Караваева Е. Э. Встреча Генриха VIII и Франциска I на Поле Золотой Парчи: союз, соперничество и репрезентация власти

   (0 отзывов)

Saygo

В статье исследуется репрезентационная стратегия Генриха VIII в ходе его встречи с Франциском I в 1520 г. Автор анализирует широкий спектр символических жестов, средств и приемов политической пропаганды, к которым прибегала английская сторона, призванных сформировать образ Генриха как могущественного ренессансного правителя, благочестивого христианского государя и великолепного рыцаря. Демонстрация взаимного расположения и союзнических отношений двух монархов на Поле Золотой Парчи лишь вуалировала их острое политическое соперничество, находившее выражение, в частности, в «политике архитектуры» и в художественной пропаганде. Работа основывается как на письменных (в том числе архивных) источниках, так и на изобразительных памятниках.

 

Историческая встреча Генриха VIII и Франциска I на Поле Золотой Парчи в июне-июле 1520 г. стала кульминацией дипломатического сближения извечных противников - Англии и Франции, наметившегося в 1514-1519 гг. С самого начала своего правления Генрих VIII, опираясь на традиционный союз с Габсбургами, проводил активную антифранцузскую политику, ознаменовавшуюся военной экспедицией английских и имперских сил во Францию в 1513 г. Однако за первыми успехами коалиции последовали охлаждение в англо-имперских отношениях и поворот к англо-французскому союзу, сторонником которого на этом этапе выступал первый министр Генриха VIII кардинал Вулси. Среди многочисленных факторов, повлиявших на смену внешнеполитических ориентиров Англии, были военные успехи Франциска I (победа над Священной Лигой при Мариньяно в 1515 г.), нехватка у Генриха финансовых средств для продолжения войны, а также попытки английского короля получить политические дивиденды, играя роль посредника между враждующими европейскими государствами. Еще одним фактором, оказавшим существенное влияние на положение дел в Европе, стал призыв папы Льва X к крестовому походу против неверных. Между европейскими монархами были достигнуты договоренности о том, что крестовый поход не начнется до тех пор, пока не будет установлен мир между христианскими правителями. В 1516 г. договор, включавший этот пункт, был подписан в Нуайоне между Франциском I и эрцгерцогом Карлом (будущим Карлом V), а в 1518 г. такой же договор подписали французский король и Генрих VIII в Лондоне. Лондонский договор, заключенный 2 октября 1518 г.1, стал одной из главных дипломатических побед кардинала Вулси. Подписание этого договора сделало Генриха VIII центральной фигурой европейской дипломатии, государем-примирителем, выступающим за согласие между христианскими монархами. Договор был подкреплен соглашением о династическом браке между Марией, дочерью Генриха VIII, и Франциском, наследником французского престола2.

 

Англо-французскому сближению способствовала и интеллектуальная атмосфера 1516-1520 гг., призывы к миру авторитетных гуманистов - Томаса Мора, Эразма Роттердамского, Гийома Бюде. Наконец, еще одним обстоятельством, способствовавшим потеплению в англо-французских отношениях, стала победа Карла I Испанского в борьбе за императорский престол, в которой он одержал верх над Генрихом и Франциском.

 

Встреча Генриха VIII с Франциском I на Поле Золотой Парчи стала важным событием, зафиксированным не только в многочисленных нарративных источниках. Этот факт, запечатлевшийся в исторической памяти англичан и французов, продолжал осмысляться в художественной и политической культуре вплоть до XX в.3

 

В марте 1520 г. кардинал Вулси был официально назначен устроителем предстоящей встречи монархов с английской стороны4. С другой стороны подготовкой руководил Гильом Гуффье, сеньор де Бонниве и адмирал Франции. Главной целью встречи, как для Англии, так и для Франции, было «прощупывание» соперника (ибо эти государства были безусловными соперниками) и попытка выявления перспективы дальнейших отношений5. В ходе подготовки были согласованы условия, на которых должна была проходить встреча6. Местом для нее была выбрана долина Арда на севере Франции, которая располагалась между дворцом английского короля в Гини и резиденцией французского короля в Арде. К XVI в. эта полоска земли оставалась единственной нейтральной территорией между Англией и Францией.

 

Личные встречи государей занимают особое место не только в системе международных отношений, но и в ряду событий, создающих особое пространство для демонстрации власти и уникальные возможности для реализации ее репрезентационных целей. Несмотря на то, что этому событию, которое современники называли восьмым чудом света7, посвящен ряд работ, рассматривавших его с точки зрения политической истории, истории дипломатии, а также куртуазной культуры8, вопрос о формах политической пропаганды и репрезентации в ходе турниров и празднеств на Поле Золотой Парчи остается, на наш взгляд, недостаточно изученным. Целью данной работы будет выявление принципов репрезентационной стратегии Генриха VIII во время встречи с Франциском, изучение основных составляющих публичного образа, в котором выступал английский король, и политического языка его пропаганды. Мы не ставим перед собой задачу объективной реконструкции хода событий, а рассматриваем их английскую версию на материале преимущественно английских источников - опубликованных, архивных и изобразительных. Несомненно, английская интерпретация является субъективной, однако ее исследование позволяет выявить особенности английской политической пропаганды, широко применявшейся во время встречи, а также до некоторой степени - оценку ее эффективности английскими авторами.

 

Наиболее подробное описание происходившего содержится в Хронике Эдварда Холла9, а также в Государственных бумагах эпохи Генриха VIII, где зафиксирована не только программа встречи, но и расходы на нее обеих сторон. Однако, помимо вышеназванных памятников, существует еще один комплекс источников, в которых содержится подробное описание этого события, а также списки персон, принимавших в ней участие, - это документы из собрания Коллегии Герольдов. Некоторые манускрипты представляют собой лишь списки придворных, которые присутствовали во время встречи на Поле Золотой Парчи10, тогда как другие содержат достаточно подробный рассказ об этих событиях11, что служит существенным дополнением к тексту Хроники и позволяет уточнить ряд деталей. Отметим, что среди многочисленных источников, использованных при создании наиболее обстоятельной на данный момент работы, посвященной этому событию, монографии Джоселина Рассела «The Field of Cloth of Gold: men and manners in 1520»12 документы из коллекции герольдов не использовались.

 

ccs-2-0-00568600-1446973789_thumb.jpg
Отплытие Генриха VIII из Дувра. Английская школа, около 1520-40 гг. Холст, масло. 168.9 х 346.7 см.
Коллекция Ее Величества Королевы Великобритании и Северной Ирландии, Елизаветы II.
ccs-2-0-38089900-1446973812_thumb.jpg
Поле Золотой Парчи. Английская школа, около 1545 г. Холст, масло. 168. 9 х 347.3 см.
Коллекция Ее Величества Королевы Великобритании и Северной Ирландии, Елизаветы II.

 

И Холл, и герольды предваряют рассказ о встрече английского и французского королей описанием краткой встречи Генриха VIII и Карла V, который прибыл в Дувр 26 мая и оставался в Англии до 31 мая. Простившись с императором, английский государь отправляется на континент для встречи с Франциском I. Наряду с описанием Холла в нашем распоряжении имеется и изобразительный источник, позволяющий уточнить некоторые детали того, каким образом было обставлено отплытие Генриха из Дувра. Полотно работы неизвестного художника, датируемое 1545 г., изображает многочисленные английские королевские корабли, отправляющиеся во Францию13. Корабль самого Генриха, «Великий Гарри», с золотыми парусами и флагом ев. Георгия, символизирует могущество, богатство и доблесть английского монарха. Отдельный корабль понадобился для перевозки королевских драгоценностей, а на остальных, которых на картине изображено великое множество, перемещались около шести тысяч придворных. Пушки, установленные на кораблях, палят во славу английского короля. После высадки Генриха в Кале «великое множество знатных людей прибыло от французского двора, чтобы увидеть короля и приветствовать его, каковые были встречены его Величеством с подобающей столь благородному государю милостью»14. Из Кале король двинулся в Гинь.

 

И в этом случае рассказ хрониста существенно дополняет изобразительный источник - картина работы неизвестного автора, на которой он запечатлел Поле Золотой Парчи, лагерь французов и дворец Генриха, его торжественный въезд в Гинь и все сооружения в мельчайших подробностях, несмотря на то, что картина была написана примерно через двадцать лет после событий, изображенных на ней15. Полотно является ценным источником информации, поскольку позволяет наглядно представить, каким образом была организована эта масштабная встреча. Его композиция свидетельствует об использовании этого произведения в целях политической пропаганды - художник постарался изобразить множество английских замков и дворцов: на первом плане выписан королевский дворец, построенный специально для этой встречи, на некотором расстоянии, окруженный водой, стоит английский замок Хэмме (Hammes), Кале теряется в призрачной дымке, а французский лагерь вынесен на самый задний план, и очертания шатров едва угадываются. Благодаря композиции этой картины, заказанной, в числе других живописных произведений, в которых художники запечатлели моменты наивысшего триумфа Генриха, в конце царствования английского короля, становится очевидной политическая и символическая трактовка этой встречи англичанами: их государь вступает во Францию как в собственные владения.

 

Картина позволяет представить, как выглядела королевская процессия, въезжающая во дворец - по левую руку от короля находился Вулси, а сразу за Генрихом ехал сэр Чарльз Брэндон, официальный королевский «чемпион» - защитник, выступавший от имени короля на турнирах. Перед королем едет первый герольдмейстер ордена Подвязки в парадном одеянии, по обе стороны от него - герольды, несущие некие жезлы16, за ними следует маркиз Дорсетский с королевским мечом, чуть позади за королем следуют герцог Саффолк и граф Эссекс, последний держит маршальский жезл, подчеркивающий его статус главы королевской процессии. Таким образом, король предстает окруженным своими верными придворными и символами собственной власти. Практически все королевские регалии были включены в процессию. По-видимому, это не плод воображения художника. Точность в изображении многих деталей на его картине позволяет с большой долей вероятности утверждать, что он был очевидцем процессии и всех дальнейших событий.

 

Облачение Генриха ослепляет блеском золотой парчи и множества украшений. Король въезжает во дворец на белом коне. Мы можем рассмотреть джентльменов-пенсионеров с алебардами в униформе с эмблемой в виде коронованной тюдоровской розы, которая помогла определить примерную датировку картины, так как подобное изображение розы было характерно для конца правления Генриха VIII. За королем следует несметная армия. В процессии участвуют высшие должностные лица с жезлами, указывающими на их статус, менестрели, переговаривающиеся между собой придворные, рыцари. Короля и его спутников приветствуют горожане. Церемония вступления государя в новый дворец, построенный специально для этой встречи, по исключительности антуража не уступает такой важной с точки зрения демонстрации власти и величия церемонии, как триумфальный въезд государя в город. И нарративный, и изобразительный источники позволяют выявить приемы, с помощью которых международной аудитории была преподнесена идея могущества короля Англии. Образ великолепного монарха, наделенного огромной властью, создается благодаря многочисленной свите, в которую включены, с одной стороны, наиболее приближенные к королю придворные, а, с другой - высшие официалы. Существенно дополняют информацию о составе свиты сведения герольдов. Так, манускрипт L.5 bis сообщает о том, что в ней был кардинал Вулси, которого сопровождали 12 капелланов, 50 джентльменов, 143 слуги и 150 лошадей. В свите также находился архиепископ Кентерберийский в сопровождении пяти капелланов, десяти джентльменов, шестидесяти слуг и 30 лошадей. Далее следовали аристократы: герцоги Бэкингем и Саффолк, маркиз Дорсетский, десять графов, четыре епископа, двадцать один барон, рыцари ордена Подвязки, огромное число рыцарей и эсквайров, а также послы Священной Римской Империи и Венецианской республики, капелланы, важнейшие гербовые короли, в том числе Clarenceux, а также герольды - Rougecresse, Blewmantel, Porteculys, Ruge dragon и другие. Помимо этого в свиту входили королевские гвардейцы, тысяча йоменов, а также представители различных дворцовых служб (70 рыцарей королевских покоев, 1071 представитель управления королевским двором, 1050 работников королевских конюшен и оружейных мастерских). Не менее впечатляющей была и свита английской королевы - возглавлял список граф Дерби, которого сопровождали одиннадцать капелланов, тридцать три слуги и двадцать лошадей, также в свиту входили три епископа, четыре барона, тридцать два рыцаря, причем каждого рыцаря сопровождали капеллан, одиннадцать слуг и тринадцать лошадей. Кроме того в свите Екатерины Арагонской было шесть капелланов, герцогиня Бэкингемская, шесть графинь, шестнадцать баронесс. Затем следует внушительный список жен рыцарей и фрейлин, а замыкают перечень данные о представителях дворцовых служб. Королеву сопровождали три леди королевских покоев и еще пятьдесят персон, выполнявших работы во дворце, пятьдесят йоменов королевской гвардии и шестьдесят работников королевских конюшен17. Данные, приведенные в отчетах герольдов, помогают представить себе невероятные размеры королевской процессии, которая, по сути, представляла собой весь английский двор на марше, а также исключительно высокий статус ее участников, что указывает на ту роль, которая отводилась свите в репрезентации английского короля во время встречи на Поле Золотой Парчи.

 

Еще одним важным средством репрезентации власти Генриха VIII во время встречи с Франциском I стала сама резиденция английского короля18. Одна из главных целей, которую преследовал Генрих, заключалась в том, чтобы поразить своего соперника, демонстрируя не только роскошь и богатство двора, но и произведения искусства, созданные в соответствии с новейшими ренессансными тенденциями. Согласно Холлу, дворец возвышался на ступенях, являя собой «плод великих трудов и величайшего мастерства»19. Перед воротами был возведен «фонтан прекрасной работы, покрытый чистым золотом, с прорезями, выполненными на античный манер, бледно-голубого цвета, наверху древний бог вина Бахус разливал вино, которое по трубам изливалось... в изобилии, красное, белое и кларет; над его головой было написано золотом романским шрифтом «faicte bonne chere quy vouldra». Этот великолепный дворец был лишь временной резиденцией Генриха, возведенной специально для встречи с французским королем. Огромные суммы были затрачены на строительство, самые искусные мастера приглашены для работы над покоями дворца, и самые передовые изобретения, большим ценителем которых был английский монарх, украшали эту резиденцию.

 

В программе декорации дворца чувствуется явное влияние ренессансных художественных веяний. У ворот была установлена «колонна античной римской работы, подпираемая четырьмя золотыми львами, обернутая золотой фольгой, искусно отделанная и украшенная, и на вершине... стояло изображение слепого бога Купидона с его луком и стрелами любви, готовыми к выстрелу, заставляющему молодых людей любить»20. Этот фрагмент указывает не только на антикизированный стиль построек дворцового комплекса, но и на темы любви, наслаждения, радости, которые угадываются в этой конструкции, мотивы, присущие мирному времени, что отвечало идее перемирия между двумя монархами. Наш изобразительный источник, картина, подтверждает точность описания Холла - действительно, на площади перед дворцом стоит колонна, отделанная мрамором, на которой установлена статуя Купидона. Однако на картине золотые львы не подпирают колонну - из их пастей льется вода. Форма же колонны не вполне антикизированная, хотя, по-видимому, представлялась современникам таковой.

 

«Въездные ворота фланкировали башни... а в окнах находились изображения, напоминающие воинов, готовых метать огромные камни: названные ворота и башня были украшены идущими по кругу изображениями Геракла, Александра и других античных героев прекрасной работы ... над воротами были сооружены гербы, подпираемые военными орудиями»21. Картина в этом случае предоставляет нам более конкретные сведения, нежели Холл. Прямо над воротами были водружены две огромные тюдоровские розы, над ними - английский герб (включавший французские лилии) со щитодержателями, еще выше - имперская корона. По обеим сторонам герба золотом были выведены королевские инициалы. Подобные эмблематические изображения усиливали эффект великолепия, присущего резиденции государя, подчеркивали легитимный характер его власти, а также демонстрировали политические притязания Генриха на французские территории. Геральдическая составляющая была тщательно продумана, об этом свидетельствует и сохранившееся в городской Хронике Кале свидетельство о том, что художники, работавшие над убранством дворца, направили герольдмейстеру письмо с просьбой предоставить им альбом с изображениями всех гербов, геральдических животных, птиц и эмблем22.

 

Изобразительный источник зафиксировал исключительно важную составляющую в репрезентации Генриха VIII - использование в декорации дворца закрытой короны с перекрещивающимися арками, воплощавшей тезис об имперском характере английской короны, суверенном характере власти Генриха, не признававшего авторитета власти иных правителей.

 

Гербы на фасаде дворца подпирались артиллерийскими орудиями. Эти композиции напоминали римские «трофеи», использовавшиеся во время античных триумфов. Геракл и Александр, античные герои, выступают как стражники английского замка. Их образы воплощали идеалы воинской доблести и чести, именно им нередко уподобляли себя ренессансные правители, в данном случае Генрих. Образ Геракла отсылал и к теме гражданских трудов государя и тягот, которые монарх претерпевал во имя общего блага и процветания своих подданных.

 

Наряду с античными мотивами в декорации дворца фигурировали библейские темы. Говоря об убранстве временной резиденции Генриха, Холл отмечает, что оконные ниши с каждой стороны перемежались искусно выполненными изображениями, в основе которых лежали сюжеты из Евангелия.

 

Еще один элемент, привлекший внимание автора, представлял собой квадратный фонтан, помещающийся на четырех опорах, который он называет «водным столом». «Через названные ворота все проходили в обширный двор, прекрасный и восхитительный, а из этого двора открывалось множество внешних красот этого места - начиная с первого водного стола23. Надвратная башня была построена с величайшим искусством, посредством непревзойденной человеческой мудрости, ибо выражения лиц тех, кто там был представлен, на каждом изображении были различны, некоторые стреляли, другие метали, иные готовы были драться, и одежды были переданы весьма совершенно»24. Описание Холла позволяет нам представить масштаб и роскошь всех этих, по сути, эфемерных построек25, призванных продемонстрировать величие и богатство государя, а также подчеркнуть его желание следовать новейшим ренессансным веяниям. «Все названные квадраты, ниши и здания были по-королевски украшены... прямо напротив ворот был сооружен проход, и у входа на лестницу были помещены изображения людей, лица которых выражали мучение и ужас, все были выполнены в искусной манере из серебра. В пролете этого прохода находились золотые античные изображения, окруженные зеленью олив, а их лица были обращены к входящим во дворец»26.

 

Доминирующим мотивом в описании Холлом личных покоев государя становится золото и золотая парча - символы величия, власти, богатства и роскоши, которую мог себе позволить английский монарх. В украшении покоев мы видим характерный символ династии - тюдоровские розы, которые на этот раз были помещены в кессоны потолка. «Потолки были затянуты и покрыты шелком, прекраснейшей и новейшей выработки, доселе невиданной. У основания покои были обиты белыми, с украшениями, расшитыми тканями - переплетенными шелками, с разрезами и тесьмой и различными новыми узорами, эти шелковые ткани сверкали, как слитковое золото, и розы в кессонах в этой же самой крыше были изящнейшим образом помещены так, что... ни одному живому созданию лицезрение плафона ...не могло принести ничего, кроме радости; часть его была покрыта прекрасным золотом, всю поверхность стен до самого конька крыши занимали картины из священной истории; конек был большого размера, работа представляла собой античные банты с лентами и, сделанные с большим умением, нежели я могу описать, все эти работы и украшения были позолочены»27.

 

Временный дворец английского короля воспроизводил традиционную структуру постоянных королевских резиденций со всеми подразделениями и службами. В нем имелась часовня, а в королевских покоях находились троны короля и королевы. Основными средствами декорации дворца послужили золотые ткани и вытканные тюдоровские розы. То же самое можно сказать и об убранстве королевского шатра в расположении английской армии. Поскольку во время этой встречи государей резиденция короля выступает, с одной стороны, в качестве одного из главных средств, с помощью которых власть демонстрирует себя, желая сформировать определенный образ в глазах давнего соперника, а, с другой, объединяет в себе целый ряд традиционных средств визуальной пропаганды, таких как геральдика, эмблематика, символика цвета, призванных продемонстрировать великолепие (magnificenza), присущее двору ренессансного государя, каким полагал себя Генрих VIII, мы позволим себе привести достаточно пространную цитату из Хроники Холла, который в подробностях описывает покои государя и его королевы, капеллы и даже хозяйственные помещения, отражавшие разветвленную структуру организации жизни во дворце в условиях пребывания там значительного числа придворных, что, по мнению хрониста, указывало на значение, которое английская сторона придавала встрече монархов, если сумела подготовиться к ней заблаговременно, и масштабы этой подготовки приняли колоссальные размеры.

 

«У подножия названного дворца был каркас из прекрасного золота, на котором висели богатые и роскошные шпалеры28, вытканные из золота и шелка, на них было изображено множество античных историй, и такими же гобеленами были завешаны все стены и покои, и все окна столь богато покрыты, что это зрелище превосходило все, виденное до той поры. В каждой комнате в приличествующем месте находились балдахины из золотой парчи, ткани тончайшей работы, богато вышитые, с тронами, покрытыми тканями, с подлокотниками из золота и прекрасными подушками богатой работы, изготовленными в Турции, величественная обстановка была в изобилии. К этому же дворцу была пристроена капелла с двумя приделами, хоры названной капеллы были задрапированы золотой парчой, а поверх нее переплетенными шелковыми тканями, украшенными орнаментом в виде прямоугольников, все там было шелковым и золотым. Алтари этой капеллы были завешаны богатыми покровами из золотой ткани, тончайшей тканью, расшитой жемчугом. Над главным алтарем висел богатый балдахин изумительной величины, алтарь был украшен пятью парами золотых канделябров, на алтарной доске стоял Corpus domini из чистого золота, и на этом же алтаре стояли двенадцать изображений, высота которых была сравнима с ростом ребенка четырехлетнего возраста, все золотые, и все ризы и облачения были настолько богаты, как если бы были изготовлены или куплены в городе Флоренции, ибо все ризы и облачения были из единого куска, специально для этого сотканного из тончайшей ткани, украшенной алыми розами, вышитыми чистым золотом, они были расшиты жемчугами и драгоценными камнями. И все стены и пол этой капеллы были покрыты золотой парчой, и три роскошных великих Креста были там, готовые к тому, что их понесут во время праздников, и чаши, и кадильницы, и Евангелия, и миры... и сосуды со святой водой, и другая утварь, все было золотым. В первом приделе было выгорожено место для особы короля, покрытое золотой парчой, и внутри него находилось место короля и трон с подушками из золотой парчи, перед траверсом находился алтарь, покрытый вышитой тканью с великолепными жемчужинами и драгоценными камнями, в оправах из чистого золота. На алтаре стояли составное распятие из чистого золота, с изображением Троицы, Богоматери, и двенадцать других изображений, все из чистого золота и драгоценных камней; две пары канделябров из чистого золота; лохани... миры и другая утварь; названный придел был завешан коврами, богато расшитыми жемчужинами и камнями, свод названного придела был обтянут вышитым шелком, позолочен чистым золотом и выкрашен бледно-синей краской. Второй придел предназначался особе королевы, он был затянут богатой золотой парчой, алтарь настолько богато украшен, что было в изобилии, как жемчужин так и драгоценных камней, на алтаре было двенадцать великолепных изображений из золота, придел увешан золотой парчой, с драгоценностями, я полагаю, прежде ничего подобного не существовало, и потолок названного придела был выполнен в той же манере, что и потолок придела короля. И из этого дворца или места в мощную и сильную крепость и королевский замок Гинь вела галерея для тайного перехода королевской особы в личные покои этого же замка для большего удобства короля. Также в этом дворце находились помещения для официалов, которые должны присутствовать при столь высоком дворе, а именно лорда Камергера, лорда Стюарда, лорда Казначея двора, для контролера и службы Зеленого Сукна, Гардеробов, сокровищницы и служб домашнего хозяйства, таких как кладовая для провизии, винный погреб, маслобойня, хранилище специй, помещения для посуды, кладовая для мяса, птичий двор и все остальные службы... И поскольку для этого город Гинь был мал, и все знатные люди не могли там разместиться, они разбивали шатры в поле, числом 28 сотен различных помещений, что представляло собой доброе зрелище. Таким образом помещался король в своем королевском дворце в Гини»29.

 

Подробное описание капеллы, пристроенной к временной резиденции английского короля, позволяет предположить, что помимо прочего она демонстрировала благочестие Генриха - истинно христианского монарха, защитника веры (претендовавшего на титул «наихристианнейшего» короля, который он оспаривал у французского государя).

 

В конце своего повествования о резиденции английского короля хронист обращается к описанию роскошного шатра, в котором Генрих VIII впервые принимал французского короля. «Пышный шатер, весь из золотой парчи, с богатой вышивкой в виде символов короля Англии ...был составлен из самых роскошных шпалер, по-новому задуманных и выполненных, доселе невиданных, и присутствие королевской персоны обозначалось двумя стульями и креслами внутри него, пол был устлан коврами последней турецкой работы»30. Шатер представлял собой миниатюрный эквивалент временной резиденции, для его украшения мастера использовали те же темы и приемы, что и в декорации дворца, - золотой цвет, геральдические символы династии Тюдоров, мотив богатства и великолепия государя.

 

По сравнению с подробными сведениями о временной резиденции Генриха VIII, информация Холла о французском лагере содержит гораздо меньше деталей31, однако эти пробелы восполняют французские документы32. Так, 400 ливров и 15 су было потрачено только на гобелены, украшавшие павильоны Франциска I, а 35 ливров и 15 су - на покупку 600 литров вина. «Французский король прибыл со всеми знатными людьми королевства французского в город Ард, где к его появлению на поле было приготовлено множество палаток, галерей и павильонов. Также была выстроена резиденция французского короля, изрядная, но она не была закончена. Французский король приказал подготовить для него место, неподалеку от Арда, на территории старого замка. На том же месте было приказано соорудить дом для уединения и развлечений, крыша которого держалась на мачте и была натянута с помощью канатов, она была вся голубого цвета, украшенная звездами из золотой фольги, и свод, представлявший собой небесную сферу, благодаря своему цвету был искусно выполнен как настоящее небо, или небесный свод, и полумесяц солнечных часов был обращен к городу Арду»33. Несмотря на то, что подготовка к встрече была начата заблаговременно, французская сторона не успела к сроку завершить строительство королевского дворца, и было принято решение соорудить павильоны, возведение которых было завершено в течение 5 дней. Их описание мы находим и во французских источниках34. Внутри павильон был отделан лазоревой парчой, вышитой золотыми королевскими французскими лилиями. Его венчала позолоченная фигура Св. Михаила, выполненная в человеческий рост, в правой руке святой держал дротик, а в левой - щит с гербом французской короны. Статуя была установлена на золотом шаре, из которого струились двенадцать зигзагообразных лучей, длина которых достигала двадцати пяти футов. В программе декорации французской резиденции использованы те же средства и приемы репрезентации власти государя, к которым прибегла английская сторона. С одной стороны, это обращение к традиционному золотому цвету власти, с другой - здесь он сочетается с геральдическими символами Франции. Однако потолок шатра, представляющий небесную сферу с полумесяцем, является примером типичной для искусства Возрождения декорации, использование которой в убранстве временной резиденции французского короля должно было продемонстрировать приверженность Франциска I эстетике Ренессанса. Еще одним важным элементом украшения павильона Франциска становится статуя св. Михаила - предводителя небесного воинства и покровителя французского рыцарства, с которым земной правитель до определенной степени отождествляет себя, выступая, как и святой, в качестве защитника истинной веры и рыцаря, противостоящего неправедным воинам.

 

Постройка этих зданий стоила французскому королю около 300 тысяч дукатов, но они были разобраны через четыре дня после окончания встречи35. Визуальные средства, использованные французской стороной, аналогичны тем, к которым прибегла английская сторона при создании временной резиденции, и даже в этих приемах декорации проявляется соперничество сторон, которые стремятся превзойти друг друга, используя как традиционные, так и новые приемы.

 

Повествование о событиях, предварявших встречу королей, продолжается описанием процессии Генриха VIII, которая в очередной раз демонстрирует его могущество и величие. Сообщение Холла насыщено подробнейшими описаниями костюмов короля и его свиты, призванных подчеркнуть великолепие Генриха. Холл прекрасно осознавал функцию богатых облачений в репрезентации власти: «...король Англии, наш суверенный господин, со всем знатным двором Англии выдвинулся верхом и поехал по направлению к долине Арда, согласно своему положению, все джентльмены, сквайры, рыцари и бароны ехали перед королем, а также и епископы, герцоги, маркизы и графы были подле короля. Он проявил большую мудрость, сумев продемонстрировать богатство облачения лордов и джентльменов Англии, одежды из золотой парчи, одежды из серебряной парчи, бархат, ткань с золотой нитью, вышитый шелк и рытый шелк, изумительное золотое сокровище, воплощенное в цепях и нагрудных ожерельях, столь прекрасное, столь и весомое ...что я был бы не в силах счесть всего того золота, что было там, если бы его было и вполовину меньше. Все знатные люди, джентльмены, сквайры, рыцари и каждый достойный служитель короля были в роскошном облачении, и на каждом были золотые цепи, прекрасные и много весившие... среди англичан не было недостатка ни в богатстве, ни в красоте облачения или одеяния»36.

 

Отчет о встрече самих государей начинается с того дня (у Холла это четверг, 7 июня, а в рассказе герольда это 8 июня, праздник Тела Христова), когда Генрих VIII и Франциск I вместе со своими отрядами вышли на середину долины, располагающейся на равном расстоянии от Гини и Арда37. В это время король перемещается и оказывается во главе всей процессии. Он предстает в полном блеске, как и его свита. «Его Величество был облачен в убор из серебряной парчи, прошитый золотой нитью, и был он настолько тонким, насколько это возможно, одеяние было просторным и расшито очень тонко, и украшено очень искусными инициалами, такой формы и изготовления, что было восхитительно это лицезреть. При его Величестве короле Англии находился... сэр Генри Гилфорд, который вел запасную королевскую лошадь, облаченную в коричневую с черным попону, которая была ... украшена кистями, свисающими с обеих сторон, седло было выполнено в такой же манере, как и оголовье уздечки и науз. Затем проследовали девять сопровождающих мужей, ехавших верхом, эти молодые джентльмены были облачены в дорогую тонкую ткань; кони в сбруе изумительного вида, оправленной в чистое слитковое золото, работы более утонченной, нежели мой взгляд способен уловить, и сбруя этой же лошади была полна переливающихся блесток, кои были велики и прекрасны. Лорд Маркиз Дорсетский обнажил королевский церемониальный меч перед его Величеством»38. Во время непосредственной встречи с традиционным противником, а ныне потенциальным союзником, английский король использует целый комплекс средств визуальной пропаганды ради создания образа могущественного правителя, власть которого является не только легитимной, но и обеспечивающей процветание его подданным. Сам король появляется в роскошном облачении, как и его многочисленная свита, состоящая из самых знатных людей Англии, кроме того, в этой сцене важное место отводилось одной из государственных инсигний - церемониальному мечу.

 

Мы располагаем и описанием костюма Франциска, в котором он предстал перед англичанами39, что позволяет отметить симметричное использование традиционных средств репрезентации королевской власти сторонами, поскольку французы так же, как и англичане, используют богатство костюма монарха и символику цвета, с тем, чтобы подчеркнуть особый статус и великолепие. Его одеяние было из серебряной парчи, расшитой золотом, швы отделаны бургундскими зигзагами, поверх камзола надет плащ из пурпурного шелка, вышитого золотой нитью. Плащ ниспадал до пояса и был закреплен заколкой, помимо дорогой материи, из которой он был сшит, плащ покрывала россыпь жемчужин и драгоценных камней. Головной убор короля был вышит черненым золотом и украшен бриллиантами. Королевский конь был покрыт попоной из тончайшей ткани с вышивкой и снабженной украшениями в виде кистей. Попона, науз и оголовье уздечки были специально заказаны в Турции. Ослепительное облачение Франциска, восседающего на прекрасном коне, упряжь которого была поистине роскошной - все это должно было производить исключительно сильное впечатление на присутствовавших английских и французских придворных.

 

Спустя некоторое время французский король выехал вперед в сопровождении герцога Бурбонского, который держал обнаженный церемониальный меч, а также лорда-адмирала Франции. В этот момент Генрих приказал маркизу Дорсету вынуть свой церемониальный меч из ножен и держать его вертикально. В этой части текста следует обратить особое внимание на параллельность процедуры обнажения мечей, символизировавших королевскую власть и правосудие, таким образом, каждый из государей подчеркивает свое величие и достоинство, прибегая к помощи инсигний. Сцена самой встречи Генхира VIII и Франциска I запечатлена и в отчете герольда40. Также в отчете отразилась напряженность, царившая в английском и французском лагере41. Другой герольд (согласно этому документу, короли встретились не 7 и не 8 июня, а 6 июня) подтверждает сведения Хроники и приведенного выше сообщения его коллеги, упоминая ключевые моменты этого события, такие как встреча государей с последующим переходом в золотой шатер английского короля, а также обоюдное обнажение государственных мечей42.

 

Затем заиграли барабаны, рожки и все другие инструменты, и короли «спешились на землю долины Арда на глазах у обеих наций»43. Государи встретились и обняли44 друг друга еще в седлах, затем спешились, «после чего по-доброму обняли друг друга в куртуазной манере с приятными и прекрасными приветствиями, и после нескольких слов вместе отправились в роскошный шатер из золотой парчи». Момент личной встречи государей должен был продемонстрировать равенство королей по многим позициям, включая статус, суверенный характер власти, состав свиты, богатство облачений и галантное поведение. Несмотря на нерешительность и взаимные опасения, которые стороны проявляли незадолго до встречи, она все же состоялась в блистательном антураже, подчеркивавшем великолепие обоих государей и служившем средством демонстрации их власти. Однако короли провели свою первую встречу в шатре английского короля, где, как упоминалось ранее, было установлено тронное место, и декорация которого была направлена на прославление Генриха VIII.

 

Когда оба принца были в шатре, французский король якобы сказал: «Мой дорогой брат и кузен, я приложил столько усилий и отправился так далеко, чтобы встретиться лично, я поистине полагаю, что ты уважаешь меня так же, как и я тебя. Я могу оказать тебе помощь, ибо мое королевство и сеньории позволяют мне сделать это». «“Сэр, - сказал король Англии, - я ценю не ваше королевство и иные сферы вашей власти, но исполнение обещания и верность хартии, заключенной между вами и мной”. На это Франциск отвечал ему: “Я никогда не видел государя, которого мое сердце могло бы любить больше. И ради вашей любви я преодолел моря, прибыл на самую удаленную границу моего королевства, чтобы лично увидеть вас”». И затем для обоих королей был накрыт пир, после чего они с веселостью беседовали во время него и выказывали друг другу свое расположение»45. Разумеется, эти диалоги полностью выдуманы Холлом, который не присутствовал при встрече королей. Это подтверждает и отчет герольда, в котором он перечисляет придворных как с английской, так и с французской стороны, которые находились внутри шатра вместе с королями46.

 

Холл стремился всячески подчеркнуть превосходство своих соотечественников во всем, в частности, в манерах и умении соблюдать дисциплину. «Английские служители шли и бежали к французам с огромными кувшинами вина и чашами и предлагали им все лучшее... знатные люди в расположении англичан стояли неподвижно, как и все остальные, и никто не сдвинулся с определенного ему места... французы же нарушили приказ, и многие из них пришли на английскую сторону, ведя приятные разговоры, но, тем не менее, английский двор и лорды строго придерживались своего расположения.»47 Этот небольшой отрывок свидетельствовал о напряженном внимании, с которым стороны следили друг за другом, их стремлении превзойти друг друга и подметить недостатки противной стороны.

 

Вторая встреча между Генрихом и Франциском состоялась 9 июня, когда проходил один из самых масштабных турниров за все дни празднеств48. Переходя к теме турниров, необходимо отметить, что они были основным видом развлечений во время этой встречи. Воинственные состязания демонстрировали международной аудитории величие государей, поскольку рыцари являлись воплощением мощи обоих государств, а также характеризовали своего государя как достойного монарха, культивирующего куртуазные ценности при дворе. В подготовке к турниру в очередной раз проявилось настойчивое соперничество между английской и французской сторонами. Близ арены решено было установить Древо Чести - французы считали, что будет несправедливо, если оно будет располагаться ближе к английскому дворцу Гинь, нежели к лагерю Франциска в Арде. Само поле имело размер 900 на 320 футов, было окружено рвом и валом, на противоположных его концах имелись два входа, обрамленные триумфальными арками, между которыми находилась арена, размер ее составлял примерно 240 футов в длину. Арену окружали подмостки для зрителей. По обеим сторонам от главного входа, находившегося на стороне Гини, располагались помещения, в которых короли могли облачиться в доспехи, комната Франциска находилась справа. Мотив правой и левой стороны будет постоянно появляться в ходе подготовки к дальнейшим праздникам и турнирам. Согласно английским текстам, Генрих как в высшей степени гостеприимный хозяин всегда отдавал более почетную правую сторону французам. Казаться чуть более благородным, более щедрым и галантным - все это представляется неотъемлемой частью репрезентации английского короля во время встречи с Франциском.

 

На ветвях символического Древа Чести49 висели щиты участников схваток, их расположение соответствовало порядку, в котором герольды вызывали сражающихся. Само искусственное дерево было составлено из переплетавшихся боярышника и малины - растений, символизировавших Генриха и Франциска50. Свежие листья дерева были выполнены из дамасской стали, покрытой зеленой краской, а увядшие - из золотой парчи, которая также украшала остов дерева - ствол, ветви и сучья. Дерево было украшено цветами и плодами, покрытыми серебром и золотом. Информация о Древе чести имеется и в документах герольдов, согласно которым на него были водружены щиты с гербами обоих королей51.

 

Разногласия возникли по вопросу о том, сколько рыцарей и оруженосцев должны сопровождать каждого короля. Англичане настояли на том, что, поскольку в свите Генриха их будет шестеро, то у Франциска не может быть больше. Герольды долго препирались относительно того, чей щит должен быть подвешен на дерево первым, и с какой стороны. Холл подчеркивает, что спор разрешил Генрих, приказав отдать французам правую сторону, а английские щиты поместить слева, явив пример истинно куртуазного поведения.

 

10 июня Франциска принимала в Гини английская королева, а Генриха в Арде королева Франции52. Это первый пример практики «обмена дворами», которая широко применялась во время встречи на Поле Золотой Парчи и составляла существенную часть политики «соперничества в гостеприимстве». Основной целью этих обменов было стремление превзойти противную сторону в великолепии приема и галантности манер. Устроенные сторонами банкеты не уступали друг другу в роскоши и великолепии. Пиры сопровождались музыкой и танцами, однако в Гини бал начался не раньше, чем Франциск поцеловал каждую из английских дам, о чем сообщается и в документах герольдов53. На этот раз более величественным и изысканным выглядел король Франции. Несмотря на все расположение, выказываемое Генриху и его рыцарям, Франциск не преминул напомнить англичанам о своих недавних победах, которые были одной из причин начавшегося англо-французского сближения.

 

Готовясь к встрече с Франциском I, английский монарх стремился закрепить в сознании придворных своего соперника идею о собственном величии и достоинстве. До нас дошла книга расходов Генри Гилфорда54, главы королевского Арсенала, который вел переговоры с французской стороной относительно характера вооружения, необходимого для проведения турнирных боев, запланированных на следующий после взаимных приемов день. Под личным контролем Гилфорда в Тауэре в течение нескольких дней были отобраны полторы тысячи копий, тысяча мечей для поединков верхом, 600 двуручных мечей, 100 тяжелых мечей и еще 400 для пеших боев. Часть оружия была специально заказана во Фландрии и Германии. Французы настаивали на оружии, обладающем большей поражающей способностью, а англичане - на более гуманных видах вооружения. В своем донесении Вингфилд, английский посол во Франции, указывал Генриху на высокую вероятность большого количества смертей при использовании вооружения, которому отдавали предпочтение французы55, ввиду большого скопления рыцарей, желающих проявить храбрость и продемонстрировать собственное мастерство. Наконец, был принят ряд ограничений, дабы не допустить излишнего кровопролития - в правилах были обозначены три вида допустимых схваток: рыцари могли биться на копьях, сражаться верхом и проводить пешие поединки у барьеров. Несмотря на отказ от такого опасного вида оружия, как двуручные мечи, раны от которых в большинстве случаев были смертельными, в ходе поединков один французский рыцарь все же погиб, сражаясь со своим братом. Этот эпизод, с точки зрения англичан, должен был бы продемонстрировать различие между истинной английской рыцарственностью и самоуверенностью французов, которая в итоге привела к плачевным результатам.

 

11 июня поединки56 (герольды в своих бумагах упоминают о том, что в этот день Франциск I в первый раз сам сражался на турнире57) чередовались с более интеллектуальными занятиями, в частности, с живыми картинами, которые должны были внести разнообразие и некоторое умиротворение в отношения сторон, будучи традиционным для ренессансных дворов времяпрепровождением, а также эффективным способом выражения разнообразных идей. Однако и в этом случае представления, устроенные сторонами, не только демонстрировали богатство интеллектуальной жизни дворов, но и преследовали еще одну цель - превзойти друг друга.

 

13 июня решено было заняться борьбой58 и стрельбой из лука, в чем Генрих показал себя непревзойденным. Воодушевленный собственной победой, английский король сразу же согласился на предложение Франциска бороться один на один. Генрих поверг Франциска на землю, последний хотел продолжать, однако пришло время ужина, и состязание было прервано. На следующий день Франциск надел черную повязку, дабы закрыть поврежденный глаз. В отчете герольда содержится рассказ о еще одной неудаче французского короля в поединке с графом Девонширским59.

 

17 июня Франциск решил без предупреждения нанести визит Генриху, представившись его пленником. Признание почетного плена традиционно считалось знаком особого уважения к победителю, однако в этом случае действия французского короля выглядят как искажение смысла этого символического жеста, поскольку он наносит свой визит без предупреждения, что само по себе было из ряда вон выходящим событием - все встречи государей тщательно согласовывались, а пушечные залпы служили сигналом для отправления и возвращения королей из резиденций друг друга. И даже ирония, с которой Франциск говорил о своем поражении, была исключительно внешней - он был по-настоящему уязвлен победой Генриха, так как его падение в бою означало возвышение Англии во время этой встречи. Вечером того же дня Генрих отправился в Ард, Франциск - в Гинь, где их ожидали роскошные пиры, танцы и маскарад. Рассказ Холла о символическом плене Франциска и последовавшем за этим банкете подтверждает и отчет герольда60.

 

Во время пира Генрих и его свита представили три вида костюмов - первая группа облачилась в восточные одежды, вторая - в римские тоги из голубого шелка, на которых было вышито «прощай, молодость». Костюмы третьей группы, в которую входил король, из золотой парчи были отделаны белым шелком и полосками зеленой шелковой тафты. Их лица скрывали маски с бородами из чистого золота61. Во время всех балов и маскарадов Генрих отдавал предпочтение золотому цвету, призванному подчеркнуть его величие и доблесть, а белый и зеленый были традиционными геральдическими цветами Тюдоров.

 

На следующей неделе были проведены заключительные турниры - сражения верхом на мечах и у барьеров. Встреча монархов завершилась совместным торжественным богослужением, которое прошло в специально сооруженной близ арены для турниров деревянной капелле. В центре помоста, стоявшего на возвышении, располагался алтарь с иконами в серебряных окладах, золотыми подсвечниками, чашами, распятием, украшенным драгоценными камнями, все это было на время привезено из королевской молельни во временном дворце. 23 июня Вулси провел мессу - епископы помогали ему облачаться, а чашу с водой он принял из рук самых благородных рыцарей Англии. Это событие отмечено и в манускриптах герольдов62. Первый псалом спели английские хористы, второй - французские, кроме того, было решено, что англичанам должен аккомпанировать французский органист, а французам, соответственно, английский.

 

24 июня было последним днем встречи монархов, Генрих отправился а Ард, а Франциск - в Гинь. В обоих дворцах в этот день награждали победителей турниров, а короли и королевы обменивались подарками. Генрих и его свита на этот раз разделились на четыре группы, члены каждой из которых были облачены в разные костюмы, но придворных больше всего поразили девять англичан, которые были одеты, как античные герои, впереди же шел Геракл. Он был облачен в серебряную тогу, на которой пурпуром было вышито: «В женщинах и детях мало уверенности». Его голову украшал венок, выполненный из дамасской стали - листья винограда и боярышника были выкрашены в зеленый цвет. В руке Геракл держал палицу со множеством шипов, спина его была покрыта львиной шкурой, на его ногах были золотые сандалии. Сопровождавшие Геракла также были в роскошном облачении - одни в одеянии из золотой парчи, другие - с золотыми бородами63. Холл сообщает о том, что за Гераклом следовали еще несколько масок - Гектор, Александр и Юлий Цезарь, затем Давид, Иосиф и Иуда Маккавей, и, наконец, Карл Великий, Артур и Готфрид Бульонский. Таким образом, эта процессия представляла собой своеобразный «парад» величайших героев древности, знаменитых полководцев греко-римского мира, библейских воителей и выдающихся героев средневековой истории, в один ряд с которыми был поставлен английский король. Об этом последнем дне встречи Генриха VIII и Франциска I упоминают и герольды, они, так же, как и Холл, отмечают, что основой для масок, в которые в этот день облачились англичане, послужили мифы о Геракле64. Генрих использовал античные мотивы, которые должны были подчеркнуть великолепие его двора, богатство и статус его государства и послужить на благо его собственной репрезентации в качестве блестящего монарха, отдающего дань уважения как куртуазным традициям Средневековья, так и современным ему ренессансным веяниям в придворной культуре.

 

Когда пришло время возвращаться в Ард и Гинь, монархи встретились, чтобы попрощаться. Они договорились построить церковь и дворец на общие средства, чтобы их встречи были более частыми - и это была единственная договоренность, достигнутая после трех недель взаимных развлечений, после встречи, к которой готовились почти три года.

 

Подводя итоги этой великолепной встречи, можно констатировать, что в сфере дипломатии она не принесла тех результатов, на которые рассчитывали стороны, несмотря на то, что ее политическим итогом стало подписание договора, текст которого был согласован в первые дни встречи кардиналом Вулси и Гильомом Гуффье. Стороны пришли к соглашению о размере выплат, которые должны были осуществляться Франциском I английскому королю. В документе также содержалась договоренность о браке между принцессой Марией и дофином Франции, кроме того, Франция была определена посредником в урегулировании конфликта между Англией и Шотландией. Однако договоренность об англо-французском брачном союзе уже была отражена в договоре, заключенном сторонами в октябре 1518 г., поэтому договор, подписанный во время встречи 1520 г., возможно рассматривать в качестве обновленного варианта уже достигнутых договоренностей. Объяснение подобному исходу встречи следует искать, прежде всего, в том, что внешнеполитические цели Англии и Франции противоречили друг другу.

 

Несмотря на то, что встреча монархов стала результатом постепенного сближения Англии с традиционным соперником, мотив противостояния оставался ключевым для всей системы публичных церемоний и жестов, сопровождавших встречу Генриха VIII и Франциска I. Поскольку тема соперничества и желания превзойти другую сторону определяла характер всех придворных празднеств, имевших место во время встречи государей, происходившее можно по праву назвать «соперничеством в гостеприимстве», в роскоши и куртуазности.

 

В репрезентации обоих государей был задействован широкий спектр средств. Монархи активно прибегали к «политике архитектуры». Программы декорации временных дворцов были насыщены антикизированными мотивами, а также аллюзиями на библейские темы. Наряду с этим, в репрезентации королевской власти в англо-французских отношениях особое место по-прежнему занимает «политика ристалища», призванная представить Генриха и Франциска как первых рыцарей Европы.

 

Для демонстрации мощи, богатства и величия английского короля используются традиционные формы репрезентации - торжественные процессии, инсигнии и гербы, пышная свита государя, богатые одеяния и доспехи. Тема золота и золотого цвета доминирует как во внутреннем убранстве временных резиденций монархов, так и в одеждах государей и придворных. Присутствие золота практически во всем, что окружало участников встречи, произвело на современников сильное впечатление и осталось в исторической памяти обоих народов, запечатленное в названии встречи на Поле Золотой Парчи.

 

Влияние ренессансной культуры проявилось в появлении темы антикизированных триумфов и трофеев в декорации временной резиденции Генриха VIII, в обращении к образу Геракла, который король начинает активно использовать в своей репрезентации. Однако античные образы сосуществовали со средневековыми христианскими: зрителям были явлены триады античных, библейских и средневековых исторических персонажей - архетипы героев, которым уподоблялись короли Англии и Франции. На этом этапе в программных живых картинах, призванных прославить Генриха VIII как благочестивого христианского монарха, а также в оформлении интерьеров дворца впервые появляется тема Давида, которая станет одной из доминирующих после Реформации.

 

В 1520-х годах в репрезентации Генриха VIII зримо присутствует «имперская тема». В исторической литературе декларативное заявление об «имперском» характере английской короны обыкновенно связывают с эпохой Реформации и Актом об апелляциях 1533 г. Однако, как показывает исследуемый материал, в сфере международных отношений этот мотив появился задолго до Реформации. Как традиционная вражда, так и временное сближение с Францией служили катализатором в формировании «имперской идеи» на английской почве.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

1. The National Archives (далее - NA), Е 30/831. Treaty of Piece between the Pope Leo X, the Emperor Maximilian I, Henry VIII and Francis I. London, 2 October 1518.
2. Archives nationales de France. J 650 B, № 18. Notification par les ambassadeurs anglais de traite de marriageentre le Dauphin Francois et la princesse Marie, fille d’Henry VIII. Londres, 4 Octobre 1518. NA. E 30/817A. Treaty of marriage between the Dauphin Francis and the Princess Mary. London, 4 October 1518.
3. О произведениях изобразительного искусства, основой которых стала встреча на Поле Золотой Парчи, см.: Giry-Deloison С. 1520 Le Camp du drap d’or: The Field of the Cloth of Gold. La rencontre d’Henri VIII et de Francois I. P., 2012. P. 64-85.
4. NA. Е 30/847А. Ratification by Francis I of the arrangements made by Thomas Wolsey, Archbishop of York, for the meeting between himself and Henry VIII. Chatellerault, 26 March 1520. Archives nationales de France. J 920, №30. Lettres d’Henry VIII portant approbation du reglement etabli par le cardinal Thomas Wolsey pour l’entrevue qu’il doit avoir aver Francois Ier. Londres, 7 Avril 1520.
5. Об особенностях взаимоотношений Генриха VIII и Франциска I в этот период см. подробнее: Richardson G. Good Friends and Brothers? Francis I and Henry VIII // History Today. 1994. № 9. P. 20-26.
6. Letters and Papers, Foreign and Domestic of the Reign of Henry VIII. 21 Vols. L., 1867. Vol III / Ed. by J.S. Brewer. № 702. В этом подтверждении условий встречи двух монархов, достигнутых за год до этого - 26 марта 1519г., были даны детальные указания относительно состава свиты Генриха и Екатерины Арагонской в момент встречи с Франциском. В частности, короля должны были сопровождать четыре рыцаря Ордена Подвязки - 2 капеллана и два светских джентльмена. В эти списки попала практически вся английская аристократия, рыцари и высшее духовенство, не говоря об огромном количестве представителей различных служб. Также имелся отдельный список тех, кто сопровождал Франциска в момент встречи, и этот список кажется гораздо менее внушительным. Общий состав свиты Генриха VIII насчитывал 3997 человек и 2087 лошадей, в состав свиты королевы входили 1175 человек и 778 лошадей. Свиту французского короля составляли около 800 человек, однако в документе содержится ремарка о том, что этот состав свиты был представлен на рассмотрение английскому королю, и если он сочтет, что ее нужно сократить, это будет исполнено.
7. Подобное сравнение присутствует в описаниях двух французских авторов, которые были свидетелями этой встречи: Campi conuiuii atque ludorum agoniscitorum ordo modus atque descriptio. R, 1520; L’ordonance et ordre de tournoy joustes et combat a pied et a cheval fait a l’entervue des Rois de France et l’angleterre, et des Reines leurs campagnes, a Calais. P., 1520.
8. Russell J. G. The Field of the Cloth of Gold: Men and Manners in 1520. Oxford. 1969; Strong R. Splendor at Court: Renaissance spectacle and illusion. L., 1973. R 77-115; Anglo S. Spectacle, Pageantry, and Early Tudor Policy. Oxford, 1969. P. 137-237; Giry-Deloison C. 1520 Le Camp du drap d’or; Massie A. Les artisans du Camp du Drap d’Or (1520): culture materielle et representation du pouvoir // Encyclo: Revue de l’ecole doctorale ED 382, 2. 2013. P. 55-79; Richardson G. The Field of the Cloth of Gold. New Haven, L., 2013.
9. Hall E. The vnion of the two noble and illustre families of Lancastre and Yorke. L., 1548.
10. Так, списки придворных содержат следующие манускрипты - London, College of Arms, M.l bis, ff. 31-35v и M.6 bis, ff. 67-74v.
11. Герольды оставили собственные записи об этом событии, и имеется несколько манускриптов, содержащих такие заметки - London, College of Arms, L.5 bis, ff. 114-121, первую часть манускрипта составляют списки придворных, а вторую - рассказ герольда о встрече государей, а манускрипты M.6 bis, ff. 7-12v и М.9, ff. 1-7 содержат только повествование о встрече.
12. Russell J. G. The Field of the Cloth of Gold. В этой работе Рассел уделяет особое внимание деталям организации встречи монархов, ее практическому аспекту, лишь иногда касаясь символического пространства этого события. Нужно отметить, что и французский исследователь, создавший свою работу о встрече на Поле Золотой Парчи через несколько десятилетий после монографии Рассела, Шарль Жири-Делуазон, главным образом восстанавливает последовательность событий, предшествовавших встрече, а также сценарий торжеств, устроенных в честь личной встречи монархов, но не останавливается на символическом аспекте этого исключительного события. (Giry-Deloison С. 1520 Le Camp du drap d’or.)
13. The Embarkation at Dover. By unknown artist, or artists, c. 1520-1540. Royal Collection.
14. Hall E. Chronicle. P. 605.
15. The Field of Cloth of Gold. Artist unknown, c. 1545. Royal Collection.
16. Один из них - знак должности самого герольдмейстера ордена Подвязки, второй, по-видимому, королевский скипетр.
17. Полные списки состава свиты Генриха VIII и Екатерины Арагонской содержатся в манускрипте London, College of Arms, L.5 bis, ff. 114r-117v. Кроме того, списки придворных, входивших в свиты короля и королевы Англии во время встречи на Поле Золотой Парчи, содержатся в манускриптах London, College of Arms, M6. bis, ff. 67r-69v, далее текст документа продолжается списком участников турниров с обеих сторон, открывают его имена королей Англии и Франции, за этим списком следует информация о том, кто входил в группы рыцарей, которые во время турниров возглавляли наиболее знатные придворные, эти списки находятся на страницах ff. 69r-73r. Состав свит короля и королевы содержит манускрипт London, College of Arms, Ml. bis, ff. 31r-35v. Мы не приводим эти списки полностью, поскольку в целом они совпадают со списками, приведенными в первом манускрипте.
18. У дворца были деревянные стены, а в окна вставлено настоящее стекло, для его постройки было изготовлено более 5 тысяч футов стекла, которое своим сиянием ослепляло очевидцев, как сообщает нам Холл. (Hall Е. Chronicle. Р. 605) Количество и превосходное качество стекла отмечает в своих мемуарах Флеранж (Роберт III де ля Марк (1491-1537), сеньор де Флеранж, полководец Франциска I, а позже маршал Франции. Он противостоял Генриху VIII во время одного из турниров, однако король победил его, и традиционно считается, что доспех, в котором сражался Флеранж, и который в ходе схватки повредил английский король, достался последнему в качестве награды за победу, однако характер доспеха свидетельствует о том, что он был изготовлен в Гринвиче около 1525 г.). Флеранж пишет, что у него создалось впечатление, будто половина дворца состояла из стекла. По словам мантуанского посла стекло было таким прозрачным, будто бы его выплавили из самого света. Сеньор де Флеранж оставил примечательные воспоминания о встрече на Поле Золотой Парчи, в частности, он упоминает о том, что однажды утром Франциск I ворвался в покои английского короля и объявил себя его пленником, однако в другой раз король Франции неожиданно напал на Генриха VIII на площадке для пешего боя и поверг его. (Memories du marechal de Florange, dit le Jeune Adventureaux. P., 1913-1924. Vol. I—II.)
19. Влияние итальянского и французского Ренессанса, оказанное и на английскую архитектуру, и на выбор художников, которых Генрих VIII приглашал в Англию, очень велико. Этой проблематике посвящен целый ряд специальных работ, среди них Tilley A. Humanism under Francis I // The English Historical Review. 1900. Vol. 15. № 59. P. 456-478; Heydenreich L. H. Leonardo da Vinci, Architect of Francis I // The Burlington Magazine. 1952. Vol. 94. № 595. P. 277- 285; Adhemar J. Aretino: Artistic Adviser to Francis // Journal of the Warburg and Courtauld Institutes. 1954. Vol. 17. № 3/4. P. 311-318; Blunt A. Art and Architecture in France, 1500-1700. Harmondsworth, 1957; Idem. L’influence francaise sur l` architecture at la sculpture decorative en Angleterre pendant la premiere moitie du XVI siecle // Revue de l` Art. 1969. № 4. P. 17-29; Mellen P. Jean Clouet. N.Y., 1971; Thurley S. Henry VIII and the Building of Hampton Court: A Reconstruction of the Tudor Palace // Architectural History. 1988. Vol. 31. P. 1-57; Elam C. Art in the Service of Liberty: Battista della Palla, Art Agent for Francis I // I Tatti Studies: Essays in the Renaissance. 1993. Vol. 5. P. 33-109; Cox-Rearick J. The Collection of Francis I: Royal Treasures. Antwerp, 1995; Biddle M. Nicholas Beilin of Modena. An Italian Artificer at the Court of Francis I and Henry VIII // Journal of British Archaeological Association, 3rd series. 1996. № 29. P. 106-121; Campbell Th. P. School of Raphael Tapestries in the Collection of Henry VIII // The Burlington Magazine. 1996. Vol. 138. № 1115. P. 69-78.
20. Hall Е. Chronicle. Р. 605.
21. Ibid.
22. The Chronicle of Calais in the reigns of Henry VII and Henry VIII. To the year 1540 / Ed by J. G. Nichols. L., 1846. P. 83.
23. Мы точно не можем определить, что он из себя представлял, вероятно, это был или фонтан, или водоем, но у Холла он фигурирует как «water table».
24. Hall Е. Chronicle. Р. 605.
25. Для того чтобы представить себе примерные размеры дворца Генриха VIII, приведем некоторые цифры - так, у Генриха, Екатерины Арагонской, Марии Тюдор, сестры Генриха, и кардинала Булей было у каждого три покоя. Самый большой покой английского короля составлял 124 фута в длину, тринадцать футов в ширину и тридцать футов в высоту, и был больше его покоев во дворце Уайтхолл, второй покой, предназначавшийся для трапез монарха, имел следующие параметры: 80 футов в длину, тридцать четыре фута в ширину и двадцать семь футов в высоту, и был больше самого обширного покоя в замке Брайдуэлл, третий покой, отведенный для перемены платья государя, имел 60 футов в длину, 34 фута в ширину и 27 футов в высоту. Все три покоя королевы имели приблизительно такие же размеры, или даже немного превосходили их. Галерея составляла 60 футов в длину, капелла - 100 футов, а банкетный зал 220 футов.
26. Hall Е. Chronicle. Р. 605.
27. Ibid. Р. 605-606.
28. Гобеленам как одному из способов репрезентации королевской власти при дворе Тюдоров посвящено масштабное исследование Томаса Кэмпбелла: Campbell Th. P. Henry VIII and the Art of Majesty: Tapestries at the Tudor Court. New Haven, L., 2007. Одна из глав его работы касается тех серий шпалер, которые были заказаны Генрихом VIII и кардиналом Булей специально для встречи с Франциском I на Поле Золотой Парчи, об этом см.: Р. 143-155. Кэмпбелл подробно останавливается на истории приобретения шпалер для временной резиденции английского короля и отмечает, что это было сделано заблаговременно, в частности, в апреле 1520 г. Джованни Кавальканти из средств королевской казны была выплачена сумма, составившая 410 фунтов 5 шиллингов 9 пенсов, за серию шпалер с историей Давида. Эта серия гобеленов является самым известным приобретением начала 1520-х годов, принципиальным является то, что она была заказана и выткана специально для этой встречи с Франциском. Кроме того, ее сюжет является еще одним примером использования в репрезентации Генриха VIII библейской темы, он начинает отождествляться с царем Давидом уже а начале своего правления, однако в это время подобное отождествление служит дополнительным свидетельством создания образа благочестивого и мудрого монарха, после Реформации этот мотив приобретет несколько иной смысл, о чем будет сказано ниже. Среди серий шпалер, заказанных для украшения временной резиденции Генриха VIII, отметим еще две серии под общим названием Триумфы Петрарки. Обе серии были заказаны кардиналом Булей для его покоев во временной резиденции. Кэмпбелл высказывает предположение о том, что на гобелене «Победа славы над смертью» появляется изображение Генриха VIII.
29. Hall Е. Chronicle. Р. 606-607.
30. Ibid. Р. 607.
31. Помимо специальной работы Глена Ричардсона, упомянутой ранее, предметом анализа которой становятся европейские монархи, показавшие себя ренессансными государями и покровителями искусств, о Франциске I - патроне французского Ренессанса, см. работы Кнехта: Knecht R. J. Renaissance Warrior and Patron: The Reign of Francis I. Cambridge, 1994; Idem. The Valois: Kings of France 1328-1589. L., 2004.
32. Исчерпывающая информация о ходе подготовки французской стороны всех временных строений на Поле Золотой Парчи содержится в манускрипте Bibliotheque Nationale de France. MS fr. 10,383. Compte de la commission des tentes, pavilions et enrichissements d’iceulx, menez en la ville d’Ardre pour la veue et traicte de paix d’entre Roy notre Sire et le roy d’Angleterre, faict au mois de juing Tan 1520.
33. Hall Е. Chronicle. Р. 607.
34. Fleurange. Memoires. Vol. I. P. 263. Свидетель встречи отмечает, что павильоны были подобны римским амфитеатрам, совершенно круглые, они были построены из дерева, покои, залы, галереи занимали три яруса, которые располагались один над другим, в основании же был камень.
35. Calendar of State Papers, Venetian / Ed. by R. Brown, C. Bentinck, H. Brown. 6 Vols. L, 1864-1898. Vol. III. P. 94.
36. Hall E. Chronicle. P. 608-609.
37. London, College of Arms, L.5 bis, f.l 18 v. «.. .the kinge of England and the frenche kinge mett in a valley callyd goldyn vale whiche vale lyeth in the myd waye betwixt gnysnes and arde, in whiche arde the frenche kinge laye during the tryumpe, in the saide vale, the kinge had his pavilion of cloth of gold...».
38. Hall E. Chronicle. P. 609.
39. Ibid.
40. London, College of Arms, L.5 bis, f.ll8v: «... my lord marquies Dorset benige the kinge Sword naked / In lykewyse the Duke of Bourbon beringe the frenche kniges Sword...».
41. Ibid.: «...at the tyme of the metinge of these two renomed princes ther was proclamacions made on bothe pties by herauldes abd officers of Armes that every compaigine shulde stand still the kinge of England with his compaignie on the on side of the vale and the frenche king on the other side of the vale in lykewyse, then proclamiations made payne of vethe that every company shuld still tyll the two kinge did ryde downe the valley and in the bottom they mett...».
42. London, College of Arms, M.6 bis, f. 8r.: «Item on the vi day of June which was the Corpus xpi[Christi] day ther was appoyntement made thea the knig o[f] [England] and the ffrench knige mett at a place in the ffeld Almost in myle from Genes in a place called the golden valley where it was appoynted on both sides that they shuld mete and in the mydle of the said valley the knig o[f] [England] commanded to be set vp a tent of gold at the Richest of his awne and ther was ordeyued Alman of ffrute that muzt be gotten and waffers and ypocras w[ith] oher wyne great plenty for theym that wold done / And about iiii of the clok at the after noon all gentlemen and gentlemens shuute and all the knige gard in the best cwte were comannded to wayte vppon the knig eny made in order and when they came to the syde of the said valley eny man stode in aray in length and in good order And the knige gard before theym And lyke wise did the ffrench knige company, and they stode a fflight shot a sondre our ptie and they is / and ffolk wher they were sett in aray were in length more then in aptors of a myle / and as they were thus in order the knig of [England] came down the valley and saw where the ffrench king was comyng w[ith] a sword drawen naked borne before hym / and when o[ur] king saw tha he comannded my lord aj argues that bare his sword to drawe».
43. Hall E. Chronicle. P. 610. Герольд в своем отчете также сообщает о том, что «where eure of the theim embraced other on horsebake in great amytie and then incontinent they lighted from their horses putting their horsse from theim and embraced ether other with their capes in their hande...». (London, College of Arms, L.5 bis, f.118 v.)
44. Объятия как символический жест, который обладает целым рядом смыслов, имеет принципиальное значение для средневековой ритуальной культуры. В частности, об объятиях как неотъемлемой части ритуала принесения оммажа пишет в своей работе Жак Ле Гофф, подробнее об этом см.: Ле Гофф Ж. Другое Средневековье: Время, труд и культура Запада. Екатеринбург, 2002. С. 211-263. Во время ритуала вассалитета вассал вкладывает руки в руки сеньора, тем самым символически обозначая превосходство сеньора. Однако объятия, о которых нередко упоминают хронисты применительно к личным встречам ренессансных монархов, свидетельствуют о желании продемонстрировать равенство суверенов и идентичность их статусов. Этот жест в очередной раз выявляет противоречие между фактическим статусом монархов, отношениями между странами и образом двусторонних отношений, который государи стремятся создать у международной аудитории.
45. Hall Е. Chronicle. Р. 610.
46. London, College of Arms, L.5 bis, f. 118v. «.. .After that they had comnyde together a while their came to wayte upon theim at the said pavilion to the nomber of xx of the noblest men of bothe, ptyes where as was moche honnor and gret noblesse at the mettinge of the saide noble men that is to saye one the kniges side came the Dulke of Buckuigham, the Duke of Suffolk, the Erie of Northumberland Therle of Devonshier, and xi other lordes of the moste noblest of the Englishe partye, And on the frenche kinges ptie ther came, The knig of Naveme, the Due of Alencon, the Due of Vendosme, the Duke of of Lorrain le conte de snt pol mons r de guys, le grant seneschal de Normendye, le grant maistre mons r ladmiral mons r de la tremoulle, and ther ether of theim saluted other in the most honnorablest maner that myght be done...».
47. Hall Е. Chronicle. Р. 610.
48. Ibid. Р. 611.
49. Hall Е. Chronicle. Р. 611.
50. Ibid. Р. 611-612. «Saterdaia the ix daie of lime in a palace within the Englishe pale, were set and pight in a felde, called the campe, two trees of much honor the one called the Aubespine, and the other called the Framboister, which is in English the Hathorne, which was Henry, and the Raspis berry for Fraunces, after the significacion of the Frenche: these twoo trees were mixed one with the other together on a high mountaigne...». Боярышник, который выбирает своим символом английский король, в античной мифологии считался свадебным цветком и был посвящен Гименею, Хлое, Гекате, Флоре и римской богине Майе, он считался символом непорочности и целомудрия. В Англии боярышник называли «майским деревом», и его символика связана с празднованием начала весны, когда из цветов боярышника плели венки и укладывали их вокруг дерева. Таким образом, Генрих выбирает в качестве символа растение, связанное с одним из традиционных народных праздников. Малина, с которой ассоциирует себя французский король, начиная с времен античности, стала растением, обозначающим какое-либо невероятное событие особой важности, это связано с тем, что именно в зарослях малины произошел суд Париса. Вероятно, Франциск I хотел подчеркнуть, насколько важной он считал встречу с английским монархом, однако, если снова обратиться к античной истории, это растение могло намекать и на возможную войну между двумя странами.
51. London, College of Arms, L.5 bis, f. 119r - «.. .frydaye the ixth daye if Juen the two kinges mett at the campe wher at the tylte stode, and ther was set a goodly grene tree wheroB the leveses were damaske, on Saterday the armes of the said two kniges were sett upon the said tree in two sheldes...».
52. London, College of Arms, M.6 bis, f. 9r: «Item on the Sonday the xth day of June / the knig dyned at Ard w[ith] the quene of ffrance / and the ffrench knig dyned at Genes w[ith] the quene of England and the ffrench quene».
53. London, College of Arms, L.5 bis, f.ll9r: «... swift or that he did dance he went from one ende of the chamber to the other on bothe the sydes and with his cape in his hand and kyssed the ladys and gentylwemen on after an other, sauyng iiii or v that were olde and not fayre standing together...». M.6 bis, f. 9r. «the knig and bothe the queens dyned to geher at one table where they were hono[r]ably sited? / Item w[ith]out the gate is a goodly condyte made which at the knuge comyng stand wyne great plente and at his goyng in lyke wyse and on the toppe of the said condyte is stondyng in porture a man stampyng grapes w[ith] a cup of gold in his same hand and a pot of gold in thoher hand and he is name is Baccus lord of the vynes and that paranut stouv on the one syde of the gate and on the oher syde sronde cupydo the goddesse w[ith] an arow in her hand / blynd seld». В отчете второго герольда мы находим упоминание об очередном примере обращения к античным мотивам во время организации придворных развлечений для французского короля. В этом отчете также присутствует интересная деталь - согласно его сведениям, в этот день французский король ужинал с обеими королевами.
54. NA, Е. 36/9.
55. Letters and Papers, Foreign and Domestic of the Reign of Henry VIII. Vol. III. № 807.
56. Интересные сведения о турнирах, проводившихся в этот день, содержатся в отчете герольда. В частности, в документе London, College of Arms, M.6 bis, f. 9r говорится о том, что оба короля переодевались в особых расписанных деревянных павильонах, построенных английской стороной специально для государей. Павильоны были идентичными и богато украшенными, они были еще одним жестом великодушия и щедрости, с которым Генрих VIII обращался к французскому королю, желая поразить его и тем самым победить в противостоянии гостеприимства. Кроме того, английский государь уступает Франциску право первым выступить на турнире во главе группы французских рыцарей. Этот акт также был демонстрацией куртуазного поведения Генриха VIII и очередным подтверждением его образа короля-рыцаря. «Item on Sonday the xith day of June began the Juste at a place called the camp ii myle from Genes / where both the knige met at ii of the clok at the after none / where was set vp a tylt made all of tymber / And on the Right hand of the comyng to the tylt was a hous made all of bords paynted which was for the ffrench kyng and on the lefte hand was the knig o[ur] masters hous in lyke maner w[ith] a pavilon of Russet velwet and cloth of gold clowdly veseruered w[ith] letters one into another / And ther they armed theymself sevally as challengers / the ffrench king having on his ptie before hym self xii p[er]sones anen of armes / and the king o[f] England oher xii and so like as a noble King o[f] England sufferd the ffrench knig to Ronne the ffurst».
57. London, College of Arms, L.5 bis, f. 119r. «the frenche king also Brake many stares but not so many as th king of England».
58. Hall E. Chronicle. P. 613-614.
59. London, College of Arms, L.5 bis, f.ll9v: «...that day came therle of Devonshier with his bande Richely appareilled with clothe of golde of tyssu and clothe of silver Richely embrowderyd upon the same and all his company in lykewyse, the frenche knig and therle of Devonshier ran so fersly togethers that bothe their staves broke lyke noble and valiant men of Armes and so thay rane full eyght courses, the frenche knig brake iii staves and the Erie broke x staves and gave two taynte and brake the frenche kniges nose...».
60. London, College of Arms, L.5 bis, f.ll9v: «...Sonday the xviii daye of Juen, the frenche knige came to the mornynge sodeynly in to the Castell of guysnes with a fewe of hos compaigne where he mett with the knige of England in the mydell of the gret court, within the Castell his coming was bycause the knig should not suppose that the frenche knig shuld not mystruste him, and ther ether Inbraced other in armes lovingly with their capes in their hande then the frenche knig said unto the knig our master, I am come into yo[ur] strong gold and castell to yelde me yo[ur] prysonnyer if ye will, at whiche tyme the kniges grace set the frenche knig on his right hand and went in the new bancqutyng house, wher as they passyd the tyme the same daye, the frenche knig dyned with the queen of England and the knige grace with his company dyned with the frenche queen at Arde whiche did Ryde thether in maske and so came home again at nyght in the same appareill...».
61. Hall E. Chronicle. P. 615.
62. London, College of Arms, L.5 bis, f.l20r. «...Saterday xxiiii daye of Juen was set up at the Campe a large and a goode chapel whiche was Rychely behangyd and garnysheyd with dyvers sayntes and Reliques whiche chappell was buylded and garnyshed at the king our masters costes with the appartenances in whiche chappell my lorde cardynall sang masse of the holy gost benig present the kniges the queens and all the gentils nobles and estates aforsaide at whiche masse ther were that dyd mynyster xxi buschopes in pontificall and iii cardynalles and one legat under one Clothe of estate at the whiche masse ther was iii kinge and iii Quenes with dyvers and many noble estates at the said masse my lord Cardinall did wasshe iiii tymes...».
63. Проблемы, связанные с придворной драмой и придворными представлениями в эпоху Генриха VIII и их влиянием на политику Англии в этот период, являются предметом исследования нескольких работ Грега Уокера: Walker G. Plays of Persuasion: Drama and Politics in the Reign of Henry VIII. Cambridge, 1991; Idem. Tudor Drama: The Politics of Performance. Cambridge, 1998, а также статьи Кокса, в которой он обращается непосредственно к теме придворных масок: Сох J. D. Henry VIII and the Masque // English Literary History. 1978. Vol. 45, N 3. P. 390-409.
64. London, College of Arms, L.5 bis, ff.l20r - 120v. Sondaye the xxx daye of Juen the frenche knig dyned at the guysnes with the queen of England, accompanyd with xxxiii lordes and more besides ladyes and gentilwemen whiche were agret nomber whiche were appareled in Masknig clothes with wysardes on thrir faces gorgousley be sone and lyke wyse at the same tyme the knige of England dyned with the frenche Quene at Ardes with xl lordes ladyes and gentelwemen specyally his owne Naturall syster Mary the frenche queen Dovgier of France, whiche the Duke of Bourbon like a Noble prince desired and did serve her grace of her cupe with all honour and Reverence to him possible whiche lordes and ladyes were richely appareilled in maskinige clothes of clothe of tyssu clothe of gold and clothe of silver, and in the story of the knige maske was the lyfe of Hercules...».

 

БИБЛИОГРАФИЯ

 

London, College of Arms, L.5 bis, ff. 114-121, M.l bis, ff. 31-35v, M.6 bis, ff. 7-12v, M.6 bis, ff. 67-74v, M.9, ff. 1-7.
London, The National Archives, E. 36/9, E 30/817A, E 30/831, E 30/847A.
Archives Nationales de France (Paris) Serie J 650 В №18, J 920 №30.
Bibliotheque Nationale de France (Paris), MS FR. 10 383.
Ле Гофф Ж. Другое Средневековье: Время, труд и культура Запада. Екатеринбург, 2002.
Adhemar J. Aretino: Artistic Adviser to Francis // Journal of the Warburg and Courtauld Institutes. 1954. Vol. 17, № 3/4. P. 311-318.
Anglo S. Spectacle, Pageanty and Early Tudor Policy. Oxford, 1969.
Biddle M. Nicholas Beilin of Modena: An Italian Artificer at the Court of Francis I and Henry VIII // Journal of British Archaeological Association, 3rd series. 1996. № 29. P. 106-121.
Blunt A. Art and Architecture in France, 1500-1700. Harmondsworth, 1957.
Blunt A. L’influence francaise sur l` architecture at la sculpture decorative en Angleterre pendant la premiere moitie du XVI siecle // Revue de l` Art. 1969. №4. P. 17-29.
Calendar of State Papers, Venetian / Ed. by R. Brown, C. Bentinck, H. Brown. 6 Vols. L, 1864-1898. Vol. III.
Campbell T. P. Henry VIII and the Art of Majesty: Tapestries at the Tudor Court. New Haven, L., 2007.
Campbell T. P. School of Raphael Tapestries in the Collection of Henry VIII // The Burlington Magazine. 1996. Vol. 138, № 1115. P. 69-78.
Campi conuiuii atque ludorum agoniscitorum ordo modus atque descriptio. P., 1520.
Cox J. D. Henry VIII and the Masque // English Literary History. 1978. Vol. 45, № 3. P. 390-409.
Cox-Rearick J. The Collection of Francis I: Royal Treasures. Antwerp, 1995.
Elam C. Art in the Service of Liberty: Battista della Palla, Art Agent for Francis I // I Tatti Studies: Essays in the Renaissance. 1993. Vol. 5. P. 33-109.
Giry-Deloison C. 1520 Le Camp du drap d’or: The Field of the Cloth of Gold: La rencontre d’Henri VIII et de Francois I. P., 2012.
Hall Е. Chronicle: The vnion of the two noble and illustre famelies of Lancastre and Yorke. L., 1548.
Heydenreich L.H. Leonardo da Vinci, Architect of Francis I // The Burlington Magazine. 1952. Vol. 94, № 595. P. 277-285.
Knecht R. J. Renaissance Warrior and Patron: The Reign of Francis I. Cambridge; N.Y., 1994.
Knecht R. J. The Valois: Kings of France 1328-1589. L., 2004.
Letters and Papers, Foreign and Domestic of the Reign of Henry VIII. 21 Vols. L., 1867. Vol III / Ed. by J.S. Brewer.
L’ordonance et ordre de tournoy joustes et combat a pied et a cheval fait a l’entrevue des Rois de France et d’angleterre, et des Reines leurs campagnes a Calais. P., 1520.
Мётокез du marechal de Florange, dit le Jeune Adventureux. P., 1913- 1924. Vol. I—II.
Massie A. Les artisans du Camp du Drap d’Or (1520): culture materielle et representation du pouvoir // Encyclo. Revue de l’ecole doctorale ED 382, 2. 2013. P.55-79.
Mellen P. Jean Clouet. N.Y., 1971.
Richardson G. Good Friends and Brothers? Francis I and Henry VIII // History Today. 1994. № 9. P. 20-26.
Richardson G. Renaissance Monarchy: The Reigns of Henry VIII, Francis I and Charles V. Oxford; N.Y., 2002.
Richardson G. The Field of the Cloth of Gold. New Haven; L., 2013.
Russell J. C. The Field of the Cloth of Gold: Men and Manners in 1520. L., 1969.
Strong R. Splendor at Court. Renaissance spectacle and illusion. L., 1973.
The Chronicle of Calais, in the Reigns of Henry VII. And Henry VIII. To the year 1540 / Ed. by J.G. Nichols. L., 1846.
Thurley S. Henry VIII and the Building of Hampton Court: A Reconstruction of the Tudor Palace // Architectural History. 1988. Vol. 31. P. 1-57.
Thurley S. The Royal palaces of Tudor England: Architecture and court life 1460-1547. New Haven; L., 1993.
Tilley A. Humanism under Francis I // The English Historical Review. 1900. Vol. 15, № 59. P. 456-478.
Walker G. Plays of Persuasion: Drama and Politics in the Reign of Henry VIII. Cambridge, 1991.
Walker J. Tudor Drama: The Politics of Performance. Cambridge, 1998.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Долгов В.В. Мстислав Великий
      Автор: Saygo
      Долгов В.В. Мстислав Великий // Вопросы истории. - 2018. - № 4. - С. 26-47.
      Работа посвящена князю Мстиславу Великому, старшему сыну Владимира Мономаха и английской принцессы Гиты Уэссекской. По мнению автора, этот союз имел, прежде всего, генеалогическое значение, а его политический эффект был невелик. В публикации дан анализ основным этапам биографии князя. Главные политические принципы, реализуемые в политике Мстислава — это последовательный легитимизм и строгое соответствие обычаю и моральным нормам. Неукоснительное соблюдение принципа справедливости дало князю дополнительные рычаги для управления общественным мнением и стало источником политического капитала, при помощи которого Мстислав удерживал Русь от распада.
      Князь Мстислав Великий, несмотря на свое горделивое прозвище, в отечественной историографии оказался обделен вниманием. Он находится в тени своего отца — Владимира Мономаха, биографии которого посвящена обширная литература. Между тем, деятельность Мстислава, хотя и уступает по масштабности свершениям Карла Великого, Оттона I Великого, Ивана III или Петра Великого, все же весьма интересна. Это был последний князь, при котором домонгольская Русь сохраняла некоторое подобие единства перед длительным периодом раздробленности.
      В древнерусской летописной традиции никакого прозвища за Мстиславом Владимировичем закреплено не было. Только один раз летописец, сравнивая Мстислава с его отцом Владимиром Мономахом, именует их обоих «великими»1. В поздних летописях Мстислав иногда называется «Манамаховым»2. Традиция добавления к его имени прозвища «Великий» заложена В.Н. Татищевым, который писал: «Он был великий правосудец, в воинстве храбр и доброразпорядочен, всем соседем его был страшен, к подданым милостив и разсмотрителен. Во время его все князи руские жили в совершенной тишине и не смел един другаго обидеть»3.
      При этом первый вариант труда Татищева, написанный на «древнем наречии», и являющийся, по сути, сводом имевшихся у историка летописных материалов, никаких упоминаний о прозвище не содержит4. Очевидно, Татищев ввел наименование «Великий», при подготовке «Истории» для широкого круга читающей публики, стремясь сделать повествование более ярким.
      Год рождения Мстислава Великого известен точно. Судя по всему, как ни странно, он позаботился об этом сам. Сообщение о его рождении было добавлено в погодную запись под 6584 (1076) г.5 в той редакции «Повести временных лет», которая была составлена при патронате самого Мстислава6.

      Мстислав Великий в Царском Титулярнике, 1672 г.

      Мстислав у смертного одра Христины (вверху слева). Из Лицевого летописного свода XVI в.

      Свадьба Мстислава с Любавой (вверху). Из Лицевого летописного свода XVI в.
      Отец Мстислава — князь Владимир Всеволодович Мономах был женат не единожды. Источники не дают возможности сказать наверняка, два или три раза. Однако личность матери Мстислава известна точно — это принцесса Гита Уэссекская, дочь последнего англосаксонского короля Гарольда II Годвинсона. Король Гарольд пал в битве при Гастингсе, которая стала решающим событием нормандского вторжения. Англия попала в руки герцога Вильгельма Завоевателя. Гита с братьями вынуждена была бежать.
      О браке английской принцессы с русским князем молчат и русские, и англо-саксонские источники, хотя и Повесть временных лет, и Англо-саксонская хроника излагают события той поры достаточно подробно. Но, видимо, глобальные исторические катаклизмы заслонили для русского и англосаксонского летописцев судьбы осиротевшей принцессы, оставшейся без королевства.
      Брак Гиты с Владимиром Мономахом остался бы неизвестен потомкам, если бы в его подготовке не были замешаны скандинавы, которым было свойственно повышенное внимание к брачно-семейным вопросам. Основной формой исторических сочинений у них долгое время оставались не летописи, а записи семейных историй — саги. Из саг семейные истории перекочевали в многотомную хронику Саксона Грамматика, написанную в XII—XIII веках.
      Саксон Грамматик сообщает, что дочь погибшего англо-саксонского короля вместе с братьями нашла убежище у датского короля Свена Эстридсена, приходившегося им родственником. Бабушка принцессы Гиты — тоже Гита (Торкельдоттир) — была сестрой Ульфа Торкельсона, ярла Дании, отца Свена. Таким образом, она приходилась королю Дании двоюродной племянницей.
      Саксон пишет, что король Свен принял сирот по-родственному, не стал вспоминать прежние обиды и устроил брак Гиты с русским королем Вольдемаром, «называемым ими самими Ярославом» (Quos Sueno, paterm eorum meriti oblitus, consanguineae pietaiis more excepit puellamaue Rutenorum regi Waldemara, qui et ipse Ianzlavus a suis est appellatus, nuptum dedit)7.
      Династические связи Рюриковичей с европейскими владетельными домами в XI в. были в порядке вещей. Дети князя киевского Ярослава Мудрого — дедушки и бабушки Мстислава — сочетались браком с представителями влиятельнейших королевских родов. Елизавета Ярославна вышла замуж за норвежского короля Харальда Сигурдарсона Сурового Правителя, Анастасия — за венгерского короля Андроша, Анна — за французского короля Генриха I. Иностранных невест получили и сыновья: Изяслав был женат на польской принцессе, Святослав — на немецкой графине. Однако самая аристократичная невеста досталась его деду — Всеволоду. Ею стала дочь византийского императора Константина Мономаха.
      Браки заключались с политическим прицелом: династические связи обретали значение политических союзов. Во второй половине XI в. на Руси разворачивалась борьба между сыновьями Ярослава, и международные союзы играли в этой борьбе не последнюю роль. По мнению А.В. Назаренко, целью женитьбы князя Святослава Ярославича на графине Оде Штаденской было обретение союзника в лице ее родственника — императора Генриха IV. Союзник был необходим для нейтрализации активности польского короля Болеслава II, поддерживавшего главного соперника Святослава — его брата, киевского князя Изяслава Ярославича. В рамках этих событий Назаренко рассматривает и брак Мономаха с английской принцессой.
      Не подвергая сомнению концепцию исследователя в целом, необходимо все-таки оговориться, что политические резоны этого брака выглядят весьма призрачно. Ведь Гита была принцессой без королевства. По мнению Назаренко, брак с Гитой мог стать «мостиком» для установления союзных отношений с королем Свеном, который выступал союзником императора Генриха в борьбе против восставших саксов, и, следовательно, теоретически тоже мог стать частью военно-политического консорциума, направленного против Болеслава. Это предположение логически непротиворечиво, и поэтому вполне вероятно.
      Однако версия, что юному князю просто нужна была жена, выглядит все же правдоподобней. В хронике Саксона Грамматика устройство брака представлено как чистая благотворительность со стороны Свена Эстридсена. Никаких серьезных признаков установления союзных отношений с ним нет. В события междоусобной борьбы на Руси он не вмешивался. Английские родственники принцессы лишились власти. То есть, Гита была невестой без политического приданого (а, возможно, и вовсе без приданого). Брак с ней был продиктован матримониальной необходимостью. Юному княжичу искали невесту знатного рода, а бесприютной принцессе — дом и прочное положение. Это, скорее всего, и свело Владимира Мономаха с Гитой Уэссекской.
      События, упомянутые в хронике Саксона Грамматика, нашли отражение и в Саге об Олафе Тихом: «На Гюде, дочери конунга Харальда женился конунг Вальдамар, сын конунга Ярицлейва в Хольмгарде и Ингигерд, дочери конунга Олава Шведского. Сыном Валвдамара и Гюды был конунг Харальд, который женился на Кристин, дочери конунга Инги Стейнкельссона»8. Подобные сведения содержатся и в ряде других саг9. Следует отметить, что в текст саг вкралась неточность: «конунг Вальдамамр» назван сыном «конунга Ярицлейва». Среди потомства князя Ярослава действительно был Владимир — один из старших его сыновей, князь новгородский. Но он скончался задолго до битвы при Гастингсе, а может быть еще и до рождения самой Гиты — в 1052 году10. Поэтому в данном случае, несомненно, имеется в виду внук Ярослава — Владимир Мономах.
      Саги дают еще одну интересную подробность: помимо своего славянского имени — Мстислав, крестильного — Фёдор11, князь имел еще и «западное» имя — Харальд, данное ему матерью, принцессой Гитой, очевидно, в честь его деда — англосаксонского короля.
      Основное имя, под которым он упоминается в исторических источниках — Мстислав — тоже было получено им неслучайно. Наречение было чрезвычайно важным делом в княжеской семье. Отдельные ветви княжеского рода имели свой излюбленный набор династических имен. Новорожденный князь мог получить и имя, характерное для рода матери или вовсе стороннее. Но в целом династические предпочтения прослеживаются достаточно ясно.
      «Владимир Мономах явно рассматривает себя как основателя новой династической ветви рода, свою семью — как некое обновление ветви Ярославичей. Возможно, он видит в самом себе прямое подобие своего прадеда Владимира Святого. По крайней мере, в имянаречении своих сыновей он явно возвращается именно к этому отрезку родовой истории», — отмечают исследователи древнерусского именослова А.Ф. Литвина и Ф.Б. Успенский12.
      До рождения героя настоящего исследования был известен только один князь с именем Мстислав — Мстислав Чермный, князь тмутараканский и черниговский, чей образ в Повести временных лет имеет черты эпического героя. Причем, Новгородская первая летопись, в которой, как считается, отразился Начальный свод, предшествовавший Повести временных лет, почти ничего не сообщает о Мстиславе тмутараканском кроме самого факта его рождения. Все героические подробности — единоборство с касожским князем Редедей, благородный отказ от борьбы с братом Ярославом Мудрым за киевский престол — появляются только в Повести, создание одной из редакций которой было осуществлено игуменом Сильвестром, близким Владимиру Мономаху13. Сам литературный образ Мстислава тмутараканского (особенно, отказ от междоусобной борьбы с братом) отчетливо перекликается с идейными принципами самого Мономаха, высказанными в его Поучении. Героизмом и благородством Мстислав тмутараканский вполне подходил на роль «династического прототипа» для старшего сына Мономаха.
      Кроме того, Мстислав, согласно одному из двух летописных перечней14, был одним из старших сыновей Владимира Святого от полоцкой княжны Рогнеды Рогволдовны. И в дальнейшем Мстиславами нарекали преимущественно старших сыновей в роду потомков Ярослава Мудрого.
      Рождение и раннее детство Мстислава пришлись на бурную эпоху. Его отец Владимир Мономах проводил жизнь в бесконечных походах и стремительно рос в княжеской иерархии, переходя от одного княжеского стола к другому. В год рождения своего первенца Владимир совершил поход в Чехию. В рассказе о своей жизни, являющемся частью «Поучения», Мономах пишет о стремительной смене городов во время походов: Ростов, Курск, Смоленск, Берестье, Туров и пр. Рассказ Мономаха не дает возможности понять, титульным князем какого города он был и где могла помещаться его семья. Под 1078 г. летопись упоминает его сидящим в Смоленске. Но 1078 г. был отмечен очередным витком междоусобной войны: в битве на Нежатиной ниве погиб великий князь Изяслав, дед Мстислава — Всеволод Ярославич — стал новым князем киевским, а Мономах сел в Чернигове. Где пребывал в то время двухлетний Мстислав с матерью — неизвестно. Учитывая опасную обстановку, в которой происходило обретение Мономахом нового престола, вряд ли семья была при нем неотлучно. Относительно безопасным убежищем могло быть родовое владение деда — город Переяславль-Южный.
      Как это было заведено в роду Рюриковичей, первый княжеский стол Мстислав получил еще ребенком. В 1088 г. его дядя Святополк Изяславич ушел из Новгорода на княжение в Туров15. Покинуть северную столицу ради относительно небольшого городка Святополка побудило, очевидно, желание занять более выгодную позицию в борьбе за киевское наследство, которое могло открыться после смерти великого князя Всеволода.
      По словам летописца, в период киевского княжения Всеволода одолевали «недузи»16. По закону «лествичного восхождения», Святополк был следующим по очереди претендентом на главный трон. Но времена были неспокойные. Русь раздирали междоусобные войны. Многочисленные родственники могли не посчитаться с законным правом, поэтому претендент решил себя обезопасить.
      Однако Всеволод прожил еще почти пять лет. Русь в то время представляла собой политическую шахматную доску, на которой разыгрывалась грандиозная партия. Это была сложная игра с замысловатой стратегией и тактикой. В освободившийся Новгород старый князь посадил своего двенадцатилетнего внука17. Возраст по меркам XI в. был вполне подходящим.
      Новгород неоднократно становился стартовой площадкой для княжеской карьеры. Однако в данном случае это событие оказалось малозначительным: автор Повести временных лет, отметив уход Святополка из Новгорода, не сообщил, кто пришел ему на смену. То, что это был именно Мстислав, мы узнаем из перечня новгородских князей, который был составлен значительно позже описываемых событий. Список этот читается в Новгородской первой летописи младшего извода. В Комиссионном списке летописи он повторяется два раза: перед основным текстом (этот вариант списка оканчивается Василием I Дмитриевичем)18 и внутри текста (там в качестве последнего новгородского князя фигурирует Василий II Васильевич Тёмный)19. Таким образом, списки эти, скорее всего, современны самой летописи, написанной в XIV веке. Откуда летописец XIV в. черпал информацию? Возможно, он ориентировался на какие-то не дошедшие до нашего времени перечни князей. Но не исключен вариант, что он сам составлял их, исходя из содержания летописи. Повесть временных лет содержит смысловую лакуну: кто был новгородским князем после ухода Святополка — не ясно. Поздний летописец вполне мог заполнить ее по своему усмотрению, поместив список князей прославленного Мстислава. Поэтому полной уверенности в том, что первым столом, который получил Мстислав, был именно новгородский — нет.
      На страницах Повести временных лет Мстислав как деятельная фигура впервые упоминается только под 1095 г. как князь Ростова20. В этом году княживший в Новгороде Давыд Святославич ушел на княжение в Смоленск. За год до этого брат Давыда — Олег Святославич, один из главных антигероев древнерусской истории, вернул себе родовой Чернигов. Святославичи объединялись на случай обострения борьбы за великокняжеский престол. Очевидно Давыд стремился утвердиться в Смоленске потому, что город был связан с Черниговом водной артерией — Днепром. Это открывало возможность быстро организовать совместное выступление на Киев: отец братьев — князь Святослав изгонял из Киева отца действовавшего великого князя Святополка II Изяславича. То, что Святополк делал со своим родным братом, то Олег и Давыд могли проделать с двоюродным. Располагая силами Черниговской, Смоленской и Новгородской земель, братья были способны побороться за главный стол.
      Однако их планам не суждено было сбыться. Самостоятельной силой проявила себя община Новгорода. Уход Давыда новгородцы расценили как предательство. Они обратились не просто к другому князю, но к представителю враждовавшего с предыдущим семейного клана — Мстиславу Владимировичу. «Иде Святославич из Новагорода кь Смоленьску. Новгородце же идоша Ростову по Мьстислава Володимерича», — сообщает летопись21. Конструкция противопоставления, оформленная при помощи частицы «же», показывает, что летописец считал обращение к Мстиславу как ответ на уход Давыда, а не просто замещение вакантного места. В «шахматной игре» князей фигуры нередко совершали самостоятельные ходы, сводя на нет княжеские планы и взаимные счеты. Самостоятельное обращение новгородцев к Мстиславу — дополнительный довод в пользу того, что молодой князь уже правил в волховской столице и хорошо зарекомендовал себя.
      В планы Давыда не входило терять Новгород. Но новгородцы «Давыдови рекоша “не ходи к нам”»22. Пришлось Святославичу довольствоваться Смоленском.
      Система пришла в относительное равновесие. Расстановка сил позволяла на время забыть об усобицах. Перед Русью стояла серьезная проблема — набеги кочевников-половцев. Противостояние им требовало консолидации сил всех русских земель. Главным организатором борьбы против кочевников выступил Владимир Всеволодович Мономах — на тот момент князь переяславский. Мономах действовал совместно с великим киевским князем Святополком II. Таким образом, две из трех ветвей потомков Ярослава Мудрого объединились в борьбе с внешней угрозой. Киев и Переяславль выступили единой силой.
      Но третья ветвь — черниговская — осталась в стороне. Более того, Олег Святославич, не имея сил бороться против братьев, наводил на Русь половецкие войска, за что и был назван автором «Слова о полку Игореве» Гориславичем. С половцами пришел Олег, и в 1094 г. войско не понадобилось — Владимир Мономах, видя разорение, которое несли с собой кочевники, фактически добровольно вернул Олегу его земли. Олег сел в Чернигове, но половецкие войска требовали оплаты. Олег разрешил им грабить родную черниговскую землю23.
      Несмотря на предательское, по сути, поведение Олега, Святополк II и Владимир Мономах были готовы начать с ним сотрудничество. Очевидно, они понимали, что Олег был доведен до крайности потерей отцовского наследства и не имел возможности выбрать другие средства для возращения утраченной отчины. Но теперь справедливость была восстановлена, и двоюродные братья в праве были рассчитывать на то, что Олег присоединится к ним в праведной борьбе.
      Однако не таков был Олег Гориславич. Примириться с двоюродными братьями в противостоянии, начатом еще их отцами, он не мог. В 1095 г. братья позвали его в поход на половцев. Это было первое предложение о совместных действиях, которое должно было положить конец вражде. Олег пообещал, но в итоге в поход не пошел. Святополку II и Владимиру Мономаху пришлось идти без него. Поход был удачный, русское войско вернулось с победой и богатой добычей. Но досада у братьев осталась. Они «начаста гневатися на Олга, яко не шедшю ему на поганыя с нима»24.
      В качестве компенсации за уклонение от похода Святополк II и Владимир Мономах потребовали у Олега Святославича выдать им сына половецкого хана Итларя, которого держал у себя черниговский князь. Но Олег не сделал и этого. «Бысть межи ими ненависть», — резюмировал летописец.
      Двойной отказ от сотрудничества привел к тому, что со стороны киевско-переяславской коалиции последовала санкция, пока относительно мягкая. Сын Мономаха — Изяслав Владимирович — занял город Олега Муром, изгнав оттуда княжеского наместника. Муром был небольшим городком, лежавшим на границе русских земель.
      Потеря Мурома, конечно же, не заставила Олега одуматься. Скорее, наоборот — еще больше разозлила и ожесточила его. Пружина вражды стала раскручиваться с новой силой.
      В 1096 г. Святополк и Владимир послали к Олегу предложение, которое выглядело как образец братской любви и добрых намерений: «Поиди Кыеву, ать рядъ учинимъ о Руской земьле предъ епископы, игумены, и предъ мужи отець нашихъ и перъд горожаны, дабы оборонили землю Русьскую от поганыхъ»25.
      Учитывая, что Муром в тот момент не был возвращен Олегу, понятно, что предложение братьев черниговский князь воспринял едва ли не как издевательство. Его реакция была резкой. Олег «усприемъ смыслъ буй и словеса величава» ответил: «Несть лепо судити епископомъ и черньцемъ или смердомъ»26. Категории населения, которые в послании Святослава и Владимира олицетворяли Русскую землю (высшее духовенство, старые дружинники, горожане), в устах Олега превращались в «низы», достойные лишь аристократического презрения. Игуменов он низводил до простых монахов-чернецов, а свободных горожан называл смердами. В композиции летописи дерзкая речь князя Олега обозначала его окончательный разрыв не только с великокняжеской коалицией, но и со всем установившимся общественным порядком. Олег, таким образом, выступил как носитель антикультурного, разрушительного начала.
      Соответственно, последующие действия братьев предстают не просто очередным ходом в междоусобной войне, а законным возмездием, восстановлением надлежащего порядка. Сначала они изгнали Олега из Чернигова. Олег затворился в Стародубе, но после ожесточенной осады был изгнан и оттуда. Затравленный Олег дал обещание уйти к своему брату Давыду в Смоленск, а затем вместе с ним явиться в Киев. Этим обещанием он спас себя от преследования. Но как только непосредственная опасность миновала — нарушил слово и продолжил свой поход. В Смоленск, правда, он зашел, но лишь за тем, чтобы взять у брата войско. Со смоленским отрядом Олег подошел к Мурому.
      Как ни плачевно было положение князя Олега, сначала он намеревался решить дело миром. Правда была на его стороне — Муром был отобран у него незаконно. Кроме того, юный Изяслав приходился ему племянником, и захватил Муром не своей волей. Поэтому он предложил Изяславу уйти в Ростов, принадлежавший их семье: «Иди у волость отца своего Ростову, а то есть волость отца моего. Да хочю, ту седя, порядъ положите съ отцемь твоимъ. Се бо мя выгналъ из города отца моего. Или ты ми зде не хощеши хлеба моего же вдати?»27
      Но Изяслав не хотел сдаваться. Узнав, что к Мурому идет дядя с войском, он позаботился о том, чтобы встретить опасность во всеоружии. К Мурому были стянуты ростовские, суздальские и белозерские полки, а на предложение оставить город он ответил отказом.
      Это решение оказалось для него роковым. Тактике обороны в крепости Изяслав предпочел открытую битву. Войска встретились в поле перед городом. В ходе битвы Изяслав был убит.
      Интересно, что именно в этом случае летописец сочувствует, скорее, Олегу, чем Изяславу. В произошедшей битве Изяслав возлагал надежду на «множество вой», а Олег — на «правду», которая в кои-то веки была на его стороне. Это обстоятельство отмечает летописец. Но правота Олега была очевидна не только ему. Дальнейшие события — отказ переяславского семейства от мести за Изяслава — объясняется не только миролюбивой доктриной Мономаха, но и тем обстоятельством, что правда действительно была на стороне Олега.
      Однако после праведной победы Олег вновь перешел к захватнической политике. Он пленил ростовцев, суздальцев и белозерцев, входивших в войско погибшего Изяслава. Затем захватил Суздаль, Ростов, ростовскую и муромскую земли. По закону ему принадлежала только муромская земля. Ростов был вотчиной Мономаха. Но во всех захваченных землях он располагался по-хозяйски: сажал посадников и начинал собирать «дани» (то есть налоги).
      Мстислав в ту пору был князем Великого Новгорода. К нему привезли тело убитого под Муромом брата Изяслава. Мстислав похоронил его в Софийском соборе. Хотя у него были все основания ненавидеть дядю, убившего его родного брата, он не стал отвечать несправедливостью на несправедливость. С первых самостоятельных политических шагов Мстислав явил собой образец сдержанности и справедливости. Он лишь указал Олегу на необходимость вернуться в принадлежавший ему Муром, «а в чюжей волосте не седи»28. Более того, он пообещал Олегу заступничество перед могущественным отцом — князем Владимиром Мономахом.
      Конец XI в. был переломным в отношении к мести. Не прошло и двух десятилетий с того момента, когда дед Мстислава — Всеволод — совместно с братьями отменил право мести в «Правде Ярославичен». Под влиянием христианской проповеди месть выходила из числа социально одобряемых способов поддержания общественного порядка. Но в аристократической военной среде смягчения нравов, очевидно, еще не произошло. Поэтому миролюбивый жест Мстислава был воспринят как пример беспрецедентного смирения и благородства.
      В «Поучении» отец Мстислава — Владимир Мономах — писал, что обратиться с предложением мира к Олегу его побудила именно инициатива сына Мстислава. При этом князь отмечал, что сын его юн, а смирение его называл неразумным. Однако он не мог не признать в нем моральной силы: «Да се ти написах, зане принуди мя сынъ мой, егоже еси хрстилъ, иже то седить близь тобе, прислалъ ко мне мужь свой и грамоту, река: “Ладимъся и смеримся, а братцю моему судъ пришелъ. А ве ему не будеве местника, но възложиве на Бога, а стануть си пред Богомь; а Русьскы земли не погубим”. И азъ видех смеренье сына своего, сжалихси, и Бога устрашихся, рекох: онъ въ уности своей и в безумьи сице смеряеться — на Бога укладаеть; азъ человекь грешенъ есмь паче всех человекъ»29.
      Текст «Поучения» перекликается с летописным. «Аще и брата моего убилъ еси, то есть недивно: в ратехъ бо цесари и мужи погыбають», — говорил, согласно летописи, Мстислав. «Дивно ли, оже мужь умерлъ в полку ти? Лепше суть измерли и роди наши», — писал в «Поучении» Мономах.
      Сложно сказать, было ли смирение Мстислава продуманной атакой против дяди или искренним порывом души. Но нет никакого сомнения, что в конечном итоге отказ от мести был в полной мере использован для пополнения «символического капитала» рода Мономахов. На фоне смирения Мстислава Олег выглядел аморальным чудовищем.
      При этом перенос смирения и всепрощения в плоскость практической политики совсем не был предрешен. Ведь отказ от мести вступал в действие только в том случае, если Олег вернет захваченное и возвратится в Муром. И Владимир Всеволодович, и Мстислав Владимирович хорошо знали своего родственника. Было понятно, что требование вернуть захваченное он не выполнит. И тогда на стороне Мстислава будет не только военная сила, но и моральный перевес.
      Морально-этический аспект был важен потому, что без поддержки городского общества князья могли располагать лишь небольшим отрядом верных лично им дружинников. Этого было мало для полномасштабного противостояния. Горожане же не всегда поддерживали князей в их междоусобных войнах. Если внешняя агрессия не оставляла им выбора — новгородцы, смоляне или киевляне становились под княжеские знамена для ее отражения, то для участия во внутренних войнах требовался дополнительный мотив.
      Олег захваченного не вернул. И, более того, проявил намерение завладеть Новгородом. Посовещавшись с новгородцами, Мстислав приступил к операции по выдворению князя Олега из захваченных областей.
      Для начала он отправил новгородского воеводу Добрыню Рагуиловича перехватить сборщиков дани, которых по покоренным землям разослал князь Олег. Очевидно новгородцы снабдили Добрыню серьезной военной силой, так как младший брат Олега — князь Ярослав Святославич, осуществлявший «сторожу» в покоренных землях, узнав о приближении Добрыни, вынужден был спасаться бегством. Олегу, который к тому времени уже успел выступить в поход, пришлось повернуть к Ростову.
      Мстислав, преследуя мятежного дядю, направился к Ростову. Олег убежал из Ростова в Суздаль. Мстислав двинулся туда. Олег, понимая, что и в Суздале ему не укрыться, сжег город и отправился в свою отчину — Муром.
      Мстислав, дойдя до сожженного Суздаля, преследование остановил. Он считал, что, находясь в Муроме, Олег правил не нарушал. Подчеркнуто скрупулезное соблюдение порядка отличало Мстислава. Поэтому он обращался с загнанным в угол дядей весьма предупредительно. Несмотря на то, что сила была на его стороне, он показывал смирение. Мстислав заявил: «Мни азъ есмь тебе; шлися ко отцю моему, а дружину вороти, юже еси заялъ, а язь тебе о всемь послушаю»30. Здесь и признание меньшего по сравнению с Олегом статуса («мни азъ есмь тебе»), и предложение решать проблему на более высоком уровне («шлися ко отцю моему»), и благородная готовность к послушанию.
      В сложившейся ситуации Олегу не оставалось ничего, кроме как ответить на мирную инициативу племянника. Он послал Мстиславу ответное предложение о мире. Летописец подчеркивает, что со стороны Олега это был обман — «лесть». Но Мстислав остался верен избранной линии поведения: он поверил дяде и распустил свою дружину.
      Этим не преминул воспользоваться князь Олег. Известие о его нападении застало Мстислава врасплох. Летописец рисует весьма подробную картину: шла первая неделя Великого поста, настала Фёдорова суббота, Мстислав сидел на неком обеде, когда ему пришла весть, что князь Олег уже на Клязьме, то есть, максимум, в тридцати километрах от Суздаля. Доверяя Олегу, Мстислав не выставил стражу, поэтому вероломный дядя смог подойти незамеченным довольно близко.
      Олег действовал неторопливо. Расположившись на Клязьме, он, видимо, считал свою позицию заведомо выигрышной, поэтому не переходил к решительным действиям. Расчет бы на то, что Мстислав, видя угрозу, сам оставит Суздаль. Но этого не произошло. Мстислав воспользовался передышкой и за два дня снова собрал дружину: «новгородце, и ростовце, и белозерьци»31. Силы сравнялись. Мстислав встал перед городом, но старался действовать неторопливо. Полки стояли друг перед другом четыре дня. Летописец считал это вполне нормальным явлением. Средневековые битвы нередко начинались, а иногда и заканчивались долгим стоянием друг против друга: спешить к гибели никому не хотелось.
      У Мстислава была дополнительная причина не форсировать события. К нему пришло известие, что отец послал ему на помощь брата Вячеслава с отрядом половцев.
      Вячеслав подошел в четверг. Очевидно, это заметили в стане Олега, но не знали, насколько велика подмога. Для того, чтобы усилить психологический эффект, Мстислав дал половчанину Куману стяг своего отца, пополнил его отряд пешими воинами и поставил его на правый фланг. Куман развернул стяг Владимира Мономаха. По словам летописца, «узри Олегъ стягь Володимерь, и вбояся, и ужась нападе на нь и на вой его»32. Несмотря на деморализацию, Олег все-таки повел свое войско в бой. Двинулся на врага и Мстислав. Началось сражение, вошедшее в историю как «битва на Колокше».
      Отряд Кумана стал заходить в тыл Олегу. Олег был окончательно деморализован и бежал с поля боя. Мстислав победил. Причем, в изложении летописца, основным действующим лицом выступил не столько половецкий отряд, сколько сам стяг: «поиде стягь Володимерь и нача заходити в тыль его»33. Не исключено, что под «стягом» в данном случае понимается боевое подразделение (аналогичное «стягу» или «хоругви» поздних источников). Но текстуальная связь с вручением стяга, понимаемого как предмет, позволяет думать, что в данном случае речь идет именно о психологическом воздействии самого знамени.
      Олег бежал к своему городу Мурому. Мстислав последовал за ним. Понимая, что в Муроме ему не укрыться от превосходящих сил племянника, Олег оставил («затворил») в Муроме брата Ярослава, а сам отправился к Рязани.
      Мстислав подошел к Мурому, освободил своих людей, заключил мир с муромцами и пошел к Рязани. Олегу пришлось бежать и оттуда. История повторилась: Мстислав подошел к Рязани, освободил своих людей, которые были перед тем заточены Олегом, и заключил мир с рязанцами. Понимая, что эта игра в догонялки может продолжаться долго, Мстислав обратился к дяде с благородным предложением: «Не бегай никаможе, но послися ко братьи своей с молбою не лишать тебе Русьской земли. А язь послю кь отцю молится о тобе»34.
      Война на уничтожение среди Рюриковичей была не принята. При самых тяжелых межкняжских спорах сохранялось понимание того, что все они члены одного рода и «братья». Христианское воспитание не позволяло им переходить грань убийства. Формально не запрещенные Священным Писанием формы насилия использовались широко: изгнание, заточение, ослепление и пр. Но убийства политических противников были редкостью. Их можно было оправдать только в случае открытого боевого столкновения (как это было в упомянутой выше трагической истории с князем Изяславом). В данном случае, смерь Олега не добавила бы клану Мономашичей политических дивидендов.
      Олег был вынужден согласиться на мир. Яростный противник всяческих компромиссов и коллективных действий, в следующем, 1097 г., он все-таки принял участие в Любеческом съезде. Если бы не твердая позиция Мстислава, которому удалось направить деятельность мятежного дяди в нужное отцу, Владимиру Мономаху, русло, проведение межкняжеского съезда было бы под вопросом.
      В сообщении о Любеческом съезде 1097 г. Мстислав не упомянут в числе основных его участников. Участие в советах было делом старших князей. От лица клана Мономашичей вещал его глава — сам Владимир Всеволодович. Ему принадлежала инициатива, в его замке состоялось собрание. Мстислав обеспечивал силовую поддержку политики отца. Причем, как видим, не бездумно. Мономах воспитал сына способным работать на общее дело без детальных инструкций.
      В это время Мстиславу уже исполнилось двадцать лет. По обычаям того времени он должен был быть женат. Татищев относит свадьбу к 1095 году. Он, впрочем, не указывает источник своих сведений и ошибочно называет его первую жену дочерью посадника35. Но сама по себе дата находится в пределах вероятного: обычно князья вступали в брак лет в пятнадцать-шестнадцать. Первой женой Мстислава, которая, как было сказано, известна по сагам, была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. О том, что жену Мстислава звали Христиной сообщает и Новгородская летопись36.
      События частной жизни князей редко попадали на страницы летописи. В некоторых, увы, редких, случаях недостаток сведений можно восполнить за счет источников иностранного происхождения. Интересные биографические сведения о Мстиславе Великом содержатся в латинском тексте, дошедшем до нас в двух списках — в составе двух сборников, создание которых было связано с монастырем св. Панетелеймона в Кёльне. В научный оборот этот текст был введен Назаренко. Им же осуществлен перевод следующего фрагмента: «Арольд (как было сказано, германским именем Мстислава было Харальд. — В.Д.), король народа Руси, который жив и сейчас, когда мы это пишем, подвергся нападению медведя, распоровшего ему чрево так, что внутренности вывалились на землю, и он лежал почти бездыханным, и не было надежды, что он выживет. Находясь в болотистом лесу и удалившись, не знаю, по какой причине, от своих спутников, он подвергся, как мы уже сказали, нападению медведя и был изувечен свирепым зверем, так как у него не оказалось под рукой оружия и рядом не было никого, кто мог бы прийти на помощь. Прибежавший на его крик, хотя и убил зверя, но помочь королю не смог, ибо было уже слишком поздно. С рыданиями донесли его на руках до ложа, и все ждали, что он испустит дух. Удалив всех, чтобы дать ему покой, одна мать осталась сидеть у постели, помутившись разумом, потому что, понятно, не могла сохранить трезвость мысли при виде таких ран своего сына. И вот, когда в течение нескольких дней, отчаявшись в выздоровлении раненого, ожидали его смерти, так как почти все его телесные чувства были мертвы и он не видел и не слышал ничего, что происходило вокруг, вдруг предстал ему красивый юноша, приятный на вид и с ясным ликом, который сказал, что он врач. Назвал он и свое имя — Пантелеймон, добавив, что любимый дом его находится в Кёльне. Наконец, он указал и причину, по какой пришел: “Сейчас я явился, заботясь о твоем здравии. Ты будешь здрав, и ныне твое телесное выздоровление уже близко. Я исцелю тебя, и страдание и смерть оставят тебя”. А надо сказать, что мать короля, которая тогда сидела в печали, словно на похоронах, уже давно просила сына, чтобы тот с миром и любовью отпустил ее в Иерусалим. И вот, как только тот, кто лежал все равно, что замертво, услышал в видении эти слова, глаза [его] тотчас же открылись, вернулась память, язык обрел движение, а гортань — звуки, и он, узнав мать, рассказал об увиденном и сказанном ему. Ей же и имя, и заслуги Пантелеймона были уже давно известны, и она, по щедротам своим, еще раньше удостоилась стать сестрою в той святой обители его имени, которая служит Христу в Кёльне. Когда она услышала это, дух ее ожил, и от голоса сына мать встрепенулась и в слезах радости воскликнула громким голосом: “Сей Пантелеймон, которого ты, сын мой, видел, — мой господин! Теперь и я отправлюсь в Иерусалим, потому что ты не станешь [теперь этому] препятствовать, и тебе Господь вернет вскоре здоровье, раз [у тебя] такой заступник”. И что же? В тот же день пришел некий юноша, совершенно схожий с тем, которого король узрел в своем сновидении, и предложил лечение. Применив его, он вернул мертвому — вернее, безнадежно больному — жизнь, а мать с радостью исполнила обет благочестивого паломничества»37.
      По мнению Назаренко, описанный «случай на охоте» мог произойти в промежуток между рождением старшего сына Мстислава — Всеволода и рождением Изяслава, который был крещен в честь св. Пантелеймона. Наиболее вероятной датой исследователь считает 1097— 1099 года. С этой датировкой необходимо согласиться, поскольку из летописного текста в этот период имя Мстислава, столь решительно вышедшего на историческую арену, на некоторое время исчезает!
      Возращение в большую княжескую политику произошло в 1102 году. 20 декабря Мстислав с новгородскими мужами пришел в Киев к великому князю Святополку II Изяславичу. У Святополка была договоренность с отцом Мстислава — Владимиром Мономахом, согласно которой Мстислав должен был уступить Новгород своему троюродному брату — сыну Святополка. Вместо Новгорода Мстиславу предлагалось сесть в г. Владимире.
      Произошедшее в дальнейшем позволяет думать, что такая рокировка на самом деле не входила в планы клана Мономаха. Не зря Мстислав пришел в Киев в сопровождении новгородцев — им отводилась важная роль. Причем, присутствовавшие при встрече дружинники Владимира подчеркнуто дистанцировались от происходившего: «и рекоша мужи Володимери: “Се приела Володимеръ сына своего, да се седять новгородце, да поемыпе сына твоего, вдуть Новугороду, а Мьстиславъ да вдеть Володимерю”».
      Настал час выйти на авансцену новгородскому посольству, которое напомнило великому князю, что Мстислав был дан новгородцам в князья его предшественником — Всеволодом Ярославичем, что они «вскормили» князя для себя и поэтому не намерены менять его на другого. Реплика новгородцев, удостоверившая их непреклонность, была коротка, но эффектна: «Аще ли две голове имееть сынъ твой, то поели Ми».
      Святополк пытался возражать, «многу име прю с ними», но успеха не достиг. Новгородцы вернулись в свой город с желанным им Мстиславом.
      Князь ценил преданность новгородцев. Он рассматривал Новгород не просто как очередную ступень на пути восхождения к киевскому престолу. В 1103 г. Мстиславом была заложена церковь Благовещения на Городище38, а через десять лет, в 1113 г., — Никольский собор на Ярославовом дворе. Архитектура Никольского собора в целом не характерна для XII в., когда основным типом храма стала одноглавая крестово-купольная постройка. Большой пятиглавый собор соперничал по масштабам с храмом Св. Софии, построенным в XI в. по заказу Ярослава Мудрого39. Правнук повторил «архитектурный текст» прадеда, сыгравшего важную роль в истории Новгорода. В 1113 г. отец Мстислава стал киевским князем. Интересно, что в «Степенной книге» описание этих событий объединено в одну главу, озаглавленную «Самодержавие Владимирово»40. Таким образом, закладка церкви выглядит как символический акт, отмечающий победу клана Мономашичей в очередном акте междоусобной войны.
      Кроме того в 1116 г. Мстислав увеличил протяженность городских укреплений: «заложи Новъгородъ болей перваго»41.
      Мстислав возглавлял военные походы новгородцев, выполняя тем самым основную княжескую функцию — военного организатора и вождя. В 1116 г. состоялся его поход с новгородцами на чудь. Поход был удачным: был взят город эстов — Оденпе («Медвежья Голова» в русской летописи)42. Об этом сообщает Новгородская Первая летопись старшего извода. В третьей редакции «Повести временных лет» (которая содержит дополнительные сведения о дате рождения Мстислава) добавлены подробности: «и погость бещисла взяша, и възвратишася въ свояси съ многомъ полономъ»43.
      Русь в это время переживала очередной виток противостояния со степным миром кочевников. Одной из ключевых фигур обороны по-прежнему оставался Владимир Мономах. Он выступил организатором княжеских съездов, главная цель которых заключалась в консолидировании противостояния степной угрозе. Результатом съездов были походы 1103, 1107 и 1111 гг., в ходе которых половцам был нанесен серьезный урон, снизивший остроту проблемы.
      Новгород в силу своего положения не был подвержен непосредственной опасности. Сложно сказать, участвовал ли в этой борьбе Мстислав. Новгородская летопись сообщает о походах, но участие в них новгородцев не уточняется. Летописец именует участников похода «вся братья князи Рускыя земли» (поход 1103 г.)44, или «вся земля просто русская» (поход 1111 г.).
      Как известно, слово «русь» имеет в летописях «широкое» и «узкое» значение. В широком смысле Русью именовали всю территорию, подвластную князьям из династии Рюриковичей. В узком — территорию среднего Поднепровья, с центром в Киеве. В каком же смысле использовал этот термин летописец?
      Во-первых, нужно сказать, что в средневековом Новгороде понятия «русский» и «новгородец» использовались как взаимозаменяемые. Пример этому находим в текстах того же XII в. — в договоре Новгорода с Готским берегом и немецкими городами 1189—1199 гг., заключенном князем Ярославом Владимировичем45.
      Во-вторых, сам факт помещения рассказа о походах в летописи показывает, что новгородцы воспринимали походы как нечто, имеющее к ним отношение. Более того, обращает на себя внимание стилистическая окраска рассказов об этих походах. Новгородский летописец в повествовании о важных победах над степными кочевниками переходит на патетический слог, в целом для него несвойственный и встречающийся в новгородской летописи достаточно редко.
      В-третьих, южный летописец, отводя определяющую роль в организации борьбы Мономаху, подчеркивает, что тот выступал не один, а «съ сынми»46.
      В свете этих соображений, возможно, следует пересмотреть атрибуцию имени «Мстислав» в перечне князей, принимавших участие в походе 1107 года. В Лаврентьевской и Ипатьевской летописях перечень этот имеет следующий вид: «Святополкъ же, и Володимеръ, и Олегь, Святославъ, Мьстиславъ, Вячьславь, Ярополкь идоша на половце»47. По мнению Д.С. Лихачёва, Мстислав, названный в перечне, это современник и тезка героя настоящей статьи — Мстислав, отчество которого нам не известно48. Этого Мстислава летописец характеризует по имени деда: «Игоревъ унукъ».
      Мнение Лихачёва основывалось, очевидно, на том, что в аналогичном перечне, помещенном в статье, рассказывающей о походе 1103 г., упомянут «Мьстиславъ, Игоревъ унукъ»49.
      Однако нужно помнить, что, во-первых, формальное совпадение списков не означает их семантического тождества. Так, например, место Вячеслава Ярополчича, участвовавшего в походе 1103 г. (и умершего в 1104 г.50), занял другой Вячеслав — сын Мономаха51. Во-вторых, для летописца, работавшего под покровительством князя Мстислава, Мстиславом, упоминаемым без уточняющих эпитетов, мог быть, скорее всего, князь-патрон. Другие же Мстиславы, современники Мстислава Великого — Мстислав Святополчич и Мстислав «Игорев внук» — упоминаются с необходимыми в контексте пояснениями. Так или иначе, имена обоих живых на тот момент Мстиславов одинаково могли отразиться в названном перечне.
      В 1113 г. на Руси произошли значительные перемены. Умер великий князь Святополк II Изяславич. После его смерти в Киеве вспыхнуло восстание, ставшее результатом давно назревавшего кризиса52. Горожане разграбили двор тысяцкого Путяты и живших в Киеве евреев53. Кризис был разрешен призванием на киевский стол Владимира Мономаха. Права Мономаха на престол не были бесспорными. Он был сыном младшего из сыновей Ярослава Мудрого, побывавших на киевском столе, — Всеволода. Весьма решительно настроенный сын среднего Ярославича — Олег Святославич Черниговский с формальной точки зрения имел больше прав на престол. Однако ситуация сложилась не в его пользу. Община города Киева стала на сторону Мономаха, пользовавшегося авторитетом как у народа, так и у представителей знати.
      Для Мстислава изменение статуса отца имело важные последствия. В 1117 г. Мономах перевел его из Новгорода в Белгород — то есть, по сути, в Киев (названый Белгород — княжеская резиденция под Киевом, на берегу р. Ирпень). Место Мстислава в Новгороде занял его сын Всеволод. Таким образом, Мономах усилил группировку сил в столице, обеспечивая устойчивость власти. В дальнейшем Владимир и Мстислав упоминались в летописи как единая сила. Когда на город Владимир-Волынский совершил нападение князь Ярослав Святополчич, летописец отметил, что помощь к нему не смогла подойти вовремя. Причем, «Володимеру не поспевшю ис Кыева съ Мстиславомъ сыномъ своимъ»54. Когда же помощь все-таки была оказана, действующими лицами снова оказались отец и сын. В то время Владимир Мономах достиг уже весьма преклонного по древнерусским меркам возраста: ему исполнилось семьдесят лет. Среди князей до столь преклонного возраста доживали немногие. Без помощи Мстислава Владимиру было бы сложно исполнять обязанности правителя в обществе, где от князя ждали личного участия во всех делах, особенно в делах военных.
      В 1125 г. Владимир Мономах скончался. Летописец отмечает его кончину приличествующей случаю хвалебной характеристикой князя. Похороны Мономаха собрали вместе его сыновей и внуков: «плакахуся по немъ вси людие и сынове его Мьстисла, Ярополкъ, Вячьславъ, Георгии, Андреи и внуци его»55. После похорон братья и внуки разошлись, а Мстислав остался на киевском столе. Начало его княжения в Киеве — 20 сентября 1126 года.
      Серьезных соперников в занятии киевского стола у Мстислаба не было. Позиции его были весьма прочны. Среди потомков Мономаха он был старейшим. Его брат Ярослав держал Переяславль, а сын Всеволод был князем Новгорода. Клан Святославичей на тот момент переживал не лучшие времена. Наиболее яркие его представители были уже в могиле, среди крупных владетелей остался лишь Ярослав Святославич (тот самый, который спасался бегством от новгородского воеводы Добрыни). Ярослав сидел в Чернигове, но по личным качествам своим не мог претендовать на престол. Мстислав же, напротив, считался продолжателем дела прославленного отца и пользовался среди горожан и знати большим авторитетом.
      В общем и целом ситуация на Руси, доставшейся в наследство Мстиславу, была спокойной. Насколько вообще может быть спокойной ситуация в стране, находящейся на грани политической раздробленности. Мстиславу приходилось прикладывать изрядные усилия для того, чтобы сохранить шаткое равновесие.
      Узнав о кончине Мономаха, половцы предприняли попытку набега на Русь. С этим Ярославу Владимировичу удалось справиться силами переяславцев.
      Сплоченность и единодушие клана Мономаховичей контрастировали с ситуацией в стане черниговских Святославичей. На черниговского князя Ярослава Святославича напал его племянник, сын Олега «Гориславича» — Всеволод. Племянник прогнал дядю с престола, а дружину его «исече и разъграби»56.
      Поначалу Мстислав намеревался поддержать законного черниговского владетеля — Ярослава. Он пресек попытку Всеволода Ольговича по примеру покойного родителя воспользоваться помощью половцев. Но дальше великий князь столкнулся с дилеммой: Ярослав сбежал в Муром и оттуда слал жалобные просьбы защитить его от разбушевавшегося племянника. Мстислав был связан с Ярославом крестным целованием и поэтому должен был взять на себя борьбу с Всеволодом.
      На другой чаше весов была текущая политическая ситуация: Всеволод прочно устроился в Чернигове. В отношении великого князя и его бояр он проявлял подчеркнутую лояльность: упрашивал самого князя, задаривал подарками его бояр и пр. То есть, всячески показывал, что, сидя в Чернигове, не принесет великому князю никаких неприятностей. Вместе с тем, для того, чтобы выгнать его оттуда пришлось бы развязать масштабную войну, которая неизбежно привела бы к массовым человеческим жертвам.
      Таким образом, Мстислав стоял перед выбором: сохранить ли верность своему слову и при этом пожертвовать жизнями многих людей, либо преступить крестное целование ради предотвращения кровопролития. Аристократическая честь вступала в противоречие с гуманистическим принципом.
      Мстислав обратился за помощью к церкви. Игумен монастыря св. Андрея Григорий, пользовавшийся высоким авторитетом еще у Мономаха, высказался в пользу мира. Собравшийся затем церковный собор тоже встал за сохранение жизней, пообещав взять грех клятвопреступления на себя. Мстислав решился — и прекратил преследование Всеволода. Летописец отмечает, что отказ от данного Ярославу слова лег тяжелым камнем на совесть Мстислава: «и плакася того вся дни живота своего»57. Но решения своего он не изменил.
      Решив проблему черниговского стола, в том же 1127 г. Мстислав взялся за наведение порядка на западных рубежах своих владений — в Полоцкой земле. Там княжили потомки Всеслава Владимировича, составившие отдельную ветвь Рюрикова рода, исключенного из лествичной системы, охватывавшей остальные русские земли.
      Между потомками Ярослава Мудрого и Всеслава Полоцкого существовала давняя вражда. Владимир Мономах писал, что захватил Минск, не оставив в нем «ни челядина, ни скотины»58. Сын его политику продолжил.
      Наступление на Полоцкую землю было задумано как масштабная операция. Мстислав отправил войска «четырьми путьми». Вернее, он наметил четыре первоначальных цели наступления. Первой был город Изяславль. К нему были посланы князья: Вячеслав из Турова, Андрей из Владимира-Волынского, Всеволодок из Городка и Вячеслав Ярославич из Клецка. Второй целью стал город Борисов. Туда были направлены Всеволод Ольгович с братьями. К Друцку отправился сын Ростислав со смолянами и воевода Иван Войтишич с торками59. И, наконец, четвертая цель — город Логожск. Туда с великокняжеским полком был отправлен сын Мстислава — Изяслав. Все отряды пробирались к назначенным им местам атаки порознь, но ударить должны были в один условленный день. Таким образом, вторжение в Полоцкую землю планировалось широким фронтом, между крайними точками которого — городами Йзяславлем и Друцком — было без малого семьсот километров. План сработал, атака увенчалась успехом.
      Полоцкие полки были застигнуты врасплох. Изяслав Мстиславич захватил своего зятя князя Брячислава с логожским полком на пути к отцу последнего — полоцкому князю Давыду Игоревичу. Таким образом, Логожск не имел возможности оказать сопротивление.
      Видя, что Брячислав с логожским отрядом оказались в плену, сдались князю Вячеславу и жители города Изяславля. Они хотели выговорить себе хотя бы относительно приемлемые условия сдачи. Вечером трагичного для них дня они обратились к князю Вячеславу Владимировичу с просьбой не отдавать город на разграбление («на щить»). Тысяцкий князя Андрея Воротислав и тысяцкий Вячеслава Иванко для предотвращения грабежа послали в город отроков. Но с рассветом увидели, что предотвратить разорение не удастся. С трудом удалось отстоять лишь имущество жены Брячислава — дочери Мстислава Великого. Воины возвратились из похода «съ многымъ полономъ»60.
      Видя, что ситуация складывается не в их пользу, жители Полоцка «сътьснувшеси» (И.И. Срезневский предлагал три значения этого слова: разгневаться, встревожиться, смириться61 — все они вполне подходят по смыслу в данном фрагменте) изгнали князя Давыда с сыновьями и призвали Рогволда.
      Судя по тому, что Рогволд после восхождения на полоцкий престол быстро исчез со страниц летописи и не упоминался больше в качестве действующего персонажа, прожил он недолго. Мстиславу приходилось возвращаться к полоцкой проблеме. Великий князь попытался привлечь полоцких князей к борьбе против половцев. Но получил дерзкий ответ: «Бонякови шелоудивомоу во здоровье» (то есть полочане пожелали главному врагу Руси половецкому хану Боняку здоровья). Князь разгневался, но проучить наглецов в то время не смог — война с половцами была в разгаре. Когда же война завершилась — припомнил полочанам их предательство. В 1129 г. он «посла по кривитьстеи князи» и выслал Давыда, Ростислава, Святослава и двух Рогволдовичей в Константинополь, где они пребывали в заточении. Видимо, судьба «кривических» (полоцких) князей сложилась в Константинополе нелегко — спустя семь лет на Русь смогли возвратиться только двое из них62.
      Внешняя политика Мстислава была продолжением политики его отца. Эта преемственность была отмечена летописцем: Мстислав выступает как наследник «пота» Мономаха. «Пот» этот был утерт в борьбе против половцев: «е бо Мьстиславъ великий и наследи отца своего потъ Володимера Мономаха великого. Володимиръ самъ собою постоя на Доноу, и многа пота оутеръ за землю Роускоую, а Мьстиславъ моужи свои посла, загна Половци за Донъ и за Волгу за Гиик, и тако избави Богъ Роускоую землю от поганых»63.
      При этом на внешнюю политику Мстислава наложила отпечаток молодость, проведенная в Новгороде. Новгородские проблемы по-прежнему волновали его. В 1131 г. князь послал сыновей Всеволода, Изяслава и Ростислава на чудь. Поход увенчался успехом. Чудь была побеждена и обложена данью. Из похода были приведены многочисленные пленники. В следующем, 1132 г., Мстислав организовал и возглавил поход на Литву. Поход бы удачный64. Хотя удача его была несколько омрачена тем, что на обратном пути литовцы смогли отомстить русскому войску, перебив много киян, полк которых отстал от великокняжеского отряда и шел отдельно65.
      Брачно-семейные дела Мстислава Великого освещены, по меркам древнерусских источников, весьма подробно. Как было сказано, согласно сагам и новгородской летописи первой женой князя была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. Она скончалась в 1122 году. В то же лето Мстислав женился снова — на дочери новгородского посадника Дмитрия Завидовича66. Имени ее летопись не сообщает, но вслед за Татищевым ее принято называть Любавой. Впрочем, известие Татищева и в этом случае выглядит не вполне надежно. Кроме имени Татищев снабдил свою «Историю» сюжетом, также не имеющим прямых аналогов в летописях и иных источниках. «Единою на вечер, беседуя он с вельможи своими и был весел. Тогда един от его евнух, приступи ему, сказал тихо: “Княже, се ты, ходя, земли чужия воюешь и неприятелей всюду побеждаешь, когда же в доме то или в суде и о разправе государства трудишься, а иногда с приятели твоими, веселясь, время препровождаешь, но не ведаешь, что у княгини твоей делается, Прохор бо Василевич часто со княгинею наедине бывает; если ныне пойдешь, то можешь сам увидеть, яко правду вам доношу”. Мстислав, выслушав, усмехнулся и сказал: “Рабе, не помниши ли, как княгиня Крестина вельми меня любила и мы жили в совершенной любви. И хотя я тогда, как молодой человек, не скупо чужих жен посесчал, но она, ведая то, нимало не оскорблялась и тех жен любовно принимала, показуя им, якобы ничего не знала, и тем наиболее меня к ея любви и почтению обязывала. Ныне же я состарелся, и многие труды и попечения о государстве уже мне о том думать не позволяют, а княгиня, как человек молодой, хочет веселиться и может при том учинить что и непристойное. Мне устеречь уже неудобно, но довольно того, когда о том никто не ведает и не говорят, для того и тебе лучше молчать, если не хочешь безумным быть. И впредь никому о том не говори, чтоб княгиня не уведала и тебя не погубила”. И хотя Мстислав тогда ничего противнаго не показал, но поворотил в безумную евнуху продерзость. Но по некоем времяни тиуна Прохора велел судить за то, якобы в судах не по законам поступал и людей грабил, за что его сослал в Полоцк, где вскоре в заточении умер»67.
      Эта жанровая сценка присутствует в обоих вариантах «Истории» Татищева, как написанной на «древнем наречии», так и в той, которая была подготовлена на современном автору языке. Состояние исторической науки не дает возможности ответить на вопрос, выдумал ли Татищев этот пассаж или добросовестно выписал из какого-нибудь не дошедшего до нас источника68. Можно лишь заметить, что стилистически повествование о семейной жизни князя Мстислава выглядит как произведение «демократической» литературы XVII в. со всеми характерными для нее чертами: развлекательной фабулой, отсутствием серьезного морального содержания, немудреным юмором. Противопоставление старого мужа и молодой жены — один из известных типов построения сюжета «бытовых повестей» XVII в., в которых впервые в русской литературе возникает тема сложностей любви и супружеских отношений69.
      В апреле 1132 г. Мстислав Великий скончался в Киеве. До возраста отца — Владимира Мономаха — ему дожить не удалось. Умер он в 55 лет.
      Первый брак со шведской принцессой Христиной был весьма многодетным. Летопись называет имена сыновей: Всеволода, Изяслава, Ростислава и Святополка70. Среди дочерей Мстислава из русских источников известно имя лишь одной из них — Рогнеды71. Скандинавские дают еще два: Ингибьерг и Маль(м)фрид72. Имена других дочерей летопись не называет, они выступают в летописи под отчеством «Мстиславовна». Известна Мстиславовна — жена Изяславского князя Брячислава Давыдовича и Мстиславовна — жена Всеволода Ольговича. Еще об одной из дочерей летопись сообщает: «Веде на Мьстиславна въ Грекы за царь»73.
      Сын от второго брака с дочерью новгородского посадника появился на свет перед смертью великого князя — в 1132 г. и наречен был Владимиром74. О его рождении и имянаречении летописец счел нужным оставить заметку в годовой статье. В качестве участника политических событий Владимир Мстиславич впервые упоминается в 1147 году75. Сообщает летопись еще об одном сыне Мстислава — Ярополке. Судя по тому, что в компании братьев он впервые появляется только в 1149 г.76, можно предположить, что он тоже был одним из поздних детей Мстислава. Возможно, он оказался младше Владимира и родился уже после смерти великого князя. Поэтому летописец и не стал упоминать об этом рождении.
      Согласно летописи, одна из дочерей Мстислава была замужем за венгерским королем77. Ее имя сообщает латиноязычный источник — дарственная грамота чешской княгини Елизаветы, дочери венгерской королевы, жены чешского князя Фридриха ордену Иоаннитов: «Ego Elisabem, ducis Bonemie Uxor, seauens vestigia Eurosine matris mee...»78 Таким образом, венгерская королева звалась Ефросиньей Мстиславной.
      Польский генеалог Витольд Бжезинский, ссылаясь на мнение Барбары Кржеменской, считает дочерью Мстислава Дурансию (Durancja)79, жену Оты III, князя Оломуца. Кроме того, Бжезинский со ссылкой на «Rodowód pierwszycn Piastów» Казимежа Ясинского, называет дочерью Мстислава жену великопольского князя Мешко III Старого — Евдокию80. Другой видный польский исследователь генеалогии Дариуш Домбровский возможности такой филиации не усматривает. Более того, Евдокия Киевская относится им к числу «мнимых Мстиславичей»81. В качестве возможных Домбровский указывает происхождение Евдокии от Изяслава Давыдовича, Ростислава Мстиславича, Изяслава Мстиславича. Самым вероятным отцом Евдокии он считает Юрия Долгорукого. Однако и построения Домбровского не лишены недочетов, обсуждению которых посвящена критическая рецензия А.В. Горовенко82. Поэтому вопрос о конфигурации родословного древа потомков Мстислава до сих пор остается открытым.
      Умирая, Мстислав оставил великое княжение своему брату Ярополку. Такой шаг соответствовал принципу «лествичного восхождения» и был вполне в духе князя, всю жизнь остававшегося человеком нормы и правила.
      Ярополк, видимо, следуя заветам старшего брата, сделает попытку приблизить его детей, своих старших племянников, Всеволода и Изяслава Мстиславичей, к узловым точкам южной Руси. Он попытался утвердить Всеволода в Переяславле-Южном, но наткнулся на активное сопротивление младшего брата Юрия Владимировича Долгорукого. Между племянниками Мстиславичами и оставшимися младшими дядьями вспыхнула междоусобица, которой не преминули воспользоваться черниговские Ольговичи. Приостановленный сильной рукой Владимира Мономаха распад древнерусского государства после смерти Мстислава Великого стал нарастать с новой силой.
      Примечания
      1. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. М. 1998, стб. 303.
      2. Там же, т. 37, с. 162.
      3. ТАТИЩЕВ В.Н. История Российская. Т. 2. М. 1963, с. 91, 143.
      4. Там же. Т. 4. М.-Л. 1964, с. 158, 188.
      5. ПСРЛ, т. 2, стб. 190.
      6. ШАХМАТОВ А.А. История русского летописания. Т. 1. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2. Раннее русское летописание XI— XII вв. СПб. 2003, с. 552-554.
      7. SAXO GRAMMATICUS. Gesta Danorum. Strassburg. 1886, p. 370. В русских реалиях датский хронист разбирался не очень хорошо: этим объясняется путаница с именем «русского короля».
      8. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (середина XI — середина XIII в.). Тексты, перевод, комментарий. М. 2000, с. 167.
      9. Там же, с. 177.
      10. ПСРЛ, т. 1, стб. 160.
      11. ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. В кн.: Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 185.
      12. Там же, с. 13.
      13. ШАХМАТОВ А.А. Ук. соч., с. 545.
      14. ПСРЛ, т. 2, стб. 67.
      15. Там же, стб. 199.
      16. Там же, стб. 208.
      17. Там же, т. 3, с. 161.
      18. Там же, с. 470.
      19. Там же, с. 161.
      20. Там же, т. 2, стб. 219.
      21. Там же.
      22. Там же.
      23. Там же, стб. 217.
      24. Там же, стб. 219.
      25. Там же, стб. 220.
      26. Там же.
      27. Там же, стб. 226—227.
      28. Там же, стб. 227.
      29. Поучение Владимира Мономаха. Библиотека литературы Древней Руси (БЛ ДР), т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 473-475.
      30. ПСРЛ, т. 2, стб. 228.
      31. Там же, стб. 229.
      32. Там же.
      33. Там же.
      34. Там же, стб. 230.
      35. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 157.
      36. ПСРЛ, т. 3, с. 21,205.
      37. НАЗАРЕНКО А.В. Неизвестный эпизод из жизни Мстислава Великого. — Отечественная история. 1993, № 2, с. 65—66.
      38. ПСРЛ, т. 3, с. 19.
      39. Новгородским князем в то время был сын Ярослава Владимир. Однако новгородский собор был одним из трех софийских соборов, последовательно построенных в главных политических центрах Руси (Киеве, Новгороде и Полоцке) одной строительной артелью. Из этого можно заключить, что строительство осуществлялось по плану великого князя, а не самостоятельно князьями названных городов.
      40. ПСРЛ, т. 21, с. 187.
      41. Там же, т. 3, с. 204.
      42. Там же, с. 20.
      43. Там же, т. 2, стб. 283.
      44. Там же, т. 3, с. 203.
      45. Договор Новгорода с Готским берегом и немецкими городами. Памятники русского права. М. 1953, с. 126.
      46. ПСРЛ, т. 2, стб. 264—265.
      47. Там же, т. 1, стб. 282; т. 2, стб. 258.
      48. Повесть временных лет. М.-Л. 1950, ч. 2, с. 449.
      49. ПСРЛ, т. 2, стб. 253.
      50. Там же, стб. 256.
      51. ТВОРОГОВ О.В. Повесть временных лет. Комментарии. БЛ ДР, т. 1, XI—XIII века. СПб. 1997, с. 521.
      52. ФРОЯНОВ И.Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.-СПб. 1995.
      53. ПСРЛ, т. 2, стб. 276.
      54. Там же, стб. 287.
      55. Там же, стб. 289.
      56. Там же, стб. 290.
      57. Там же, стб. 291.
      58. Поучение Владимира Мономаха. БЛ ДР, т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 456—475.
      59. ПСРЛ, т. 2, стб. 292. Впрочем, С.М. Соловьёв считал, что воевода шел к Борисову вместе с Всеволодом Ольговичем. См.: СОЛОВЬЁВ С.М. История России с древнейших времен; ЕГО ЖЕ. Сочинения в 18 кн. М. 1993. Кн. 1, т. 1—2, с. 392. Сомнение в правильности такого чтения вызывает тот факт, что фразы о посылке Ивана и Ростислава выстроены однотипно и соединены союзом «и».
      60. ПСРЛ, т. 2, стб. 292, 293.
      61. СРЕЗНЕВСКИЙ И.И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. III. СПб. 1912, с. 852.
      62. ПСРЛ, т. 2, стб. 303.
      63. Там же, стб. 303—304.
      64. Там же, стб. 294, 301.
      65. Там же, стб. 294.
      66. Там же, т. 3. с. 21, 205.
      67. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 143.
      68. ЖУРАВЕЛЬ А.В. Новый Герострат, или у истоков модерной истории. Сб. РИО. Т. 10 (158). М. 2006, с. 522—544; ТОЛОЧКО А.П. «История Российская» Василия Татищева: источники и известия. М.-Киев. 2005, с. 486.
      69. Ср., например: Притча о старом муже и молодой девице. Русская бытовая повесть XV-XVII вв. М. 1991, с. 226-229.
      70. ПСРЛ, т. 2, стб. 294, 296.
      71. Там же, стб. 529, 531; ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 260.
      72. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. Тексты, перевод, комментарий. Издание второе, в одной книге, исправленное и дополненное. М. 2012, с. 34.
      73. ПСРЛ, т. 2, стб. 286.
      74. Там же, стб. 294.
      75. Там же, стб. 344.
      76. Там же, стб. 378.
      77. Там же, стб. 384.
      78. Цит. по: ГРОТ К. Из истории Угрии и славянства. Варшава. 1889, с. 94—95.
      79. BRZEZIŃSKI W. Pocnodzeme Ludmiły, zony Mieszka Platonogiego. Przyczynek do dziejów czesko-polskicn w drugiej połowie XII w. In: Europa Środkowa i Wschodnia w polityce Piastów. Toruń. 1997, s. 215.
      80. Ibid., s. 219.
      81. ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015, с. 715-725.
      82. ГОРОВЕНКО А. В. Блеск и нищета генеалогии. Рецензия на кн.: ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015. Valla. Т. 2, № 3 (2016), с. 110-134.
    • Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Автор: foliant25
      Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Просмотреть файл PDF, Сканированные страницы + оглавление

      "Хэйхо Кадэн Сё -- Переходящая в роду книга об искусстве меча", полный перевод которой составляет основу этой книги, содержит наблюдения трёх мастеров меча: Камиидзуми Хидэцуна (1508?-1588), Ягю Мунэёси (1529-1606) и Ягю Мунэнори (1571-1646), сына Мунэёси.
      В Приложении содержатся два трактата ("Фудоти Симмё Року -- Тайное писание о непоколебимой мудрости" и "Тайа ки -- Хроники меча Тайа") Такуан Сохо (1573-1645).
      Старояпонский текст оригинала переведён Хироаки Сато (Сато Хироаки) на английский (добавлены предисловие и примечания) и издан в 1985 году, и с этого английского Никитин А. Б. сделал русский перевод.
      Автор foliant25 Добавлен 27.04.2018 Категория Япония
    • Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Автор: foliant25
      PDF, Сканированные страницы + оглавление

      "Хэйхо Кадэн Сё -- Переходящая в роду книга об искусстве меча", полный перевод которой составляет основу этой книги, содержит наблюдения трёх мастеров меча: Камиидзуми Хидэцуна (1508?-1588), Ягю Мунэёси (1529-1606) и Ягю Мунэнори (1571-1646), сына Мунэёси.
      В Приложении содержатся два трактата ("Фудоти Симмё Року -- Тайное писание о непоколебимой мудрости" и "Тайа ки -- Хроники меча Тайа") Такуан Сохо (1573-1645).
      Старояпонский текст оригинала переведён Хироаки Сато (Сато Хироаки) на английский (добавлены предисловие и примечания) и издан в 1985 году, и с этого английского Никитин А. Б. сделал русский перевод.
    • Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984
      Автор: foliant25
      Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984
      Просмотреть файл Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984, PDF Сканированные страницы + OCR + оглавление
      "Настоящий том продолжает публикацию научного перевода первой истории Китая, созданной выдающимся ученым древности Сыма Цянем. В том включено десять глав «Хронологических таблиц», дающих полную, синхронно составленную хронологию правлений всех царств и княжеств Китая в I тысячелетии до н. э."
      В отличии от гуляющего в Сети неполного варианта (без 798-799 стр.) это полный вариант III тома 
      Автор foliant25 Добавлен 30.04.2018 Категория Китай
    • Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984
      Автор: foliant25
      Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984, PDF Сканированные страницы + OCR + оглавление
      "Настоящий том продолжает публикацию научного перевода первой истории Китая, созданной выдающимся ученым древности Сыма Цянем. В том включено десять глав «Хронологических таблиц», дающих полную, синхронно составленную хронологию правлений всех царств и княжеств Китая в I тысячелетии до н. э."
      В отличии от гуляющего в Сети неполного варианта (без 798-799 стр.) это полный вариант III тома