухиро, возглавившего разрозненные силы японцев полуострова Осима (южная оконечность острова Эдзо) в борьбе против айнов, выступивших за изгнание пришельцев с их земель под руководством Косямаин в 1456 году. Вскоре после победы над айнами он женился на дочери главы клана Какидзаки и тем самым стал зятем влиятельной семьи. В 1514 году клан Какидзаки (Такэда) стал предводителем японцев в Осима, но оставался субъектом клана Андо в княжестве Цугару (Хонсю).
      Какидзаки (Такэда) Суэхиро понимает, что военные столкновения с айнами только уменьшают прибыль от торговли. В 1551 году он заключает соглашение с местными айнами на условиях того, что прибыль от эдзоской торговли будет поделена между вождями и вадзин13. «Суэхиро заключил мир с восточными и западными айну, роздал им всем ценные подарки и приобрел их расположение. Айну почитали Суэхиро как божество в человеческом образе и дали клятву, что они будут повиноваться ему от всего сердца и никогда не будут двоедушными» - цитирует Д. Позднеев выдержки из работы Окамото Рюноскэ «Хоккаидоо сикоо»14.
      Суэхиро оставляет за айнскими вождями право управления своим народом, но под постоянным контролем княжества. Айнский вождь Хаситаин из Сэтанай был поселен поближе к японцам в Каминокуни и стал «начальником западных айнов, а Цикомотаин из Сиринай был назначен начальником восточных айнов. Тогда была определена система торговли в Эдзоских землях и двум начальникам было назначено содержание рисом»15. Тем самым семья Какидзаки получает монопольное право в торговле с айнами и устанавливает японский контроль над землями полуострова Осима. В целом это была небольшая часть территории между Каминокуни и Сириути16. Но, как пишет С. Такакура, могущество Мацумаэ процветает с вытеснением айнов с полуострова Ватарисима (Осима)17 - их собственной территории. Теперь же айны будут вынуждены торговать с княжеством через их торговых посредников, и последствия этого окажутся бедственными и сокрушительными для всего айнского народа в будущем.
      В 1599 году дом Какидзаки получает имя Мацумаэ во время аудиенции в замке Осака у Токугава Иэясу, и тем самым в 1604 году маленькая вотчина на полуострове Осима стала называться княжеством Мацумаэ (по названию одного из первых японских поселений в Осима). Эдикт Токугава Иэясу, скрепленный черной печатью, подтверждает власть дома Мацумаэ над островом Эдзо, и не только над японцами-вадзин, но и над айнами, данную еще до этого предыдущим правителем Тоётоми Хидэёси. Д. Позднеев пишет: «...как Тоётоми Хидэёси, так и сёгуны Токугава относились к правителям Мацумаэ очень внимательно. Они оставляли им полную свободу действий на острове, не притесняли податями и, наоборот, отдавали в их полное распоряжение разного рода доходные статьи... Летописи несколько раз упоминают о том, что в исключительную собственность даймёосского дома передавались открываемыя на острове золотые копи»18. То есть центральные власти считали, что княжество Мацумаэ играет немаловажную роль как в деле защиты северных рубежей японского государства, так и в экспансии айнской территории и подчинении независимых и воинственных эдзосцев.
      По эдикту Токугава, правительство княжества получает монопольное право на торговлю в Эдзо. В этом документе конкретно указывалось, что, во-первых, следует считать незаконной торговлю в Эдзо без разрешения князя Мацумаэ. Во-вторых, незамедлительно сообщать властям о тех, кто занимается торговлей без должного разрешения. Кроме того, княжеству вменялось в обязанность защищать эдзосцев от посягательства извне19. Но постепенно клан Мацумаэ расширяет свои монопольные права и старается провести ряд новых налогов в Эдзо для пополнения своей казны. Во-первых, накладывается налог на все население острова, а также на золотодобывающие шахты японцев, с продаж соколов, а также вводится система окигути якусэн - налог на суда и путешественников как при входе в пределы Эдзо, так и при выходе из него20.
      В 1613 году недалеко от города Мацумаэ было обнаружено золото, и княжество дает разрешение на разработки в шахтах, которые затем стали быстро появляться по всему острову. К 1628 году стали действовать шахты и в отдаленных землях Эдзо: Хидака и Токати, а в 1669 году - на севере острова. Хотя власти запрещали японцам входить и оставаться в Эдзо, специально для золотых приисков было дано разрешение на привлечение значительного числа рабочей силы из самой Японии. Власти Мацумаэ имели ощутимые финансовые выгоды от поступления налогов с золотодобывающих предприятий. Существовал только один строгий запрет для приезжающих японцев - не привозить и тем более не продавать аборигенам огнестрельное оружие.
      Японские работники приисков оказались людьми не лучшего нрава, как и торговцы: они грабили айнские поселения, насиловали айнских женщин или насильно уводили их с собой. Кроме того, промывка золотого песка в реках нарушала нерестилища лососевых рыб21.

      Территории Эдзо - Вадзинти (Земля японцев), Западный Эдзо и Восточный Эдзо22
      Территория Эдзо делилась на восточную и западную, а также южная часть Сахалина, которую именовали как дальние земли Эдзо. Княжество Мацумаэ не имело права непосредственного контроля над эдзосцами, а имело только право торговой монополии23. Территорию княжества айны называли Сямоти24. Границы его были определены после демаркации инспекцией бакуфу в 1633 году. Земли эти были с богатыми рыбными угодьями, но мало пригодны для земледелия, и главным источником благополучия японцев здесь становится торговля с айнами25.

      Церемония уимам (торговля в виде обмена подарками) из серии "Курьезные виды на острове Эдзо" Симанодзё Мураками26
      Основной целью торговли семейства Мацумаэ с айнами является извлечение прибыли. В этих условиях торговая монополия, установленная с целью защиты аборигенов, потеряла первоначальное значение и была использована только для извлечения выгоды за счет обмана туземного населения. Это стало очевидно, когда японцы расширили свое влияние на острове, пишет С. Такакура27. Торговля носила внешне обряд уимам (по-айнски означало обмен подарками любезности28), когда айны отправлялись в Мацумаэ отдавать дань и получали в ответ подарки, полученные княжеством от торговли в Хонсю29.
      Позднее эта церемония означала официальный ритуал разрешения властями княжества торговли айнов на территории Мацумаэ. Непосредственно в Эдзо торговля находилась в целом в руках у айнов. Но власти княжества с целью контроля над айнской торговлей с японцами в Эдзо учредили систему акинайба тигёсэй (商場知行制) - систему управления торговлей, то есть провели административное деление территории (тигё) в Эдзо. В свою очередь князь Мацумаэ раздавал эти тигё своим вассалам (тигёнуси 知行主 - владельцы тигё) как их вотчины, но только с правом взимания торговых пошлин с участников торгового обмена. Первоначально в эти тигё приходили торговые суда владельцев вотчины, количество их заходов было произвольным, но после войны Сякусяин ограничили заходом только одного торгового судна в летнюю навигацию30.
      Таким образом, нарушение туземной монополии на торговлю началось с XVII века. Постепенно власти княжества Мацумаэ и его вассалы основали ряд своих торговых факторий (басё) на земле айнов, увеличивая вновь число заходов торговых судов в Эдзо31. На границе этих территорий были расположены военные посты, но граница эта не привела к автономности двух народов, отмечает С. Такакура32, то есть не помешала проникновению японских торговцев и предпринимателей в глубь острова Эдзо.
      Эмори Сусуму отмечает, что особенностью княжества Мацумаэ является то, что в отличие от экономических систем других феодальных вотчин (даймё) Японии, главным элементом в его хозяйстве является торговля33. На службе у мацумаэского князя было около 2000 вассалов (кэрай) Обычно в средневековой Японии жалованье выплачивалось рисом. Земли Эдзо были мало пригодны для выращивания риса, и японцы были вынуждены ввозить его в большом количестве, которого тем не менее часто недоставало. Поэтому власти Мацумаэ выдавали рис низшим вассалам, а высшим вместо рисового жалованья стали выделять участки земель (тигё) на территории айнов в Эдзо, на которых они могли использовать право взимания налогов с торговли. Земли раздавались вассалам в период с 1596-го по 1614 год. И так как сам даймё не мог точно знать размеры территории Эдзо, то «даже земли, раздававшиеся его вассалам, были только теми побережными участками, которые фактически принадлежали эдзоским племенам»34.
      Таким образом, не имея полного представления о географии острова Эдзо, тем не менее были взяты под контроль наиболее важные рыболовные угодья и традиционные места торговли айнов, который в дальнейшем позволил японским колонизаторам сравнительно быстро подчинить коренное население острова.
      Значительная часть поступлений в казну княжества шла и от ловли соколов на землях туземцев. В феодальной Японии была очень популярна охота с соколами. Клан Мацумаэ каждый год вылавливал несколько десятков соколов и выгодно продавал крупным феодалам (даймё) Японии. К 1669 году в Сикоцу и Исикари были установлены около 300 помещений для пойманных соколов. Клан Мацумаэ только с охоты на соколов ежегодно имел доход от тысячи до двух тысяч рё. Из 300 птичьих сторожек (ловушек) примерно 120-130 находились во владениях Мацумаэ35.
      Таким образом, основой хозяйства Мацумаэ была торговля, так как по сравнению с другими феодальными кланами они не могли успешно вести сельское хозяйство. В феодальной Японии крестьяне были основными плательщиками налогов, а в княжестве Мацумаэ - торговцы, считавшиеся в японском средневековом обществе самым низшим сословием, ниже крестьян. Купцы в Мацумаэ пользовались большой властью над местными охотниками и рыбаками.
      Товары для Эдзо доставлялись торговцами из центральной Японии. Сами купцы первое время не могли участвовать в торговле с айнами. Только чиновники клана допускались к айнам, то есть они были посредниками в цепочке купечество-клан-айны-клан-купечество. Чиновники княжества Мацумаэ принимали товары купцов, привезенные из центральных районов Японии, везли их к айнам и обменивали на товары местного промысла айнов (сушеную лососину, морскую капусту, меха, китайскую парчу и т. д.), затем ими уже рассчитывались с купцами. То есть процесс обмена проводился чиновниками Мацумаэ, и такое посредничество приносило немало выгод клану36.
      Товары, скупаемые в Эдзо с владений мацумаэских вассалов, поступали на рынки Киото и Осака. Купцы стали инвестировать свой капитал в эту выгодную торговлю и открывать свои конторы на Хоккайдо. Со второй четверти XVII столетия клан Мацумаэ стал постепенно подпадать под финансовую зависимость от торговой буржуазии, постепенно допуская ее к непосредственной торговле с туземцами.
      Очень быстро японские купцы сумели закабалить и туземное население. Айны брали у них в долг рис, сакэ и другие товары, за которые отдавали в большем объеме, чем было при участии чиновников княжества, тем, что добывалось охотой или сезонной рыбалкой. Часто долг оказывался выплаченным не полностью, он разрастался и в конечном итоге закабалял айнов. Старейшина Бикуни с Шикотана накануне восстания Сякусяин жаловался, что если в обмен на рис не хватало одной связки сушеных моллюсков, то на следующий год долг возрастал до 20 связок. А если не удавалось уплатить этот долг, то часто отбирали айнских детей37.
      С удорожанием жизни самураев, с возрастающей их склонностью к роскоши росли и расходы, и, чтобы иметь возможность их оплачивать, они стали отдавать свои угодья на откуп купцам из центральной Японии. К тому же и природные ресурсы для охоты и рыболовства уже оскудели. Если сельское хозяйство в Японии было условием экономической и социальной стабильности, то о Мацумаэ этого сказать нельзя38.
      Земли Эдзо разделили на тигё (知行) - участки земель для вассалов (тигёнуси - хозяин участка). Но с передачей этих участков на временный откуп торговцам, в качестве административной службы там устанавливались басё (場所 - торговые посты)39, среди них были, конечно, и басё княжества. В литературе больше используется термин басё, чем тигё, - это явное доказательство того, что все высшие кэраи дома Мацумаэ ради выгоды отдавали свои земли посредникам-купцам.
      В основе торговли управляющих тигё с айнами лежит традиция омуся (айны обменивались подарками во время встречи после долгой разлуки, поглаживая при этом друг друга). С появлением первых японцев на их землях в знак дружеского расположения айны стали обмениваться с ними дарами своей земли, при этом японцы везли именно те товары, в которых нуждались аборигены40.
      Басё еще называли акинайба (商場 - место торговли), т. е. главным их назначением на начальном этапе была торговля, куда посылались торговые суда. Как было сказано выше, постепенно басё отдавались откупщикам-посредникам, которые сами отправлялись не только торговать, но и собирать налоги. На первых порах с больших судов отправляли товар на берег на лодках и временно размещали в айнских домах, затем постепенно в этих местах стали строить торговые склады, появились почтовая служба и другие административные учреждения.
      На первоначальном этапе управляющие басё уважали и соблюдали суверенитет туземного народа, проводили дружеский и миролюбивый курс. Затем, с усилением позиций японцев, меняется и их курс, и они начинают вести несправедливую торговлю, постепенно закабаляя айнов и заставляя работать на них41.
      Так как не было ограничений на торговлю, то порой за год отправлялось до 300 судов. Их число увеличилось с введением ундзёкин (運上金) - налога на право торговли в Эдзо. Чем больше торговых судов проникало к айнам, тем больше было прибыли как у княжества Мацумаэ и его вассалов, так и у откупщиков-купцов. А до этого ежегодно княжество отправляло одно судно, совершавшее обход своих басё, оставляя товары и забирая все, что было собрано в уплату товара и налога42. По данным 1669 года, княжество получало значительные доходы от собственной торговли и от монопольного права на торговлю в Эдзо: доходы от княжеской флотилии в 8-9 лодок - 1000-2000 рё, от продажи соколов - 1000-2000 рё. Налоги на хозяйства, приходящие суда и путешественников составляли 600 рё43.
      «Главным контингентом богатаго класса в Мацумаэ были откупщики Эдзоских земель. Эти откупщики брали себе на откуп в различных местах участки, и хотя номинально они должны были заниматься воспитанием и образованием эдзосцев, то на деле они предавались исключительно торговле», - пишет Д. Позднеев44. Интересно, что торговых посредников обозначали иероглифом 鷹 – よう、おう、たか (ё:, оу, така), что может означать (в зависимости от его прочтения) и «хищник», и «ястреб», и «мошенник», и «торговец вразнос». Но происхождение его первоначально идет от понятия «охотиться на соколов». Японские охотники стали появляться вблизи айнских поселений и охотиться в угодьях коренных жителей, покушаясь не только на среду их обитания, но разрушая и источник доходов айнской торговли соколами45.
      Размеры территории, отводимой под контроль басё, не имели каких-либо стандартов, но чем дальше они находились от Мацумаэ, тем были обширнее. В басё входили не только рыболовные угодья айнских семей, но и общинные. Это неизбежно приводило к постоянным конфликтам между алчными агентами владельцев басё и исконными хозяевами этих земель - туземцами. К 1600 году по всему острову уже было около 400 басё. Они располагались главным образом вдоль реки Исикари, изобиловавшей лососями в период их нереста46. Ко времени восстания 1669 года басё еще не были установлены в отдаленных районах Эдзо и располагались только вдоль реки Хидака на востоке и Офую на западе47.

      Появление басё на территории эдзосцев48
      Басё, или контракты на торговую монополию, заключались на разные сроки: на 3 года или на 5, 7 лет. Зачастую эти сроки продлевались49. «Живший в городе Мацумаэ купец обращался с просьбою к хозяину земель, т. е. к самураю, получившему эти земли во владение, в которой излагал свое желание взять на себя заботу о благосостоянии эзоскаго народа, после чего он получал от хозяина право откупщика (укэионин - 請負人), смотря по размеру податей, которыя он бывал в состоянии здесь же уплатить. Это соглашение называлось «контрактом на участок» (басёукэой - 場所請負). Таким образом, заботы об эзоских народцах заключались в такой торговле в назначенном месте. Места, в которых жили контролеры, переводчики и сторожа, носили название унзёя - 運上屋»50.
      Тайный агент (мэцукэ), посланный в Эдзо княжеством Цугару (постоянный соперник клана Мацумаэ в торговле), Маки Тадаэмон докладывал, что причиной восстания айнов в 1669 году является несправедливая торговля, проводившаяся там с согласия князя Мацумаэ. Он пишет, что торговля в Эдзо осуществлялась только в торгово-административных постах (басё), что японцы заставляли туземцев покупать рис в мешках, в которых обычно было 7-8 сё (1 сё - 1,8 литра зерна), а на самом деле там находилось всего 2 сё. То есть объем рисовых мешков просто уменьшали, в то время как их число оставалось прежним, бессовестный обман был рассчитан на доверчивых аборигенов. Если раньше за 100 сушеных лососей давали примерно 1 мешок риса объемом 36 литров, то к 1669 году один мешок содержал всего 12-14 литров, а если не хватало одной партии моллюсков (500 раковинных моллюсков), то на следующий год айны должны были отдать 20 партий (10000 штук). Если абориген не мог выплатить долг, то забирали его детей. Также почти силком заставляли покупать и ненужные айнам товары51.
      Долги у айнов росли, и, как жаловался айнский старейшина Бикуни, приходится отдавать сына в уплату долга52. Цугарский мэцукэ пишет, что дело дошло до того, что айнские вожди отправились жаловаться на произвол торговцев в Мацумаэ, но их самих наказали. Так, вождь айнов Ёити по имени Кёкусикэ в свои 70 лет отправился в Мацумаэ с прошением к князю. Однако его встретили дурно, даже наказали за то, что он явился в запретную для айнов территорию. Вернувшийся ни с чем к себе, он был так разъярен, что был готов объединить айнов на борьбу против японцев53.
      Анализируя характер действий Мацумаэского княжества, С. Такакура считает, что Эдзо был для них торговой колонией, главной чертой которой являются непостоянство, временность и отсутствие политических дискуссий между правителями и управляемыми. Ясно, что данная колония является объектом эксплуатации про¬дукции колониального ареала. Власти Мацумаэ в ранний период достигли своих целей господства на этой земле не военными силами, а мирными отношениями с айнами - развитием торговли и транспорта, что принесло реальные финансовые выгоды клану54.
      С. Такакура дает описание из «Цугару Иттоси» (津軽一統志 - Записки княжества Цугару) о тогдашнем отношении к туземцам со стороны пришлых купцов и промышленников:
      Торговые суда посылались в Эдзо только в летний период. Купцы из Японии в основном занимались рыботорговлей, и выгоднее было открывать свои рыбные промыслы в Эдзо, заготавливать рыбу в течение осенних и весенних нерестовых периодов, хранить ее там до начала летней навигации. Здесь они могли заставлять работать на себя местное население, постепенно закабалявшееся долгами в несправедливой торговле. Так на земли Эдзо пришли рыбопромысловые предприятия с множеством японцев в штате: управляющие, надсмотрщики, клерки, сторожа и т. д.55.
      Тем самым японские рыбопромышленники покушались на самое существенное в жизни айнов. Они пришли на их территорию ловить рыбу. К тому же они использовали большие сети, увеличивая объем добычи. Это подрывало айнскую торговлю, так как они сбивали цены на рыбу, выловленную айнами, покупая ее у них по очень низкой цене56. Все это, естественно, обрекало туземцев к жизни в постоянном голоде, тем более что быстро истощались рыбные запасы острова Эдзо.
      Эксплуатация и несправедливость по отношению к айнам день ото дня усиливались. Даже те айны, которые жили в отдаленных районах, уже не могли не заметить и не почувствовать печальные последствия японской экспансии в своей повседневной жизни. Айнское общество с его первобытной демократией стало постепенно разрушаться. Ко всем прочим бедам экономического и социального характера свое разрушающее влияние на жизнь айнского народа оказали в тот год и природные катаклизмы. Произошли мощные извержения вулканов, сопровождавшиеся большими пожарами: в июле 1640 года Утиурадакэ (Комагадакэ) на острове Осима (Ватарисима), в 1663 году в Усудакэ, в 1667 году - Тарумаэдакэ. Огненная лава разбуженных вулканов разлилась на обширной территории, что нанесло ущерб не только полям и огородам, но и всей растительности. Жизнь айнов резко ухудшилась57.
      В XVII веке айны продолжали жить небольшими селения в 7-8 дворов во главе со старейшиной-вождем, но во второй половине века стали появляться более крупные поселения с более чем 20 дворами, имевшие более или менее постоянные места. Так, на западе Эдзо располагались 10 поселений айнов: Симакомаки, Сутцу, Бикуни, Фурухира, Ёити, Хассябу, Васибэцу, Тэсио, Соя, на востоке 9 селений - Усу, Осарубэцу, Сирануй, Юфуцу, Сикоцу, Мукава, Сару, Уракава, Кусури. Среди них в Ёити насчитывалось 40 дворов, в Юфуцу и Сикоцу проживало по 100 семей в каждом, то есть уже появились очень крупные поселения (сюраку), располагавшиеся у богатых рыбой устьев крупных рек Эдзо58.
      Несколько котан (поселений), располагавшихся поблизости, иногда объединялись под главенством союзного вождя. Так, например, известным айнским вождем в местечке Ёити был Хатироэмон (примерно в 1670 году). Он был сильным и влиятельным человеком, буквально диктовавшим свои условия торговли японцам из княжества Цугару59. Вождь союза племен (отона) в Симакомаки по имени Тёххэ (Тинэкори) имел влияние на айнские поселения до Суцуки на юге, а вождь Каннэкурума - от Иванай (岩内) до западного побережья. Вождь Ёротаин возглавлял айнские племена с устья реки Исикаридо Отарунай, на востоке Эдзо сильные племена были под началом вождей Айцураин, Окаффу, Цуясяин, Ясяин, Сити, Сякусяин, Бараякэ, Сиритэси60.
      Семьи айнов обычно состояли из супругов и их детей. Если же дети становились взрослыми и обзаводились семьями, то отделялись и жили в выстроенном ими же доме. Мужчины занимались охотой, рыбачили, а также делами, касающимися торговли. Они также проводили различные религиозные церемонии, связывавшие их повседневную жизнь с религиозными таинствами. Женщины поддерживали семейный очаг: собирали дикоросы в горах, прибрежные дары моря, занимались примитивным огородом, приготовлением пищи, изготовлением обуви и одежды, воспитывали детей. Кроме того, они вместе с мужьями в сезон нереста были заняты и в рыбалке, а также и на охоте в горах61.
      Туземные селения располагались вдоль крупных рек или на берегу моря у устья реки. Но если число семей возрастало и увеличивалась нагрузка на рыбные и охотничьи угодья, то они выбирали другие места в глубине острова. У них не было постоянного места для жилья62. У каждой айнской семьи были свои рыбные угодья (ивору) на реках, другие не имели права нарушать их границы. Нарушителей наказывали сбриванием бороды или пострижением волос. Соблюдение границ рыбных угодий было строгим для людей, живших в естественных условиях.
      С другой стороны, когда у общины ощущался острый недостаток пищи, они нарушали эти границы и между ними начиналась борьба. Вдоль рек можно было увидеть тяси - крепости, которые защищали рыбные промыслы от притязаний других племен63. Эти тяси послужили позднее в качестве крепостей в ходе боевых действий восставших айнов во главе с Сякусяин64.
      Нельзя утверждать, что хозяйство туземцев имело замкнутый характер, самообеспечиваемый за счет окружающей природной среды. Торговля (и не только с японцами) активно вошла в жизнь северных аборигенов уже давно. Как известно, ими велась обширная торговля и вне Эдзо, еще с того времени, когда японцы не прервали их связи с континентом через Сахалин. Айны в основном уже охотятся не для обеспечения собственных нужд в мясе, шкурах и мехе, а добывают пушнину для торговли65.
      Следующим условием изменения социально-экономического характера было то, что айнское общество, несмотря на всяческие запреты и притеснения княжества Мацумаэ, занимаясь рыбным промыслом, охотой, лесным и горным собирательством, продолжает заниматься и огородничеством66. Последнее давало айнам возможность не только несколько улучшить условия выживания, но и осуществлять торговый обмен и с другими аборигенами.
      Но самое существенное влияние на изменение образа жизни айнского общества оказала торговля с японцами и Мацумаэским княжеством. Это в конечном итоге приводит к появлению в айнском обществе более сильных в экономическом отношении (именно в местах рыбных промыслов - в долинах рек) айнских объединений. Стали выдвигаться не просто вожди отдельных племен, а именно вожди объединенных групп айнского народа - могущественные вожди. Появляются союзы и союзные вожди, располагавшиеся в Хидака в долине реки Сибэтяри, объединявшие айнов восточных земель Эдзо67.
      Таким образом, к концу XVII века становится заметным расслоение в айнских племенах как по силе влияния, так и по степени зависимости от торговли с княжеством Мацумаэ. Идет интенсивный процесс объединения айнских племен как экономического, так и политического характера с более или менее четким определением их территориальных границ. Вместе с тем можно согласиться с Р. Окуяма68, что айнское общество, долгое время находившееся в полной независимости, оказалось подорванным системой басё, в дальнейшем позволившей японским колонизаторам впрямую вмешаться в жизнь туземного населения Эдзо.
      Война Сякусяин против японской экспансии в Эдзо в 1669 году
      Необходимо отметить характер письменных источников того времени о социально-экономическом положении Эдзо до 1669 года, которые объяснили бы причины и условия начала большой войны айнов во главе с Сякусяин против японской экспансии. Историки отмечают наличие нескольких документальных источников, а именно как самого княжества Мацумаэ, так и его конкурентов и противников - феодальных домов Хиросаки, Мориока, Акита, Цугару на северо-востоке острова Хонсю, находившихся в постоянной вражде друг с другом за право преобладания в выгодной северной торговле.
      Соперничающие с Мацумаэ князья посылали своих шпионов в Эдзо, чтобы собрать компрометирующий материал против княжества Мацумаэ перед сёгунатом. Таким образом, они составляли официальные донесения для Токугавского сёгуната Эдо (Токио), которые часто расходились в оценках событий, данных в сообщениях княжества Мацумаэ. Но и к ним тоже следует относиться с большой осторожностью.
      Основными источниками для исследователей войны Сякусяин явились:
      1. 渋舎利蝦夷蜂起に付出陣書 («Сибэтяри Эдзо хоки ни фусюцу дзинсё» - Донесение о восстании в Сибутяри на о. Эдзо).
      2. 蝦夷談筆記 («Эдзо данхикки» - Записи Эдзо).
      3. 寛文拾年えびす蜂起集書 («Камбун сюнэн эбису хоки сюсё» - Сборник документов о восстании Эдзо в эру Камбун).
      4. 津軽一統誌、巻第十 («Цугару иттоси» - Записи Цугару, том 10).
      5. 福山秘府 («Фукуяма хифу» - Записки монастыря Фукуяма).
      В одном из основных источников 渋舎利蝦夷蜂起に付出陣書 («Донесение о восстании в Сибутяри на о. Эдзо») содержится доклад одного из военачальников клана Мацумаэ Хатидзаэмон о восстании Сякусяин. Если здесь описывается восстание и его подавление, то ничего не говорится о причинах восстания. Это и понятно: они писали только то, что было выгодно клану Мацумаэ.
      В другой работе 蝦夷談筆記 («Записи Эдзо») говорится о том, что в 1710 году в Мацумаэ сёгунатом был направлен военный советник Синдзаэмон (Нидзаэмон) с его учеником, сделавшему записи со слов переводчика айнского языка 勘右衛門, которому во время войны было 20 лет. Он рассказал все, что видел, когда сопровождал представителей клана Мацумаэ в качестве переводчика. Таким образом, эти записи, отличавшиеся от официальной хроники клана Мацумаэ, включают в себя довольно подробные описания, и думается, они не были столь далекими от истинных событий69 - считает Синъя Гё.
      津軽一統誌、巻第十(«Цугару иттоси» - Записи Цугару, том 10), документы клана Хиросаки (Хонсю), являются наиболее полными источниками о войне Сякусяин. В начале 1670-х годов, когда пламя войны с Сякусяин было почти потушено, власти княжества Хиросаки провели тщательное расследование для правительства Эдо, они страстно стремились показать ошибки в управлении и торговой деятельности клана Мацумаэ. Клан Хиросаки раздражало монопольное положение Мацумаэ в выгодной торговле и доступе к северным рыбным промыслам. В отличие от Мацумаэ записи Хиросаки доказывали, что именно клан Мацумаэ своей несправедливой политикой способствовал возникновению военного конфликта с аборигенным населением70.
      Х. Ои утверждает, что японские документы о войне Сякусяин непоследовательны, что многие специфические детали нереальны. Он критикует историков за доверие только к документам. Х. Ои указывает на то, что современные достижения археологических и этнографических изысканий выявили сложный комплекс проблем экономической, этнической, экологической и других сторон жизни айнского народа Эдзо, возникших в тот период. Все это и отвергает односторонний тезис о том, что война Сякусяин была только этнической войной между айнами и японцами. Конечно, Х. Ои считает, что ни айны, ни японцы не были объединенными этническими блоками. Так, например, два документа, которые Х. Ои рассматривает («Эдзо хооки» и «Цугару иттооси») были фактически написаны авторами, которые имели различные взгляды71.
      Мацумаэ Ясухиро, автор хроники «Эдзо хооки», имел родственные связи с кланом Мацумаэ. Однако Ясухиро был вассалом Токугава, посланным из Эдо как военный представитель сёгуна, и он не оправдал ожиданий семьи Мацумаэ. Он откровенно высказал свое мнение правительству, что на Вадзинти (Осима) нет порядка72, то есть он явно осуждал политику Мацумаэ по отношению к коренному населению. Составители «Цугару иттооси» имели совершенно другую программу, хотя их доклад был подготовлен по приказу сёгуна и содержал описания событий нескольких десятилетий ранее 1669 года. Клан Хиросаки направлял в отдаленные районы своих агентов, которые опрашивали айнских вождей, надеясь найти доказательства плохого управления клана Мацумаэ. Ослабление позиции храма Фукуяма (политический центр клана Мацумаэ) могло быть позитивным для экономического развития других районов северо-востока Японии, считали в княжестве Цугару.
      У айнов не было единства, его же не было и у японцев. Фактически Токугавское государство начала XVII века еще представляло собой лоскутное одеяло из маленьких государств, каждое из которых стремилось к расширению своего влияния в Японии.
      Б. Уолкер указывает на основные версии причин войны, встречающиеся в японской литературе. Во-первых, версия о том, что айны начали антияпонскую борьбу, представляя, что им угрожало неминуемое истребление как коренного народа Эдзо, мешавшего японской экспансии73.
      Говоря о второй версии, Б. Уолкер знакомит с предположениями М. Кайхо о том, что экономическая политика монастыря Фукуяма провоцировала выступления айнов против торговой монополии Мацумаэ и несправедливостей в торговом обмене. М. Кайхо говорит, что айны были недовольны строгими запретами, которые не давали им участвовать в торговле без японских посредников, тем более что у них росла потребность в железных изделиях, рисе, сакэ. Айны Исикари говорили чиновнику Хиросаки Маки Тадаэмон, что они стремятся снова сами вести торговлю с храмом Такаока в городе Хиросаки, как это делали их предки до 1628 года, до того, как Токугава Иэясу разрешил ввести право торговой монополии клану Мацумаэ74.
      Б. Уолкер же считает, что конфликт Сякусяин был и конфликтом экологического характера, а именно за рыбные и охотничьи угодья, то есть шла борьба за природные ресурсы Эдзо. Может быть, этническая ненависть оказала влияние на интенсификацию насилия, но не это явилось началом войны Сякусяин, считает он. Скорее, война началась с территориального спора между вождями двух соседних айнских племен - Хаэ и Сибутяри. Это был конфликт за пусть оскудевавшие, но возможности в торговле, за охотничьи и рыболовные угодья. Обычно разграничения территорий для хозяйственной деятельности айнских племен были условны. Но расширение торгового предпринимательства пришельцев из центральных районов Японии разрушало эти границы, сеяло рознь среди племен за право обладания лучшими охотничьими и рыбными угодьями, а значит, за возможность получать выгоды от торговли с японскими купцами75.
      С. Эмори тоже определяет два основных этапа развития войны за независимость айнов. Он считает, что междоусобная борьба между племенами Сибэтяри и Хаэ за рыболовные угодья (по-айнски - «ивор») постепенно выливается в антимацумаэское и антияпонское сопротивление, объединившее восточных и западных айнов Эдзо76.

      Карта театра военных действий в период войны Сякусяин в 1669 году77
      В местности Хидака, в долинах рек Сидзунай и Сару, и сегодня проживают в большинстве своем айны. На этой богатой дичью и рыбой земле в 1648 году началась междоусобная борьба между вождем союза айнов Сибэтяри (ныне Сидзунай) Камокутаин и вождем айнов Хаэ (в долине реки Сару) Онибиси, двумя крупнейшими группами айнов, за рыбные промыслы и охотничьи угодья. Айнские названия этих двух групп - сумункур (племя в Хаэ) и менасункур (племя в Сибэтяри).
      В тот период вождь айнов Сибэтяри Камокутаин имел влияние на территорию от устья реки Сибэтяри и до Урара, Момбэцу, Фуцунай, Мицуиси, Уракава, Унбэцу. Род Камокутаин пришел из Куннэцу в местности Токати, перевалив горы Хидака, в верховья реки Сибэтяри. И далее он прошел в низовье Сибэтяри и расположился на территории Фуцунай78.
      Айнские племена, объединенные кровнородственными узами, зависели от природных ресурсов, и отношения между группами не были пасторальными. Охота, рыболовство и собирательство, как лесное, так и морское, обеспечивали скудное существование аборигенов. Остров Эдзо, как и все острова Японского архипелага, постоянно подвергался различным природным катаклизмам: извержениям вулканов с разрушительными пожарами, землетрясениям, цунами, наводнениям от тайфунов, нарушавшим и без того тяжелую мирную жизнь.
      Для выживания айнские племена начинали передвижение в другие земли, неизбежно вступая в стычки с теми, кто там находился. Нередкими были случаи аннексии территории теми племенами, которые набирали мощь, вплоть до военных столкновений. В результате побежденные были вынуждены спасаться бегством. И сегодня о былом свидетельствуют легенды и остатки тяси как история жесточайшей борьбы за выживание в прошлом айнского народа. И местность Хидака тоже не была исключением. Особенно претендовали на эти территории айны из местности Токати79.
      То, что касается рода Камокутаин, а именно: когда его сородичи пришли и каким образом из земли Токати в местность Сидзунай, неизвестно. Еще в период жизни его отца Сэнтаин они располагались на обширной территории от Фуцуная до Сибэтяри. После смерти Сэнтаин вождем по семейному наследованию стал Камокутаин. Он соорудил на холме, с которого можно было видеть полностью земли в низовьях реки Сибэтяри, огромную крепость (тяси). Она должна была противостоять айнам сюмкур (сумункур) из племени Хаэ, которые располагались ниже (в трех километрах) и на противоположном берегу.
      Айны Хаэ (сюмкур) поселились главным образом в середине течения реки Хаэ и далее, у рек Сару, Момбэцу. Влияние вождя сюмкур распространялось до Ацубэцу, Пипоку (Бипоку). Нет никаких данных о том, когда айны Хаэ, продвигаясь к середине течения реки Хаэ, выстроили там тяси, но известно, что с вождем Камокутаин враждовал молодой вождь Хаэ - 20-летний Онибиси. Тогда еще у айнов не было безусловного наследования роли вождя, поэтому совет старейшин и решал, кто способен стать вождем. То, что вождем стал 20-летний Онибиси, возможно, определило этот выбор не только его происхождение из именитой семьи вождя, но и его личные качества.
      Б. Уолкер считает, что земли двух айнских союзов находились недалеко от княжества Мацумаэ, и борьба за выгодные позиции в торговле с японцами тоже послужила причиной их столкновений80.
      Японский ученый С. Такакура все же считает, что война туземцев во главе с Сякусяин была не междоусобной борьбой, а имела антияпонскую направленность, как до этого было выступление айнов во главе с вождем Хенауке в Сётанай в 1644 году (по данным С. Эмори - в 1643 году, также он указывает на крайнюю скудность оставшихся материалов об этом первом восстании айнов после создания княжества под новым именем - Мацумаэ)81. Этого мнения придерживается и С. Эмори, указавший на два основных условия, приведшие к мощной для того времени войне айнского народа против японской колонизации в Эдзо. Во-первых, образование и деятельность клана Мацумаэ способствовали значительным изменениям в худшую сторону в жизненных условиях айнов. Во-вторых, в самом айнском обществе до XVIII века появляются заметные признаки разложения родового строя, в результате чего выделились сильнейшие роды. В Эдзо появились крупные айнские объединения, которые сосредоточились в административных условных округах (акинайба тигё). Эти округа были созданы администрацией Мацумаэ и явились ядром антимацумаэского и антияпонского сопротивления82.
      Айны Сибэтяри находились в некотором отдалении от княжества Мацумаэ и были более независимыми и менее подверженными влиянию японцев, в то время как айны Хаэ располагались у устья реки Хидака и были в непосредственном контакте с кланом Мацумаэ, пытавшемся с их помощью оказать давление на вождей Сибэтяри, мешавшим японской колонизации в Эдзо83.
      В свою очередь вождь Онибиси безуспешно пытался вовлечь японцев в свое противоборство против Сякусяин. На самом деле, пишет Р. Сиддл, военные силы самого княжества были малы: даже в более поздние времена, как, например, в 1777 году, там было всего лишь 170 самураев и пеших воинов, а все население составляло около 26500 человек84. Естественно, можно судить, что в 1669 году их было значительно меньше.
      С другой стороны, как отмечает Окуяма Рё, междоусобная война между двумя племенами пагубно отражалась на торговле, поэтому княжество Мацумаэ, выступая в качестве посредника, безуспешно в течение 6 лет старалось примирить враждующие племена85. Межайнские распри могли навредить и охоте на соколов. Соколы для клана Мацумаэ представляли важный источник богатства.
      В 1648 году во время очередного пира вождей Камокутаин и Онибиси один из людей первого по имени Сякусяин (имя с айнского языка переводится как «справедливый айн»86) неизвестно по какой причине убил человека Онибиси. За это вождь племени Хаэ потребовал, по айнскому обычаю, цугунай (ценный подарок), но Сякусяин отказался выполнить это требование. Их взаимная вражда продолжалась в течение 6 лет и часто переходила в вооруженные нападения87.
      В 1653 году айны из союза Онибиси совершили налет на поселения в Сибэтяри и убили вождя Камокутаин. Княжество послало своих представителей к обеим сторонам для проведения переговоров о примирении, и те привезли с собой рис, сакэ и другие товары, должные способствовать умиротворению враждующих между собой айнов. В 1655 году у монастыря Фукуяма Онибиси и Сякусяин, ставший вождем после смерти Камокутаин, перед представителями княжества дали клятву о примирении.
      Д. Позднеев приводит описание вождей из японского источника: «Сагусаинъ 沙具沙允 иначе называемый Сюэсэнъ 秋扇 был начальникомъ восточнаго племени Сибуцяри 志毘茶利. Огромнаго телосложения и чрезвычайно сильный, он с легкостью поднимал несколько сот кинъ (фунтов). Влияние его было огромно. Его боялись и дальние и ближние Эзо. Сюнэнъ с самого начала имел план возстания и потому он построил в горах крепость. Из нея он смотрел вниз на протекавшую Сибуцяри-гава»88.
      В глазах японских властей он выглядит просто бунтовщиком, а не национальным вождем айнов, объединившим айнский народ против губительных последствий японской торговой колонизации Эдзо. Другая лестная оценка дается вождю Онибиси как человеку превосходных качеств, противостоявшему злодею. «Как раз в это время был некто Онибиси 鬼菱, глава в местности Хаи はい. Другое имя его было Онибэ 鬼部. Рост его был в 7 сяку89 и сила как у нескольких человек. Он обладал быстрыми движениями в несравнимой степени. По горам и долинам он передвигался и бегал с такою быстротою, что движения его можно было уподобить полету. Туземцы имеют у себя предание, что местность Хаи была именно тем пунктом, где проживал бежавший в Эзо Минамото Ёсицунэ. Поэтому, говоря о жителях данной местности, они выражаются: «хаикуру». (Куру значит на их языке все относящееся к высокопоставленному лицу). Онибиси также был рожден в этой стране и находился под японским влиянием. Он уже давно состоял в подчиненном отношении к Мацумаэскому клану. В поведении Сагусаин его всегда раздражали своеволие и необузданность последнего. Однажды Онибиси пришел в дом Сагусаин и узнал о злых планах его. Он подумал: если теперь же не убить Сагусаин, то он позднее поднимет возстание, вследствие чего для всех эзоских племен будет большой вред. Однако если я, думал Онибиси, находясь в столь близких местах, буду медлить и только тянуть время, это будет совершенною изменою верноподданническим чувствам»90.
      В записях «Фукуяма кюдзики» говорится, что в 1662 году вновь разгорелся нешуточный конфликт между двумя племенами в местности Хидака. По запискам клана Мацумаэ невозможно узнать подробности того инцидента, но можно кое-что узнать из исторических записей клана Хиросаки (Цугару иттоси) в главе Эдзо хоки сисай но кото - Дело о восстании в Эдзо: когда Сякусяин, поймав двух медвежат, спустился в низовье реки Сидзунай, то встретил Онибиси, и у них состоялась словесная ссора по поводу нарушений договоренностей по рыбным и охотничьим угодьям. Опять вспыхнул с новой силой раздор между двумя айнскими племенами91.
      Б. Уолкер в своей работе указывает более позднюю дату междоусобного раздора айнов. Мир в поселениях удерживался до 1666 года, после чего известный конфликт по поводу охотничьих и рыбных угодий появился вновь. В сообщении Мацумаэ Ясухиро, который вел войска против Сякусяин, отмечено, что причиной нового насилия явилось то, что айны Хаэ часто пересекали территорию Сибутяри и грабительски опустошали охотничьи и рыболовные угодья. Сверх того, напряженность усилилась, когда в 1666 году Онибиси попросил у Сякусяин медвежью клетку для ритуального убийства медведя, объясняя это тем, что его земля несчастлива - они не могут поймать ни одного медведя. Сякусяин игнорировал просьбу, чем привел Онибиси в ярость.
      Летом 1667 года айн из Хаэ (племянник Цукакопоси), также кровно связанный с Онибиси, поймал живого журавля, которого он надеялся продать. Он поймал журавля в районе реки Уракава, который Сякусяин считал сферой своего влияния. Разгневанный вождь пригласил этого человека в свою деревню, якобы выпить с ним сакэ, затем Ланринка, младший брат Сякусяин, убил несчастного гостя за то, что он был на земле Сибутяри без разрешения Сякусяин. Вскоре семья убитого потребовала у Онибиси наказать убийцу. Вначале вождь Хаэ согласился и подготовился вести военную экспедицию из 90 айнов Хаэ против Сякусяин, однако, по совету японского приятеля Бунсиро, главы прииска на реке Сибутяри, решил потребовать компенсации от Сякусяин в количестве 300 вещей. Но в конце концов он получил только 11, что, естественно, вызвало у Онибиси недовольство92.
      Таким образом, в центре этого спора был вопрос о размежевании охотничьих угодий между могущественными племенами туземного народа.
      Г. Синъя, говоря об основной причине междоусобной борьбы в южной части Эдзо, указывает на то, что вожди двух крупных айнских племен по-своему оценивали и воспринимали усиление японского влияния. Сякусяин всегда был настроен против разработок золота в верховьях реки Сибэтяри, так как промывание золотого песка в реке быстро разрушало естественные нерестилища лососевых рыб - основного источника питания аборигенов. К тому же климатические условия здесь были благоприятными для проникновения японцев: там было относительно тепло и мало снега. И это очень сильно беспокоило Сякусяин. И, вероятно, золотодобытчики, желавшие развернуть прииски по добыче золота в верховьях реки, решили использовать Онибиси, чтобы вытеснить Сякусяин. Все это продолжалось почти 20 лет, когда Сякусяин наконец решительно выступил против Онибиси - проводника японского влияния на айнской земле93.
      Можно определенно сказать, пишет Р. Сиддл, что японцы использовали Онибиси в борьбе с Сякусяин, и Онибиси стал жертвой этой политики. Ведь Онибиси тоже был влиятельной фигурой среди айнов западной части Сибэтяри. Р. Сиддл ссылается на исторические источники, указывающие, что именно недовольство грабительской торговлей японцев заставило Сякусяин задуматься о перемирии с Онибиси. Он посылал к нему своих гонцов с призывом объединиться в войне с княжеством Мацумаэ94.
      Сякусяин из своей крепости, стоящей на высоком берегу реки Сибэтяри, имел возможность наблюдать во всех подробностях деятельность золотодобытчиков в ее верховьях. Управляющий золотого прииска Бунсиро жил в доме, выстроенном на западном берегу Сибэтяри, прекрасно обозреваемый наблюдателями вождя Сякусяин. Последний должен был выполнить задание японских властей примирить Сякусяин и Онибиси, но, конечно, в интересах Мацумаэ. Сам он имел все основания опасаться, что межплеменные распри сократят его доходы с разработки золота на айнской земле. Для этого он решил использовать айнов Онибиси против Сякусяин, чтобы вытеснить аборигенов с их же земли95.
      20 апреля 1668 года Онибиси вместе со своими людьми отправился к Бунсиро. Видевший это из своей крепости, Сякусяин и несколько десятков его людей 21 апреля направились к дому Бунсиро, где должен был остановиться Онибиси, и окружили его. Испуганный Бунсиро выбежал из дома и стал кричать, что Онибиси явился советоваться о мирном решении споров между ними. Сякусяин этому не поверил, слишком много было таких переговоров, и Онибиси был убит96.
      После смерти Онибиси его люди продолжали враждебные действия с айнами Сибэтяри. Они неоднократно нападали на владения Сякусяин. Так, например, в 1669 году в конце июня они напали на усадьбу Сякусяин, сожгли ее и убили несколько человек97.
      Старшая сестра Онибиси, вышедшая замуж за Утомаса (его имя произносят еще как Утаф, Утоф)98 с долины реки Сару, решила, что ее муж заменит Онибиси в борьбе против Сякусяин. Она вернулась в Хаэ и отстроила заново крепость. Узнав об этом, Сякусяин посылает айнов Урагава в Хаэ с приказом разрушить крепость. Она сделала вторую попытку отстроиться, но погибла в сражении, и большинство ее людей разбежалось по горам.
      Оставшиеся сторонники Онибиси, вожди Тикунаси и Хароу, в декабре 1668 года отправились к князю Мацумаэ просить продуктов и оружия. В просьбе об оружии им было категорически отказано. Клан Мацумаэ выполнял строжайший запрет сёгуната о передаче или продаже огнестрельного оружия айнам. Они опасались, что им будет еще труднее противостоять айнам, вооруженным огнестрельным оружием99.
      В апреле 1669 года вождь айнов Сару Утомаса предпринял еще одну попытку получить от княжества Мацумаэ оружие. Власти Мацумаэ решили оставить Утомаса у себя, а его людей отправили в Сару и Сибэтяри с предложением примирения обеих сторон. Сякусяин понимал, что занимавшие нейтралитет власти Мацумаэ все же заинтересованы в усилении вражды среди айнов, ослаблявшей их, и согласился на примирение. Через некоторое время Утомаса умер от отравления в Мацумаэ. Может быть, власти Мацумаэ, опасавшиеся объединения айнских сил, и устроили провокацию с отравлением Утомаса? - задает вопрос Р. Синъя100. Другой японский автор - С. Эмори пишет, что Утомаса погиб во время извержения, когда возвращался из Мацумаэ101.
      Сякусяин немедленно воспользовался инцидентом с Утомаса и призвал всех айнов на острове Эдзо выступить против Мацумаэ и японцев. Он заявлял, что японцы хотят постепенно уничтожить айнский народ, чтобы свободно хозяйничать в их стране.
      Айны немедленно отозвались на этот призыв, и почти все вожди стали готовиться к штурму крепостей Мацумаэ и других японских поселений: от Сиранука на востоке и до Масикэ на западе. Следуя призыву Сякусяин, айнский народ почти одновременно поднялся на борьбу за изгнание японцев. Они напали почти на все торговые суда, бывшие в то время в Эдзо, разгромили их, убили членов команды и торговцев. Число сторонников Сякусяин насчитывало около 2 тысяч человек102. После многих лет противостояния друг другу айны Хаэ и Сару объединились и последовали за Сякусяин в антияпонской борьбе.
      В «Эдзо хооки» описывается, что после смерти Утомаса в 1669 году Сякусяин послал Тименха на запад, Уэнсируси - на восток встретиться с советом старейшин. Послание Сякусяин было простым: он объявлял, что представители клана Мацумаэ отравили Утомаса и что в дальнейшем они планируют убить всех айнов. Он призывал даже айнов Сахалина и южных Курил прибыть на Хоккайдо, выступить против Куннуи (золотой прииск японцев, находившийся на подступах к Мацумаэ) и захватить там провизию. Как объясняется в «Эдзо хооки», Сякусяин хотел создать единый фронт айнов против японцев и в свою очередь обещал союзникам те земли, которые они захотят, а также свободу от японцев103.
      Среди сторонников Сякусяин в борьбе против княжества Мацумаэ были и четверо японцев - охотников за соколами, состоявших в близких отношениях с его семьей. Об одном из них известна и другая версия, описанная Д. Позднеевым: «В этой местности имеются золотые прииски, и потому здесь происходило постоянное движение взад и вперед японцев; рудокопов здесь собиралось очень много. Среди них был некто по имени Сёодаюу 庄太夫, он происходил из округа Дэва 出羽 из местности Сэнхоку (仙北, женился на дочери Сюусэна и изменил свое имя на Риттооинъ 立頭允. Они обсуждали план об истреблении дома Мацумаэ и о том, чтобы подчинить себе все плавание коммерческих судов, приходящих сюда из всех провинций, и распоряжаться доходами всех Эзоских земель по своему усмотрению. Сёодаюу вовлек в это дело Сагусаин, и они желали поднять восстание»104. Японский ученый Сакураи Киёхико пишет, что тогда поговаривали о том, что они были христианами105. Такая догадка могла быть верной, так как в этот период проводились жесткие меры Токугавского сёгуната по полному искоренению христианства в Японии, многие его адепты были преданы жестокой казни. Н. Витсен в письмах иезуита Анджелиса находит: «В описании событий, происходивших в области религии в Японии в 1624 году, мы читаем, что некий священник проповедовал католическую веру в Мацумаэ, а другой священник по имени Якоб, португалец, около 1617 года перешел в Йесо. Он был первый, кто служил там обедню. (Вероятно, это Якоб Карвайлло (Karvaillo)»106.
      В июне 1669 года айнские отряды атаковали японцев в районе Сираой, на восточном побережье Эдзо. Меньше чем через месяц айны совершили нападение на непрошеных пришельцев недалеко от Ёити, на западном побережье. Они нападали на японцев, далеко проникших в их края, безжалостно убивали торговцев, охотников и золотоискателей. Оставшиеся в живых вадзин бежали в Мацумаэ. По данным записок «Цугару иттоси»: было убито японцев на тихоокеанском побережье в Сираой - 9, Хоробэцу - 23, Мицуиси - 10, Хороидзуми - 11, Токати - 20, Кусиро - 15, Сиранука - 13, то есть около 100 человек. На япономорском побережье: Исоя - 20, Сирикока - 30, Ёити - 43, Фурубира - 18, Отару - 7, Масикэ - 23 и других - всего около 240 человек. В других источниках зафиксировано меньшее количество - соответственно 120 и 153 человека. Айны разгромили на тихоокеанском побережье 11 судов, на побережье Японского моря - 8, по другим данным - около 30 судов107.

      Карта южной части Эдзо (Хоккайдо) в период войны айнов под руководством Сякусяин. 1669 год108
      «В том же году в 8-й лунъ (1669) из Мацумаэ в эти места прибыло свыше 30 казенных и купеческих судов для ведения торговли. По обычаю всех лет, когда они прибыли в Сибуцяри, то к ним немедленно же пришли подчиненные Сюусэна и на этот раз привели с собою особенно много эзосцев. Они обманно сказали: «В настоящем году улов лосося особенно хорош. Поэтому в отношении привезенных для торговли товаров мы дадим вам ту цену, какую вы только пожелаете». Затем приведенные подчиненными Сюусэн эзосцы взяли на плечи большую половину привезенных товаров и ушли. Экипажи судов, видя такое хорошее положение торговли, чрезвычайно обрадовались, но еще не понимали смысла всего происходившаго. И вот глубокою ночью, узнав о том, что весь экипаж судов спал, далекий от подозрений, несколько тысяч эзосцев произвели нападение на все 30 пришедших судов и убили с лишком 400 человек японцев. Их суда и товары они все разграбили. Из среды пришедших японцев только ничтожное число (пять человек) избежали смерти»109.
      Судя по тому, что 4 судна японцев благополучно вернулись после торговли в Соя и Рисири, только там айны не присоединились к освободительной войне Сякусяин. Вождь айнов Исикари Хаукасэ придерживался нейтралитета. Кстати, на этих двух территориях торговля была затруднительна, и японцев там появлялось мало, может, это и было причиной того, что айны не присоединились к восстанию110.
      Несмотря на то, что по тем временам расстояния между территориями участников войны были значительными и, казалось бы, связь могла быть затруднена, сторонники Сякусяин оказались умело организованными и до них быстро доходили все призывы и указы их лидера. Например, если провести линию через каждое селение из ставки Сякусяин в Сибэтяри до побережья Японского моря, до Ёити, видно, что расстояние составляло от 150 до 200 км. Айны пользовались различными средствами связи (дымом и огнями костров), которые передавали информацию от одной горы к другой. Сюда и доставлялись гонцами воззвания и обращения Сякусяин. Так, например, агенты Цугару писали, что вожди Ёити и Иванаи довольно подробно знали содержание обращения Сякусяин ко всем айнам с призывом начать освободительную войну111.
      Войска Сякусяин направились к княжеству Мацумаэ и 25 июля достигли Этомо (Муроран) - это почти в 10 днях пешим ходом до опорного пункта вадзин. Узнав об этом, большинство японцев, живших около замка Мацумаэ, спешно бежали в Хонсю. В тот период японское население составляло около 15 тысяч человек вместе с 80 вассалами княжества112.
      Мощное выступление айнов, невиданное по своим масштабам, всполошило не только княжество Мацумаэ, но и правительство Токугава. 25 июня власти княжества направляют сообщение о восстании айнов в Эдо (Токио), а также в княжество Хиросаки. Сообщение от Мацумаэ доставляется в Эдо 11 июля, а в Хиросаки - в конце июня. В Эдо чиновники находились в нерешительности, как передать сообщение о чрезвычайном происшествии в Эдзо сёгуну, и сообщили об этом только 13 июля. Опасались реакции правительства также и представители княжества Хиросаки, поэтому они передали свое сообщение в резиденцию Токугава, только когда убедились, что мацумаэсцы уже побывали там со своим докладом113.
      Но центральному правительству было трудно оказать им немедленную и непосредственную помощь, так как оно еще не сумело прийти в себя после подавления крестьянского мятежа (крестьян-христиан) в Симабара (1637-1638), потребовавшего огромных усилий и времени для ликвидации его последствий по всей стране. В этих условиях Токугавское правительство приказывает княжествам Цугару и Намбу (северо-восток Хонсю) направить свои войска к проливу Цугару (разделявшему острова Хонсю и Эдзо)114 и одновременно посылает в Куннуй на помощь Какидзаки Сакусаэмон 300 воинов. Правительство назначает главнокомандующим Мацумаэ Хатидзаэмон (Ясухиро) и приказывает ему отправиться в Эдзо. Таким образом, пишет С. Эмори, впервые центральное правительство принимает активное участие в делах Эдзо, в подавлении айнского сопротивления. Княжества Хиросаки, Мориока, Акита и Сэндай прислали в Мацумаэ огнестрельное оружие: от Хиросаки - 50 ружей, 5 тысяч пуль, порох, фитили, от Мориока - 50 ружей, от Акита - 100 ружей, Сэндай - 10 ружей115.
      В Куннуй отправляют отряд под командованием вассала княжества Какидзаки Куродо, который вместе с еще сотней рабочих прииска, то есть уже силами 500 с лишним человек, начинает строить земляные валы, ограду из бамбука в виде частокола и готовиться к отражению атаки айнов. Тем временем поступило вооруженное подкрепление с Мацумаэ Хатидзаэмон, и численность вооруженных японцев достигла одной тысячи человек116.
      По данным «Эдзо данхикки», численность войска Сякусяин составляла 2 тысячи человек. 4 августа войско клана Мацумаэ во главе с Хатидзаэмон объединенными силами начинает наступление. Силам Сякусяин было трудно противостоять армии с огнестрельным оружием, и они с большими потерями были вынуждены укрыться в горах. Вооружение айнов составляли охотничьи луки, копья с отравленными наконечниками и короткие ножи117. С. Такакура пишет, что в восстании участвовали совершенно не подготовленные к современной войне с применением огнестрельного оружия аборигены118.
      Обратимся к японскому источнику в книге Д. Позднеева: «Авангарды возмутившихся эдзосцев имели план поджечь поля, чтобы спалить затем и ограду, но осуществление его не удалось. Отступив, они перешли через реку Куннуй-гава и таким образом сражались. (Река эта маленькая, шириною только 5-6 кэнов119). Мацумаэское войско, построив в ряд свои огнестрельные орудия, стреляло в них. Все мятежники стреляли отравленными стрелами из луков, как градом, но так как наши войска были в доспехах, а рудокопы тоже под платьем носили брони, то стрелы их никому не наносили поранений. Число убитых нами мятежников нельзя было и сосчитать, так их было много. Бой начался в 6 часов утра и продолжался до 12 часов дня. Мятежники, не будучи в состоянии выдержать подобнаго напряжения, все убежали в горы»120.
      После боя у реки Куннуй айны Сякусяин, вооруженные только луками и копьями, продолжали сопротивляться. Но под дулами ружей они отступили. 21 августа основное войско Мацумаэ прибыло в Куннуй, и постепенно военное положение для айнов стало неблагоприятным. В этих условиях войско Сякусяин начинает отступать к своей крепости Сибэтяри. Войско же Мацумаэ погрузилось на судно, прибывшее в Камэда и, пройдя бухту Утиура, быстро продвинулось к Этомо. Здесь 628 человек разделились на 3 отряда и пошли к Пипоку, на подступах к крепости Сякусяин в Сибэтяри. Крепость Сякусяин в Сибэтяри находилась на обрывистом берегу высотой 70 метров. Можно сказать, что это было естественное укрепление, недоступное ружейному выстрелу121.
      С наступлением холодной и слякотной осени сложились неблагоприятные условия для борьбы войска Мацумаэ (японцев-южан) с восставшими туземцами. Да и положение Сякусяин становилось затруднительным из-за нехватки боеприпасов, к тому же проявлялись явные признаки колебания и неуверенности его союзников. Вместе с тем он видел трудности, испытываемые и войсками Мацумаэ. В создавшихся условиях он согласился на мирные переговоры. И, пишет Р. Сиддл, японцы, как обычно, коварно нарушили свое обещание122.
      23 октября после проведения переговоров японцы устроили пиршество в честь достигнутого мира, а потом вероломно напали на яростно сопротивлявшегося Сякусяин и его товарищей (14 человек) и убили123. Это событие описывается в японском источнике в презрительном тоне по отношению к Сякусяин и его сподвижникам. Но его мужество они не могли не отметить: «Сагусаин вскочил и, смотря сверкающими от гнева глазами, вскричал: «Гонза (т. е. Гонзаэмон) обманул меня. Поведение его подло». После этого высказанного упрека он спокойно сел на землю и был здесь умерщвлен»124.
      На следующий день войска Мацумаэ вошли в Сибэтяри, оставшееся без предводителей, захватили крепость Сякусяин, разрушили и сожгли ее. Так закончилась война айнов во главе с Сякусяин за свою независимость. Ему было тогда 64 года125.
      В этой войне не участвовали туземцы только одного или двух регионов. Таким образом, айнский народ почти на всей территории Эдзо поддерживал Сякусяин и участвовал в войне под его руководством. Можно сказать, что это был наивысший подъем народной борьбы против японского засилья и несправедливости, продолжавшихся почти 200 лет.
      Победа оказалась за японским государством в целом, а также и за кланом Мацумаэ. Айны были в неравных условиях: несмотря на численное превосходство, они оказались беспомощными со своими луками, стрелами и копьями против огнестрельного оружия. Японские власти очень строго следили, чтобы огнестрельное оружие не попало в руки айнов. Четверо японцев, которые боролись против Мацумаэ и пришли к айнам с ружьями, были приговорены к смертной казни. Одного японца специально привезли в Пипоку и устроили над ним публичную казнь огнем, чтобы другим было неповадно126.
      В период войны Сякусяин княжество Мацумаэ понесло значительные убытки от сокращения торговли в Эдзо. В обычный год на остров прибывало 300-400 торговцев, и даже до августа их было в Мацумаэ 140-150 человек. Теперь же их едва можно было насчитать 70-80 человек. Даже когда сопротивление айнов было подавлено, торговые суда почти не появлялись, так как была прервана торговля с туземцами. В княжестве накопился эдзоский товар: весенняя сельдь, осенняя морская капуста, моллюски, в то время как товаров из Японии было мало. Даже княжеские суда два года подряд не отправлялись с товаром для обмена в Эдзо. Само княжеское семейство было вынуждено питаться кашей из чумизы, смешанной с засушенной морской капустой. Конечно, от прекращения торговли потерпели и айны. Они страдали из-за отсутствия риса127.
      Княжество Мацумаэ после этого восстания расположило войска почти во всех районах по побережью Японского моря до мыса Соя, а туземных вождей заставило принять клятву-договор о верности и послушании.
      Тем самым продолжалось притеснение айнов на их землях, расширялась японская экспансия на север Хоккайдо. Все же японское правительство извлекло уроки из событий 1669 года. В договоре с айнскими вождями теперь были более или менее четко указаны условия торговли с туземцами. Так, например, 1 мешок риса (7-8 сё) оценивался в 5 меховых шкурок, 5 связок (100 штук) сушеной рыбы128.
      Вместе с тем основные положения этого договора предусматривали безусловное подчинение айнов власти как чиновников Мацумаэ и Токугавского сёгуната, так и любых японцев-колонизаторов, приходящих на земли аборигенного народа Эдзо.
      Основные положения договора-клятвы айнских вождей, данных японским властям Мацумаэ после поражения в войне 1669 года129
      1. Все распоряжения князя Мацумаэ, вне зависимости от их содержания, будут контролироваться до их полного выполнения нами (айнскими вождями), нашими родными, независимо от того, мужчина это или женщина.
      2. Если снова будет замышляться бунт, то о заговорщиках необходимо сообщать немедленно, чтобы незамедлительно были посланы войска для подавления бунтовщиков.
      3. Нельзя причинять никакого вреда любому сямо (японцу), который бы путешествовал по стране (Эдзо) по поручению князя. Любой сямо должен быть принят радушно, обеспечен продуктами, если бы даже он путешествовал по своим частным делам.
      4. Запрещено причинять вред угодьям орлов или золотодобывающим шахтам.
      5. Как будет приказано князем, мы обещаем иметь приемлемые и мирные отношения с торговыми судами. Покупка чего-либо из других стран запрещена, так же как и продажа своих товаров там. Тот, кто привезет кожу и сушеную лосось из других стран с намерением продать их здесь, будет наказан.
      6. По правилам торговли будут обмениваться 5 шкурок или 1 связка сушеного лосося за один мешок риса. Подарки, табак и металлоизделия будут оцениваться в зависимости от цен на рис. Если товаров будет в изобилии, то цены на шкурки и сушеную рыбу будут ниже.
      7. Нельзя причинять вред посланцам князя, пешим или конным. Необходимо за¬готавливать корм для собак, развозящих по стране чиновников.
      Этим договором японское правительство стремилось устранить все угрозы со стороны Эдзо, постепенно подчиняя коренных жителей и западных районов. Так, например, после 1685 года вождь западного Эдзо выплачивал ежегодную контрибуцию Мацумаэ. Айны, живущие от Уракава на восточном побережье и до Машикэ на западном побережье, поклялись, что будут торговать в пользу Мацумаэ, работать на посланцев князя и давать мясо для собак торговцев. В июле того же года айны Кусиро, Аккеси, Носаппу и Токати, которые не принимали участия в восстании, пришли в Куннуи и обещали мир, к ним присоединились айны северной части Масукэ, которые пришли в Ёити на следующий год. Таким образом в целом аборигенный народ Эдзо к концу XVII века оказался под властью Мацумаэ, все больше вмешивавшемся в их жизнь.
      Примечательно, что в восстании участвовали именно те, кто хотя бы один раз имел контакт с японцами, а те айны, которые жили в глубинке, не присоединились, а заключили позднее свои собственные мирные договоры с Мацумаэ, чтобы избежать репрессий со стороны японцев. Таким образом, война айнов под руководством Сякусяин была направлена против нашествия, контроля и разрушения народа японским торговым капиталом.
      Но в конце концов аборигены силой были поставлены в худшее положение, политическое и экономическое давление на них увеличивалось. После поражения Сякусяин эксплуатация природных ресурсов, основных источников поддержания жизни айнского общества, усиливается. Бесконтрольное проникновение японских купцов и рыбопромышленников из Эдо, Осака и других городов центральной Японии становится все более интенсивным. Это окончательно разрушило айнскую торговлю с ее древними связями в дальневосточном регионе. Японский торговый капитал уже принимал прямое участие не только в торговле, но и в добыче рыбы, морепродуктов и других природных богатств Эдзо. Рассчитываясь с княжеством Мацумаэ фиксированным налогом, японцы могли безгранично хозяйничать на землях айнов в созданных системах торгово-предпринимательских пунктов - басё.
      Напряженность в Эдзо сохранялась и после убийства Сякусяин, и только неоднократные карательные походы (в 1670 году к айнам Ёити, в 1671 году в Сираой, в 1672 году в Куннуй) позволили властям Мацумаэ восстановить несправедливую для туземцев, но очень прибыльную для японцев торговлю. Очаги айнского сопротивления переместились далеко на север и не гасли еще несколько лет. В конце концов даже такие гордые вожди, как Хаукасэ из Исикари, были вынуждены подчиниться Мацумаэ130.
      Война Сякусяин служит определенным рубежом в истории завоевания Эдзо. Сякусяин был харизматической личностью, объединившей разрозненные айнские племена в борьбе против японской угрозы с юга. На это и Эдо ответил объединением военных сил на северо-востоке страны, назначив своих военачальников в Мацумаэ. Этим подчеркивалась важность тех границ для защиты государства.
      Несправедливая торговля Мацумаэ и другие раздражающие айнов действия японцев явились причиной возникновения конфликта под руководством Сякусяин. В то же время они обеспечили условия поражения коренного народа. Могущественные вожди были порождены торговлей с японцами, они даже украшали себя, возвеличивая свое политическое могущество, теми товарами, к которым они имели доступ в местах торговли. И конфликт между племенами Хаэ и Сибутяри имел в корне борьбу за преобладание в охотничьих угодьях, в торговле и другом. Все это возвышало их роль в политическом и сакральном, а также экономическом значении. В середине XVII века торговля стала для айнского общества погребальным звоном, делает вывод Б. Уолкер131.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Позднеев Д. Материалы по истории Северной Японии и ее отношений к материку Азии и России. Иокогама, 1909. Т. 1. С. 92.
      2. Takakura Sin’ichiro. The Ainu of Northern Japan. Philadelphia, April, 1960. P. 26.
      3. Tabata Hiroshi. Basyo ukeoisei to ainu. Sapporo simposiumu «Kita kara no Nippon shi. Kinsei Ezoti shi no kotiku o mezashite». Sapporo, Hokkaido syuppankiga senta, 1998. P. 81.
      4. Takakura Sin’ichiro. Op. cit. P. 26.
      5. Sakurai Kiyohiko Ainu hisi. Tokyo, Kadokawa shyoten, 1967. P. 119.
      6. Зибольд Ф. Путешествие по Японии, или Описание японской империи в физическом, географическом и историческом отношениях. Перевод В. М. Строева. В 3-х т. СПб.: Типография А. Дмитриева, 1854. Т. 3. С. 253–254.
      7. Takakura Sin’ichiro. Op. cit. P. 26–27.
      8. Takakura Sin’ichiro. Op. cit. P. 25.
      9. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 90–91.
      10. Emori Susumu. Ainu minzoku no rekishi. Op. cit. P. 245.
      11. Takakura Sin’ichiro. Op. cit. P. 26–27.
      12. Walker, Brett L. Op. cit. P. 51.
      13. Siddle, Richard. Race… Op. cit. P. 31.
      14. Позднеев Д. Указ. соч. С. 72.
      15. Позднеев Д. Указ. соч. С. 72–73.
      16. Siddle, Richard. Race… Op. cit. P. 31.
      17. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 25.
      18. Позднеев Д. Указ. соч. Т. 1. С. 61.
      19. Позднеев Д. Указ. соч. С. 142; Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 25.
      20. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 25.
      21. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 28; Указ. соч. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 91–92.
      22. Matsumae no rekishi monogatari. Matsumae, Matsumae no syoshi o saguru kai, 1998. P. 18.
      23. Okuyama Ryo. Op. cit. P. 53–54.
      24. Сямо ти – земля японцев; сямо, сисаму на айнском языке означало сосед, так называли они японцев.
      25. Siddle, Richard. Race… Op. cit. P. 32.
      26. Howell, David. Op. cit. P. 98.
      27. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 26–27.
      28. Tabata Hiroshi, Kuwabara Masato, Funatsu Isao, Sekiguchi Akira. Hokkaido no rekishi. Tokyo, 2000. Р. 93.
      29. Siddle, Richard. Race… Op. cit. P. 32.
      30. Tabata Hiroshi, Kuwabara Masato. Ainu minzoku no rekishi to bunka. Tokyo, 2000. Р. 51.
      31. Siddle, Richard. Race… Op. cit. P. 32.
      32. Takakura Sin`ichiro. Op. cit.
      33. Emori Susumu. Hokkaido kinseisi no kenkyu. Sapporo, 1997. Р. 107.
      34. Позднеев Д. Указ. соч. С. 132.
      35. Omori Kosyo. Op. cit. P. 8.
      36. Sakurai Kiyohiko. Op. cit. P. 119.
      37. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 94.
      38. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 30.
      39. Okuyama Ryo. Op. cit. P. 54.
      40. Ibid. P. 54–56.
      41. Sakurai Kiyohiko. Op. cit. P. 119. Позднеев Д. Указ. соч. С. 134.
      42. Okuyama Ryo. Op. cit. P. 55.
      43. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 25.
      44. Позднеев Д. Указ. соч. С. 133.
      45. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 91.
      46. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 91.
      47. Okuyama Ryo. Op. cit. P. 55.
      48. Ibid. P. 55–56.
      49. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 31.
      50. Позднеев Д. Указ. соч. С. 134.
      51. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 28; Ibid. Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 189–190.
      52. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 28.
      53. Ibid.
      54. Ibid. P. 26.
      55. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 28, 31.
      56. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 26; Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 189–190.
      57. Sakurai Kiyohiko. Op. cit. P. 120.
      58. Emori Susumu. Hokkaido kinseisi… Op. cit. P. 201.
      59. Tabata Hiroshi, Kuwabara Masato, Funatsu Isao, Sekiguchi Akira. Hokkaido no rekishi. Tokyo, 2000. Р. 96.
      60. Emori Susumu. Hokkaido kinseisi… Op. cit. P. 201.
      61. Tabata Hiroshi, Kuwabara Masato, Funatsu Isao, Sekiguchi Akira. Op. cit. P. 95.
      62. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 96.
      63. Sakurai Kiyohiko. Op. cit. P. 121.
      64. Ibid. P. 120.
      65. Tabata Hiroshi, Kuwabara Masato, Funatsu Isao, Sekiguchi Akira. Op. cit. P. 96.
      66. Арутюнов С. А., Щебеньков В. Г. Древнейший народ Японии. Судьбы племени айнов. М., 1992. С. 50.
      67. Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 191.
      68. Okuyama Ryo. Op. cit. P. 55.
      69. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 86–87.
      70. Walker, Brett L. Op. cit. P. 52.
      71. Walker, Brett L. Op. cit. P. 61.
      72. Ibid. P. 61.
      73. Ibid. P. 51.
      74. Ibid. P. 51.
      75. Walker, Brett L. Op. cit. P. 52.
      76. Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 185.
      77. Walker, Brett L. Op. cit. P. 50.
      78. Omori Kosyo. Syakusyain senki. Tokyo, 2002. P. 9.
      79. Ibid. P. 10.
      80. Walker, Brett L. Op. cit. P. 48–49.
      81. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 29; Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 180.
      82. Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 189.
      83. Okuyama Ryo. Op. cit. P. 65–67.
      84. Siddle, Richard. Op. cit. P. 34.
      85. Okuyama Ryo. Op. cit. P. 65–67.
      86. Sin’ya Gyo. Syakusyain no uta. Tokyo, 1971. Песни Сякусяин. P. 161.
      87. Ibid. P. 98.
      88. Позднеев Д. Указ. соч. T. 2. С. 94.
      89. Сяку – 30,3 см.
      90. Позднеев Д. Указ. соч. Т. 2. С. 94–95.
      91. Omori Kosyo. Op. cit. P. 186.
      92. Walker, Brett L. Op. cit. P. 55.
      93. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 98.
      94. Siddle, Richard. Op. cit. P. 34.
      95. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 98.
      96. Ibid.
      97. Ibid. P. 99.
      98. Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 186.
      99. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 100.
      100. Ibid. P. 101.
      101. Emori Susumu. Ainu no rekishi... Op. cit. P. 186.
      102. Ibid. P. 186–188.
      103. Walker, Brett L. Op. cit. P. 62.
      104. Позднеев Д. Указ. соч. Т. 2. С. 94.
      105. Sakurai Kiyohiko. Op. cit. P. 123.
      106. Т. де Грааф, Б. Наарден. Описание нивхов и айнов и территорий их проживания в ХVII веке по книге Н. Витсена «Северная и Восточная Тартария» // Краеведческий бюллетень. 2005. № 4. С. 41.
      107. Позднеев Д. Указ. соч. Т. 2. С. 96
      108. Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 185.
      109. Там же. С. 96.
      110. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 102–103.
      111. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 104.
      112. Ibid.
      113. Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 192; Omori Kosyo. Op. cit. P. 192–193.
      114. Siddle, Richard. Op. cit. P. 34.
      115. Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 192–193; Omori Kosyo. Op. cit. P. 192–193.
      116. Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 192–193; Omori Kosyo. Op. cit. P. 192–193.
      117. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 104.
      118. Takakura Shin’ichiro. Op. cit. P. 29.
      119. Кэн – 1,81 м.
      120. Позднеев Д. Указ. соч. Т. 2. С. 97.
      121. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 105.
      122. Siddle, Richard. Op. cit. P. 35.
      123. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 106.
      124. Позднеев Д. Указ. соч. Т. 2. С. 101.
      125. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 106.
      126. Ibid. P. 107.
      127. Tabata Hiroshi, Kuwabara Masato, Funatsu Isao, Sekiguchi Akira. Hokkaido no rekishi. Tokyo, 2000. Р. 87–88.
      128. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 107.
      129. Sakurai Kiyohiko. Op. cit. P. 125.
      130. Siddle, Richard. Op. cit. P. 35.
      131. Walker, Brett L. Op. cit. P. 71.
      ЛИТЕРАТУРА
      Арутюнов С. А., Щебеньков В. Г. Древнейший народ Японии. Судьбы племени айнов. М.,1992.
      Грааф, де, Т., Наарден Б. Описание нивхов и айнов и территорий их проживания в ХVII веке по книге Н. Витсена «Северная и Восточная Тартария» // Краеведческий бюллетень. 2005. № 4.
      Зибольд Ф. Путешествие по Японии, или Описание японской империи в физическом, географическом и историческом отношениях. Перевод В. М. Строева. В 3-х т. СПб.: Типография А. Дмитриева, 1854. Т. 3.
      Позднеев Д. Материалы по истории Северной Японии и ея отношений к материку Азии и России. Иокогама, 1909. Т. 1.
      Siddle, Richard. Race, Resistance and the Ainu of Japan. London and New York, Sheffield Centre for Japanese Studies / Routledge Series, 1996.
      Takakura Sin’ichiro. The Ainu of Northern Japan. Philadelphia, April, 1960.
      Walker, Brett L. The Conquest of Ainu Lands. Ecology and Culture in Japanese Expansion, 1590–1800. University of California Press, Berkeley, Los Angeles, London, 2001.
      Emori Susumu. Ainu minzoku no rekishi. Tokyo, Sofukan, 2007. 639+36 р. 榎森進。アイヌ民族の歴史。東京、草風館. История айнского народа.
      Emori Susumu. Hokkaido kinseisi no kenkyu. Sapporo, 1997. 521 р. 榎森進。北海道近世史の研究。幕藩体制と蝦夷地・札幌、北海道出版企画センター、Исследования новой истории Хоккайдо.
      Emori Susumu. Ainu no rekishi to Bunka 2. Tohoku gakuin daigaku bungakubu kyoiku. Sendai, Sonobe, 2004. 254 р. 榎森進。アイヌの歴史と文化 2。東北学院大学文学部教授。仙台、株式会社ソノベ、Айнская история и культура.
      Matsumae no rekishi monogatari. Matsumae, Matsumae no syoshi o saguru kai, 1998. 18 р. 松前の歴史物語。松前の書誌を探る会。Рассказы об истории Мацумаэ.
      Okuyama Ryo. Ainu suibosi. Sapporo, Miyama syobo, 1979. 276 p. 奥山亮。アイヌ衰亡史。 札幌、みやま書房。История айнского общества и его разрушение.
      Omori Kosyo. Syakusyain senki. Tokyo, Jinbun butsu oraisya, 2002. 321 р. 大森光章。シャクシャイン戦記。東京、新人物往来者 Записки о войне Сякусяин.
      Sakurai Kiyohiko. Ainu hisi. Tokyo, Kadokawa shyoten, 1967. 220 p. 桜井清彦。アイヌ秘史。東京、角川書店 Скрытая история айнов.
      Shin’ya Gyo. Ainu minzoku teikoshi. Tokyo, San’ichi syobo, 1977. 320 р. 新谷行。アイヌ民族抵抗史。東京、三一書房 История сопротивления айнов.
      Sin’ya Gyo. Syakusyain no uta. Tokyo, Aoumi syuppan, 1971. 161 р. Песни Сякусяин.
      Tabata Hiroshi, Kuwabara Masato, Funatsu Isao, Sekiguchi Akira. Hokkaido no rekishi. Tokyo, Yamakawa suppansya, 2000. 332+44 р. 田端宏、桑原真人、船津功、関口明。北海道の歴史。東京、山川出版社、История Хоккайдо.
      Tabata Hiroshi, Kuwabara Masato. Ainu minzoku no rekishi to bunka. Tokyo, Yamakawa suppansya, 2000. 147 р. 田端宏、桑原真人。アイヌ民族の歴史と文化。教育指導の手引。東京、山川出版社 История и культура айнского народа.
      Tabata Hiroshi. Basyo ukeoisei to ainu. Sapporo simposiumu “Kita kara no Nippon shi. Kinsei Ezoti shi no kotiku o mezashite”. Sapporo, Hokkaido syuppankiga senta, 1998. P. 81.
      Howell David L. The Ainu and the Early Modern Japanese State, 1600–1868. Р. 96–101 // Ainu. Spirit of a Northern People. Edited by William W. Fitzhugh and Chisato O. Dubreuil. Arctic Studies Center National Museum of Natural History Smithsonian Institution in association with University of Washington Press. Los Angeles, Perpetua Press, 1999.