Сидяка А. В. Генрих V Ланкастер и идея двуединой Англо-Французской монархии

   (0 отзывов)

Saygo

На девять лет правления английского короля Генриха V Ланкастера (1413–1422) приходится время, пожалуй, максимальной политической мощи средневековой Англии. Два крупнейших королевства тогдашней Европы – Англия и Франция – были очень близки к объединению в двуединую монархию с ним во главе, что формально превратило бы их в одно государство.

Наиболее очевидной причиной фиаско, которое потерпел этот замысел, стала скоропостижная смерть английского короля. Однако вполне возможно, что подобный план изначально был обречен, ведь чувство взаимной неприязни (если не сказать ненависти) между французами и англичанами, обостренное Столетней войной, низводило его, скорее, в разряд утопии. Тем не менее, исследование идеи и модели предполагаемого англо-французского королевства в XV в. представляется, на наш взгляд, весьма интересным.

Идея двуединой англо-французской монархии не была чем-то уникальным в средневековой Европе. В 1385 г. Польша и Литва объединяются в единое государство посредством династического брака; в 1397 г. по Кальмарской унии объединяются в единое королевство Дания, Швеция и Норвегия; и, наконец, в 1479 г. два крупнейших государства Пиренейского полуострова, Кастилия и Арагон, через династический брак объединяются в единое Испанское королевство. Насколько реальной была возможность подобного объединения Англии и Франции? По словам французского медиевиста XIX в. Ш. Пти-Дютайи, начиная с XI в. обе страны жили в состоянии симбиоза1, – иначе говоря, культурные, исторические и политические основания для такого объединения были весьма и весьма весомыми.

В 1412 г. подобного рода замысел был «подсказан» еще Генриху-принцу в посвященной ему поэме Томаса Хокклива «О правлении государя». В произведении выражалась глубокая печаль по поводу междоусобной войны, терзавшей Францию, и выражалась мысль, что объединение двух королевств было бы угодно Богу и навеки прекратило бы непрекращающееся пролитие христианской крови2. Эта идея была с большой готовностью подхвачена Генрихом V и стала, на наш взгляд, главным лейтмотивом его правления – с первых дней пребывания этого короля на английском престоле и вплоть до самой смерти. Понимание ее сути существенно дополнит изучение политического портрета этого монарха.

552px-King_Henry_V.jpg?uselang=ru

Генрих V

Henry%2C_Prince_of_Wales%2C_presenting_this_book_to_John_Mowbray._Thomas_Hoccleve%2C_Regement_of_Princes%2C_London%2C_c._1411-1413%2C_Arundel_38%2C_f._37detail.jpg

Принц Уэльский Генрих дарит книгу Томаса Хокклива «О правлении государя» своему приближенному. Иллюстрация в книге Томаса Хокклива «О правлении государя». Умели люди пиарить...

Enguerrand_de_Monstrelet_-_Slag_bij_Azincourt.jpg

Битва при Азенкуре. Иллюстрация из "Хроники Ангеррана де Монстреле"

Как же решал Генрих задачу создания двуединой монархии? В ходе заседания парламента в 1414 г. при поддержке палаты лордов он формулирует свои требования к французскому королю: возвратить земли, которые тот «вероломно отнял у англичан», указывая на былое наследие династии Плантагенетов – Анжу, Мэн, Турень3. Позже этот список земель расширился за счет Бретани, Фландрии и даже половины графства Прованс4. В том же году не преминул появиться стих неизвестного поэта, «напоминающего» Генриху V о его наследии за Ла-Маншем и о делах его предка Эдуарда III, триумфатора начального этапа Столетней войны: «Во Францию отправился король Эдвард, Воевать за свое наследство; И это также и Ваше наследство…» («To ffraunce kyng Edward had queryle, Hit was his kynde heritage; And ye han Þe same style…»)5.

Следует отметить, что в дипломатических документах того времени Генрих V не требует присоединения этих территорий к Англии. Совокупность прав на данные земли формулировалась как«homage, superiority and lordship»6. Последнее слово здесь несет наибольшую смысловую нагрузку и означает «власть феодального лорда». Таким образом, в XV в., во время становления национальных государств, становятся востребованными идеи аморфных феодальных монархий времен классического Средневековья.

В 1415 г. начинается война. В эпоху, охарактеризованную британским исследователем жизни Генриха V Г.Ф. Хатчисоном как время, когда «замок феодального мира еще стоял, но порох и артиллерия уже начинали угрожать его стенам»7, военные действия Генриха V против Франции имели характер уже весьма анахроничного для XV в. феодального chevauchèе, окончившегося знаменитой победой при Азенкуре. С 1417 г. характер военных действий коренным образом меняется. Генрих V приступает к планомерному захвату Нормандии и других земель на севере Франции, увенчавшемуся заключением 21 мая 1420 г. договора в Труа – «учредительного» документа двуединой монархии. Таким образом, период с 1417 по 1420 г. стал настоящим триумфом английского короля, который, по словам того же Г.Ф. Хатчисона, «блеском своей славы осветил начало заката средневекового мира»8.

Marriage_of_henry_and_Catherine.jpg

Бракосочетание Генриха V и Катерины Валуа

641px-Coat_of_Arms_of_Henry_IV_%26_V_of_England_(1413-1422).svg.png

Герб Генриха V. Ремень, соединяющий английский и французский блазоны, как бы намекает...

Приведенные цитаты из работы этого британского исследователя могут натолкнуть на резонный вопрос: чем же мы можем считать военные действия короля – неким ярким отблеском феодального мира Высокого Средневековья или же политикой правителя и полководца нового типа, плоти от плоти XV в.? О многом здесь может сказать письмо Генриха V, писанное незадолго до битвы при Азенкуре королю Франции и воспроизведенное в хронике Ж. Ле Февра. В нем Генрих V напоминает Карлу VI о том, что разделенные ныне «благородные королевства Англии и Франции некогда были нераздельны» и своим союзом«украшали Дом Божий»9.

Судя по всему, Генрих V имел в виду времена Анжуйской империи XII в. – обширного комплекса земель в Англии и Франции под властью королей из дома Плантагенетов. Королевства тогда отнюдь не были едиными, однако сама идея универсалистской империи, связанная с именами английских королей Генриха II и Ричарда Львиное Сердце, переживала расцвет. XII в., эпоха «классического» Средневековья, представляется своеобразным политическим идеалом Генриха V – с этим-то идеалом он и высадился в 1415 г. во Франции.

Обратим внимание, что битве при Азенкуре предшествовал весьма яркий символический жест – целование земли Генрихом V и всем его войском, описанный поэтом-современником Дж. Лидгейтом10. Трудно сказать, сколько в этом описании реальности, а сколько литературного вымысла, однако для нас важна семантическая составляющая этого символического жеста – король, целующий землю, рассчитывает на ее «поддержку», на удачу в битве, которую он на ней обретет. Видимо, эта французская территория рассматривалась им как часть своего «политического тела»11. Отсюда строгие запреты Генриха V, касающиеся привычной для феодальных войн практики – грабежа местного населения. Согласно хронисту Жану Жувеналю дез Юрсену, английский король запретил любые формы насилия по отношению к мирным жителям – весьма редкое для Средних веков явление12.

Особой защитой Генриха V пользовалась церковь, и результат не преминул сказаться: именно в стане священнослужителей двуединая монархия находила своих апологетов, которые пытались рассеять страхи местного населения, ведь, по словам епископа Арфлера, Генрих – это «наш сеньор, который не желает вредить своей стране» («nostre seigneur le roy d’Angleterre ne veut pas gasterson pays»)13.

Договор Генриха V с герцогом Бургундским и французским королем Карлом VI, подписанный в 1420 г. в Труа, стал основным документом, в котором обрисовывались контуры будущей двуединой монархии. В определенном смысле тон его был задан в преамбуле и первой статье, в которых объявлялось о браке Генриха V с дочерью французского короля Катериной и о признании Карлом VI Генриха V своим «сыном и наследником». После смерти французского короля его корона переходила к Генриху V, а в дальнейшем – к потомкам Генриха V и Катерины. Сын Карла VI и Изабеллы Баварской Карл, «именующий себя дофином», объявлялся незаконнорожденным и подлежал высылке из Французского королевства14.

На наш взгляд, формально договор в Труа носил династический, «семейный» характер. В нем не говорилось о выплате контрибуции, захваченных землях и правах победителя. В документе восстанавливались «справедливость» и «семейная идиллия» – Генрих V представал как «законный» наследник французского престола. В договоре говорилось о завоеваниях, но лишь о тех, которые еще предстояло совершить: Генрих V обязывал себя снова подчинить власти своего «отца» мятежные территории, поддерживающие «бастарда» Карла. Также, по причине недееспособности «отца», «сын и наследник» принимал в управление Францию, в которой обещал снова водворить порядок и справедливость, и управлять ею «согласно ее законам, обычаям и правам»15.

Идее соединения двух династий посредством брака Генриха V и Катерины был придан провиденциальный смысл, который Дж. Лидгейт впоследствии выразил в рондо о восшествии на престол их отпрыска – Генриха VI: «по воле Бога, к великой радости Англии и Франции, соединились ветви Эдуарда Исповедника и Людовика Святого»16. Отметим и факт, что еще в 1417 г., после взятия Руана, Генрих V пообещал горожанам восстановление и соблюдение привилегий и свобод, которые те имели в годы правления Людовика Святого17.

Объединенное королевство предполагало сохранение своих законов и обычаев обеими сторонами18. Однако, несмотря на это заверение, палата общин английского парламента выказала обеспокоенность в связи с заключением договора. Англичане боялись, что создание двуединой монархии приведет к тому, что Англия будет играть подчиненную роль по отношению к более крупной и густонаселенной Франции19. Еще в 1340 г., после принятия Эдуардом III титула французского короля, многие англичане выказывали точно такую же озабоченность. В результате Эдуард III в специальном документе объявил, что «Английское королевство не должно находиться в подчинении и покорности у королей Франции»20. То же самое пришлось сделать и Генриху V в ходе заседания парламента в 1421 г.21.

Наконец, Генрих V и герцог бургундский Филипп Добрый поклялись в Труа никогда не вступать в переговоры с «дофином Вьеннуа» Карлом, «принимая во внимание бесчисленное количество преступлений и бесчинств, содеянных им на территории Франции»22. Имелась в виду замешанность Карла в убийстве герцога Бургундского Иоанна Бесстрашного в 1419 г. во время переговоров на мосту в городе Монтеро.

Один из сторонников двуединой монархии, хронист Ангерран Монстреле сообщал о том, как после заключения договора в Труа Генрих V и Карл VI прибыли в Париж. Из хроники видно, как парижане готовились встретить своего короля и его наследника. Улицы города были богато украшены дорогими тканями и коврами, возле ворот Парижа Карла VI и Генриха V встречала пестро наряженная процессия горожан, которые продолжали приветствовать их обоих«на всех улицах города, по которым те следовали»23.

Хронист не сообщает нам о верноподданнических песнях или стихах, которые могли петь и декламировать горожане. Однако это делает автор описания въезда в Париж Генриха VI, сына Генриха V и Катерины, в 1431 г. Стихи были такие по духу: «Ваши верные французские подданные Вам сохранили корону» («Vous vraes subgiez françoise Vous ont la couronne gardée»)24. Такой пиетет парижане выказывали (хотя бы внешне) королю двуединой монархии уже после подвигов Жанны д'Арк и начавшегося освободительного движения. Есть основания полагать, что в 1420 г. подобные «верноподданнические» чувства были еще сильней.

В несколько ином свете события тех годов описываются в другом важнейшем источнике – «Дневнике парижского горожанина». Ценность этого памятника для исследователя той эпохи трудно переоценить. Неизвестный парижанин предлагает нам сведения о настроениях жителей Парижа в эпоху междоусобной войны, завоеваний Генриха V и правления Генриха VI.

В «Дневнике» очень четко видны антидофинистские настроения его автора, хотя, в целом, политические вопросы уходят здесь на второй план. Главное, что беспокоит автора, – это цены на продукты, сведениями о которых буквально заполнены страницы дневника, а также страх за свое будущее и личную безопасность. По словам одного из исследователей этого памятника, Ж. Тьеллая, дневник представляет собой хронику «недоедания, фискальных поборов и порчи монеты»25.

Автор дневника не выступает как открытый сторонник какой-либо политической силы: ни англичан, ни бургундцев, ни арманьяков. Он хочет сильной власти, которая бы, наконец, навела порядок в городе, и говорит, что «лучше быть пленниками англичан, чем дофина с его людьми, называющими себя арманьяками»26. Хотя автор и считает, что и дофинисты, и англичане смотрели на Париж лишь как на хорошую поживу, он не скрывает всеобщей радости парижан при въезде Генриха V в город: «Еще никогда ни одного правителя не принимали с такой радостью: процессии священников, несущих реликвии и распевающих Te Deum Laudamus и Benedictus qui venit, за которыми следовали радостные толпы – и все это продолжалось до глубокой ночи»27.

А в 1421 г. состоялся торжественный въезд в город королевы Катерины. Автор дневника рассказывает, как перед носилками королевы герольды несли два горностаевых плаща («deux manteaux d’hermine»), которые горожане восприняли как символ «двойной королевской власти» («doublure royauté») над Францией и Англией28.

«Дневник парижского горожанина» передает настроения, по-видимому, абсолютно среднего жителя города (для знатного человека вряд ли проблема цен на продукты превратилась бы в столь неотступную мысль). Хотя автор иной раз и говорит, что англичане «хуже сарацин», он с достаточной лояльностью относится к новой власти и двуединому королевству, видимо, рассматривая Генриха V как единственную силу, способную навести порядок в городе и восстановить то главное, чего ожидали от средневекового правителя – справедливость. Это подтверждает и другой современник – Пьер де Фенен, по словам которого король Генрих V «крепко привязал к себе» парижских горожан тем, что наконец-то вернул справедливость и закон в город29.

Первым делом Генрих V собрал в Париже lit de justice («ложе правосудия»)30 – особое заседание парижского парламента под председательством французского короля. «Ложе правосудия» являлось важной формой репрезентации власти короля Франции, когда монарх являлся в парламент сразу после коронации – как верховный судья и законодатель королевства31.

Символизм этого факта нельзя недооценивать, ведь именно Генрих V, а не Карл VI председательствовал на этом заседании. А. Монстреле дает нам наиболее развернутое описание того, что происходило в тот день в Парижском Ппарламенте. Якобы по инициативе профессоров университета и высшего духовенства был возбужден судебный процесс над дофином. В обвинительной речи ректора университета, доктора теологии Жана Ларшера, будущий Карл VII был признан виновным в убийстве бургундского герцога Жана Бесстрашного в Монтеро и объявлялся преступником32.

Таким образом, Париж, с его ярко выраженными антидофинистскими настроениями, стал ядром формировавшейся двуединой монархии, французским городом, в наибольшей степени последовавшим духу договора в Труа.

Жорж Шателлен сообщает о том, как Генрих V заменил в городе всех французских чиновников на англичан, после чего Париж, по словам хрониста, стал «новым Лондоном» («ung nouveau Londres»)33. Судя по тому, что в городе на каждом углу была слышна «грубая и гордая» английская речь, можно предположить, что в Париж вслед за своим королем прибыло большое количество англичан. Еще в большей степени были англизированы два других города – важнейшие нормандские порты Кале и Арфлер34.

А. Монстреле передает явно преувеличенные сведения о том, как представители трех сословий со всей Франции прибывали в Лувр, где была резиденция Генриха V, чтобы засвидетельствовать ему свои верноподданнические чувства, после чего«стал он править и управлять делами этого королевства, и назначать угодных ему чиновников» («dès lors commença il ledit royaume à gouverner, et administrer les besonges dudit royaume et faire officiers à son plaisir»)35. Другой современник, сторонник партии дофина Тома Базен, сообщает, судя по всему, более близкую к истине информацию, согласно которой ГенрихV был признан «законным регентом и наследником Франции» только в землях, поддерживавших в годы гражданской войны партию бургиньонов; «но сторонники дофина, по-прежнему многочисленные, были готовы использовать все свои силы и энергию, чтобы не только сохранить свои владения, но и прогнать англичан из страны, и отомстить (ulcisci) бургундцам»36.

Предположительно, многие города оказались в двойственном положении, так как не знали, присягать ли им Генриху V или быть верными дофину Карлу. Это наглядно иллюстрирует письмо, которое жители бургундского города Жуаньи послали английскому королю. В нем они обвиняли своего графа в том, что он отказался прибыть к Генриху V и присягнуть ему на верность, уверяя при этом, что «бедные» горожане «всегда были преданы королю Генриху и герцогу бургундскому»37.

Сторонник дофина Ж. Шателлен описывает меры, предпринятые дофином Карлом на верных ему территориях: все города и крепости к югу от Луары были срочно (prestément) укреплены, снабжены продовольствием, командовать их гарнизонами были отправлены наиболее способные капитаны. В частности, именно тогда сеньор де Барбазан был отправлен командовать гарнизоном города Мелена, ставшего впоследствии символом сопро-тивления англичанам38.

Помимо Мелена, города Мо, Монтеро, Санс и другие оказали упорное сопротивление войскам Генриха V, и то, что они отказывались признавать договор в Труа, видимо, стало неприятным сюрпризом для английского короля. К осажденному Мелену Генрих V даже специально привез Карла VI, чтобы тот убедил горожан сдаться своему наследнику – безрезультатно39. Сопротивление малых городов стало серьезнейшим препятствием на пути осуществления идеи Генриха V.

Сторонники дофина всеми силами поддерживали антианглийские настроения в городах к югу от Луары. А в захваченные земли посылались письма и прокламации, призывающие людей быть верными законному дофину40. Незадолго до заключения договора в Труа неизвестным автором был написан патриотический трактат «Débats et appointments», повествующий о былом величии Франции и необходимости принятия мер перед лицом английской угрозы. В одной из частей произведения идет аллегорическая беседа между Францией и Истиной. Первая считает, что сопротивление бесполезно – оно принесет только новые беды, на что Истина ей отвечает: «спасение Франции – в возвращении к нравам и порядкам времен Людовика Святого»41.

Этот французский король выступил здесь как национальный символ, призванный сплотить народ перед лицом опасности. В выпущенном же в 1421 г. манифесте дофина подчеркивалось, что договор в Труа, посягающий на «честь лилии», имеет целью беззаконное подчинение Франции английскому господству, а ее жителей ожидает рабское подчинение захватчикам (servitude)42. Включились в борьбу и многие поэты, поддерживавшие дофина.

Один из них, Робер Блондель, в одной из поэм призывал все члены «тела» королевства «объединиться» для того, чтобы прийти на помощь «голове» – Карлу, который находится в труднейшем положении («Membrez, mectez vous en arroy Pour secourir a vostre chief, Deffendez vostre noble roy Qui est en si tres grant mischief»)43. Таким образом, сторонниками дофина создавалось необходимое идеологическое обоснование борьбы против двуединой монархии, которое пропагандировалось доступными средствами среди населения городов. Оставалось только собрать необходимые силы для отпора врагу.

Идея Генриха V столкнулась на деле с большим количеством как явных препятствий, так и подводных камней. Южная Франция представляла собой серьезную преграду для полного объединения королевств. Что же можно сказать о северной половине страны, ведь Париж – это еще не весь французский север и уж тем более не вся Франция? В качестве некого связующего звена, призванного соединить Англию и Францию воедино, стала Нормандия, считавшаяся Ланкастерами своим наследственным леном. Герцогство с 1417 по 1419 г. было буквально наводнено англичанами. Политика там Генриха V отражала планы англичан по отношению к Франции в целом.

Нормандия рассматривалась не как вражеская территория, а как наследственное владение Генриха V, доставшееся ему от предков. Наиболее очевидным союзником англичан в этом герцогстве стала церковь – во многом благодаря действиям по отношению к ней английского короля. Однако как раз церковь, а именно нормандский монастырь Мон-Сен-Мишель, преподала пример самого стойкого сопротивления англичанам, не сдавшись ни Генриху V, ни его преемникам, о чем повествует хроника этого аббатства44.

Из документов мы видим, что Генрих V налаживал морские коммуникации между портами Нормандии и Англией, посредством которых его войска получали продовольствие и все необходимое («vitaille for the refresshing of vs and our said hoost»)45. Таким образом, в отличие от феодальных chevauchèе, в ходе которых воины чаще всего жили за счет грабежа местного населения, Генрих V, благодаря захвату нормандских портов, установил стабильное снабжение своих войск. Не случайно создание первого постоянного английского флота некоторые современные исследователи приписывают именно этому королю46, который еще до планомерного захвата Нормандии лично следил за строительством кораблей и снаряжением команд, угрожая взятием под стражу всех, кто будет повинен в малейшем срыве сроков работ47.

Однако флот и коммуникации были далеко не главным связующим звеном между Англией и Нормандией. Генрихом V проводилась политика англизации герцогства: у неугодных феодалов конфисковались их земли и передавались английской знати48 – зеркальное отражение политики Вильгельма Завоевателя! Что касается нормандских городов, то их заселяли выходцами из Англии, а местным жителям предлагался выбор: присяга на верность английскому королю или возможность покинуть город вместе с имуществом, которое они смогут унести. Сохранилось красноречивое свидетельство этой политики: прокламация Генриха V, призывающая лондонцев к переселению со всем своим имуществом в Арфлер49. Вскоре на территории герцогства, «к великой обиде французского короля», стали чеканить монету с оттиском «Генрих, милостью Божьей, король Франции» («Henri, par la grâce de Dieu, roi de France»)50. В королевском ордонансе о чеканке новой монеты указывалось, что эта реформа проводилась в интересах «бедных подданных» Генриха V51. На основании документов мы можем судить и о строительстве, развернутом англичанами с целью превратить Нормандию в свой надежный форпост. Для построения укреплений было широко задействовано местное население52, а в крепостях, захваченных у французов, были размещены английские гарнизоны53.

Нормандия, по сути, подверглась английской оккупации, сколь бы громко и непривычно ни звучало это слово применительно к эпохе Средневековья. Как свидетельствует Тома Базен, такого рода политика английского короля стала причиной «всеобщего страха» («patria tota exterrita fuit»), охватившего герцогство и, как результат, – массового бегства его жителей в другие области Франции54 – весьма экзотичная для Средних веков картина.

Для подобной войны было необходимо содержать сравнительно большие воинские контингенты за пределами своего королевства, причем срок их службы превышал традиционные для феодального войска40 дней55.

Официальная переписка Генриха V с мэром и общинами Лондона наглядно показывает, что войско короля зависело не только от поставок провизии – лондонский мэр распоряжался отправкой новых солдат из Англии. В связи с этим Генрих V постоянно информировал лондонцев о ходе кампании через письма и прокламации с театра военных действий56. Оповещение столицы о победах было налажено на высоком уровне. Не случайно патриотическая поэма Джона Пэйджа «Осада Руана», рассказывающая о событиях 1417 г., в то время пользовалась в Лондоне большой популярностью, причем один из исследователей памятника, Х.Ф. Хатчисон, подчеркивает, что произведение было популярно именно в столице, а не во всей Англии57.

Описания торжественного въезда короля в Лондон после победы при Азенкуре свидетельствуют, насколько жители столицы поддерживали политику Генриха V по отношению к Франции, видя в действиях короля восстановление им своих наследственных прав и попранной «справедливости».

Автор «Деяний Генриха Пятого» рассказывает, как на одной из улиц, по которой проходило торжественное шествие, висела богато украшенная надпись: «Город короля справедливости!» («Civitas Regis Justitiæ!»)58. Другие надписи, отсылающие нас к псалмам Давида – «Слава о тебе, Град Божий» («Gloriosa dicta sunt de te, civitas Dei»), «Рeчные устремления веселят Град Божий» («Fluminis impetus laetificat civitatem Dei») – могут говорить о провиденциальной составляющей, с которой народ воспринимал завоевания во Франции: Генрих V, объединяя королевства, восстанавливал в их глазах Град Божий. Однако была здесь и чисто политическая составляющая, выраженная в лаконичной надписи, писаной по-английски: «Добро пожаловать, Генрих Пятый, король Англии и Франции!» («Welcome Henry the Fifte, Kynge of Englond and ofFraunce!»)59.

Итак, говоря о «точках опоры» двуединой англо-французской монархии Генриха V, можно выделить три основных звена: Париж – Нормандия – Лондон. Именно Лондон оказывал наибольшую поддержку Генриху-завоевателю, и именно Париж проявлял наибольшую лояльность к Генриху-регенту и наследнику французского престола. Для столь амбициозной кампании, призванной соединить оба королевства воедино, англичанам был необходим мощный плацдарм на континенте, и этим плацдармом стала «наследственная вотчина» короля– Нормандия, с которой были хорошо налажены коммуникации. Однако малые города центральных провинций Франции, вроде Мелена, стали теми многочисленными очагами сопротивления, которые в конечном счете сыграли огромную роль в судьбе завоеваний Генриха V.

Что стало с двуединой монархией после смерти Генриха V? Формально Франция оставалось подвластной малолетнему Генриху VI, однако победы Жанны д'Арк и примирение Карла VII с бургундцами в 1435 г. в Аррасе начали склонять чаши весов в сторону единой централизованной, отдельной от Англии, Франции. Вскоре после смерти Генриха V Дж. Лидгейт, как будто предчувствуя будущий крах идеи своего покровителя, написал трактат «Змей разделения»60, в котором на примерах из римской истории осудил любые разделы и раздоры и призвал к объединению. Однако через не самое долгое время англичане окончательно были изгнаны из Франции, и междоусобный дух водворился уже в самой Англии.

Идея объединения Англии и Франции в огромную разнородную по своему составу империю, включавшую, помимо двух королевств, целый перечень графств и герцогств, – вполне феодальная по духу61. Генрих V жил в переломную эпоху, когда мир Средневековья все более и более ощущал веяния Нового времени. И эта «переломность» в полной мере воплотилась в его завоевательной политике, которая во многом знаменовала собой разрыв со старой практикой феодальных войн: планомерный захват вражеской территории, размещение на ней постоянных войск, налаживание коммуникаций и пропаганда своей завоевательной политики на родине. Все это свидетельствует, что Генрих V в уже начале XV в. проявил себя как завоеватель нового типа. Однако идея, на которой базировались эти завоевания, была вполне в духе классического Средневековья. Поэтому можно предположить, сколь неожиданным было для него несоответствие между тем, к чему, по его мнению, должен был привести договор в Труа, и его реальными результатами.

Современная российская исследовательница Н.И. Басовская в работе «Генрих V во Франции: нерожденная империя» предложила весьма интересное объяснение этого фиаско: рассматривая личность Генриха V как своеобразное «зеркало» «Осени Средневековья», она обращает внимание на то, насколько отчетливо жизнь и деятельность этого монарха отразили переломный и противоречивый характер XV в. в истории Европы. Прибывший во Францию с«багажом» устаревших политических идеалов, Генрих V оказался не готов к представшей перед ним реальной действительности62. На наш взгляд, идея двуединой монархии и ее конечный провал в какой-то степени проецируются на события Столетней войны. Конфликт, начавшийся, по сути, с «семейной драмы» между королевскими домами Капетингов и Плантагенетов, привел впоследствии к противостоянию Англии и Франции. Кроме того, начало XV в. знаменовалось резкими и быстрыми изменениями в политическом

самосознании городского сословия во Франции, которое начинало воспринимать себя как национальную общность63. В этих новых условиях Генрих V продолжал мыслить старыми «семейными», династическими категориями, и его притязания разбивались, прежде всего, о сопротивление городов и растущее чувство национального самосознания их жителей.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Пти-Дютайи Ш. Феодальная монархия во Франции и в Англии X–XIII вв. – М., 1938. – С. 330.

2. Hoccleve Th.De Regimine Principum / Ed. by Th. Wright. – London, 1860. – P. 190–193.

3. Discussion in Council, 1414 // English Historical Documents. – Vol. IV / Еd. by A.R. Myers. – London, 1969. – P. 48.

4. The final demands of Henry V's ambassadors, March 1415 // Ibid. – P. 209.

5. Dede is worchyng // Twenty-six Political and other Poems / Еd. by J. Kail. – London, 1904. – P. 59.

6. The final demands of Henry V's ambassadors, March 1415. – P. 209.

7. Hutchison H.F.Henry V: a biography. – London, 1967. – P. 29.

8. Ibid.

9. Le Févre J.Chronique de Jean le Févre, seigneur de Saint-Remy / Éd. par F. Morand. – Paris, 1876. – P. 219.

10. Lydgate J. The Siege of Harfleur and the Battle of Agincourt // Fifteenth Century Prose and Verse / Ed. by A. Pollard. – Westminster, 1903. – P. 10.

11. Э. Канторович описывает схожий сюжет, когда король Ричард II, возвращаясь из похода в Ирландию, целует берег родной Англии – часть своего политического тела: Kantorowicz E. The King’s Two Bodies. – Princeton, 1997. – P. 27.

12. Juvenal des Ursins J. Histoire de Charles VI, Roi de France. – Paris, 1850. – T. II. – P. 521.

13. Ibid. – P. 507.

14. The treaty of Troyes, 1420 // English Historical Documents / Еd. by A.R. Myers. – Vol. IV. – London, 1969. – P. 225–226.

15. Договор в Труа// Сборник документов по истории международных отношений в Средние века/ Сост. О.И. Нуждин. – Екатеринбург, 2001. – С. 84.

16. Lydgate J. A Roundel of Kyng Henry the Sext Ayens His Coronacion // Ancient Songs: from the time of King Henry the Third, to the Revolution. – London, 1790. – P. 70.

17. Monstrelet E. Chronique d’Enguerrand de Monstrelet // éd. par L. Douët-d’Arcq. – Paris, 1859. – T. III. – P. 306.

18. Договор в Труа. – С. 84.

19. The Parliament Rolls of Medieval England: 1275–1504 / Еd. by Ch. Given-Wilson. – Vol. IX: Henry V, 1413–1422. – Woodbridge, 2005. – P. 259.

20. Декларация Эдуарда III о том, что королевство Английское не будет подчинено королевству Французскому, 23 марта 1340 г. // Хроники и документы времен Столетней войны / Сост. М.В. Аникеев; Под ред. Ю.П. Малинина. – СПб., 2005. – С. 310.

21. Acte du Parlement d’Angleterre, 1421 // Lettres de rois, reineset autres personages des cours de France et d’Angleterre / Éd. par M. Champollion-Figeac. – Paris, 1867. – T. II. – P. 393.

22. Договор в Труа. – С. 87.

23. Monstrelet E. Op. cit. – T. IV. – P. 16 – 17.

24. Les Entrées Royales Françaises de 1328 à 1515 / Éd. par B. Guenée. – Paris, 1968. – P. 69.

25. Thiellay J. Introduction // Journal d’un Bourgeois de Paris à la fin de la guerre de Cent Ans / Éd. par J. Thiellay. – Paris, 1963. – P. VII.

26. Journal d’un Bourgeois de Paris. – P. 63.

27. Ibid. – P. 67.

28. Ibid. – P. 78.

29. Fenin P. Mémoires // Collection complète des Mémoires relatifs à l’histoire de France. – Paris, 1825. – T. III. – P. 360.

30. Cousinot G. deChronique de la Pucelle / éd. par M. Vallet de Viriville. – Paris, 1859. – P. 179.

31. Kantorowicz E. Op. cit. – P. 414.

32. Basin Th. Histoire de Charles VII / Ed. par Ch. Samaran. – Paris, 1933. – T. I. – P. 68; Monstrelet E. Op. cit. – T. IV. – P. 19.

33. Chastellain G. Chronique du duc Philippe / Éd. par J.A. Buchon. – Paris, 1837. – P. 65.

34. Ibid.

35. Monstrelet E. Op. cit. – T. IV. – P. 22.

36. Basin Th. Op. cit. – P. 70.

37. Lettre des habitants de Joigny à Henri V, roi d’Angleterre, 1420 // Lettres de rois, reines et autres personages des cours de France et d’Angleterre. – P. 379–380.

38. Chastellain G. Op. cit. – P. 41.

39. Monstrelet E. Op. cit. – T. III. – P. 412.

40. См., например: Lettre de Charles, Dauphin, regent du royaume de France, pour engager les sujets à rester fidèles à leurs rois naturels // Lettres de rois, reines et autres personages des cours de France et d’Angleterre. – P. 385–386.

41. Débats et appointments // «L’Honneur de lacouronne de France». Quatre libelles contre les anglaise / Éd. par N. Pons. – Paris, 1990. – P. 30–40.

42. The Manifesto of the Dauphin against the Treaty of Troyes, 1421 // English Historical Documents... – P. 228.

43. Blondel R. La Complaincte des bons François // Œuvres de Robert Blondel / Éd. par A. Héron. – Rouen, 1891. – T. 1. – P. 83.

44. Chronique du Mont-Saint-Michel / Éd. par S. Luce. – Paris, 1879. – T. I. – P. 24–29.

45. Littera missa Maiori, Aldermannis, & Comunibus Ciuitatis Londonie pro Victualibus mittendis Domino Regi in obsidione ante Rothomago iacenti, 1418 // Book of London English, 1384–1425 / Еd. by R.W. Chambers and M. Daunt. – Oxford, 1931. – P. 73–74; Mandement du duc de Bedford pour faire apporter des vivres à l’armée du Roi, en Normandie, 1419 // Collection générale des documents français qui se trouvent en Angleterre / Éd. par J. Delpit. – Paris, 1847. – T. I. – P. 230.

46. Allmand C.T. The Hundred Years War: England and France at War. – Cambridge, 1988. – P. 86; Harriss G. Shaping the Nation. – Oxford, 2005. – P. 88; Mowat R. Henry V. – London, 2007. – P. 192.

47. Proclamacio, 1416 // A Book of London English. – P. 65.

48. Chronique du religieux de Saint-Denys / Éd. par M.L. Bellaguet. – Paris, 1852. – T. VI. – P. 311.

49. Proclamations pour engager les habitants de Londres à venir habiter Harfleur, 1415 // Collection générale des documents français qui se trouvent en Angleterre. – P. 217.

50. Ibid. – P. 363.

51. Ordonnance de roi Henri V, concernant la fixation de certaines monnaies en Normandie, 1421 // Lettres de rois, reines et autres personages des cours de France et d’Angleterre. – P. 389–391.

52. A Letter to King Henry V from an officer having the charge of Public Works at Calais, 1421 // Letters of Queen Margaret of Anjou and Bishop Beekington and others written in the reigns of Henry V and Henry VI. – London, 1863. – P. 19–21.

53. См.: Les noms des villes et chateaux conquis en France par Henri V et des commandants qu’il y établit, 1417 // Lettres de rois, reines et autres personages des cours de France et d’Angleterre. – P. 339–343.

54. Basin Th. Op. cit. – P. 50.

55. Allmand C.T. Society at War. – London, 1973. – P. 5.

56. Littera domini Regis Maiori & Aldermannis missa, 1417 // A Book of London English. – P. 64; Lettre de Henri V à la commune de Londres, pour lui apprendre ses succès en France, 1417 // Collection générale des documents français qui se trouvent en Angleterre. – P. 219; Lettre de Henri V à la commune de Londres, pour lui annoncer la pris de Caen, 1417 // Ibid. – P. 220.

57. Hutchison H.F. Op. cit. – P. 229.

58. Gesta Henrici Quinti / Еd. by B. Williams. – London, 1850. – P. 62.

59. Ibid. – P. 66.

60. См.: Lydgate J.The Serpent of Division / Еd. by H. Mac Cracken. – London, 1911.

61. В свою очередь, столь дискуссионный и разноплановый термин, как «феодализм», получил от Ж. Дюби весьма емкое определение – это средневековый менталитет. (Цит. по: Гуревич А.Я. Предисловие // Словарь средневековой культуры/ Под ред.

А.Я. Гуревича. – М., 2007. – С. 9.)

62. Басовская Н.И. Генрих V во Франции: нерожденная империя // Человек XV столетия: грани идентичности / Под ред. А. А. Сванидзе и В. А. Ведюшкина. – М., 2007. – С. 69.

63. Она же. Столетняя война и рост социально-политической активности городского сословия // Цель истории – история. – М., 2002. – С. 260–261.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Трудности перевода
      А тут правильно перевели? Эйрик сказал, чтобы его подняли на острие копья и держали, пока он не умрет. И сказал Эйрик: Не желаю добра за брата, ни окольцованной девицы, не хочу я слышать Эйстейна, говорит он об Агнара смерти. Мать обо мне не плачет, над бранью умереть мне суждено спокойно пригвожденным древком. Но перед тем как быть поднятым на копье, он увидел, что один из людей трепещет от страха. Тогда он сказал: Þau blerið orð it efra, eru austrfarar liðnar, at mær hafi mína mjó, Áslaugu, bauga; þá mun mest af móði, ef mik spyrja dauðan, min stjúpmóðir mildum mögum sínum til segja. Так и было сделано, Эйрик был поднят на острие копья и умер над полем битвы. Прядь о сыновьях Рагнара
    • Тактика и вооружение самураев
      Jeremy A. Sather.A Critique by Any Other Name:Part 2 of Imagawa Ryōshun's Nan Taiheiki // Japan Review 31 (2017): 25–40.   Как Уэсуги Норитада может быть одновременно убит в 1454-м и помереть в 1461-м????
    • Трудности перевода
      Вот как осмысливает данный перевод французский историк: Думаю, это, как и английский перевод, гораздо лучше, чем придирки к несчастному Григорию Турскому, из своей кельи выезжавшему преимущественно по хозяйственным делами и по случаю церковных праздников.
    • Трудности перевода
      А причем тут словари? Любой удар под бока уже лет этак ... (с момента изобретения шпор) воспринимается как пришпоривание. Лодыжка, ЕМНИП, раньше появилась, чем шпора. Равно как и пятка. Хотя шпора появилась на Балканах еще до н.э. и была известна как иллирийским племенам, так и кельтам. У азиатов (монголы, китайцы), где шпор вообще не было - такой ассоциации языковой не было и нет. У них другое - "подкалывать" (ножом - коня реально подкалывали ножом или коротким шилом). И уж если ударил пятками коня, то на пятках у европейского всадника что?     
    • Трудности перевода
      Ни разу такого не видел. В каком словаре так написано? Тем более - незачем вносить лишние сущности. Если в тексте написано "пятками" - зачем додумывать? Если переводчику не нравится текст Григория Турского - пускай напишет свою историю франков, а не изгаляется над текстом источника.   Только на латыни там пассивный оборот, насколько понимаю, а у "suspensum" нет значения "lurched".   Не наносит. Копье Драколеон сломал.   Переводчик в данном случае перевел вполне в рамках значений слов. Все претензии к хронисту. Это у него там "и вздернутого/suspensumque с/de коня/equo вверх/sursum". Моя претензия - если в тексте нет слова "седло", то его и в переводе быть не должно.    В тексте источника просто нет достаточных деталей. Его священник писал. Разве что живший одновременно с указанными событиями. Мог быть банальный тычок копьем снизу вверх в ближнем бою, без скачущих коней и прочего. 
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Майоров А. В. Тайна гибели Михаила Черниговского
      Автор: Saygo
      Майоров А. В. Тайна гибели Михаила Черниговского // Вопросы истории. - 2015. - № 9. - 95-118.
      20 сентября 1246 г. по приказу Батыя в Орде были убиты черниговский князь Михаил Всеволодович и его боярин Фёдор. Это событие, произведшее, безусловно, сильное впечатление на современников, отразилось как в русских, так и в иностранных источниках. Папский посол Джованни дель Плано Карпини, побывавший в ставке Батыя весной 1247 г., летописец Даниила Галицкого, летописи Северо-Восточной Руси и житийное Сказание об убиении Михаила единогласно свидетельствуют, что Михаил был казнен за демонстративный отказ выполнить языческие обряды, обязательные перед личным посещением хана: в частности, отказался поклониться идолу Чингисхана1. Историками уже давно замечено, что отказ от исполнения религиозных обрядов мог быть лишь поводом для убийства Михаила, а подлинные его причины носили иной характер2. Дело в том, что неисполнение требований посольского церемониала, хотя бы и связанных с религиозными обрядами монголов, не могло повлечь за собой смертной казни. Монгольские правители отличались веротерпимостью и не требовали от своих подданных перемены религии.
      Убийство Михаила, как совершенно нетипичный, с точки зрения монгольских обычаев, случай, отметил уже Плано Карпини: «И так как они (монголы. — А.М.) не соблюдают никакого закона о богопочитании, то никого еще, насколько мы знаем, не заставили отказаться от своей веры или закона, за исключением Михаила, о котором сказано выше»3.
      Весьма вероятно, что требование поклониться идолу Чингисхана предъявлялось и другим русским князьям, посещавшим ставку Батыя, в частности, Ярославу Всеволодовичу и Даниилу Романовичу. Об этом может свидетельствовать сообщение летописца Даниила Галицкого о встрече его князя в Орде с неким «человеком Ярослава» по имени Сонгур: «пришедшоу же Ярославлю человеку Сънъгоуроуви, рекшоу емоу: “ Брат твои Ярославъ кланялъся коустоу и тобе кланятися”»4. Можно согласиться с доводами А.А. Горского, что под «поклонением кусту» летописец подразумевает поклонение монгольским идолам, среди которых главным был идол Чингисхана, располагавшийся рядом с каким-то священным деревом5.
      Вероятно, через этот ритуал прошел и Даниил Романович; во всяком случае, описание выпавших ему испытаний летописец заключает словами: «и поклонися по обычаю ихъ, и вниде во вежю его (Батыя. - A.M.)». Впрочем, не исключено, что Даниилу каким-то образом удалось избежать исполнения наиболее унизительных обрядов («избавленъ бысть Богомъ и злого их бешения и кудешьства»)6. Последнее может означать, что требования монголов не всегда носили обязательный характер.

      При таких обстоятельствах неисполнение Михаилом Всеволодовичем условий придворного церемониала могло быть лишь внешним поводом к расправе с ним. Этот факт не ускользнул от внимательного взгляда Плано Карпини, отметившего, что монголы для «некоторых» подчиненных им правителей «находят случай, чтобы их убить, как было сделано с Михаилом и с другими», «выискивают случаи против знатных лиц, чтобы убить их»7. Современные исследователи также говорят об изначально предвзятом отношении Батыя к Михаилу, обусловленном, прежде всего, политическими причинами8.
      «Пролитие крови в Орде, — пишет А.Г. Юрченко, - событие из ряда вон выходящее (обычно монголы прибегали к отравлению). Не подлежащий сомнению факт — обезглавливание князя — указывает на то, что Михаил игнорировал какое-то весьма существенное монгольское предписание, но оно лежит вне сферы придворных церемоний»9. На этом основании историк отказывается доверять «агиографической легенде», представленной в русских источниках и в рассказе Карпини, записанном, по всей видимости, со слов русского информатора. «Скорее всего, - пишет Юрченко, - русская версия трагической истории князя Михаила является от начала до конца вымышленной; в противном случае она имела бы повторы»10.
      В качестве подлинной причины расправы Батыя с черниговским князем историками выдвигалось убийство по приказу последнего монгольских послов в Киеве осенью 1239 г.11 или опасные для татар контакты Михаила с Западом - венгерским королем и римским папой12 — или же, наконец, интриги против черниговского князя его главных соперников в борьбе за Киев - Даниила Романовича и Ярослава Всеволодовича. К числу возможных противников Михаила, повлиявших на его трагическую судьбу, иногда относят даже других черниговских князей, недовольных его слишком большими властными амбициями13.
      Однако любое из этих предположений на поверку оказывается либо недостаточно подкрепленным источниками, либо не может считаться достаточным основанием для вынесения смертного приговора в Орде.
      Как устанавливает Горский, известие об убийстве Михаилом татарских послов в Киеве появилось только в московском великокняжеском летописании 70-х гг. XV в., куда оно попало из сравнительно поздней редакции Жития Михаила Черниговского14. Следовательно, это известие нельзя считать аутентичным, а сообщаемые в нем сведения — достоверными.
      Родственные связи черниговского князя с венгерским королем Белой IV, на чьей дочери женился сын Михаила Ростислав, а также возможные контакты с Апостольским престолом через побывавшего в Лионе в 1245 г. архиепископа Петра, возможно, и не вызывали одобрения у монголов, но сами по себе эти связи не могли стать основанием для вынесения смертного приговора. Во всяком случае, связи с Западом, в частности, с венгерским королем и римским папой, поддерживали и другие русские правители, благополучно посещавшие ставку Батыя, прежде всего, Даниил Галицкий.
      Интриги, которые нередко пускали в ход друг против друга русские князья, добиваясь расположения хана и стремясь устранить политических конкурентов, разумеется, могли спровоцировать враждебный настрой ханского двора в отношении Михаила, посетившего Батыя после своих главных соперников в, борьбе за Киев. Однако ко времени визита в Орду Михаил уже не мог претендовать ни на Киев, ни на Галич, а лишь искал подтверждения своих прав на Чернигов. Но самое главное — для вынесения смертного приговора требовались более веские основания, чем личная неприязнь к Михаилу его соперников среди русских князей. И эти основания должны были лежать в совершенно иной сфере: прежде всего, Михаил должен был иметь вину перед монгольским ханом, а не перед другими русскими князьями.
      В канун монгольского нашествия на Южную Русь наиболее сильные ее князья Даниил Романович Галицкий и Михаил Всеволодович Черниговский, долгие годы боровшиеся друг с другом за власть над Киевом и Галичем, бежали из родной земли и через некоторое время оказались в Мазовии. Первым приют у мазовецкого князя Конрада, своего дяди по матери, получил Михаил. Перед самым нападением татар на Польшу к сыну Конрада Мазовецкого Болеславу прибыли Даниил и Василько Романовичи и также получили убежище. Более того, по словам Летописца Даниила Галицкого, «вдастъ емоу (Даниилу. — А.М.) князь Болеславъ град Вышгородъ»15 (ныне город Вышогруд (Wyszogryd) в Плоцком повяте Мазовецкого воеводства).
      Теплый прием, оказанный мазовецкими князьями Романовичам, очевидно, вызвал недовольство со стороны Михаила Всеволодовича, который покинул Мазовию и вместе со своей семьей и казной отправился в «землю Воротьславьскоу»16.
      Наше внимание привлекает одна подробность летописного рассказа. Достигнув Вроцлавской земли, Михаил «приде ко местоу Немецкомоу именемъ Середа». Здесь неожиданно на него напали местные жители из числа немцев, отняли имущество и перебили людей, в том числе убили неназванную по имени внучку князя: «оузревши же Немци, яко товара много есть, избиша емоу люди, и товара много отяша, и оуноукоу его оубиша»17.
      Упомянутый летописцем город Середа нередко отождествляют с польским городом Серадзем на реке Варте, притоке Одера (ныне повятовый центр в Лодзинском воеводстве). К такому мнению пришел еще Н.М. Карамзин18, его придерживаются и некоторые современные авторы19.
      Отождествление названий Середа и Серадз основано лишь на фонетическом сходстве и не учитывает указания летописи о том, что Михаил направлялся «в землю Вроцлавскую». Следовательно, город «именем Середа» должен был находиться где-то под Вроцлавом. Кроме того, Середа названа в летописи как «место немецкое», что, по-видимому, указывает на жившее здесь немецкое население.
      Таким немецким городом неподалеку от Вроцлава может быть только существующий доныне польский город Сьрода-Сленска в Нижнесилезском воеводстве (польск. Środa Śląska), имеющий также немецкое название Ноймаркт-в-Силезии (нем. Neumarkt in Schlesien). Этот город был одним из центров немецкой колонизации, усилившейся после женитьбы в 1187 г. силезского князя Генриха I Бородатого на Гедвиге Андехс-Меранской20. Приглашенные Генрихом немецкие колонисты поселились в Сьроде в первой четверти XIII в., получив значительные привилегии; уже в 1230-х гг. в городе было распространено магдебургское право, точнее одна из его разновидностей - ноймарктское право21.

      Генрих I Бородатый

      Ядвига Силезская

      Свадьба Генриха Бородатого и Ядвиги Силезской

      Генрих II Благочестивый

      Болеслав Рогатка
      Долгое время исследователи связывали рассмотренное нами известие Галицко-Волынской летописи с содержащимся в так называемой Краледворской рукописи (чеш. Rukopis krälovödvorsky; нем. Königinhofer Handschrift) поэтическим сказанием об убиении немцами татарской царевны Кублаевны, которое стало причиной нападения татар на Чехию. Юная красавица, дочь хана Кублая, отправилась в путешествие на Запад в сопровождении десяти юношей и двух девушек. На ее сокровища и драгоценный наряд польстились немцы, устроившие засаду на дороге, по которой ехала Кублаевна, напали на нее, убили и ограбили. Узнав об этом, хан Кублай собрал несметные рати и пошел войной на Запад22.
      В.Т. Пашуто, ссылаясь на исследование А.В. Флоровского, отметил, что нападение немцев на Михаила Всеволодовича, «между прочим, послужило поводом к созданию в Чехии повести об убиении татарской царевны»23. Это же замечание находим в работах Мартина Димника, автора единственной на сегодня научной биографии князя Михаила Всеволодовича24.
      Действительно, реальный исторический факт — описанное в летописи убийство немцами русской княжны — мог послужить толчком к созданию легенды, которая с течением времени утратила историческую основу: русская княжна в ней превратилась в татарскую царевну. Такой вывод, еще в 1842 г. сделанный Франтишеком Палацким25 прочно закрепился в последующей литературе26.
      В результате бурных дискуссий второй половины XIX — начала XX в. большинство исследователей пришло к выводу, что Краледворская рукопись, как и близкая к ней Зеленогорекая, является подделкой, изготовленной Вацлавом Ганкой и Йозефом Линдой ок. 1817 г. и выданной за отрывки более обширных манускриптов XIII века27. Но даже самые решительные скептики признавали, что сказание о Кублаевне и ряд других эпизодов созданы на основе древних исторических преданий, отразившихся в силезском фольклоре и памятниках средневековой письменности28.
      Одним из них была песня об убийстве в Сьроде татарской княжны, впервые опубликованная в 1801 г. в еженедельнике «Вроцлавский рассказчик» (Der Breslaulische Erzähler) филологом и фольклористом Георгом Густавом Фюллеборном (Fülleborn) (1769-1803). Собственно говоря, песня повествует о победе над татарами жителей Сьроды, сумевших завлечь захватчиков в западню. Сюжет об убийстве княжны завершает песню. Широкую известность это произведение приобрело после его публикации в 3-м выпуске знаменитого сборника старинных немецких песен «Волшебный рог мальчика» (Des Knaben Wunderhom. Alte deutsche Lieder), изданном в 1808 г. в Гейдельберге Ахимом фон Арнимом й Клеменсом Брентано29.
      В 1818 г. в издаваемом Йозефом фон Хормайром «Архиве географии, истории, государствоведения и военной науки» (Archiv für Geographie, Hystorie, Staats- und Kriegskunde) была опубликована еще одна легенда с подобным сюжетом. Хозяин замка Дивин близ Микулова (ныне — город Подивин в районе Бржецлав, Южноморавского края Чехии) принял у себя двух дочерей хана Кублая, путешествовавших по западным странам, и не смог удержаться от соблазна присвоить их небывалые сокровища. Убив обеих девушек, он сбросил их тела в пропасть. Однако девы воскресли и грозно поднялись из бездны, взывая о мести, застыв в виде двух огромных скал, упирающихся прямо в замок. По этим приметам хан Кублай легко нашел убийцу и жестоко отомстил всей Моравии30.
      И все же, разоблачение Краледворской рукописи как фальсификата ослабило интерес к европейским параллелям известия Галицко-Волынской летописи. Большинство новейших исследователей вообще не касаются этого популярного некогда сюжета, и многие результаты прежних изысканий ныне прочно забыты. Так, по мнению Н.Ф. Котляра, «приключение в Силезии» беглого черниговского князя, «когда жители какого-то города разграбили обоз Михаила и убили его внучку, не отражено ни в других русских, ни в известных нам иноземных источниках»31. В новейшем чешском издании Галицко-Волынской летописи известие об убийстве немцами внучки Михаила вообще оставлено без комментария32.
      Между тем, как мы уже отметили, вопрос о европейских параллелях интересующего нас летописного сообщения не исчерпывается сведениями из Краледворской рукописи и, следовательно, не может быть поставлен в зависимость от отношения к этому памятнику.
      Во второй половине XIII в. вскоре после канонизации Ядвиги Силезской (Гедвига Авдехс-Меранская, жена и мать силезских князей Генриха I Бородатого и Генриха II Благочестивого) было составлено ее жизнеописание, известное как Житие или Легенда о Святой Ядвиге (лат. Vita Sanctae Hedwigis или Legenda de vita beate Hedwigis quondam ducisse Slesie, нем. Das Leben der Hedwig von Schlesien) Существуют две латиноязычные редакции памятника — краткая minora) и пространная (Legenda majora), дошедшие до нас во множестве списков XIV—XVIII веков. В большинстве списков обе редакции следуют друг за другом, к ним добавлены общее введение; генеалогический трактат и таблица, а также канонизационная булла папы Климента IV от 26 марта 1267 года33.
      Существует также представленная несколькими списками иллюстрированная версия легенды. Ее древнейший список датирован 1353 годом. Рукопись изготовлена на пергамене по заказу легницкого и бжеского князя Людвига I Справедливого (ок. 1321—1398) мастером Николаем Прузиа из предместья Дубина (Nicolai pruzie foris civitatem Lubyn) для церкви Св. Ядвиги в Бжеско. В XVII—XIX вв. рукопись хранилась в городе Остров-над-Огржи (чеш. Ostrov, нем. Schlackenwerth), отсюда — принятое в литературе ее название — Островский или Шлакенвертский кодекс. После второй мировой войны манускрипт был вывезен в Северную Америку, в настоящее время он хранится в Исследовательском институте Гетти (Лос-Анджелес, США) (Getty Research Institute. Ms. Ludwig XI 7)34.
      Для наших дальнейших наблюдений важно отметить, что только девять миниатюр Островского кодекса 1353 г. находят прямое соответствие с текстом легенды, читающимся в этой рукописи. Остальные пятьдесят две миниатюры выполнены на отдельных листах и тексту легенды не соответствуют.
      Из несоответствующих тексту легенды миниатюр Островского кодекса три относятся к теме монгольского нашествия на Силезию. Две миниатюры представляют битву при Легнице и смерть Генриха Благочестивого в бою, третья изображает вражеское войско под стенами Легницкого замка с отсеченной головой князя Генриха, насаженной на монгольское копье35.
      Во второй четверти XV в. для Костела Святого Духа во Вроцлаве неизвестным мастером был изготовлен триптих со сценами из Жития Святой Ядвиги. Среди изображенных на нем сюжетов были три упомянутые сцены сражения под Легницей и осады города татарами, повторяющие (с незначительными изменениями) миниатюры Островского кодекса. Во время второй мировой войны центральная часть триптиха была утрачена, а уцелевшие его части ныне хранятся в Национальном музее в Варшаве36.
      В 1424 и 1451 гг. были сделаны два перевода Жития Святой Ядвиги на немецкий язык, сохранившиеся в списках того же времени. Особого внимания заслуживает перевод 1451 г., выполненный по латинской рукописи, переписанной в 1380 г. по повелению легницкого князя Руперта I (1347—1409) для одного из знатных жителей Вроцлава. Перевод 1451 г. сохранился в виде иллюстрированной рукописи (Хорниговский кодекс, по имени заказчика Аштона Хорнига - Biblioteka Uniwersytecka we Wrociawiu, rkp. sygn.: IV F 192), очень близкой по содержанию текста и миниатюрам к Островскому списку, однако миниатюры Хорниговского кодекса выполнены более искусно и тщательно37.
      Еще один немецкий перевод Жития Святой Ядвиги (близкий к переводу 1451 г., но не тождественный ему) был положен в основу первого печатного издания памятника, увидевшего свет во Вроцлаве в 1504 г. в типографии Конрада Баумгартена, незадолго перед тем переехавшего из Оломоуца. В этом издании читаются семь дополнительных сюжетов, отсутствующих во всех ныне известных списках легенды. Все дополнительные сюжеты тематически связаны с нашествием татар38.
      В оригинальных дополнениях печатного издания легенды раскрываются причины татарского вторжения в Польшу и описывается маршрут движения захватчиков через Силезию. Наряду с описаниями, основанными на народных преданиях, здесь содержится немало реальных деталей, находящих прямые или косвенные подтверждения в других источниках. Прежде всего, это касается описаний битвы под Легницей, смерти Генриха Благочестивого и последующей осады татарами Легницы, изложенных в издании 1504 г. на основе источников, более древних, чем основной текст немецкой версии легенды39.
      В первом печатном издании текст легенды сопровождают шестьдесят семь снабженных подписями гравюр, выполненных в технике ксилографии, иллюстрирующих, в том числе, оригинальные известия о татарах. Эти миниатюры в деталях отличаются от рисунков известных ныне лицевых списков легенды, хотя, несомненно, происходят из одного с ними источника, по-видимому, оригинальные известия немецкого издания читались в каком-то более раннем латиноязычном памятнике, генетически связанном с Легендой о Святой Ядвиге, поскольку некоторые из этих известий находят параллели в миниатюрах на вставных листах Островского кодекса 1353 г., в котором отсутствуют соответствующие изображениям тексты. Исследователями давно сделан вывод, что миниатюры, выполненные на отдельных листах Островского кодекса, древнее его текста или, во всяком случае, списаны с более древних оригиналов40.
      О существовании первоначальной латинской версии оригинальных известий о татарах, воспроизведенных в немецком издании 1504 г., может свидетельствовать недавнее открытие нового средневекового источника — Истории князя Генриха (лат. Historia ducis Hernici). Латинский текст этого произведения, писанный почерком конца XV в. (так называемый позднеготический курсив), обнаружен Станиславом Солицким на трех чистых страницах латинского издания Нюрнбергской хроники Хартмана Шеделя (fol. 259v-260v), хранящегося ныне в Библиотеке Вроцлавского университета (Biblioteka Uniwersytecka we Wrociawiu, inkunabui sygn.: XV F 142)41.
      Изданная Антоном Кобергером в Нюрнберге в 1493 г. Всемирная хроника Шеделя (лат. Liber Chronicarum, нем. Die Schedelsche Weltchronik) пользовалась исключительной популярностью, поскольку содержала ок. 1800 гравюр и карт, выполненных в технике ксилографии и раскрашенных (в некоторых сохранившихся экземплярах) от руки. В один год были изданы латинский текст книги, написанный Хартманом Шеделем и ее немецкий перевод, выполненный Георгом Альтом42.
      Сравнительно-текстологический анализ, проведенный Ст. Солицким, показывает, что История князя Генриха могла быть одним из источников оригинальных дополнений о татарах в немецком издании Жития Святой Ядвиги43.
      Для нас важно отметить, что, в новонайденной Истории князя Генриха читается тот же рассказ об убийстве жителями Ноймаркта татарской императрицы, ставшем причиной разорения Силезии татарами. По-видимому, этот рассказ можно считать первой известной ныне письменной фиксацией латиноязычного оригинала Повести об убиении татарской царевны. Немецкоязычная версия повести в составе печатного издания Жития Святой Ядвиги Силезской, представляет собой несколько более расширенную редакцию этого же памятника.
      Один из рассказов, дополняющих восьмую главу Жития Святой Ядвиги, в немецком издании 1504 г. озаглавлен «Как бюргеры и община города Ноймаркта убили татарскую императрицу вместе с ее господами, рыцарями и кнехтами, и не более как две девушки из ее служанок оттуда ушли живыми» (Alhy dy burger und dy gemeyne der stat zu dem Newmargk erschlagen dy Tatteriscbe keyszerinn mytsampt yren herren ritter unnd knechten und nicht mer dan czwo meyde vonn yren dynerinn dar vonn lebende quamenn).
      В отличие от варианта Краледворской рукописи в немецкой версии Жития Святой Ядвиги жители Ноймаркта убивают не дочь, а супругу татарского правителя, называемого «императором» (keyszer): «Они поддались этому злому и необдуманному совету и убили господ, рыцарей и кнехтов вместе с императрицей и ее девушками и служанками, и никого не оставили в живых, кроме двух из ее девушек, которые прятались в темном подвале и в ямах и таким образом с большой осторожностью и трудностями вернулись домой в свою страну. И когда они таким образом вернулись домой, они рассказали своему господину императору с большим плачем и жалобами о печальной смерти его супруги, как и где это произошло, и сказали: “О всемогущий император, мы с твоей супругой императрицей и ее князьями и господами следовали через некоторые города и страны христиан, которые оказывали нам большие почести и тому подобное, за исключением одного города по имени Ноймаркт, который расположен в Силезии. Там наша императрица вместе с ее князьями и господами была злейшим образом избита и убита бюргерами этого города, а мы двое оттуда бежали в великом страхе и нужде”. Как только этот император услышал о такой печальной участи своей супруги, и о своих господах и рыцарях, он чрезвычайно ужаснулся и, движимый гневом, сказал, что его голове не будет покоя до тех пор, пока это убийство, совершенное в отношении его супруги, не отплачено христианам большим кровопролитием и опустошением их страны. После и обратился к богатым людям, которые должны были ему помочь посчитаться с христианами за смерть своих господ и супруги императора. В некоторое время собралось до пятисот тысяч человек»44.
      Из дальнейшего повествования выясняется, что татарского императора, чью супругу убили жители Ноймаркта, звали Батус (Bathus), и это убийство спровоцировало нападение татар на Венгрию, Русь и Польшу: «Тогда этот татарский император, называемый Батус, собрал злых людей и разделил свое войско на две части, и с одним войском прибыл он лично в Венгрию. И это было во времена короля Беле, по Рождеству Христову в 1241 году, во время папы римского Гоннория Третьего и императора Римской империи Фридриха. И пролилась большая кровь в Венгрии, что невозможно описать, и были убиты великие господа, епископы и прелаты, и герцог Колманус, брат короля. После этого он послал другое войско через Русь и Польшу. Предводителем был один король по имени Пета, который со своим войском также причинил горе, разбои и пожары в этих странах, такие немыслимые, что невозможно описать. Жалобы об этом часто доходили до благородного герцога Польши и Силезии Генриха Второго Бородатого, сына святой женщины Блаженной Гедвиги. Он хотел об этом расспросить и услышал о великих зверствах татар, которые они совершили в отношении девушек, женщин и церквей...»45.
      Начало истории путешествия татарской императрицы в христианские страны и посещения ею Силезии изложено в предыдущем рассказе немецкой редакции Жития Святой Ядвиги по изданию 1504 г., озаглавленном «Что последовало за тем, как татарская императрица приготовилась с ее господами, графами и рыцарством [к путешествию], после того, как ей и ее господам император разрешил осмотреть земли и города христиан и познакомиться с их правителями и рыцарством» (Alhy volget hernach, wie dy Tatteriśche keyszerin sich zubereytthe mith vili yrer herren, grafFenn und ritterschafften, nach dem und yr der keyszer yr herre erlaw’bet het czu beschawenn dy lande unnd stette der cristenheyt unnd auch yre herlichkeyt und ritterschafft).
      Здесь мы читаем: «И когда император увидел, что его жена намеревается осмотреть землю христиан, то он позаботился о том, чтобы ее сопровождало сильное и достойное общество его князей, графов и рыцарства, снабженное золотом, серебром и драгоценными камнями в большом количестве и несказанной красоты, а также сопроводительными письмами, чтобы можно было безопасно въезжать и выезжать, избегать каких-либо препятствий, как и подобает императрице великого государства. Итак, она с теми господами, которым император вручил такие дары, с большой радостью обозревала земли христиан, где ее и ее рыцарство принимали с честью и чтили большими дарами от князей, господ, земель и городов, как и подобает при приеме такой могущественной императрицы. И наконец, она прибыла на границу Силезии, к месту, называемому Зобтенберг или Фюрстенберг, об этих горах старые хроники говорят, что это родина древних благородных князей Силезии и Польши, и два мощных замка были здесь заложены в то время, а именно Фюрстенберг и Леубес, которые сейчас преобразованы в упорядоченный монастырь Святого Бенедикта Ордена цистерцианцев, а в то время самым известным городом в Силезии был Ноймаркт, построенный князьями вышеназванных замков; к этому то городу Ноймаркту и прибыла вышеупомянутая императрица с ее господами и рыцарством, его»46.
      Немецкие оронимы Зобтенберг (Czottenberg) и Фюрстенберг (Furstenbergk) соответствуют польскому Слеза Ślęźa - гора, высшая точка польской части Судетского Предгорья, расположенная в 30 км к юго-западу от Вроцлава, на северном склоне которой находится город Собутка (польск, Sobótka, нем. Zobten am Beige). Слеза играла важную роль в истории Силезии, здесь находилось древнее языческое святилище, а впоследствии несколько замков, монастырей и храмов, с которыми связано множество древних легенд и преданий. Сведения о происхождении польского княжеского рода Пястов не из Гнезно, а из какого-то древнего замка на горе Слезе, по-видимому, были принесены монахами-аррозианцами, переселившимися отсюда во Вроцлав ок. 1170 г. и основавшими в силезской столице монастырь Блаженной Девы Марии на Арене47.
      Ойконим Леубес (Lewbes) соответствует польскому Любяж (Lubiąż). Монастырь у деревни Любяж (ныне в Волувском повяте Нижнесилезского воеводства) был основан ок. 1150 г. бенедиктинцами, но спустя несколько лет перешел к цистерцианцам, став со временем крупнейшим духовным и интеллектуальным центром, известным далеко за пределами Польши (польск. Opactwo Cysterskie w Lubiążu; нем. Das Kloster Leubus; лат. Cuba или Abbatia Lubensis). Выходцы из него основали несколько других цистерцианских монастырей, играли видную роль в церковной и культурной жизни Центральной Европы48.
      Далее находим объяснение причин, подтолкнувших жителей Ноймаркта к убийству татарской императрицы: «И как только граждане увидели и заметили такие большие и несказанные сокровища, которые императрица имела при себе, то они собрались вместе, держа совет, и сказали друг другу, что было бы нелепо отпустить эту женщину чужой веры с таким большим богатством, с серебром, золотом и драгоценными камнями; поэтому мы должны напасть на нее с ее господами и слугами, убить их, а ее сокровища разделить между нами и нашими гражданами»49.
      Во всех основных деталях рассказ об убийстве татарской императрицы немецкого издания Жития Ядвиги Силезской совпадает с рассказом, читающимся в новонайденной латиноязычной Истории князя Генриха. В этом произведении описывается, главным образом, история завоевания татарами Силезии и гибели Генриха Благочестивого в битве на Легницком Поле, для обозначения которого использовано позднейшее немецкое название Вольштад/Вальштат (нем. Wahlstat; польск. Legnickie Pole). Очевидно, автор имел дело с каким-то более ранним источником, сведения которого он сопровождает своими краткими комментариями и предположениями. Начинается рассказ с описания события, ставшего причиной вражеского нашествия, — убийства татарской императрицы жителями Ноймаркта.
      «Начинается история [сражения] князя Генриха, сына святой Ядвиги, с императором турок или татар в местечке Вольштад. В землях язычников жил некий татарский император, который содержал при себе законную супругу, согласно с обычаями тех земель и языческими обрядами. Эта императрица [однажды] услышала рассказ неких знатных людей о нравах, местоположении и состоянии здешних (христианских. — А.М.) земель и о достойных похвалы установлениях христианских королей, князей, баронов, рыцарей и граждан; эти люди в ту пору неоднократно посещали отдаленные края ради обретения воинских навыков и упражнения в военной науке для защиты христианской веры. От их частых рассказов эта императрица распалилась усердием и любовью — не знаю, под воздействием какого духа. Она без устали донимала слух своего императора благочестивыми и настойчивыми просьбами и, хотя неоднократно оставалась в смущении, не будучи выслушанной, не отказывалась от своей просьбы и совершенно не желала успокоиться до тех пор, пока ее не выслушали»50.
      Наконец, уговоры достигли цели: «Император, тронутый и побежденный ее вкрадчивыми и непрерывными мольбами, даровал ей свое согласие и снабдил императрицу немалой, как и подобало ее высокому достоинству, свитой из баронов и рыцарей, богатым запасом золота, серебра и прочих ценностей, а также, как мне кажется, письмом с требованием обеспечить ей безопасный и надежный путь для следования через земли христиан и беспрепятственного возвращения в собственную языческую обитель. Получив от императора эти и другие царские отличия, она с радостью и ликованием начала путешествие в земли христиан и, куда бы ни приходила, всюду встречала величайший почет и дары»51.
      Далее следует рассказ о событиях в Ноймаркте: «Наконец она прибыла в Ноймаркт. Его жители, обратив внимание на столь великое богатство, окружавшее ее, стали совещаться и сказали друг другу: “Нельзя выпускать из наших земель такую язычницу, а потому давайте убьем ее вместе со свитой и разделим между собой добычу”, и, бросившись на нее и повергнув ее вместе со свитой, не пощадили никого, кроме двух девушек, которые спрятались в кладовых и тайниках, а затем при помощи переводчиков смогли добраться до своей земли»52.
      Убийство императрицы жителями Ноймаркта стало непосредственной причиной нашествия Татар на Польшу и Венгрию: «Император, оставив мытье головы, стал беспокойно и настойчиво допрашивать их (спасшихся девушек. — А.М.) о судьбе госпожи. Они ответили: “О непобедимейший император! Мы говорим и возвещаем Вам дурную весть. Ибо мы исходили всю землю христиан, и наша госпожа вместе со всей свитой была принята весьма любезно, да так, что и описать нельзя, и одарена драгоценностями, золотом и серебром — за исключением одного города, который называется Ноймаркт; там наша госпожа вместе со своими воинами была жестоко убита”. Император, услышав столь дурные вести, был возмущен и, распалившись гневом, объявил великий трехлетний поход, говоря: “Не упокоится голова моя, я с радостью взыщу с христиан плату за их жестокость и коварство”»53.
      Далее автор Истории князя Генриха переходит к описанию трагических событий татарского нашествия: «В год 1241 от Воплощения Господа, во времена папы Гонория и императора Фридриха II. Тот же татарский император, захватив и жестоко подчинив себе восточные земли, разделил войско на две части, вторгся в соседнюю Венгрию и Польшу и вступил с ними (христианами. — А.М.) в полевое сражение, в котором были убиты князь Коломан, брат короля Венгрии и [князя] Польши, вместе с прусским магистром и многими другими принцами и знатными людьми, а затем сами язычники, захватив часть Лужицы, были истреблены христианами близ города Лобенау. Тем временем прибыл сам император со своими соратниками и захватил часть Силезии»54.
      Ойконим Лобенау (Lobenaw), очевидно, соответствует нижнелужицкому Любнев — ныне город Люббенау или Шпреевальд (нем. Lubbenau/Spreewald; н.-луж. Lubnjow/Biota, в.-луж. Lubnjow) в земле Бранденбург в Германии. Упоминание о победе христиан над язычниками-татарами под Люббенау отсутствует в немецком издании Жития Святой Ядвиги и не подтверждается никакими другими источниками. Возможно, как полагает Ст. Солицкий, Lobenaw является искажением силезского Lubiąż; не исключено также, что на рассказ о татарском нашествии 1241 г. здесь могли наложиться события более позднего времени55.
      Как видим, в рассказах Ипатьевской летописи, немецкой версии Жития Святой Ядвиги и латиноязычной Истории князя Генриха совпадают время (канун вторжения монголо-татар в Силезию) и место (город Середа/Ноймаркт) описываемых событий, названы одни и те же виновники случившегося (немцы), указан один и тот же мотив совершенного ими убийства (грабеж), а в качестве жертвы во всех случаях выступает знатная и богатая женщина, родственница сильного правителя, сопровождаемая сравнительно небольшой свитой.
      Можно согласиться с Бенедиктом Зентарой и Станиславом Солицким, что русский и европейские источники, несомненно, отражают одно и то же событие. И этим реальным историческим событием могло быть только ограбление немецкими жителями Ноймаркта обоза русского князя Михаила Всеволодовича и убийство его внучки56.
      Судя по всему, убийство русской княжны было не единственным случаем такого рода. Немецкие жители Сьроды-Сленской вели себя весьма независимо даже в отношении польских князей. Под 1227 г. цистерцианский хронист Альбрик из аббатства Трех Источников в Шампани сообщает о гибели гнезненского князя Владислава, зарезанного ночью некой немецкой девушкой, которую тот будто бы пытался изнасиловать: «А сей Владислав, который был князем гнезненским после своего дяди, великого Владислава, умертвив упомянутого Лешека и пленив князя Генриха Вроцлавского, человека правоверного, в конце концов гибнет по Божьему указанию от собственной разнузданности следующим образом: ночью он возлег вместе с одной немецкой девушкой, а она, не терпя насилия над собой, храбро уколола его в живот кинжалом, который тайно держала при себе, и он умер»57.
      Запутанный характер этого сообщения долгое время не позволял правильно идентифицировать личность зарезанного немецкой девушкой князя. Освальд Бальцер считал, что здесь речь идет о великопольском князе Владиславе Одониче59. Казимир Ясиньский и новейшие авторы приходят к выводу, что французский хронист сообщает подробности гибели другого великопольского князя — Владислава Тонконогого, о смерти которого в Сьроде 3 ноября 1231 г. сообщают польские источники; Владислав был убит во время остановки на ночлег по пути во Вроцлав к своему союзнику, силезскому князю Генриху I Бородатому59.
      Столь агрессивное поведение немецких жителей Сьроды было обусловлено особенностями колонизационной политики, проводимой силезскими князьями в первой половине XIII века. «Переселенцы набирались из людей особого типа, — пишет Б. Зентара, — смелых, способных к решительным действиям, находчивых, легко приспосабливающихся к новым условиям. Среди них не было недостатка в разного рода искателях удачи, любыми средствами стремившихся к наживе, и, вероятно, также отъявленных преступников, бежавших из прежних мест от возмездия или приговора суда»60.
      И хотя убийство немцами русской княжны было не единственным происшествием такого рода в Сьроде/Ноймаркте, оно, несомненно, воспринималось как исторически значимое событие, и память о нем жители города хранили на протяжении многих столетий. Член городского совета Легницы и автор истории города Георг Тебесиус (Thebesius) (1636—1688), критически относившийся к легенде об убийстве жителями Ноймаркта татарской императрицы, изложенной в немецком издании Жития Святой Ядвиги 1504 г., тем не менее, видел приписываемую этой императрице рубашку, хранившуюся в приходской церкви в Сьроде Сленской, и вспоминал, что «много лет назад»(вероятно, еще до тридцатилетней войны) в подвале городской ратуши Сьроды показывали также ее платье и плащ61.
      Рубашка татарской княжны/императрицы существовала еще в середине XVIII века. В своей Хронике (1748 г.) ее как местную достопримечательность упоминает член, городского совета Сьроды некий Ассманн,(Assmann). Даже в XIX в. местные жители точно знали, в каком доме была убита злосчастная императрица: старый и новый адрес этого дома в Ноймаркте приводится в одном из немецких описаний Силезии, изданном в 1834 году62.
      Оба рассматриваемых нами источника - немецкая версия Жития Святой Ядвиги (в издании 1504 г.) и латиноязычная История князя Генриха - содержат еще один весьма примечательный эпизод, связанный с сопротивлением монголам жителей Ноймаркта.
      После рассказа о победе монголов над польскими войсками в битве на Легницком Поле и гибели князя Генриха Благочестивого в немецкой версии Жития Святой Ядвиги помещен раздел, озаглавленный «Как татары взяли голову благородного герцога Генриха, насадили ее на копье и представили перед замком Лигениц» (Alhu dy Tatternn namen das howpth des edelen hernn herczoge Heynrichs und steckten das an eyn spyesz und furtten das vor das haus Lygenitz).
      He испугавшись угроз, жители города заявили о своей решимости до конца сопротивляться захватчикам. Далее читаем: «И когда татары услышали такой твердый ответ и заметили их упорное мужество, они отошли от замка и бросили голову благородного князя в озеро у деревни Кошвитц и направились к Ноймаркту. Тогда его граждане, предвидя нашествие безбожных, быстро собрались на совет, решая, что предпринять, и, договорившись всей общиной, обратились к своим женам и дочерям, чтобы те пришли к ним, и сказали им “Дорогие жены и дочери, вы уже слышали, как дикие татары наносят несравнимый ни с чем ущерб, все рушат, жгут и убивают, также и женщин, и девушек бесчестят, и другие несказанные зверства вытворяют. Теперь же их сила так велика, что мы не решаемся им противостоять. Поэтому мы придумали одну хитрость, и, да поможет Бог в нашей борьбе, вы должны последовать нашему совету. Для того мы пригласили вас, чтобы вы восприняли сердцем это большое горе и ужасные надругательства, которые они ежедневно чинят, и, если вы последуете нашему совету и нашей просьбе, то вместе со всеми нами и нашими малыми детьми избежите этого страшного горя и бедствия. Вот наша просьба и совет, что вы должны исполнить. Мы хотим спрятаться в подвале с нашим оружием, и как только враги придут, вы выйдете им навстречу в своих лучших украшениях и лучших платьях, и примите их с доброй волей и с большой радостью, и скажете им, что мы все в ужасе бежали прочь. Ухаживайте за ними самым лучшим образом, угощайте блюдами с пряностями, предлагайте напитки и все, что вы сочтете нужным; и когда настанет вечер, и вы увидите, что они достаточно опьянели, постарайтесь завладеть их оружием. И когда они улягутся спать, дайте нам знак, ударив в колокол на ратуше, чтобы мы поднялись, напали на них и перебили”»63.
      Женщины Ноймаркта согласились с доводами своих мужчин и все исполнили по задуманному плану: «Этому совету и просьбе их жены и дочери обещали последовать и сделать все как можно лучше. И по этому совету все и произошло, как они своим женщинам приказали. Основательно угостив их (татар; — А.М.) кушаньями и напитками, они спрятали их оружие и луки, и, когда пришло время, ударили в колокол на ратуше. Тогда вышли их мужья и братья и перебили несчетное количество татар, так что небольшой ручей крови тек от церкви до ворот. И бюргеры радовались победе над безбожными»64.
      Примерно такую же картину находим в Истории князя Генриха. Встретив решительное сопротивление жителей Легницы, захватчики повернули к Ноймаркту: «Татары, услышав столь твердый ответ, отступили от замка, выбросили голову князя Генриха в озеро близ деревни Койшвитц и, двинувшись в сторону Ноймаркта, привели войско в боевой порядок. Услышав об этом, жители Ноймаркта созвали собрание и, устроив всеобщий совет, повелели женам и дочерям: “Мы укроемся в тайниках кладовых и в удаленных частях домов, а вы выйдите язычникам навстречу; поздравляя их с победой, оказывая им благонравное обхождение и готовя им чаши и блюда, хорошо приправленные дорогими пряностями. После этого, увидев, что они опьянели и крепко заснули, отнимите у них оружие и защитные латы и в знак того, что поручение выполнено, позвоните в колокол городской ратуши. Мы, услышав это, радостно выйдем из своих нор и убьем всех язычников поодиночке”»65.
      Дальнейшее повествование несколько отличается от версии Жития Святой Ядвиги, в нем появляется новый эпизод татар, пытавшихся укрыться в городской церкви: «Женщины, выполнив все это, дали знак в соответствии с поручением, и мужчины, выйдя из укрытий, прошли по всем домам, в которых обрели пристанище турки и татары; некоторые из них смогли пробраться к церкви и укрыться [в ней], но все они были сожжены вместе с церковью, так как христиане ее подожгли»66.
      Далее составитель Истории князя Генриха дает свой комментарий к описываемым событиям, как бы проверяя достоверность сообщаемых сведений: «Говорят, что там было столько человечьей крови, что она текла из города через его ворота, — это вполне возможно в силу того, что люди во время войны обычно несли свои припасы в церковь, чтобы их не лишиться; думаю, что подобное случилось и в Ноймаркте, так что жиры из мяса, масла и крови от огненного жара слились друг с другом и так вместе потекли из города, — а ворота его расположены ниже по склону, чем церковь. Другая толпа язычников, которые из-за многочисленности своего войска не могли разместиться в городе, расположилась поблизости, в деревне Костенблут и в других окрестных деревнях»67.
      Как видно, автор этого сообщения передал сведения более раннего источника, найдя их вполне правдоподобными и соответствующими реальной топографии Ноймаркта. Упоминание в рассказе наряду с татарами турок позволяет думать, что память о героической борьбе с монгольскими завоевателями стала вновь актуальной в связи с турецкой экспансией в Европе, усилившейся во второй половине XV века.
      Сообщение Истории князя Генриха о сожжении татар в городской церкви Ноймаркта находит, как будто, некоторое археологическое подтверждение. Проведенные в свое время специальные исследования сохранившихся древних фундаментов и стен приходской церкви Св. Андрея в Сьроде Сленской (первая половина XIII в., с позднейшими перестройками) выявили следы пожара середины XIII в., который мог быть причиной частичного разрушения храма, главным образом, межнефовых колонн68.
      Читающиеся в оригинальных дополнениях немецкой версии Жития Святой Ядвиги и в латиноязычной Истории князя Генриха известия о завоевании Силезии татарами, по-видимому, происходят из одного общего источника. Если учитывать, что ключевые эпизоды этой истории — битва на Легницком Поле, гибель князя Генриха, осада Легницкого замка — запечатлены на миниатюрах кодекса 1353 г., можно думать, что уже в первой половине XIV в. существовало какое-то произведение, ставшее для них литературной основой.
      Как полагает Б. Зентара, таким произведением могла быть История завоевания татарами Силезии, начало формирования которой, первоначально в виде устной легенды, было положено во второй половине XIII века69. Некоторые исследователи полагают, что основа легенды могла быть создана в бенедиктинском пробстве на Легницком Поле, учрежденном еще в XIII в. (точная дата не известна) в память о битве с татарами (главный алтарь бенедиктинского костела находился на месте, где было найдено тело князя Генриха)70. Однако само это пробство просуществовало недолго (до первой половины XV в.) и, будучи подчинено бенедиктинскому аббатству в Опатовице-над-Лабой (чеш. Opatovice nad Labem, ныне - в Пардубицком крае Чехии), ничем не проявило себя в культурной жизни Силезии. По мнению Ст. Солицкого, к созданию легенды могли быть причастны опатовицкие бенедиктинцы, жившие в самой Сьроде Сленской со времен Генриха Бородатого71. Не исключено также, что местом, где создавались и хранились предания о борьбе с татарами князя Генриха Благочестивого, был учрежденный его вдовой Анной 8 мая 1242 г. приход и монастырь в Кжешуве (польск. Krzeszów, нем. Grüssau, ныне — в Каменногурском повяте Нижнесилезского воеводства)72.
      Эпизод убийства татарской императрицы жителями Ноймаркта, объясняющий причины вражеского нашествия, едва ли мог существовать отдельно от остальных эпизодов или быть соединенным с ними механически. Скорее всего, он принадлежит к числу основных повествовательных частей Истории завоевания татарами Силезии, давших начало всему произведению.
      По поводу другого рассмотренного нами эпизода - расправы жителей Ноймаркта с татарами — современные исследователи высказывают серьезные сомнения. «Значительно позже и искусственно к легенде присоединен рассказ о хитрости сьродлян и уничтожении ими татарского отряда, — пишет Б. Зентара. — Это дополнение изменяет моральную сущность легенды: преступление остается безнаказанным, месть оскорбленного татарского “императора” постигает многие христианские страны и их невинных жителей, в то время как преступные жители Сьроды торжествуют над монголами»73. Можно, однако, возразить, что рассказ о расправе с татарами как непосредственное продолжение истории убийства татарской императрицы, весьма вероятно, был создан в самом Ноймаркте. В таком случае целью автора было не осуждение вероломных и алчных ноймарктских немцев, а прославление подвигов храбрых жителей этого города, побеждавших татар, в то время как польские князья и жители Силезии были полностью разбиты захватчиками.
      Ст. Солицкий видит в рассказе о расправе жителей Ноймаркта с татарами отражение весьма загадочного события, произошедшего в Ноймаркте через несколько лет после монгольского нашествия: во время междоусобной войны вроцлавского князя Генриха III Белого (1247— 1266) с его братом, легницким князем Болеславом II Рогаткой (Лысым 1247-1278) в огне погибло несколько сотен жителей города, собравшихся в церкви и на кладбище, расположенном возле нее74.
      В Польско-Силезской хронике (конец XIII в.) сообщается: «Когда эта буря (нашествие татар. — A.M.) улеглась, и Силезская земля должна была передохнуть, старший сын (Генриха Благочестивого - A.M.) Болеслав Лысый, поднявшись против своих младших братьев, в трех походах осаждал Вроцлав, который, хотя немецкое право распространялось на него с совсем недавнего времени, и [поэтому] силы его были ничтожны, мужественно защищался, сжавшись в своей тесноте. Видя это, Болеслав, собрав множество пришлых немецких разбойников, несколько раз жестоко опустошил землю не только грабежами, но и поджогами, и во время этого бедствия в церкви и на кладбище Ноймаркта погибли от пожара почти пятьсот человек, а во зло этой земле было сооружено множество разбойничьих и воинских замков»75.
      В приведенном известии речь идет о событиях 1248 или 1249 гг., когда жители Ноймаркта/Сьроды сами стали жертвой напавших на них немецких разбойников, нанятых князем Болеславом Рогаткой76.
      Кроме того, о гибели жителей Ноймаркта по вине князя Болеслава рассказывается в Житии Святой Ядвиги — как в латинской, так и в немецкой версиях. В восьмой главе пространной редакции, повествующей о пророчествах святой, есть раздел, озаглавленный «Каким образом она предсказала злодеяния князя Болеслава» (Quomodo predixit maleficia ducis Bolezlai). Здесь мы читаем: «Впрочем, она (Ядвига Силезская - А.М.) предвозвещала не только телесную смерть, но и опасности, угрожавшие душам и имуществу. Ибо как-то раз она в присутствии госпожи Анны (вдовы Генриха Благочестивого. — A.M.), своей невестки, горестно заговорила о своем внуке князе Болеславе, сыне упомянутой госпожи, тогда отсутствовавшем: “Увы, увы тебе, Болеслав! Как много бед ты еще принесешь своей земле!”. Во всяком случае, это исполнилось, как утверждают некоторые, когда тот же князь Болеслав уступил ключ страны, то есть замок Лебус (Любяж. — AM.) и относящуюся к нему землю, и когда через множество устроенных им в свое время сражений он стал для огромного количества людей причиной не только потери имущества, но и смерти. Посему, словно в виде зачина к его правлению, когда он получил власть над Силезской землей, народ застонал из-за немедленно начавшихся несчастий, ибо из-за его войска в церкви и на кладбище Ноймаркта погибли от пожара около восьмисот человек обоих полов, и многие другие бедствия были учинены в Польше в разное время через его тираническое правление»77.
      Безусловно, упоминание о пожаре в городской церкви, унесшем жизни нескольких сотен жителей, сближает приведенные известия с рассказом о расправе с татарами жителей Ноймаркта. Вместе с тем, трудно допустить, чтобы в источниках, происходящих из одной земли и созданных примерно в одно время, одно и то же событие получило столь различное отражение: в одних источниках - как расправа немецких жителей Ноймаркта с татарами, а в других — как расправа пришлых немецких наемников с самими жителями Ноймаркта. Более вероятно, на наш взгляд, предположение, что рассказ о расправе с татарами генетически связан с рассказом об убийстве в Ноймаркте татарской императрицы. Оба они, вероятно, были созданы жившими в Ноймаркте бенедиктинцами, став повествовательными частями Истории завоевания татарами Силезии, созданной силезскими бенедиктинцами не позднее первой половины XIV века.
      Как нам представляется, главной причиной, по которой немецкие жители Ноймаркта приняли русскую княжну за жену самого татарского императора, явилось последовавшее сразу за убийством опустошительное вторжение в Силезию монголо-татарских войск, жестокое поражение и гибель князя Генриха Благочестивого. Эти события могли быть поставлены в причинно-следственную связь относительно друг друга самими жителями Ноймаркта или, возможно, теми, кто знал о совершенном в этом городе злодеянии и поставил постигшие Силезию и всю Польшу неисчислимые бедствия в вину коварным и алчным ноймарктским немцам.
      Эти наблюдения, в свою очередь, позволяют сделать следующий вывод: прибытие Михаила Черниговского в Силезию произошло в самый канун татарского нашествия. Войска татар шли почти по пятам Михаила. Предупрежденные о скором появлении захватчиков жители Ноймаркта приняли отряд русского князя за татарский авангард и напали на него.
      Как и европейские источники (латиноязычная История князя Генриха и немецкая версия Жития Святой Ядвиги), Галицко-Волынская летопись свидетельствует, что нападение немцев на Михаила произошло перед самой битвой татар с Генрихом Благочестивым под Легницей. Свой рассказ о злоключениях черниговского князя в Силезии летописец заканчивает словами о «великой печали» Михаила, когда он, не достигнув цели, должен был возвращаться назад, узнав о разгроме татарами войска Генриха 9 апреля 1241 г.: «Михаилоу, иже не дошедшю, и собравшюся, и бысть в печали величе, оуже бо бяхоуть Татари пришли на бои ко Иньдриховичю (Генриховичу. — A.M.)»78.
      Это сообщение, как нам кажется, не оставляет сомнений насчет конечной цели Михаила в Силезии: он спешил на соединение с войсками Генриха II Благочестивого (Генриховича, то есть сына Генриха I Бородатого, как его именует русская летопись), уже собравшимися на Добром Поле под Легницей для битвы с татарами. Сюда под знамена силезского и великопольского князя сходились отряды из разных польских земель, а также многие иностранцы — прежде всего, немецкие и моравские рыцари (тамплиеры, иоанниты и тевтонцы). Их общая численность могла достигать 8 тыс. воинов. По некоторым данным, на соединение с Генрихом шел чешский король Вацлав I, опоздавший к битве всего на один день79.
      О намерении Михаила соединиться с войском Генриха со всей определенностью свидетельствует появление русского князя именно в Сьроде-Сленской. Этот город расположен в 30 км к западу от Вроцлава, примерно на полпути между Вроцлавом и Легницей. Соединявшая эти города дорога шла как раз через Сьроду. Путь по ней обычно занимал два дня, и в Сьроде путники останавливались на ночлег80.
      Едва ли возможно найти другое объяснение появлению Михаила со своим отрядом в 30 км от Легницы (то есть на расстоянии одного дня пути) в самый канун судьбоносного сражения поляков с татарами. И только нелепая случайность — неожиданное нападение немцев в Ноймаркте — помешала русскому князю осуществить свой замысел. Его вынужденное возвращение назад в Мазовию после поражения и гибели силезского князя («Михаилъ же воротися назадъ опять Кондратови») со всей определенностью показывает, что никаких других целей, кроме соединения с войсками Генриха, у Михаила тогда не было.
      Попытка, хотя и неудавшаяся, соединиться с войсками Генриха Благочестивого, не осталась для Михаила Черниговского без последствий, трагически отразившись на его дальнейшей судьбе. Мы имеем в виду жестокую расправу над русским князем в Орде в сентябре 1246 года. Связь между указанными событиями тем более вероятна, если верны сведения о том, что в Сьроде/Ноймаркте попал в ловушку и был истреблен какой-то татарский отряд, и это произошло как раз в то время, когда здесь побывал со своими людьми Михаил.
      По-видимому, не случайно Михаил Всеволодович сколько мог откладывал свою поездку в Орду, отправившись туда последним из старших русских князей. Может быть, черниговский князь надеялся, что его попытка выступить против монголов на стороне польского князя останется неизвестной Батыю, ведь Михаил направлялся в Силезию инкогнито и, как мы видели, не был опознан жителями Ноймаркта. Зато о Намерениях Михаила был осведомлен его главный соперник в борьбе за Киев и Галич — Даниил Романович, поскольку о злоключениях Михаила в Силезии сообщает именно летописец Даниила. Галицкий князь побывал в Орде раньше черниговского, получил личную аудиенцию у Батыя и, разумеется, имел возможность уведомить его о провинностях своего конкурента.
      Мы далеки от мысли о том, что, отправляясь в Орду, Михаил Всеволодович имел намерение совершить религиозное самопожертвование. Как и в случае с другими русскими князьями его целью, несомненно, было засвидетельствовать вассальную покорность хану и тем самым добиться подтверждения своих прав на Чернигов. Думать так позволяет следующий факт, отмеченный в ранних редакциях житийного Сказания о Михаиле Черниговском. Князь прибыл в Орду вместе со своим юным внуком Борисом81, который, по всей видимости, должен был остаться здесь в качестве заложника, гарантировав, таким образом, лояльность своего деда. Точно так же великий князь Ярослав Всеволодович оставил в Орде одного из своих сыновей, который, по сообщению Карпини, пытался убедить Михаила подчиниться требованиям татар и исполнить предписанный ему ритуал82.
      Вместе с тем, не вызывает сомнения, что Михаил действительно демонстративно отказался совершить какой-то из важных обрядов монгольского придворного церемониала. Судя по описанию Плано Карпини, князь прошел очищение огнем, но не пожелал поклониться идолу Чингисхана, ссылаясь на свои христианские убеждения83. Трудно допустить, что эта история была полностью выдумана с целью прославления религиозного подвига святого мученика за веру. Иначе придется признать, что благочестивый миф о Михаиле сложился тотчас после его гибели, и уже весной 1247 г. в готовом виде был представлен Карпини, который не усомнился в его правдоподобности.
      По всей видимости, перемена в настроении Михаила произошла уже в Орде, после того, как состоялись его встречи с монгольскими придворными, а также жившими при ставке Батыя русскими людьми, не только разъяснившими князю суть предстоящих церемоний и ритуалов, но и, вероятно, сообщившими о имеющихся против него обвинениях.
      Когда тайна черниговского князя была раскрыта, он, по-видимому, не смог или не пожелал представить доказательства своей невиновности. Более того, князь не хотел доказывать и свою лояльность хану, отказавшись совершить предписываемый ему обряд, тем самым, провоцируя новый конфликт. Покупок Михаила не только демонстрировал фактическое неприятие монгольского владычества, но и сообщал ему характер религиозного противостояния, чего стремились избежать в отношениях со своими новыми подданными монгольские правители.
      Согласно русским источникам, измученному побоями Михаилу по повелению Батыя «отреза главу» некий Доман, родом путивлец84. Эту же сцену передает и Плано Карпини, особо оговаривая, что Михаилу «отрезали голову ножом», а затем и у сопровождавшего князя боярина Фёдора «голова была также отнята ножом»85.
      Нельзя не заметить, что такую же смерть принял и несостоявшийся союзник Михаила по борьбе с монголами — силезский князь Генрих Благочестивый. В Пятом продолжении Анналов монастыря Св. Пантелеймона в Кельне (Кельнская королевскоя хроника) (середина XIII в.) сообщается, «Герцог Генрих Фратисловский (Вроцлавский. — А.М.) мужественно оказал им (татарам. — А.М.) сопротивление вместе с другим герцогом (его двоюродным братом Болеславом, сыном маркграфа Дипольда III Моравского. — А.М.), но был побежден. При этом сами герцоги и многие храбрые рыцари лишились жизни, а голову герцога враги отрезали и увезли с собой»86. Подробности казни силезского князя сообщил один из спутников Карпини — Бенедикт Поляк: «Тогда, схватив князя Генриха, тартары раздели его полностью и заставили преклонить колена перед мертвым [татарским] князем, который был убит в Сандомире. Затем голову Генриха, словно овечью, послали через Моравию в Венгрию к Батыю и затем бросили ее среди других голов убитых»87. По другой версии, насадив голову Генриха на копье, монголы подступили к стенам Легницкого замка (сам город был сожжен его жителями, укрывшимися в замке) и потребовали открыть ворота. Эта сцена, как мы уже видели, описана в немецкой версии Жития Святой Ядвиги Силезской и изображена на одной из миниатюр Островского кодекса 1353 года.
      Очевидно, обезглавливание было обязательным элементом казни иностранных правителей, открыто и с оружием в руках выступивших против монголов. Такую смерть, носившую, вероятно, ритуальный характер, принял владимирский великий князь Юрий Всеволодович, разбитый монголами на реке Сити. Из сообщения Лаврентьевской летописи известно, что на месте битвы было найдено и затем погребено обезглавленное тело Юрия, а голову его нашли и положили в гроб позднее88. По свидетельству ан-Насави (первая половина XIII в.) сыновья хорезмшаха Джелал ад-Дина, оказавшие, как и их отец, упорное сопротивление захватчикам, взяты в плен и обезглавлены: «Татары вернулись с головами их обоих, насаженными на копья. Назло благородным и на досаду тем, кто это видел, они носили их по стране, и жители, увидев эти две головы, были в смятении»89.
      Итак, собранные нами сведения дают основания для переоценки деятельности Михаила Черниговского по отношению к татарам.
      Со времен Карамзина в литературе утвердилось мнение, что Михаил Всеволодович «долго от татар из земли в землю», пока не был ограблен немцами в далекой Силезии90. Этой же точки зрения придерживается и большинство новейших авторов: беглый черниговский князь, почувствовав уязвимость своего положения в Мазовии в виду приближения татар, бросился бежать далее на Запад91.
      Дальше всех в разоблачении малодушия Михаила Всеволодовича пошел, как кажется, П.П. Толочко: «Панический страх Михаила перед монголо-татарами не поддается разумному объяснению, - пишет историк, — ... остается фактом, что в столь трагическое для Руси время он меньше всего думал о ее судьбе. Единственное, что ему было дорого, это собственная жизнь»92.
      По-видимому, в формировании такого мнения свою роль сыграли нелицеприятные характеристики летописца в адрес черниговского князя, который «бежа по сыноу своемоу передъ Татары во Оугры», затем «за страхь Татарскы не сме ити Кыеву»93. Но ведь это были слова летописца Даниила Галицкого, давнего соперника Михаила.
      Между тем, еще Пашуто высказал более правильное, на наш взгляд, предположение: «Михаил Всеволодович поехал “в землю Воротьславскую”, вероятно, в надежде найти союзников по борьбе с татаро-монголами»94. Такое объяснение более соответствует историческим реалиям весны 1241 г., а также свидетельствам русских и иностранных источников о поведении князя в Орде осенью 1246 года.
      Даже если Михаил действительно испытывал панический страх перед татарами, то спасения от них он искал в рядах воинства Генриха Благочестивого. Иначе нам не объяснить, почему, спасаясь от врагов, Михаил оказался в эпицентре боевых действий. Отправляясь в Силезию, он подвергал себя неминуемому риску, оставляя относительно безопасную Мазовию, князья которой не поддержали Генриха и, видимо, поэтому их владения остались нетронутыми татарами.
      Тем более, не соответствует образу малодушного и безвольного князя, панически боявшегося татар, героическое поведение Михаила Черниговского в Орде, которое уже современниками было однозначно оценено как выдающийся подвиг.
      Как бы то ни было, в минуту решающих испытаний Михаил Всеволодович со своими людьми оказался на стороне главных противников татар в Польше и вместе с ними готов был дать отпор захватчикам, а затем, находясь в ставке Батыя, вновь открыто бросил вызов врагам.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      Работа выполнена при финансовой поддержке СПбГУ, проект 5.38.265.2015

      1. ЮРЧЕНКО А.Г. Князь Михаил Черниговский и Бату-хан (К вопросу о времени создания агиографической легенды). В кн.: Опыты по источниковедению; Древнерусская книжность. СПб. 1997, с. 123—125; ЕГО ЖЕ. Золотая статуя Чингисхана (русские и латинские известия). В кн.: Тюркологический сборник. 2001: Золотая Орда и ее наследие. М. 2002, с. 253; ГОРСКИЙ А.А. Гибель Михаила Черниговского в контексте первых контактов русских князей с Ордой. - Средневековая Русь. М. 2006, вып. 6, с. 138—154.
      2. НАСОНОВ А.Н. Монголы и Русь. М.-Л. 1940, с. 26—27.
      3. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. История Монгалов. В кн.: Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. М. 1957, с. 29.
      4. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. М. 1998, стб. 807.
      5. ГОРСКИЙ А. А.& Ук. соч., с. 141.
      6. ПСРЛ, т. 2, стб. 807.
      7. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. Ук. соч., с. 55-56.
      8. DIMNIK М. The Dynasty of Chernigov, 1146-1246. Cambridge. 2003, p. 372; ГОРСКИЙ A.A. Ук. соч., с. 144.
      9. ЮРЧЕНКО А.Г. Золотая Орда: между Ясой и Кораном (начало конфликта). СПб: 2012, с. 268-269.
      10. Там же, с. 266.
      11. Там же, с. 269.
      12. ГУМИЛЁВ Л.Н. Древняя Русь и Великая Степь. М. 1989, с. 527-528.
      13. ГОРСКИЙ А. А. Ук. соч., с. 148-153.
      14. Там же, с. 144—148.; см. также: ГОРСКИЙ А. А. Пахомий Серб и великокняжеское летописание второй половины 70-х гг. XV в. — Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2003, № 4, с. 87—93.
      15. ПСРЛ, т. 2, стб. 788.
      16. Там же, стб. 784.
      17. Там же.
      18. КАРАМЗИН Н.М. История Государства Российского. T. IV, СПб. 1818, с. 21.
      19. КАРПОВ А.Ю. Батый. М. 2011, с. 188; ПЕРХАВКО В.Б., ПЧЕЛОВ Е.В., СУХАРЕВ Ю.В. Князья и княгини Русской земли IX—XVI вв. М. 2002, с. 228.
      20. SMOLKA S. Henryk Brodaty: Ustęp z dziejów epoki piastowskiej. Lwów. 1872, s. 12, 22, 85, 90; ZIENTARA B. Henryk Brodaty i jego czasy. Warszawa. 2007, s. 223—238.
      21. Regesten zur schlesischen Geschichte. Breslau. 1866. Abt I (Codex diplomaticus Silediae, t. VII. vol. I),s. 80-81, Nr. 128; s. 119-120, Nr. 265; s. 127, Nr. 285; s. 144—145, Nr..329; s. 151-152, Nr. 343; s. 172, Nr. 425.
      22. VOJTECH V., FLAJbHANS V. Rukopisy královédvorský a Zelenohorský. Dokumentami fotografie. Praha. 1930, s. 13 (24—35); MARES F. Pravda o Rukopisech zelenohorském a královédvorském. Praha. 1931, s. XLVIII—XLIX. Русский перевод см.: Рукописи, которых не было: Подделки в области славянского фольклора. М. 2002, с. 159, 217.
      23. ПАШУТО В.Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М. 1950, с. 221; ФЛОРОВСКИЙ A.B. Чехи и восточные славяне. Т. 1. Прага. 1935, с. 208.
      24. DIMNIK М. Mikhail, Рrinсе of Chernigov and, Grand Prince of Kiev, 1224—1246. Toronto. 1981, p. 113.
      25. PALACKY FR. Der Mungolen-Einfail iro Jahre 1241. In: Abhandlungender Königlichen Böhmischen Gesselschaft der Wissenschaften. 1842. Bd. V/2, S. 402—405.
      26. JIREĆEK J., JIREĆEK H. Die Echtheftdes Königinhofer Handschrift. Prag. 1862, S. 158— 160; ERBEN K.J. Příspěvky k dějepisu českému, sebrané ze starých letopisů ruských, od nejstarší doby až do vymření. Přemyslovců // Časppis Českého Musea. 1870. Roč. 44. S. 84–85; НЕКРАСОВ Н.П. Краледворская рукопись в двух транскрипциях. СПб. 1872, с. 343; GRÜN HAGEN С. Geschichte Schlesiens; Gotha. 1884, Bd. I, S. 67; CTEПОВИЧ А.И. Очерк истории чешской литературы. Киев. 1886, с. 12; STRAKOSCH-GRASSMANN G. Der Einfal der Mongolen in Mitteleuropa in den Jahren 1241 und 1242. Innsbruck. 1893, S. 65, Anm. 5; Jireček H. Báseň “Jaroslav” Rukopisu králodvorského. Studie historicko-literární. Praha; Brno. 1905, s. 14-15: NOVOTNY V. České dějiny. Praha. 1930, dil. 1, s. 721, Nr. 1.
      27. KOCI J. Spory o rukopisy v ceske spolecnosti // Rukopisy královédvorsky a zelenohorsky: Dnešní stav pozn ní / Ed. M. Otruba. Praha, 1969. T. I (Sborník Národního muzea v Praze. Řada C: Literární historie. Sv. 13). S. 25–48; ЛАПТЕВА Л.П. Краледворская и Зеленогорская рукописи и их оценка в России XIX и начала XX вв. Т. 21. Budapest. 1975, с. 67-94; IVANOV М. Tajemství rukopisu Královédvorského a Zelenohorskeho. Brno, 2000.
      28. GOLL J. Historický rozbor básní Rukopisu Královédvorského Oldřicha, Beneše Heřmanova a Jaroslava . Praha. 1886, s. 75; BOGUSŁAWSKI E. “Jaroslav”, poemat staroczeski, z Królodvorskiego rękopisu z punktu widzenia historycznego // Przegląd Historyczny. T. 3. 1906, s. 319; LETOSNIK J. Dějepisný rozbor rukopisu Královédvorského. Brno. 1910, s. 25.
      29. KÜHNAU R. Mittelschlesische Sagen geschichtlicher Art. Breslau. 1929 (Schlesisches Volkstum, Bd. 3), S. 473—474.
      30. ZIENTARA В. Cesarzowa tatarska na Śląsku — geneza i funkcjonowanie legendy. In: Kultura elitarna a kultura masowa w Polsce późnego średniowiecza. Wrocław. 1978, S. 178-179.
      31. КОТЛЯР Н.Ф. Комментарий. В кн.: Галицко-Волынская летопись: Текст. Комментарий. Исследование. СПб. 2005, с. 253.
      32. KOMENDOVA J. Haličsko-volyňský letopis. Praha. 2010, s. 72, 152—153.
      33. Vita Sanctae Hedwigis. In: Monumenta Poloniae Historica. T. IV. Lwow. 1884 (переизд. — Warszawa. 1961), p. 509—510; из новейших изданий и исследований памятника см.: Legenda świętej Jadwigi:; z oryginału łacińskiego przeł. A Jochelson przy współudziale M. Gogolewskiej. Wrocław. 1993; Księga Jadwiżańska: Międzynarodowe Sympozjum Naukowe Święta Jadwiga w Dziejach r Kulturze Śląska, Wrocław — Trzebnica, 21-23 września 1993 roku. Wrocław. 1995; LESCHHORN J. Das Leben der Hedwig von Schlesien. München. 2009.
      34. WOLFSKRON A. von. Die Bilder der Hedwigslegende: Nach einer Handschrift vom Jahre 1353 in der Bibliothek der P.P. Piaristen zu Schlackenwerth. Wien. 1846; STRONCZYŃSKI K. Legenda obrazowa o świętej Jadwidze księżnie szlęskiej według rękopisu z rokn 1353 przedstawione i z późniejszymi tejże treści obrazami porównana. Kraków. 1880; Der Hedwigs-Codex von 1353: Sammlung Ludwig. Berlin. 1972, Bd. 1— 2; EUW A von, PLOTZEK J.M. Die Handschriften der Sammlung Ludwig. Köln. 1982, Bd. 2, S. 74-81.
      35. GOTTSCHALK J. Die älteste Bilderhandschrift mit den Quellen zum Leben der hl. Hedwig im Aufträge des Herzogs Ludwig I. von Liegnitz und Brieg, im Jahre 1353 vollendet. Aachener Kunstblätter. 1967, Bd. 34, S. 61-161; KARŁOWSKA-KAMZOWA A. Fundacje artystyczne Ludwika I brzeskiego. Opole-Wrocław. 1970, S. 14-18.
      36. KARŁOWSKA-KAMZOWA A. Zagadnienie aktualizacji w ślęskich wyobrażeniach bitwy legnickiej 1353—1504. T. 17. Studia Źródłoznawcze. 1972, s. 101—105.
      37. LUCHS Н. Über die Bilder der Hedwigslegende im Schlackenwerther Codex von 1353, dem Breslauer Codex von 1451, auf der Hedwigstafel in der Breslauer Bemhardikirche und in dem Breslauer Drucke von 1504. Breslau. 1861.
      38. Die grosse Legende der heiligen Frau Sankt-Hedwig geborene Fürstin von Meranien und Herzogin in Polen und Schlesien. Faksimile nach Originalängabe von Konrad Baumgarten, Breslau 1504. Wiesbaden. 1963, Bd. I—II.
      39. KLAPPER J. Die Tatarensage der Schlesier. — Mitteilungen der schlesischen Gesellschaft für Volkskunde. 1931, Bd. 31/32, S. 178—181.
      40. LUCHS H. Op. cit.; STRONCZYŃSKI K. Op. cit,
      41. Sobótka. Śląski Kwartalnik Historyczny. T. 47. 1992, Nr. 3-4, S. 449—455.
      42. WILSON A. The Making of the Nuremberg Chronicle. Amsterdam, 1976.
      43. SOLIĆKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku. Irt: Bitwa Legnicka: historia i tradycja. Wroclaw-Warszawa. 1994 (Słaskie sympozja historyczne. T. 2), S. 125—150.
      44. Vita Sanctae Hedwigis, p. 562; KLAPPER J. Op. cit, S. 185.
      45. Ibid., p. 562-563; KLAPPER J. Op. cit., S. 185.
      46. Ibid., p. 561; KLAPPER J. Op. cit, S. 184.
      47. CETWIŃSKI M. Chronica abbatum Beatae Marie Virginis in Arena o początkach klasztoru. In: CETWINSKI M. Metamorfozy śląskie. Częstochowa: 2002, s. 93-94.
      48. JAŻDŻEWSKI K.K. Lubiąż — losy i kultura umysłowa śląskiego opactwa cystersów (1163-1642). Wrocław. 1993; KÖNIGHAUS W. P. Die Zistetóeńserabtei Leubus in Schlesien von ihrer Gründung bis zum Ende des 15. Jahrhunderts. Wiesbaden. 2004 (Quellen und Studien des Deutschen Historischen Instituts Warschau. Bd 15).
      49. Vita Sanctae Hedwigis, p. 561; KLAPPER J. Op. cit., S. 184.
      50. SOLICKI ST. «Historia ducis Hernici»..., p. 452.
      51. Ibidem.
      52. Ibidem.
      53. Ibidem.
      54. Ibidem.
      55. SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, S. 132-133,143-144.
      56. ZIENTARA B. Op. cit., S. 177; SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, S. 132-135.
      57. Monumenta Germaniae Historica. Scriptorum. T. 23. Leipzig. 1925, p. 921.
      58. BALZER O. Genealogia Piastów. Kraków. 2005, S. 386, 961.
      59. JASIŃSKI K. Uzupełnienia do genealogii Piastów. In: Studia Źródłoznawcze, 1960, t. 5, s. 97—100. См. также: ZIENTARA B. Henryk Brodaty i jego czasy, s. 324; PELCZAR SŁ. Władysław Odonic. Książę Wielkopolski. Wygnaniec i protector Kościoła (ok. 1193-1239). Kraków. 2013, s. 257-258.
      60. ZIENTARA B. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 177.
      61. KÜHNAU R. Mittelschlesische Sagen geschichtlicher Art, S. 472.
      62. Ibid., S. 472; ZIENTARA В. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 176.
      63. Vita Sanctae Hedwigis, p. 566—567.
      64. Ibid., p. 567.
      65. SOLICKI ST. «Historia ducis Henrici»..., S. 454.
      66. Ibidem.
      67. Ibidem.
      68. KOZACZEWSKI T. Z badań nad zabytkami architektury w Środzie Śląskiej. — Zeszyty Naukowe Politechniki Wrocławskiej. Architektura. Wrocław. 1963, t. 5, Nr. 67, s. 55.
      69. ZIENTARA B. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 177.
      70. KLAPPER J. Op. cit., S. 174; ZIENTARA B. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., S. 177.
      71. SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, s. 138—140.
      72. ROSE A. Kloster Grüssau: OSB 1242-1289, S ORD CIST 1292-1810, OSB seit 1919. Stuttgart. 1974; Krzeszów uświęcony laską. Wrocław. 1997.
      73. ZIENTARA В. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 177—178.
      74. SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, s. 134.
      75. Chronica Polonorum. In: Monumenta Poloniae Historica. T. III. Lwów. 1878, s. 652.
      76. JURECZKO A. Henryk III Biały. Książę Wrocławski (1247-1266). Kraków 2007, s. 48-49.
      77. Vita Sanctae Hedwigis, p. 570—571.
      78. ПСРЛ, т. 2, стб. 784.
      79. KORTA W. Najazd Mongołów na Polskę i jego legnicki epilog. Katowice, 1983. s. 112-138.
      80. KOZACZEWSKI T. Środa Śląska. Wrocław, 1965. s. 6.
      81. СЕРЕБРЯНСКИЙ Н.И. Древнерусские княжеские жития (Обзор редакций и тексты). М. 1915, тексты, с. 57, 61.
      82. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. Ук. соч., с. 29.
      83. Там же.
      84. ПСРЛ, т. 2, стб. 795; СЕРЕБРЯНСКИЙ Н.И. Ук. соч., тексты, с. 58, 62.
      85. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. Ук. соч., с. 29.
      86. Annales sancti Pantaleonis Coloniensis. In: Monumenta Germaniae Historica. Scriptorum. T. 22. Hannoverae. 1872, p. 535.
      87. Цит. по: Христианский мир и «Великая Монгольская империя». Материалы францисканской миссии 1245 года. СПб. 2002, с. 112.
      88. ПСРЛ, т. 1, М. 1997, стб. 467.
      89. ШИХАБ АД-ДИН МУХАММАД АН-НАСАВИ. Жизнеописание султана Джалал ад-Дина Манкбурны. Баку. 1973, с. 107.
      90. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., т. IV, с. 21.
      91. DIMNIK М. Mikhail, prince of Chernigov..., p. 113; EJUSD. The Dynasty of Chernigov..., p. 358; ADAMEK FR. Tatar˘i na Moravĕ. Praha, 1999, s. 12; ХРУСТАЛЁВ Д.Г. Русь: от нашествия до «ига» (30—40-е годы XIII в.). СПб. 2008, с. 175.
      92. ТОЛОЧКО П.П. Дворцовые интриги на Руси. СПб. 2003, с. 219.
      93. ПСРЛ, т.: 2, стб. 782.
      94. ПАШУТО В.Т. Ук. соч., с. 221.
    • Бессонов В. А. Генерал-майор Владимир Михайлович Яшвиль
      Автор: Saygo
      Бессонов В. А. Генерал-майор Владимир Михайлович Яшвиль // Российская история. - 2014. - № 3. - С. 44-61.
      В некрополе козельской Введенской Оптиной пустыни среди многочисленных захоронений людей, известных своей духовной жизнью или оставивших заметный след на служебном поприще, выделяется могила грузинского князя Владимира Михайловича Яшвиля, чьё имя в историческом сознании оказалось тесно связано с убийством российского императора Павла I. О роли, которую сыграл в этой зловещей истории В.М. Яшвиль, современный человек может составить исчерпывающее представление по многочисленным научным и популярным изданиям, посвящённым царствованию Павла I или обстоятельствам его гибели. Имя В.М. Яшвиля как одного из главных участников цареубийства 11 марта 1801 г. можно встретить в книге Н.Я. Эйдельмана, в сборнике «Со шпагой и факелом...», составленном Н.А. Бойцовым, в книге историка-эмигранта гр. В.П. Зубова1. Этот перечень можно продолжить. Однако, несмотря на существующее в историографии единодушие, вопрос о причастности В.М. Яшвиля к заговору остаётся открытым. Связано это, прежде всего, с встречающимися в мемуарах противоречивыми данными: возможно, участником цареубийства был не Владимир Михайлович, а его родной брат Лев.
      Следует подчеркнуть, что воспоминания являются главным источником, позволяющим восстановить ход событий 11 марта 1801 г. Никаких делопроизводственных документов, касавшихся заговора против Павла I, составлено не было, так как официального расследования причин смерти императора не проводилось, да и сам факт убийства тщательно скрывался. До революционных событий 1905 г. писать об обстоятельствах гибели Павла I было запрещено, всякие попытки историков обнародовать какие-либо сведения об этом пресекались цензурой. В воспоминаниях же как в источнике субъективном, отражающем окружающую действительность через призму авторского восприятия, существенно снижается достоверность передаваемой информации, что заставляет исследователя критически оценивать содержащиеся в них факты. Учитывая то обстоятельство, что именно воспоминания являются главным носителем информации о заговоре против Павла I, следует особенно тщательно сверять свидетельства разных мемуаристов, пытаясь объяснить встречающиеся расхождения и выявить данные, отражающие реальную картину событий. При этом, как справедливо отмечал Н.Я. Эйдельман, из десятков мемуарных свидетельств на эту тему большая часть оказалась «записана людьми, находившимися далеко от дворца, порою даже в других городах, но запомнивших рассказы очевидцев; немало и “свидетелей третьей степени”, то есть тех, кто зафиксировал рассказ лица, в свою очередь пересказывавшего версию участника»2. Из непосредственных участников событий записки оставили только барон Л.Л. Беннигсен и К.М. Полторацкий.
      Согласно большинству воспоминаний, одним из деятельных участников убийства Павла I был князь Яшвиль. В ряде мемуаров указываются только его фамилия и титул. Например, современник событий барон К.Г. Гейкинг, перечисляя заговорщиков, пишет, что среди них был «князь Яшвиль», который после отказа императора подписать отречение «крикнул “Ты обращался со мною, как тиран, ты должен умереть!” При этих словах другие заговорщики начали рубить государя саблями и ранили его сперва в руку, а затем в голову»3. Служивший в 1801 г. в лейб-гвардии Конном полку А.Ф. Воейков в записке «Генерал граф Беннигсен» отмечал, что на императора «кинулись Татаринов, Скарятин, князь Яшвиль»4. Другой современник Д.П. Рунич писал, что когда Павел I спрятался за ширму, вошедшие в комнату заговорщики растерялись, «но Яшвиль, грузинский князь, или Бог знает, кем он был, приблизился к ширмам, за которыми увидел скрывавшуюся жертву5. Как видно, эти свидетельства не дают возможности определить, кто из братьев Яшвилей принимал участие в убийстве императора.
      Вместе с тем, имеются воспоминания, содержащие более обширную информацию о Яшвиле, которая могла бы помочь в идентификации личности участника заговора. Но прежде чем анализировать мемуарные свидетельства, необходимо обратиться к биографиям братьев и выяснить, в каких чинах и на каких должностях они состояли к 11 марта 1801 г.6 Здесь возникают определённые сложности. Если данные о службе Льва Михайловича хорошо известны, то найти формулярный список его старшего брата до сегодняшнего дня не удалось. Восстановить основные вехи биографии Владимира Михайловича оказалось возможным благодаря обращению к Высочайшим приказам, отражавшим главные изменения в служебном положении офицеров российской армии7.
      Согласно надписи на надгробном памятнике с могилы В.М. Яшвиля в Оптиной Пустыни, он родился 15 июля 1764 г.8, ещё в детстве был вывезен из Грузии вместе с младшим братом Л.М. Яшвилем и находился при Екатерине II. Обучался в Артиллерийском и инженерном шляхетском кадетском корпусе, откуда в 1782 г. был выпущен штык-юнкером в полевую артиллерию9. В.М. Яшвиль принял участие в русско-турецкой войне 1787-1791 гг. и Польских походах 1792 и 1794 гг., при формировании в 1795 г. конных рот артиллерии назначен командиром 4-й роты10. 7 октября 1796 г. он был награждён орденом Святого Владимира 4-й степени, в 1797 г. имел уже чин майора11. 19 августа 1797 г. Павел I пожаловал его орденом Святой Анны 3-й степени12. Высочайшим приказом от 30 ноября 1798 г. подполковник артиллерийского Амбразанцова батальона князь Яшвиль был произведён в полковники13. С назначением новых шефов батальон, в котором служил Владимир Михайлович, менял свои названия. С 1 октября 1799 г. он стал артиллерийским Карабьина батальоном, а с 13 ноября 1799 г. - Булыгина14. Согласно Высочайшему приказу от 12 января 1800 г., полковник Яшвиль был назначен его командиром в батальоне Булыгина15, а после переименования батальонов в полки с 20 апреля 1800 г. - командиром артиллерийского Булыгина полка16. 13 сентября 1800 г. этот полк был переименован в 6-й артиллерийский. 13 ноября 1800 г. последовал приказ о произведении Яшвиля в генерал-майоры с назначением флота цейхмейстером17, со старшинством с 8 октября того же года18. 13 января 1801 г. Владимир Михайлович был уволен в отпуск на 28 дней19.

      Лев Михайлович Яшвиль родился в 1768 г. (по другим данным, в 1772 г.)20. Воспитывался в Артиллерийском и инженерном шляхетском кадетском корпусе, откуда 12 мая 1786 г. выпущен штык-юнкером в Бомбардирский полк. Участвовал в русско-турецкой войне 1787-1791 гг. За отличие при взятие Очакова был награждён чином подпоручика. Принял участие в Польских походах 1792 и 1794 гг. За отличия в бою при Мацеевицком замке и штурме Праги (предместья Варшавы) награждён орденами Святого Владимира 4-й степени и Святого Георгия 4-го класса. 20 июня 1794 г. получил чин поручика. С 17 декабря 1794 г. служил в 4-й конно-артиллерийской роте. При уравнении артиллерийских и армейских чинов 11 января 1797 г. Лев Михайлович был переименован в штабс-капитаны, 17 декабря 1797 г. получил чин капитана, а 12 апреля 1799 г. переведён в лейб-гвардии Артиллерийский батальон. Из гвардейской артиллерии 5 мая 1800 г. капитан Яшвиль был определён полковником в конный Богданова батальон21, который 13 сентября 1800 г. получил название 8-го артиллерийского полка. За отличие по службе 2 февраля 1801 г. Л.М. Яшвиль был награждён орденом Святого Иоанна Иерусалимского.
      Следовательно, к 11 марта 1801 г. Владимир Михайлович в чине генерал-майора состоял цейхмейстером флота, а Лев Михайлович был полковником 8-го артиллерийского полка. Зная чины и должности братьев, следует внимательно проанализировать мемуарные свидетельства, содержащие дополнительные сведения о Яшвиле - участнике убийства Павла I.
      Пожалуй, самым важным источником информации о смерти императора являются записки Беннигсена, который был одним из активных участников заговора. Он писал, что 11 марта 1801 г. в спальню императора вошли офицеры, среди которых был «подполковник Яшвиль, брат артиллерийского генерала Яшвиля22. Из этой фразы следует, что рядом с Беннигсеном находился Лев Михайлович Яшвиль, который действительно был братом генерал-майора Владимира Михайловича. При этом Л.М. Яшвиль ошибочно назван подполковником, хотя в то время он уже имел чин полковника. Но, несмотря на эту неточность, приведённая Беннигсеном формула «Яшвиль - брат генерала» однозначно указывает на Льва Михайловича как участника убийства.
      Рассказы Беннигсена о событиях 11 марта 1801 г. были положены в основу многих мемуарных свидетельств, в том числе и Э. фон Веделя. В его записках, опубликованных в Санкт-Петербурге в 1908 г., рассказывается, что Беннигсен, покидая спальню императора, приказал Яшвилю охранять Павла I. Описывая убийство, Ведель отметил, что падение ширм привело императора в чувство и он «без умолку громким криком звал на помощь. Он с силою оттолкнул державшего его Яшвиля и попытался вырваться. При этом они оба упали на землю. В это страшное мгновенье гвардейский офицер Скаллерет (?) сорвал с себя шарф и обвил им шею императора, а Яшвиль крепко держал голого, с отчаяньем боровшегося императора». В своих записках Ведель пишет, что заговорщиком был «князь Яшвиль (брат того, который впоследствии был генералом)»23. В данном случае можно предположить, что речь идёт о Владимире Михайловиче, так как его брат Лев стал генералом в 1808 г.
      Вместе с тем в изданном в 1908 г. московском сборнике «Время Павла и его смерть. Записки современников и участников события 11 марта 1801 г.» была опубликована анонимная работа «Правда об убийстве императора Павла I. По рассказу графа Беннигсена». По своей структуре, содержанию, описываемым деталям и сделанным акцентам это мемуарное свидетельство практически полностью идентично записке фон Веделя. Сходно и упоминание Яшвиля: «князь Ашвилли (брат артиллерийского генерала)»24. Но в этом случае мы вновь встречаем формулу Беннигсена - «брат генерала», которая указывает на Льва Михайловича как на участника заговора. Можно предположить, что в руках санкт-петербургских и московских издателей были либо разные переводы записки, либо отличные списки, сделанные с одного и того же источника25. Нельзя исключать и возможной редакторской правки, изменившей в угоду историографической традиции при публикации записок Веделя, формулу Беннигсена «Яшвиль - брат генерала» на противоположную.
      Не обошёл молчанием фигуру Яшвиля и М.А. Фонвизин, составивший описание заговора по рассказам очевидцев. Он пишет, что удар, нанесённый Н. Зубовым в висок Павла I золотой табакеркой, стал сигналом, «по которому князь Яшвиль, Татаринов, Горданов и Скарятин яростно бросились на него, вырвали из его рук шпагу: началась с ним отчаянная борьба». Свои записки Фонвизин снабдил списком заговорщиков, который начинается словами: «Вот кто были лица, мне и всем в то время известные». Среди перечисленных людей можно увидеть и артиллериста - «полковника князя Яшвиля»26. Это прямое и точное указание на участие в заговоре Льва Михайловича.
      Косвенно на Льва Михайловича показывают ещё два мемуариста. Так, например, граф А.Ф. Ланжерон, записавший в 1826 г. рассказ Беннигсена, среди офицеров гвардии - участников заговора упоминает «князя Яшвиля из артиллерии»27. Известный драматург, директор петербургского Императорского немецкого театра А.Ф.Ф. фон Коцебу, составивший записку об императоре Павле I и его смерти «по горячим следам» (основные сведения об убийстве он мог собрать в течение месяца, так как в апреле 1801 г. уже выехал за границу), пишет, что среди главнейших заговорщиков были «различные гвардейские офицеры, между прочим грузинский князь Яшвиль и Мансуров, оба незадолго перед тем выключенные из службы». Коцебу отмечает, что Яшвиль был очень пьян. Когда заговорщики вошли в комнату перед спальней, их встретили два вооружённых камер-гусара. «Один из них был поражён сабельным ударом, нанесённым ему Яшвилем, и упал наземь». В спальне императора, после того, как Павел I был повален на пол, «все ринулись на него. Яшвиль и Мансуров накинули ему на шею шарф и начали душить»28. Как видно, оба мемуариста пишут о том, что Яшвиль был гвардейским офицером. На самом деле к 11 марта 1801 г. ни один из братьев Яшвилей не служил в гвардии и не находился в отставке. Но, если Владимир Михайлович никогда не был офицером гвардии, то Лев Михайлович до своего назначения полковником в конный Богданова батальон служил капитаном в лейб-гвардии Артиллерийском батальоне более года (с 12 апреля 1799 г. до 5 мая 1800 г.).
      О причастности Льва Михайловича к убийству Павла I можно судить и по «Автобиографическим запискам» А.О. Смирновой-Россет, составленным в 1870-1881 гг. Это видно из описания событий, относящихся к 1818 г. (Владимир Михайлович к тому времени уже умер): «Вскоре получилось известие, что князь Яшвиль приедет делать смотр 17-й конной артиллерии. Лицо Яшвиля было очень неприятное, что-то суровое и холодное, и он участвовал в страшном убийстве в Михайловском дворце»29.
      Иначе, чем вышеприведённые мемуаристы, определяет князя Яшвиля современник событий А.Н. Вельяминов-Зернов. Касаясь подготовки заговора, он пишет, что к нему привлекались военные и «преимущественно начальники частей», среди которых был «начальник конногвардейской артиллерии, полковник князь Владимир Яшвиль»30. Вельяминов-Зернов называет Яшвиля по имени, но при этом указывает совершенно отличные от действительности должность и чин. Как указывалось выше, к началу 1801 г. в лейб-гвардии Артиллерийском батальоне, состоявшем из пяти пеших и одной конной рот, Яшвилей не было. Раньше в гвардии служил лишь Лев Михайлович. Он же в период заговора в чине полковника состоял в конной артиллерии (8-й артиллерийский полк), но не являлся полковым командиром. Как видно, в записке оказались совмещены в одно целое имя Владимира Михайловича и служебное положение Льва Михайловича. При этом важно отметить, что по контексту записок для Вельяминова-Зернова была важна должность Яшвиля, которую он тщательно, хотя и с ошибками, прописал, а не его имя.
      Д.В. Давыдов в записках «Анекдоты о разных лицах, преимущественно об Алексее Петровиче Ермолове» кратко пересказывает ход событий 11 марта 1801 г. со слов А.М. Каховского, которому, «в свою очередь, рассказывали Беннигсен и Фок». При этом Давыдов пишет: «Во время умерщвления Павла князь Владимир Михайлович Яшвиль, человек весьма благородный, и Татаринов задушили его, для чего шарф был с себя снят и подан Яковом Фёдоровичем Скарятиным». Степень достоверности записок Давыдова о заговоре, как «свидетеля третьей степени», не может быть высока. Это подтверждается и серьёзными разночтениями приводимых им данных в сравнении с другими источниками31.
      Оригинальную версию событий 11 марта 1801 г. передаёт в своих воспоминаниях, написанных со слов «товарищей и знакомых», М.П. Леонтьев. В его интерпретации Павел I принял предложение заговорщиков и согласился подписать отречение, «но в сие время свирепый генерал князь Юшвиль вскричал Зубову: “Князь, полно разговаривать! теперь он подпишет всё, что вы хотите, а завтра головы наши полетят на эшафоте!” - и с сими словами ударил государя табакеркой в висок»32. Как видно, автор прямо указывает, что участником заговора был генерал-майор Владимир Михайлович Яшвиль.
      Таким образом, анализ рассмотренных выше воспоминаний показывает, что из десяти мемуаристов только два (Давыдов и Леонтьев) однозначно пишут об участии в убийстве Владимира Михайловича. При этом оба автора черпали свою информацию о заговоре из «вторых рук». Двояко представлен Яшвиль в воспоминаниях Вельяминова-Зернова. Особняком стоят воспоминания фон Веделя, который, основываясь на свидетельстве Беннигсена, изменяет использованную им формулу «Яшвиль - брат генерала». Из оставшихся шести мемуаристов четверо (непосредственный участник событий Беннигсен, Фонвизин, близкий к фон Веделю аноним, Смирнова-Россет) прямо и два (Коцебу, Ланжерон) косвенно называют участником заговора Льва Михайловича Яшвиля. Внимательное прочтение воспоминаний, содержащих информацию о заговоре против Павла I, показало, что большинство мемуаристов указывают на то, что в убийстве императора непосредственное участие принимал не Владимир, как это традиционно считается, а Лев Яшвиль.
      Сложившееся в отечественной историографии мнение об участии в заговоре против Павла I Владимира Михайловича в своих истоках, по всей видимости, связанно с именем А.Б. Лобанова-Ростовского. В 1877 г. известный историк подготовил к изданию мемуары Коцебу, которые впервые были опубликованы в количестве шести экземпляров только в 1900 г.33 В дополнительных примечаниях к записке Коцебу Лобанов-Ростовский приводит краткие биографические сведения о причастных к заговору лицах. При этом он, называя участником событий 11 марта 1801 г. Владимира Михайловича, приписывает ему чины и место службы Льва Михайловича. После чего пишет, что у Владимира Михайловича был старший брат - Лев, и в свою очередь даёт ему почти в полном объёме служебные характеристики Владимира34. При этом все данные о службе совершенно точны. Эта ошибка, заложившая основу традиционного отождествления участника заговора с Владимиром Михайловичем, появилась, видимо, вследствие знакомства Лобанова-Ростовского с воспоминаниями Давыдова, опубликованными за границей в 1863 г. и Вельяминова-Зернова, которые он сам и обнаружил в одном из иностранных архивов35. Не имея возможности тщательно проанализировать источник, историк пошёл за мемуарной версией, поменяв для этого местами биографии братьев Яшвилей.
      Подобная тенденция, связанная с добавлением в сведения о жизни Владимира Михайловича данных о службе Льва Михайловича в 1800-1801 гг., сохранилась на протяжении всего последующего времени. В статье профессора Берлинского университета Шимана речь идёт о «полковнике князе Владимире Яшвиле из конно-гвардейской артиллерии»36. «Русский биографический словарь» утверждает, что Владимир Михайлович «в 1800 г., будучи капитаном гвардейской артиллерии... был переведён, с чином полковника, в конный батальон Богданова 2-го»37. Эйдельман пишет о Владимире Михайловиче как о полковнике38.
      Такое устойчивое желание произвести Владимира Михайловича в полковники 8-го артиллерийского полка (сформированного из конного Богданова батальона) связано, вероятно, с тем, что эта часть в 1800-1801 гг. квартировала в Санкт-Петербурге39, и тем самым не могло возникнуть сомнения в способности Яшвиля участвовать в заговоре. В этом случае предположительно может быть объяснён и мотив выступления против императора, которым стала личная месть. В своих записках Гейкинг свидетельствует, что его уверяли, будто Павел I в запальчивости побил Яшвиля40. Это происшествие косвенным образом находит подтверждение и в воспоминаниях Н.А. Саблукова, когда он даёт характеристику императора. «Однажды, впрочем, - пишет Саблуков, - на одном параде он так разгорячился, что ударил трёх офицеров тростью и, увы, жестоко заплатил за это в последние минуты своей жизни»41.
      На самом деле полковником 8-го артиллерийского полка был Лев Михайлович, к которому можно отнести все эти обоснования участия в заговоре против императора. Правда, справедливости ради следует сказать, что конная рота полковника князя Яшвиля 8-го артиллерийского полка в январе 1801 г. находилась в городе Вендене в Лифляндии42. Однако неизвестно, когда она вернулась в Санкт-Петербург, и был ли при ней сам полковник Яшвиль. В то же время доказать присутствие Владимира Михайловича в Санкт-Петербурге в период подготовки и осуществления заговора непросто. До 13 ноября 1800 г., когда последовал приказ о производстве Владимира Михайловича в генерал-майоры, он служил в 6-м артиллерийском полку (сформированном из артиллерийских батальонов Булыгина и Батурина), который не квартировал в Санкт-Петербурге. Его фамилия не встречается среди военных чиновников в «Санкт-Петербургском адрес-календаре» за 1800 и 1801 гг. По всей видимости, исполняя должность цейхмейстера, Владимир Михайлович находился в одном из портовых городов на побережье Балтийского моря. Будучи с 13 января 1801 г. в отпуске, он, по сведениям, публиковавшимся в «Санкт-Петербургских ведомостях», не выезжал из столицы. Это ещё раз подтверждает то, что В.М. Яшвиль не служил в Санкт-Петербурге. Вместе с тем известно, что по окончании отпуска он выехал из Москвы в период с 8 по 12 февраля 1801 г. в Санкт-Петербург43, откуда должен был в назначенный срок вернуться к месту своей службы. Своевременное прибытие из отпуска, который давался Высочайшим приказом, являлось обязательным условием беспорочного прохождения службы. Поэтому у Владимира Михайловича, состоявшего в должности цейхмейстера, не было оснований находиться в марте 1801 г. в столице. Следовательно, исходя из имеющихся в нашем распоряжении сведений, нельзя по месту службы объяснить причастность Владимира Михайловича к заговору против Павла I, в то же время вероятность участия Льва Яшвиля в убийстве императора получает дополнительное обоснование.
      Вместе с тем приходится констатировать, что в мемуарной литературе имеется определённая тенденция, послужившая основанием для историографической традиции отождествления Владимира Михайловича с участником заговора. Появление её, по всей видимости, было связано с тем, как сложились после смерти Павла I судьбы братьев Яшвилей.
      Вступив на престол, Александр I подписал 16 марта 1801 г. приказ, которым флота цейхмейстер Владимир Михайлович Яшвиль был переведён в лейб-гвардии Артиллерийский батальон генерал-майором44. 27 августа 1801 г. артиллерийские полки были разделены на батальоны, и Владимир Михайлович получил назначение шефом 10-го батальона, расположенного в Херсоне45.
      В период подготовки коронационных торжеств в Москве инспектор артиллерии А.И. Корсаков сообщил 12 июля 1801 г. московскому военному губернатору графу П.П. Салтыкову фамилии артиллерийских генералов и офицеров, которые должны были прибыть на коронацию. Среди них назван и генерал- майор князь Яшвиль46. Однако ему не суждено было присутствовать на этих торжествах 15 сентября 1801 г. Согласно собственноручной приписке Салтыкова к отношению, адресованному министру внутренних дел графу В.П. Кочубею от 23 марта 1803 г., ему было дано «повеление Яшвиля и полковника Татаринова выслать из Москвы в Высочайшем присутствии во время коронации»47. Упоминание фамилий двух известных по мемуарным свидетельствам участников заговора против Павла I позволяет говорить о том, что к сентябрю 1801 г. Александр I получил информацию об их активном участии в убийстве его отца. При этом под подозрением оказался именно Владимир Михайлович Яшвиль, а не его брат. Следует ещё раз подчеркнуть, что официально никаких расследований по этому делу не проводилось, и более того, обстоятельства гибели Павла I держались в тайне. Поэтому Александр I черпал информацию от близких к нему людей и, конечно, не от непосредственных участников заговора. Князь А. Чарторыйский, входивший в дружеский круг императора, утверждал: «Что касается ближайших участников убийства, то имена их долгое время были ему неизвестны, и он узнал их только через несколько лет»48. Следовательно, факт признания императором Александром I В.М. Яшвиля участником заговора не может являться доказательством его причастности к убийству. Однако недопущение генерал-майора Яшвиля к коронации и последующая ссылка под надзор полиции стали для некоторых современников основанием для отнесения Владимира Михайловича к числу заговорщиков. Впоследствии эта мемуарная тенденция, получившая наиболее полное отражение в воспоминаниях «свидетелей третей степени», переросла в историографическую традицию.
      Недоверие, выраженное Александром I В.М. Яшвилю, заставило последнего подать прошение об отставке, которое было удовлетворено Высочайшим приказом от 13 октября 1801 г. Но на этом постигшая Владимира Михайловича опала не закончилась. Из сохранившегося в фонде Особенной канцелярии Министерства внутренних дел ГА РФ «Алфавита секретным делам, переданным из Канцелярии Санкт-Петербургского военного губернатора и от Особенной канцелярии министра полиции, производившимся с 1797 г.», видно, что 17 декабря 1802 г. было начато дело «О генерал-майоре князе Яшвиле»49. Эти следственные материалы, попавшие вместе с другими документами в III Отделение собственной его императорского величества канцелярии, были утрачены ещё до 1846 г.50, и познакомиться с содержанием секретного дела на сегодняшний день не представляется возможным. Однако его отголоски дошли до нас в переписке о князе Яшвиле, которая велась между министром внутренних дел Кочубеем, московским военным губернатором Салтыковым и калужским гражданским губернатором А.Л. Львовым.
      10 марта 1803 г. Кочубей сообщил Салтыкову, что император выразил неудовольствие частыми посещениями Москвы генерал-майором Яшвилем. В связи с этим министр внутренних дел уведомил военного губернатора о получении Высочайшего повеления «сообщить Вашему сиятельству, чтоб запретить ему таковые приезды, подтвердили ему, чтоб он в столицах не являлся, а чтоб жил в деревне»51. Получив это распоряжение, Салтыков предписал 15 октября московскому обер-полицмейстеру выяснить, когда и где жил Яшвиль в Москве. В ответ 18 октября обер-полицмейстер сообщил, что «означенный князь Яшвиль 1802 г. в феврале месяце находился в Москве и жительство имел в Сретенской части в доме г[осподина] Крокова и в том же феврале месяце переехал в Басманную часть в наёмную квартиру, а оттуда того ж 1802 г. в апреле месяце уехал в деревню, состоящую в Калужской губернии и уезде в село Муромцево расстоянием от Калуги в 20 вёрст, из которой и по сие время в Москву не въезжал»52. Получив эти сведения, Салтыков направил 23 марта 1803 г. отношение калужскому губернатору с указанием Высочайшей воли о запрещении Яшвилю приезжать в столицы, а жить в деревне под наблюдением губернатора53. В тот же день Салтыков сообщил Кочубею о своих действиях, подчеркнув особо, что «о не въезде ему (В.М. Яшвилю. - В.Б.) в Москву я доселе ниоткуда повеления не имел», кроме того, что Яшвилю запрещалось быть в Москве во время коронации54.
      Как видно, Владимир Михайлович не был сразу сослан под надзор полиции. Первоначально, к сентябрю 1801 г., император запретил ему находиться в первопрестольной во время своей коронации. После этого, надо полагать, никаких специальных распоряжений о Яшвиле сделано не было и он, выйдя в отставку, продолжал ездить в Москву без каких-либо ограничений. Но император, узнав об этом, решил довести дело до конца и через министра внутренних дел в 1803 г. официально запретил Яшвилю въезжать в столицы, сослав его на жительство в деревню под надзор полиции. Из этого следует, что только в 1803 г. отставной генерал-майор Яшвиль подвергся наказанию, и то произошло это во многом случайно. Если бы его визиты в Москву не попали в поле зрения императора, то жизнь его, возможно, сложилась бы иначе. При этом отношение Александра I к В.М. Яшвилю показывало, что и в 1803 г. он продолжал считать его заговорщиком.
      В конечном счёте, Высочайшая воля была доведена до сведения В.М. Яшвиля, который по этому поводу собственноручно написал записку, до сегодняшнего дня хранящуюся в Государственном архиве Калужской области, в фонде гражданского губернатора: «1803 году апреля 9 числа дал сию подписку перемышльскому земскому исправнику господину] майору Даниле Фёдорову Филатову по объявленному от него мне ордеру не въезжать столичные города в чём и подписуюсь, генерал-майор князь Владимир Ешвиль»55.
      С этого момента Владимир Михайлович оказался под надзором полиции в сельце Еремеевском, Муромцево тож, Перемышльского уезда Калужской губернии, которое в документах конца XVIII - начала XIX в. называли также селом Еремеевским и Муромцевым56. Такое разночтение связано было, видимо, с тем, что между сельцом Еремеевским и селом Варнавино, где располагалась церковь Николая Чудотворца, было всего пол версты. Следует отметить, что в исповедных ведомостях этой церкви фамилия Яшвиля, как проживавшего в сельце Еремеевском, появляется только с 1806 г.57 Само сельцо Еремеевское к 1803 г. находилось во владении жены Яшвиля - Варвары Александровны, урождённой Сухово-Кобылиной58. На отсутствие у Владимира Михайловича в Калужской губернии имений указывает «Список наряженных с помещичьих и владельческих душ конных и пеших воинов во внутреннее ополчение 1812 г.», в котором среди владельцев показана только его жена59.
      Появление Яшвиля в Калужской губернии связывают ещё с одним документом, который нередко используется в качестве доказательства традиционного мнения о причастности Владимира Михайловича к событиям 11 марта 1801 г. Речь идёт о хорошо известном в историографии письме князя Яшвиля Александру I. Содержание этого письма дошло до нас в двух списках, составленных примерно во второй половине XIX - начале XX в. Эти документы хранятся в фонде Н.К. Шильдера Российской Национальной библиотеки и собрании рукописей Зимнего дворца ГА РФ60. Впервые копия письма из архива Шильдера была опубликована с сокращениями в журнале «Русская старина»61. Этот же опубликованный текст документа использовал в своих работах о В.М. Яшвиле его биограф И.Г. Антелава62. Полностью список письма, хранящегося в фонде Шильдера, был опубликован Эйдельманом в монографии «Герцен против самодержавия»63. Все эти публикации имеют незначительные разночтения с архивным документом. Другой вариант письма, близкий к сохранившейся в ГА РФ копии, опубликовал в своей книге великий князь Николай Михайлович64. Ещё в 1909 г. этот список пытался использовать в своей работе, посвящённой истории гвардейской конной артиллерии, капитан Борисевич, которому было «безусловно воспрещено» воспользоваться обнаруженным документом65. Наиболее полной из известных является копия, сохранившаяся в архиве Шильдера. Именно её содержание и использовалось историками для обоснования причастности Владимира Михайловича Яшвиля к заговору 11 марта 1801 г.
      Недатированное обращение Яшвиля к императору Антелава относит к началу 1803 г., когда Владимир Михайлович был отправлен под надзор в Калужскую губернию. Исследователь строит своё предположение на фразе из письма «удаляюсь в свою деревню»66. Однако такое объяснение трудно принять. В Калужской губернии, куда был отправлен на жительство Яшвиль, у него не было владений, а годы опалы он провёл в имении жены - сельце Еремеевском. Кроме того, в письме есть другие слова, неизвестные Антелаве по сокращённым публикациям: «И как в настоящую минуту осталось одно средство - убийство, мы за него взялись». По этому выражению, письмо может быть датировано временем, очень близким к событиям 11 марта 1801 г. Но если принять во внимание слова об отъезде в деревню, то можно предположить, что Владимир Михайлович писал императору уже после своей отставки, последовавшей 13 октября 1801 г. Раньше этой даты он не мог по своему произволу, без Высочайшего дозволения, демонстративно оставить службу и уехать в деревню. Следует также заметить, что обе приведённые выше «датирующие» фразы отсутствуют в другом списке письма.
      Основываясь на полученной по «списку Шильдера» дате, можно утверждать, что письмо Яшвиля не могло стать причиной его опалы, так как Владимир Михайлович впал в немилость раньше, ещё к сентябрю 1801 г. Факты говорят о том, что после отставки и отъезда в деревню, как обещал Яшвиль императору, он не удалился, а продолжал время от времени жить в Москве, пока сам Александр I не определил его под надзор полиции. Как видно, текст письма во многом вступает в противоречие с биографией В.М. Яшвиля и дата его написания никак не укладывается в последовательность событий его жизни.
      Однако именно упоминание об отъезде в деревню послужило основанием связать авторство письма с Владимиром Михайловичем, хотя все списки озаглавлены как письмо князя Яшвиля к Александру I, без дополнительных указаний на то, о каком из братьев идёт речь. Но в любом случае получается, что это обличающее монархию письмо никому из них не принесло дополнительных неприятностей (Владимир Михайлович уже попал в опалу до своей отставки, а Лев продолжал службу)67. Кроме того, совершенно не понятна цель этого письма, в котором в жёсткой форме критикуются монархический строй и российские императоры, а действия заговорщиков возвеличиваются и оправдываются благой целью - борьбой с самодержавием. Такая политическая декларация кажется совершенно бессмысленной, и, кроме царской немилости, она ничего принести автору не могла. Попытка связать письмо с конституционными идеями Яшвиля, сделанная Антелавой, малоубедительна, потому что в письме, кроме антимонархического пафоса, нет никаких конституционных предложений.
      Все эти противоречия позволяют высказать предположение о подложности письма, адресованного князем Яшвилем Александру I68. В пользу фальсификации говорит и сохранившееся в РГАДА подлинное письмо Владимира Михайловича к императору Павлу I, написанное 18 марта 1797 г.69 В нём Яшвиль просил монаршей милости для себя и своего брата. Письмо отличает наличие характерных для XVIII в. витиеватых оборотов, а главное, демонстрирует неумение Владимира Михайловича ясно выразить свою мысль. Даже поверхностное сравнение стиля, формы изложения и способа передачи информации позволяет усомниться в том, что автором рассматриваемых писем было одно и то же лицо.
      Несоответствия видны с первых строк: «Августейший монарх! Государь всемилостивейший! - пишет В.М. Яшвиль Павлу I, - неупустительная Вашего величества попечительность о благе сынов отечества казалась бы довольною обеспечить каждого и остановить притекающих, чтоб щадить важнейшие минуты толь обременительного государя»70. В письме к Александру I по смыслу и содержанию мы видим совершенно иные слова: «Государь, с той минуты, когда несчастный безумец, Ваш отец, вступил на престол, я решился пожертвовать собой, если нужно будет, для блага России, несчастной России»71. Показательны и обращения к императору в этих письмах. Павлу I, у которого Владимир Михайлович просит монаршей милости, он пишет «Ваше величество» и «ты», а в бестактном письме к Александру I, где эти формы отсутствуют, мы видим лишь вежливое «Вы».
      Судя по содержанию, письмо Яшвиля могло быть фальсифицировано во второй половине XIX в. Целью подлога, вероятно, было желание вложить в уста цареубийцы обличительную речь, направленную против самодержавия и оправдывающую борьбу с ним. О событиях 11 марта 1801 г. и его участниках уже тогда можно было узнать из литературы, публиковавшейся за границей. При этом среди исполнителей заговора фигурировала и фамилия Яшвиля. Так, например, Розенцвейг в своей книге «Тайные истории и загадочные личности», изданной в Лейпциге в 1850 г., пишет: «Для будущих поколений останутся памятны имена графа Николая Зубова, генерала Чичерина, Мансурова, Татаринова и Яшвиля, как главных виновников катастрофы»72.
      Можно предположить, что первоначально в списках ходило письмо, близкое по содержанию к рукописи, сохранившейся в ГА РФ. После опубликования в 1881 г. переписки М.И. Кутузова и Александра I по поводу принятия Владимира Михайловича в Калужское ополчение73, подложное письмо Яшвиля могло быть дополнено новыми деталями. При этом фальсификатору не было известно, когда именно Яшвиль был выслан под надзор. Вероятно, поэтому в письме между собой оказались связаны события 11 марта 1801 г. и отправление Яшвиля в деревню. Следовательно, письмо Яшвиля к Александру I нельзя рассматривать как исторический источник, и все попытки использовать его для доказательства причастности Владимира Михайловича к заговору не могут быть признаны обоснованными.
      После официального запрещения выезжать в столицы Владимир Михайлович большую часть времени проводил в сельце Еремеевском, но иногда, с разрешения губернатора, он приезжал и в губернский город. Так, уже 10 августа 1803 г. В.М. Яшвиль просил калужского губернатора о личной встрече и, получив на это согласие, 21 августа покинул имение. А 29 августа губернатор направил ордер перемышльскому земскому исправнику о том, что Яшвиль выехал из Калуги к месту своего жительства и требовал возобновить за ним наблюдение. Ездил Яшвиль в Калугу и в сентябре 1803 г.74 Но специальное разрешение посещать по необходимости губернский город Владимир Михайлович получил только 3 января 1812 г., когда министр полиции сообщил о последовавшем по этому вопросу Высочайшем решении калужскому губернатору. При этом особо указывалось, чтобы губернатор «обращал особенное внимание и надзор на поступки его (В.М. Яшвиля. - В.Б.)»75.
      В ходе Отечественной войны 1812 г., когда театр военных действий приблизился к Калужской губернии, семья Яшвиля покинула имение и переехала в Пензу. Примерно в августе 1812 г. Варвара Александровна написала письмо министру полиции А.Д. Балашову с просьбой исходатайствовать у императора разрешение об отправлении в Пензу и её мужа. 6 сентября последовало Высочайшее дозволение о переезде Яшвиля в Пензу и учреждении за ним полицейского надзора76. Соответствующие распоряжения были направлены 11 сентября Пензенскому и Калужскому губернаторам77, но Владимиру Михайловичу воспользоваться этим дозволением не удалось.
      30 августа 1812 г. командующий войсками в Калужской губернии В.Ф. Шепелев направил Кутузову рапорт с просьбой принять находившегося под надзором отставного генерал-майора Яшвиля в ополчение78. 17 сентября главнокомандующий разрешил Владимиру Михайловичу вступить в службу, и 20 сентября Шепелев сообщил это распоряжение калужскому губернатору П.Н. Каверину79. Последний 23 сентября уведомил министра полиции о снятии надзора с Яшвиля на основании решения Кутузова, чьи распоряжения он был обязан выполнять беспрекословно, и сообщил главнокомандующему о своих действиях80. Через три дня, 26 сентября, Кутузов направил рапорт Александру I с объяснением своего решения о назначении Яшвиля в ополчение. В своё оправдание главнокомандующий писал, что ему не было известно о полицейском надзоре, установленном над отставным генерал-майором81.
      В этом случае Кутузов говорил неправду. О положении Яшвиля главнокомандующий знал. Несмотря на указание Шепелева о том, что Владимир Михайлович находится под полицейским надзором, Кутузов разрешил последнему вступить в ополчение. После предупреждения Каверина главнокомандующий не только не изменил своего решения, но даже не воспротивился назначению отставного генерал-майора начальником отряда и в рапорте императору пытался доказать необходимость использования его в ополчении. Поведение Кутузова вызвало негодование Александра I. 3 октября 1812 г. он отправил главнокомандующему рескрипт, в котором сделал резкий выговор за принятие Яшвиля в Калужское ополчение и предписал выслать его в Симбирск. На обложке отпуска он написал «какое канальство»82, видимо, обвинял Кутузова в мошенничестве за попытку ввести императора в заблуждение, искажая действительность. В таком контексте фраза «Вы употребили на службу находящегося в ссылке известного Яшвиля, невзирая даже на донесение, которым губернатор известил Вас, что он под присмотром»83, указывает на то, что Кутузов был знаком с положением Владимира Михайловича в губернии и, вероятно, знал причину его опалы. Но больше всего возмутило императора то, что главнокомандующий по своему усмотрению распорядился судьбой Яшвиля, высланного по Высочайшему повелению под надзор полиции, превысив тем самым свои полномочия.
      Пока решалась судьба Владимира Михайловича, он принял живейшее участие в боевых действиях в Смоленской губернии и покрыл себя славой спасителя города Ельни. Ему, как боевому генералу, был поручен в командование отряд для занятия Ельни и наведения там порядка из прикрывавшего Брянск «корпуса» Шепелева. Направленный к Ельне отряд Яшвиля насчитывал 2 122 человека и состоял из двух казачьих полков Андриянова 1-го и 3-го (1 тыс. человек), 2-го батальона 3-го егерского полка (442 человека), одного батальона ополчения (вероятно, 1-го пешего полка) с четырьмя орудиями легкой роты № 61. Для восстановления порядка в Ельнинский уезд была направлена почти половина «корпуса». Примерно 47% отряда составляли иррегулярные части и четверть - регулярные войска с артиллерией. Можно предположить, что, командируя такие значительные силы к Ельне, генерал Шепелев надеялся на успех. Однако в отличие от обычных противников - партий мародёров и фуражиров - войскам Яшвиля пришлось столкнуться с регулярными частями неприятельской армии - дивизией графа Л. Барагэ д’Илльера численностью около 5 тыс. человек. Она была составлена по приказу Наполеона в октябре 1812 г. для обеспечения дороги от Смоленска к Ельне. Дивизия должна была состоять из трёх маршевых полубригад, полка кавалерии и не менее шести орудий артиллерии. Выполняя приказ Наполеона, в десятых числах октября дивизия Барагэ д’Илльера под командованием бригадного генерала барона Ж.П. Ожеро заняла Ельню.
      14 октября на подходе к Ельне части из отряда Яшвиля столкнулись с войсками противника. В результате встречного боя, проходившего с применением артиллерии и кавалерии, неприятель отступил в Ельню, а отряд Яшвиля отошёл на семь-восемь вёрст от города. Не имея сил выбить численно превосходящего противника, Яшвиль блокировал его в Ельне, устроив пикеты и казачьи разъезды. Эффективность выбранной тактики обеспечивалась наличием в отряде значительного числа казаков. В последующие дни к отряду Яшвиля прибыли подкрепления, и его численность возросла примерно до 3 500 человек. Однако и с этими силами Яшвиль уступал Барагэ д’Илльеру. Он был вынужден ограничиваться пассивной блокадой, пресекая попытки выхода противника на фуражировки в окрестности города. 20 октября под Ельней произошёл крупный бой. Войска Барагэ д’Илльера с кавалерией и артиллерией вышли из города, оттеснили пикеты и вынудили Яшвиля занять оборонительную позицию при деревне Пронино (примерно в десяти верстах восточнее Ельни). Приведя войска в боевой порядок, Яшвиль начал наступление на закрепившегося в сельце Михелевке противника и через 2 часа вынудил его вернуться в Ельню. После этого боя Яшвиль принял решение ещё больше усилить свой отряд и предписал командиру 4-го пешего полка Калужского ополчения прибыть к нему. Эти части прибыли к Ельне 23 октября, а 24 числа в 3 часа ночи дивизия Барагэ д’Илльера оставила город. Узнав об этом, Яшвиль организовал преследование противника: казаки следовали за ним 20 вёрст84.
      29 октября 1812 г. В.М. Яшвилю был преподнесён адрес от имени «ельнинского дворянства предводителя, городничего, членов земской полиции и всего находящегося в наличности дворянства». В нём выражалась «чувствительная» благодарность Владимиру Михайловичу за спасение Ельни. В адресе особо подчёркивалось, что «трудами и попечением Вашего сиятельства город Ельня и оного уезд, освободясь от неприятельских войск, получил прежнее существование»85. Но эти заслуги Яшвиля никак не отразились на его дальнейшей судьбе.
      Не смог оказать Владимиру Михайловичу помощь и явно покровительствовавший ему Кутузов. Предполагая, что император не одобрит его решения, главнокомандующий распорядился зачислить Яшвиля в ополчение и не отменил его назначения начальником отряда, направленного на прикрытие Брянска, считая, видимо, что отличия в боевых действиях позволят добиться монаршей милости. Поэтому он не торопился возвращать отставного генерал-майора в прежнее состояние. Лишь получив рескрипт Александра, в котором предписывалось отправить Яшвиля в Симбирск, он отстранил его от службы, доложив об этом 31 октября императору86. Но и в этом случае Кутузов пошёл наперекор Высочайшему повелению. В отношении дежурного генерала П.П. Коновницына к Каверину от 2 ноября 1812 г. указывалось, что Яшвиль по болезни возвращается на прежнее место жительства, и по воле императора за ним должен быть восстановлен надзор87. Однако, несмотря на покровительство Кутузова, Владимир Михайлович 21 января 1813 г.88 по предписанию министра полиции калужскому губернатору89 оказался в Симбирске, откуда по просьбе его жены90 9 июля 1813 г. вернулся в Калужскую губернию91.
      Здесь 27 июня 1815 г. Яшвиль скончался. В метрической книге церкви Николая Чудотворца в селе Варнавино сказано, что он умер от неизвестной болезни и был похоронен «при сей церкви»92. Однако через какое-то время тело Владимира Михайловича перенесли в Оптину пустынь Козельского уезда и захоронили на территории монастыря. На новой могиле был установлен гранитный памятник, средняя, выполненная в форме куба, часть которого сохранилась до наших дней. На трёх гранях памятника были выбиты надписи, рассказывавшие грядущим поколениям о жизни этого человека: «Здесь покоится прах в Бозе почивающего артиллерии генерал-майора и кавалера Владимира Михайловича Яшвиля, родившегося в 1764 году июля 15 дня, скончался 1815 года июня в 27 день, жил 50 лет и И месяцев и 12 дней»93 и «Господи, прими дух мой с миром». Последней была выбита трогательная эпитафия: «Он счастьем в мире сем душевным наслаждался, // Семейству верным другом был, // Спокойный совестью с сей жизнию расстался, //И в мир бессмертия с надеждой воспарил».
      В отличие от старшего брата, Лев Михайлович Яшвиль после смерти Павла I успешно продолжал свою службу. 21 марта 1801 г. он был переведён в лейб-гвардии Артиллерийский батальон, а 17 июня 1803 г. - в 1-й конно-артиллерийский батальон. При переформировании артиллерийских частей 23 августа 1806 г. Лев Михайлович был зачислен в 4-ю артиллерийскую бригаду, участвовал в войнах с Францией 1805 г. и 1806-1807 гг. За проявленные отличия в сражениях при Вишау, Аустерлице, Прейсиш-Эйлау, Гутштате и Фридланде получил ордена Святого Владимира 3-й степени, Святой Анны 2-й степени с алмазами, шпагу с надписью «за храбрость», шпагу, украшенную алмазами, и орден Святого Георгия 3-го класса. 16 марта 1808 г. Яшвиль был произведён в генерал-майоры и 5 апреля 1809 г. назначен начальником артиллерийской бригады 4-й дивизии.
      В период Отечественной войны 1812 г. Лев Михайлович служил начальником артиллерии 1-го пехотного корпуса графа П.Х. Витгенштейна, участвовал в обороне крепости Динабург. За отличия в сражениях при Якубове, Клястицах, Головчице 18 июля 1812 г. получил чин генерал-лейтенанта. Яшвиль участвовал в сражении под Полоцком (5, 6 августа и 6, 7, 8 октября), в боях при Смолянах, Борисове и Студянке, за что был награждён орденами Святого Владимира 2-й степени и Святой Анны 1-й степени с алмазами. В ходе Заграничных походов 5 мая 1813 г. Лев Михайлович был назначен начальником артиллерии Главной действующей армии. За сражение при Люцене и Бауцене получил орден Святого Александра Невского и алмазные знаки к нему за взятие Парижа. В 1815 г. был с войсками во втором походе во Францию. Участвовал в Высочайшем смотре на полях Шампани. За порядок в артиллерии Лев Михайлович пожалован орденом Святого Владимира 1-й степени.
      При разделении войск на две армии 11 января 1816 г. Яшвиль получил назначение начальника артиллерии 1-й армии, 1 января 1819 г. был произведён в генералы от артиллерии, участвовал в Польской кампании 1831 г. 11 июля 1832 г. Лев Михайлович был назначен членом Военного совета, а 5 мая 1833 г. уволен от должности «впредь до выздоровления». Многолетняя служба Яш- виля 6 декабря 1833 г. была Высочайше оценена орденами Святого Андрея Первозванного и Белого Орла. Как видно, за свою долгую жизнь Л.М. Яшвиль принял участие практически во всех войнах, которые вела Россия, достиг высших чинов и наград.
      Умер он 19 апреля 1836 г. и был похоронен в Киево-Выдубицком монастыре. На его могиле была установлена массивная чугунная плита с эпитафией, подчёркивающей его военные заслуги: «Во след орлов парил он с грозными громами, // Лев именем и Львом в кровавых был битвах, // Душевной Доблестью сроднился он с сердцами, // Здесь прах его, а жизнь - осталася в делах».
      Сравнивая эпитафии на могилах братьев Яшвилей, невольно замечаешь, что они во многом стали отражением их непростых судеб. Вывезенные из Грузии детьми, они практически одновременно начали службу в российской армии и уверенно шли друг за другом по лестнице чинов Табели о рангах. Впереди старший брат - Владимир, а за ним младший - Лев. Но после 11 марта 1801 г. судьбы братьев пошли разными путями. Лев Михайлович продолжил службу, покрыл себя славой военных подвигов и сделал блестящую карьеру, а Владимир Михайлович, испытав на себе немилость вступившего на престол Александра I, был вынужден выйти в отставку. Подозрение в убийстве Павла I стало приговором, омрачившим его земную жизнь и преследующим его до сегодняшнего дня. Насколько это справедливо, можно судить по дошедшим до нас воспоминаниям о заговоре против Павла I. Большая часть мемуаристов прямо или косвенно называют участником убийства Льва Михайловича. Для того чтобы говорить о причастности к заговору Владимира Михайловича, веских оснований нет. Более того, вполне вероятно, что он не был 11 марта 1801 г. среди убийц, и страдать ему впоследствии пришлось не за свои деяния, а за поступок своего младшего брата.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Эйдельман Н.Я. Грань веков. Политическая борьба в России. Конец XVIII - начало XIX столетия. М., 1982. С. 301,304, 316, 320, 323, 326, 344; Со шпагой и факелом: Дворцовые перевороты в России 1725-1825. М., 1991. С. 589; Зубов В.П. Павел I. СПб., 2007. С. 81, 130-132, 261, 263.
      2. Эйдельман Н.Я. Указ. соч. С. 177-178.
      3. Записки барона Гейкинга// Цареубийство 11 марта 1801 г. СПб., 1907. С. 247, 250, 251.
      4. Из записок А.Ф. Воейкова // Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне. Кн. 2. М., 1971. С. 131. Титул графа Беннигсен получил в 1813 г., следовательно, записка Воейкова не могла быть составлена ранее этого времени.
      5. Рунич Д.П. Убийство императора Павла // Былое. 1906. № 6. С. 180.
      6. Краткие биографии В.М. и Л.М. Яшвилей см.: Отечественная война 1812 г.: Энциклопедия. М., 2004. С. 824.
      7. Автор выражает признательность С.Н. Селёдкиной (РГИА) и Н.В. Зиновкиной (Государственный архив Калужской области, далее - ГА КО) за помощь в выявлении документов, а также особую благодарность И.С. Тихонову (ГА РФ) за ценные советы и поддержку.
      8. ОР РГБ, ф. 213, оп. 11, д. 6, л. 12 об.-13. Средняя часть памятника, на которой были выбиты надписи, сохранилась до сегодняшнего дня.
      9. Ломан Н.Л. Историческое обозрение 2-го кадетского корпуса. СПб., 1862. С. X.
      10. Крылов В.М. Кадетские корпуса и российские кадеты. СПб., 1998. С. 154, 155.
      11. РГАДА, ф. 1239, оп. 3, д. 64681, д. 2.
      12. Награды В.М. Яшвиля даются по изданию: Придворный месяцеслов на лето от Рождества Христова 1806. СПб., [1806]. С. 266, 369.
      13. Московские ведомости. 1798. № 99. С. 1918.
      14. [Висковатов А.В.] Историческое описание одежды и вооружения Российских войск. Ч. 7. СПб., 1900. С. 33.
      15. Санкт-Петербургские ведомости. 1800. № 5. С. 161.
      16. Там же. №34. С. 1343.
      17. Цейхмейстер - должность генерала морской артиллерии, командовавшего береговой артиллерией (Смирнов А.А. Краткий артиллерийский военно-исторический лексикон, или терминологический словарь всего, преимущественно до русской полевой артиллерии начала XIX столетия касаемого. М., 2006. С. 187).
      18. Санкт-Петербургские ведомости. 1800. № 95. С. 3968.
      19. Там же. 1801. №6. С. 189.
      20. Здесь и далее биографические сведения о Л.М. Яшвиле даются на основе следующих источников и публикаций: РГАДА, ф. 1239, оп. 3, д. 64681, л. 1; Военная галерея 1812 г. СПб., 1912. С. 288-289 (Формулярный список о службе Л.М. Яшвиля 1834 г.); Столетие Военного министерства 1802-1902. Т. 3. Отд. 4. СПб., 1907. С. 133-136; Меньшов Д. Могилы участников Отечественной войны // Русский инвалид. 1912. № 178. С. 5; Русский биографический словарь. Т. Яблоновский-Фомин. СПб., 1913. С. 210; Антелава И.Г. Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г.// Труды Сухумского государственного педагогического института. Кн. 5. Сухуми, 1949. С. 11-49; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. Тбилиси, 1983. С. 51-72.
      21. Санкт-Петербургские ведомости. 1800. № 38. С. 1489.
      22. Из записок графа Беннигсена // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 119.
      23. Из записок майора Фон-Веделя об убиении Павла I // Там же. С. 166, 168-169.
      24. Время Павла и его смерть. Записки современников и участников события 11 марта 1801 г. Ч. 2. М., 1908. С. 202.
      25. Текст, идентичный запискам фон Веделя, встречается и в исследовании Т. Бернарди. Ср.: Шиман Т., Брикнер А. Смерть Павла Первого. М., 1909. С. 130.
      26. Из записок Фонвизина // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 157, 158, 166.
      27. Из записок графа Ланжерона // Там же. С. 142.
      28. Записки Августа Коцебу // Там же. С. 325, 333, 334, 337.
      29. Смирнова-Россет А.О. Дневник. Воспоминания. М., 1989. С. 116.
      30. Цареубийство И марта 1801 г. С. 121; Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне. Кн. 2. М., 1971. С. 37.
      31. Давыдов Д.В. Сочинения. М., 1962. С. 475, 476, 576.
      32. Леонтьев М.П. Мои воспоминания или события в моей жизни // Русский архив. 1913. № 9. С. 321,324.
      33. Сапожников А.И. С.И. Панчулидзев и его сочинение «И марта 1801 г.» // Источниковедческое изучение памятников письменной культуры. СПб., 1994. С. 48.
      34. Цареубийство 11 марта 1801. С. 370-371.
      35. Записки Дениса Васильевича Давыдова, в России цензурою не пропущенные. Лондон; Брюссель, 1863; Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне. Кн. 3. М., 1971. С. 104.
      36. Шиман I, Брикнер А. Указ. соч. С. 29.
      37. Русский биографический словарь. Т. Яблоновский - Фомин. СПб., 1913. С. 210.
      38. Эйдельман Н.Я. Указ. соч. С. 323.
      39. Санкт-Петербургский адрес-календарь. СПб., 1800. С. 34; СПб., 1801. С. 43.
      40. Записки барона Гейкинга. С. 247.
      41. Записки Н.А. Саблукова // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 58.
      42. РГВИА, ф. 26, оп. 1, д. 102, л. 730.
      43. Московские ведомости. 1801. № 13. С. 310.
      44. Санкт-Петербургские ведомости. 1801. № 26. С. 990; Московские ведомости. 1801. № 26. С. 623.
      45. Московские ведомости. 1801. № 68. С. 1624.
      46. ЦИАМ, ф. 16, он. 226, д. 386, л. 122, 124.
      47. Там же, оп. 3, д. 270, л. 8 об.
      48. Записки князя Адама Чарторыйского // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 239.
      49. ГА РФ, ф. 1165, оп. 1, д. 636, л. 165.
      50. Там же, д. 642; Сидорова М.В. Архивы центральных органов политического розыска России XIX - начала XX вв. (III Отделение с.е.и.в. канцелярии и Департамента полиции МВД). Автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 1993. С. 9.
      51. ЦИАМ, ф. 16, оп. 3, д. 270, л. 1.
      52. Там же, л. 7.
      53. Там же, л. 9; ГА КО, ф. 32, оп. 19, д. 133, л. 1.
      54. ЦИАМ, ф. 16, оп. 3, д. 270, л. 8.
      55. ГА КО, ф. 32, оп. 19, д. 133, л. 4.
      56. Там же, ф. 66, оп. 1, д. 282, л. 232 об.-233; ф. 261, оп. 1, д. 799, л. 1; д. 885, л. 1.
      57. Там же, ф. 33, оп. 1, д. 1332, л. 1 (1806 г.); д. 1448, л. 1 (1807 г.); ф. 261, оп. 1, д. 1171, л. 78 (1808 г.); д. 1192, л. 45 (1809 г.); д. 1215, л. 43(1811 г.); д. 1339, л. 41 (1813 г.); д. 1365, л. 13 (1814 г.).
      58. Там же, ф. 33, оп. 1, д. 1332, 1448; ф. 261, оп. 1, д. 1115, 1171, 1192, 1215, 1339, 1365. Данные о владельцах сельца Еремеевское получены на основе метрических и исповедных ведомостей, так как других источников о владельческой принадлежности сельца выявить не удалось. В исповедной ведомости за 1803 г. владельцем сельца Еремеевского показан В.М. Яшвиль, но, вероятно, это ошибка, так как в метрической книге за тот же год говорится о людях вотчины В.А. Яшвиль. Ср.: ГА КО, ф. 261, оп. 2, д. 215; оп. 3, д. 59.
      59. Булычов Н.И. Архивные сведения, касающиеся Отечественной войны 1812 г. по Калужской губернии. Калуга, 1910. Приложение. С. 59.
      60. ОР РНБ, ф. 859.22.14, л. 26, 27; ГА РФ, ф. 728, он. 1, д. 693, л. 1-2.
      61. Письмо князя Яшвиля к императору Александру I // Русская старина. 1909. № 1. С. 212.
      62. Антелава И.Г Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г. С. 4; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. С. 45-46.
      63. Эйдельман Н.Я. Герцен против самодержавия. Секретная политическая история России ХVIII-ХIХ вв. и Вольная печать. М., 1984. С. 122.
      64. Николай Михайлович, вел. кн. Император Александр I: Опыт исторического исследования. Пг., 1914. С. 17.
      65. РГИА, ф. 472, оп. 43, д. 20, л. 46-49. В этом деле находится копия со списка, хранящегося в ГА РФ.
      66. Антелава И.Г. Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г. С. 5; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. С. 46.
      67. Сомнения в том, что Александр I получал письмо Яшвиля, высказывает и великий князь Николай Михайлович {Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. С. 17, 18).
      68. По сведениям вел. кн. Николая Михайловича, копия письма хранилась у потомков Яшвиля {Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. С. 17). Возможно, в этом кругу и следует искать автора мистификации.
      69. РГАДА, ф. 1239, оп. 3, д. 64683, л. 3.
      70. Там же, д. 64681, л. 1.
      71. ГА РФ, ф. 728, оп. 1, д. 693, л. 1.
      72. Цит. по: Шиман Т, Брикнер А. Указ. соч. С. 132.
      73. Князь Яшвиль // Русская старина. 1881. № 11. С. 665-666.
      74. ГА КО, ф. 32, оп. 19, д. 133, л. 21, 23, 28.
      75. ГА РФ, ф. 1165, оп. 1, д. 173, л. 11.
      76. Там же, л. 4.
      77. Там же, л. 1-2.
      78. Шильдер Н.К. Император Александр I. Его жизнь и царствование. Т. 3. СПб., 1905. С. 122; Антелава И.Г. Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г. С. 7; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. С. 47.
      79. ГА КО, ф. 32, он. 19, д. 133, л. 47-48.
      80. ГА РФ, ф. 1165, он. 1, д. 173, л. 9, 11.
      81. Кутузов М.И. Сборник документов. Т. 4. Ч. 1. М., 1954. С. 386-387.
      82. Князь Яшвиль // Русская старина. 1881. № 11. С. 666.
      83. Там же.
      84. Бессонов В.А. «Корпус» генерал-лейтенанта В.Ф. Шепелева в Отечественной войне 1812 г. // Отечественная война 1812 г. и российская провинция в событиях, человеческих судьбах и музейных коллекциях: Сборник материалов XIII Всероссийской научной конференции 22-23 октября 2004 г. Малоярославец, 2005. С. 110-127; Попов А.И. Дело при Ляхово. М., 2000. С. 5-13.
      85. Смоленская старина. 1812-1912. Вып. 2. Смоленск, 1912. С. 61-62.
      86. Там же.
      87. ГА РФ, ф. 1165, он. 1, д. 173, л. 8.
      88. Там же, л. 5.
      89. Там же, л. 14.
      90. РГВИА, ф. 9194, он. 1/184, св. 1, д. 3.
      91. ГА РФ, ф. 1165, он. 1, д. 173, л. 15.
      92. ГА КО, ф. 261, он. 1, д. 1389, л. 63.
      93. В 1909 г. по указу императора повсеместно собирались сведения о некрополях, которые должны были доставляться известному историку великому князю Николаю Михайловичу. 22 января 1909 г. предписание об описании памятников было направлено из Калужской духовной консистории настоятелю Оптиной пустыни. На основании этого был составлен «Список лиц, погребённых в козельской Введенской Оптиной пустыни Калужской епархии с точным обозначением надгробных надписей» (ОР РГБ, ф. 213, оп. И, д. 6, л. 1, 5-110. Материалы из этого дела были любезно предоставлены мне монахом Оптиной пустыни Платоном). Среди этих лиц оказался и В.М. Яшвиль, могилой которого великий князь интересовался особо. Ещё 25 октября 1909 г. от него поступила просьба скопировать имевшиеся на могиле Яшвиля надписи (Там же, л. 3). При этом в сделанные записи вкралась ошибка с обозначением месяца смерти Владимира Михайловича. Вместо июня был указан июль. Эта неточность была зафиксирована в «Списке лиц, погребённых в козельской Введенской Оптиной пустыни...» (Там же, л. 12 об.-13) и в краткой биографии В.М. Яшвиля, изданной великим князем (см.: Русские портреты XVIII и XIX столетий / Издание великого князя Николая Михайловича. Т. 5. СПб., 1909. № 200. В этой публикации неправильно была названа и дата смерти: вместо 27 июня - 20 июня).
    • Нестеренко А. Н. Князь Мстислав Мстиславич Торопецкий (Удалой)
      Автор: Saygo
      Нестеренко А. Н. Князь Мстислав Мстиславич Торопецкий (Удалой) // Вопросы истории. - 2017. - № 11. - С. 21-45.
      Мстислав Мстиславич Торопецкий (Удатный) занимает особое место среди русских князей периода феодальной раздробленности1. Прозвище Удалой, возможно, обусловлено стремлением Мстислава к подвигам, воинской славе, хотя Н.М. Карамзин полагал, что его следует понимать как «счастливый»2.
      По мнению отечественной историографии, отличительными чертами личности Мстислава, выделяющими его среди других русских князей того времени, было великодушие, прямота, бескорыстность и миролюбие, сочетавшееся с отвагой: «ни в русской, ни в соседних странах не было князя храбрее его; куда ни явится, всюду принесет с собою победу»3. В.П. Бузескул называет Мстислава «князем-витязем», главной целью которого была «зашита правды, оказание помощи слабым, посредничество и примирение враждующих сторон»4. Эти черты характера Мстислава имели и другою сторону: «такие рыцари как Удалой, обыкновенно плохие политики, они хорошо владеют мечом, но совершенно теряют почву под собой среди коварных и ловких интриганов»5.
      С именем Мстислава связаны все значимые события на Руси в первой четверти XIII в., в которых он выступал одним из главных действующих лиц. Поприщем деятельности «князя-витязя», была вся Древняя Русь и ее соседи: Новгород, Киев. Владимир. Галич, половецкие степи и Ливония6.
      Годы активной деятельности Мстислава пришлись на период, когда Русь переживала упадок удельно-вечевого порядка, характерной чертой которого была беспрестанная смена князей. Предпосылки для будущего объединения под властью одного правителя разрозненных княжеских уделов закладывались перемещением князей с одного престола на другой, и Мстислав был одним из самых активных участников этого процесса.
      Дата рождения Мстислава неизвестна, как и неизвестно, был ли он единственным сыном Мстислава или у него были братья. Скорее всего, он родился не ранее 1170 и не позднее первой половины 1181 года. По поводу того, кем же был его отец, существуют четыре версии.
      По сложившейся в отечественной историографии традиции, отцом Мстислава считают новгородского князя Мстислава Ростиславича Храброго. По мнению классиков российской истории, он был его старшим сыном7. Правда в завещании Мстислава Храброго указан только один его сын, Владимир, о котором он просил позаботиться8. Можно предположить, что Мстислав был уже взрослым и в опеке не нуждался. По мнению С.М. Соловьёва, к этому времени он уже княжил в отцовском уделе Торопце9. Именно этот город и считается его наследственным уделом. В пользу этой версии говорит то, что владимирский летописец, описывая события 1223 г., называет его князем Торопецким. хотя в это время он уже получил в княжение Галич10.
      Но, Мстислав мог быть и младшим сыном Мстислава Ростиславича. Дело в том, что у Рюриковичей существовал строгий запрет на использование нехристианских имен ближайших живых предков (отца, деда)11. Следовательно, имя в честь отца Мстислав мог получить только после смерти Мстислава Ростиславича (1180 год). В этом случае он не только не был князем Торопецким, но и, скорее всего, вообще не имел своего удела, являясь князем-изгоем. Кроме того, гипотеза о том, что Мстислав был одним из сыновей Мстислава Ростиславича, не объясняет его связь с князем Лешеком Белым, претензии на галицкий престол и стремление влиятельных современников установить с ним династические связи.
      Согласно Густынской летописи, Мстислав Мстиславич — внук Изяслава Мстиславича и сын великого князя киевского Мстислава Изяславича12. Если он получил имя в честь отца, значит он родился после его смерти (то есть в 1170 или 1171 году). В этом случае его мать — княжна Агнешка, дочь польского князя Болеслава III, а галицко-вольшский князь Роман Мстиславич — его родной старший брат. Эта гипотеза происхождения Мстислава объясняет, почему внук Болеслава III — краковский князь Лешек Белый — называл Мстислава братом, права Мстислава на Галич и отеческое отношение к Даниилу Романовичу Галицкому, который, в таком случае, был его племянником13. Подтверждает эту версию и то, что Матей Стрыйковский называет Галич отчизной Мстислава, а самого князя галицким дедичем (то есть наследником по деду)14.
      Но эта гипотеза не объясняет, как церковь разрешила брак дочери Мстислава Анны с сыном его брата Даниилом Романовичем, которая, в этом случае, была его двоюродной сестрой. Впрочем, учитывая реальную опасность занятия престолов в Галицко-Волынской Руси польскими и венгерскими князьями, в политических интересах православная церковь могла допустить этот брак.
      Никоновская летопись называет Мстислава внуком Романа, правнуком Ростислава, праправнуком Мстислава, прапраправнуком Владимира Мономаха15. В этом случае Мстислав — сын Мстислава Романовича Старого, князя псковского, смоленского и киевского, а его дед — князь смоленский, новгородский и киевский Роман Ростиславич. Тогда Мстислав Ростиславич Храбрый был не его отцом, а двоюродным дедом (великий дядя). Эта версия объясняла бы прослеживаемую на протяжении всей жизни Мстислава его тесную связь с Ростиславичами. Слабое место этой гипотезы происхождения Мстислава в том, что она не объясняет, почему в нарушение традиции он стал тезкой своего отца. Впрочем, у традиции не называть сына в честь здравствующего отца были исключения. Так, Ярослав Всеволодович назвал одного из своих сыновей Ярославом. К тому же Мстислав мог быть назван и в честь своего прадедушки, старшего сына Владимира Мономаха — князя Мстислава Владимировича Великого.
      И, наконец, четвертая версия происхождения Мстислава вытекает из его слов, которые приводит новгородский летописец о том, что он хотел бы быть похороненным в Софийском соборе у могилы своего отца16. В некрополе Софийского собора кроме Мстислава Храброго похоронен Мстислав Ростиславич Безокий (1178 г.), старший сын Ростислава Юрьевича и старший внук Юрия Долгорукого17. В таком случае матерью Мстислава была представительница влиятельной боярской новгородской семьи, дочь посадника. Это версия не противоречит тому, что Мстислав был назван в честь покойного отца и объясняет его связи с Новгородом и характер отношений с Всеволодом Большое Гнездо и его сыновьями.

      О жизни Мстислава до его появления в Новгороде в 1210 г. известно мало. Впервые он упомянут в Ипатьевской летописи под 1193 г. как один из участников похода Ростислава Рюриковича на половцев. Летописец пишет о том, что Ростислав посылает за своим «строитичем» (двоюродным братом) Мстиславом в Треполь (современное Триполье в Киевской области). Соединившись с черными клобуками, князья на рассвете неожиданно напали на стоянку половцев и разгромили ее, захватив большую добычу скотом, лошадьми и пленными, «возвратились восвояси с честью и славой»18.
      Хотя предпринятый молодыми князьями на свой страх и риск поход увенчался тактическим успехом — князья получили богатую добычу и завоевали славу, о том, что половцы в отместку нападут на русские земли, они не думали. За безрассудство Ростислава Рюриковича пришлось отвечать его отцу. Узнав об этих событиях, великий князь киевский Святослав Всеволодович потребовал от отца Ростислава, князя Рюрика Ростиславича, чтобы тот отложил намеченный им поход на «литву»: «Сын твой задел половцев, зачал рать, а ты хочешь идти в другую сторону, а свою землю оставить. Сейчас пойди в Русь стеречь свою землю». Рюрик послушался и отсрочил поход в Литву. «Долго стоял Святослав с Рюриком у Василева, сторожа свою землю, половцы не показывались, но только что Святослав уехал за Днепр в Корачев, а Рюрик — в свою волость, то поганые стали опять воевать Украину»19.
      Ипатьевская летопись содержит и следующие два упоминания о Мстиславе. Первое — о том, что он по приказу киевского князя Рюрика отправляется в Галич к князю Владимиру Ярославину со словами «зять мой [волынский князь Роман Мстиславович] нарушил договор и воевал волость мою, а ты брат с сыновцем [племянником] моим воюйте волость его» (1196 г.). Однако в этом отрывке речь может идти не о Мстиславе Мстиславиче, а о Мстиславе Романовиче, сыне другого брата Рюрика — Романа. Второе сообщение — о том, что он приезжает в Киев праздновать рождение у своего товарища по набегу на половцев Ростислава Рюриковича дочери Евфросинии (1198 г.)20.
      В 1202 г. галицкий князь Роман Мстиславич взял верх над тестем и занял Киев. Но уже на следующий год Рюрик с союзниками возвратил город себе. Новгородская первая летопись (НПЛ) сообщает что «Рюрик с Ольговичами и с погаными половцами Кончака и Данила Бяковича, взяли град Киев на шит»21. Победители учинили в городе страшную резню. Половцы взяли в плен всех, кого удалось схватить живыми, даже священников, монахов и монахинь, разграбили все соборы и монастыри и подожгли город. Владимирский лето&писец сообщает о том, что Рюрик и его союзники «сотворили великое зло», подобного которому не было в Русской земле со времени крещения Киева22.
      Источники не упоминают имени Мстислава Мстиславича в связи с этими событиями, но как вассал Рюрика Ростиславича, зять хана Кончака и князь пограничной заставы киевской земли Треполя, он должен был быть одним из непосредственных участников этой трагедии23.
      На этом борьба за Киев между князьями не остановилась. В 1207 г. город захватил черниговский князь Всеволод Чермной. Взяв другие города киевской земли, он осадил Торческ, в котором затворился Мстислав. Союзные Всеволоду половцы разграбили окрестности. Мстислав не в силах им воспрепятствовать и понимая бессмысленность дальнейшего сопротивления, решил сдать город24. Почему Мстислав оказался в Торческе, неизвестно. Возможно, когда началась междоусобица между Ростиславичами и Ольговичами, он был направлен туда Рюриком Ростиславичем, чтобы оборонять этот киевский форпост.
      У В.Н. Татищева, который относит эти события к 1208 г., подробно описывается оборона Торческа. «Мстислав же хотя млад, но храбростью и мужеством всех оных превосходил, несмотря на множество войска Всеволодова, говорил всем, что бесчестно есть, как женщинам, запершись сидеть или, не сделав попытки, договором отдать», «но лучше нам прежде показать противникам, что мы руки и сердце имеем, а потом посмотрим, что далее делать». Совершив вылазку из города, Мстислав нанес врагу урон, но, опасаясь быть разбитым превосходящими силами, отступил. Всеволод, видя, что силой город не взять, послал войска грабить окрестности. «Мстислав хотя ничего не опасался, поскольку град довольно укрепил и припасов нескудно имел, но, жалея область, послал ко Всеволоду говорить о свободном ему пропуске. Чему Всеволод обрадовался, что не принужден будет со стыдом отступить, отпустил Мстислава с честию, а сам возвратился в Киев»25.
      Видимо, в том же году Мстислав стал Торопецким князем26. Торопец, по мнению Карамзина, Мстислав получил в удел от смоленского князя Мстислава Романовича Старого, «прославив себя мужественною, упорною зашитою Торческа и принужденный выехать оттуда»27. Возможно это был первый престол, который он получил в удел28.
      Решение посадить на княжение в Торопце Мстислава Мстиславича скорее всего было связанно с желанием смоленских Ростиславичей использовать его амбиции в своих целях. Так как собственного княжеского стола у Мстислава не было, получить его князь-изгой мог только заняв один из тех столов, которые не передавались по наследству — Новгородский или Галицкий. И в этом случае личные интересы Мстислава совпадали с интересами княжеской коалиции, заинтересованной в ослаблении могущества Всеволода III, а находящийся на границе с Новгородскими и Владимирскими землями Торопец оказался удобным форпостом для реализации этих планов.
      В это время Новгород находился под властью великого князя владимирского, который бесцеремонно попирал исконные новгородские права и свободы. Так, в 1208 г., прибывший из Владимира боярин Всеволода Юрьевича повелел убить на вечевой площади невиновного, по словам летописца, новгородца Олексу Сбыславича29.
      В Новгороде интересы великого князя представлял его сын Святослав. Татищев сообщает, что новгородцы, «озлобясь» на князя Святослава «за ограбление народа и неправые суды», замыслили изгнать сына Всеволода и послали в Торопец к Мстиславу, который как раз в это время появился в этом городке по воле смоленского князя30. По сообщению Новгородской летописи, зимой 1210 г. Мстислав, решив воспользоваться благоприятной ситуацией, объявился в новгородском приграничном Торжке. Там он схватил бояр Святослава и посадника, послав к Новгороду со словами: «пришел к Вам, узнав о насилии от князя, и жаль мне своей отчины»31. Таким образом, по версии новгородского летописца, инициатива изгнания Святослава Всеволодовича исходила от Мстислава, который предложил Новгороду собственные услуги, подкрепив серьезность своих намерений решительными действиями в Торжке.
      Получив послание Мстислава, новгородцы призвали его на престол, предусмотрительно взяв в заложники Святослава и его дворян «до того времени пока не будет достигнута договоренность с его отцом»32. О том, как развивались события далее, источники дают противоречивые сведения. По словам новгородского летописца, Мстислав прибыл в Новгород и выступил «со всем полком» на Всеволода, который прислал к нему послов, предлагая мир на условиях обмена заложниками. Мстислав согласился, но ему, видимо, пришлось признать формальный вассалитет от великого князя владимирского33.
      Владимирский летописей, представляя события в выгодном для себя свете, сообщает, что Мстислав не собирался сражаться с сыновьями Всеволода, а, наоборот, бежал из Торжка в Торопец, как только узнал, что на него двинулась владимирская рать34.
      Татищев приводит несколько иную версию этих событий. По его мнению, первая попытка Мстислава занять новгородский престол была пресечена решительными действиями великого князя владимирского. Узнав о событиях в Новгороде, Всеволод приказал схватить всех новгородских купцов в своих владениях и отправил к Торжку своих сыновей Константина, Юрия и Ярослава. Новгородцы послали к Константину просить мира. Константин провел совет с младшими братьями и боярами, которые считали, что за нарушение клятвы новгородцев надо наказать, но все же решил обойтись без кровопролития. Мир новгородцам дали с условием, что они примут того князя, которого им пришлет великий князь владимирский. Отпустив взятых заложников, новгородцы собрали вече, на котором «посадника Ждана, Иванкова сына, да трех бояр, кои Мстислава призвали, поймав, хотели с моста бросить». С трудом архиепископу удалось усмирить толпу. Сторонников Мстислава, побив, отпустили, разграбив их дома. Мстислав вынужден был вернуться в Торопец, а новгородский престол занял сын Всеволода Владимир. Но уже на следующий год его сместили сторонники Мстислава: новгородцы «учинили великое смятение, невзлюбив князя Владимира, и послали снова за Мстиславом. Владимир, опасаясь более быть, уехал со всеми своими к отцу»35.
      Занятие Мстиславом новгородского престола привело к обострению борьбы в городе между сторонниками и противниками великого князя владимирского. Хотя НПЛ не сообщает о том, что первая попытка Мстислава не увенчалась успехом, но и из нее следует, что после заключения мира с «низовой землей» Мстислав поспешил покинуть Новгород. Сначала, под предлогом обороны новгородских владений от возможного нападения со стороны Владимирского княжества («блюсти волость»), Мстислав отправился в Торжок. Из Торжка он возвратился в Торопец, а из Торолца, с согласия псковского князя Владимира, перебрался в Луки, предпочитая выполнять свои княжеские функции на почтительном расстоянии от Новгорода36.
      В это время в Новгороде произошли волнения, в ходе которых был смещен архиепископ Митрофан37. Н.И. Костомаров считает, что владыка был низложен сторонниками Мстислава как «креатура Всеволода» и один из лидеров партии, «расположенной ко Всеволоду и к союзу с Суздальскою Землею»38. Летопись не указывает на то, что причиной низложения архиепископа было то, что он являлся сторонником великого князя владимирского. Наоборот, летописец пишет о «злодеях», которые, «не хотя добра», возбуждали «зависть» как против владыки, так и против князя Мстислава, которому не давали править и отвели в Торопец, что князь принял с радостью, как принимали обрушившиеся на них испытания прославленные христианские святые Иоанн Златоуст и Григорий Акрагантийский39.
      Таким образом, положение Мстислава в Новгороде не было прочным, и он благоразумно старался держаться подальше от неожиданно обретенного престола. Чтобы укрепить свою власть, ему требовалось завоевывать авторитет и симпатии вечевого собрания. Понимая, что Новгороду князь люб, только если полезен, а польза от князя как от военного лидера заключается в успешных войнах, приносящих богатую добычу, Мстислав начал свое княжение с того, что совершил набеги на земли эстов. Так как в это время эстонские племена были втянуты в войну с ливонцами, они стали легкой добычей для грабителей. Захваченные трофеи Мстислав разделил так, что большая часть оставалась принимавшим участие в нападении новгородцам, а не князю и его дружине.
      Первый поход «на чудь» Мстислава с новгородцами состоялся в 1212 году. НПЛ сообщает о том, что было взято много пленных и скота без числа. Зимой того же года состоялся еще один поход на город Медвежья голова (современный Отепя). Новгородцы разорили его окрестности, после чего «поклонилась чудь князю» и выплатила дань40.
      Третий поход «сквозь землю чудскую к морю» НПЛ относит к 1214 году41. Разорив все на своем пути новгородцы осадили Воробьин (современная Вербола) и принудили эстов выплатить дань. Победители вернулись с большим полоном.
      Для устранения угрозы своей власти со стороны Владимирского княжества и привлечения на свою сторону провладимирски настроенных новгородцев, Мстислав выдал свою дочь Ростиславу за одного из сыновей Всеволода Юрьевича — переяславского князя Ярослава Всеволодовича (1213 г.)42. Этот брак оказался недолгим. Он был расторгнут в 1216 г., став неактуальным после Липицкой битвы: Ярослав и его союзники были разбиты, а великокняжеский престол во Владимире занял Константин Всеволодович, который был обязан этим Мстиславу.
      Политика Мстислава оказалась настолько успешной, что ему удалось удерживать за собой Новгород почти десять лет, прибегая не к насилию, как, например, Всеволод Юрьевич и его сыновья, а методам дипломатическим и экономическим.
      В 1213 г., как сообщает Татищев, к смоленскому князю Мстиславу Романовичу прибыли посланники из Галича с просьбой прийти на княжение. Мстислав «будучи болен, послал тех присланных к племяннику своему Мстиславу Мстиславичу в Новгород, велел его просить, обещав ему в том помогать со всею возможностью»43. Таким образом, дальнейшие усилия Мстислава по овладению Галичем осуществлялись по указанию его сюзерена. Но первую попытку занять Галич Мстислав предпринял только через год.
      Под 1214 г. НПЛ сообщает о посольстве к Мстиславу от «внуков Ростиславля» (великого киевского князя Ростислава Мстиславича), которые обвиняли Всеволода Чермного в том, что он замыслил отнять их уделы, и просили помощи в «поисках своей отчины». Мстислав. который, если его отцом был Мстислав Храбрый, тоже был одним из внуков Ростислава, созвал вече и звал новгородцев в поход на Киев против Всеволода44. Новгородцы ответили согласием, пообещав сложить за князя головы. Татищев приписывает им такие слова: «Стыдно бы нам, и нашим детям, и внучатам было, если б мы тебя, нашего князя и отца, в печали и все племя Владимирово в стыде и изгнании от Ольговичей оставили»45.
      Мстислав привел свою дружину к Смоленску для соединения с силами Мстислава Романовича. Там у новгородцев случалась распря со смолянами: «новгородцы, не желая у [Мстислава] Романовича, как старейшего князя, быть под властью, думая, что то против чести их. не пошли далее»46. Мстислав, видя, что ему не удастся переубедить новгородцев, дружески с ними попрощался и ушел со своей дружиной вместе со смолянами47.
      Деликатное поведение Мстислава, который без гнева и с пониманием принял решение новгородцев вернуться по домам, заставило их устыдиться своего поступка. Новгородцы устроили вече, на котором посадник Твердислав убедил их последовать вслед за Мстиславом: «Как можем возвратиться и что скажем братии нашей? Я же рад лучше здесь умереть, нежели со стыдом возвратиться»48.
      Разорив черниговские земли, союзники подошли к Вышгороду, у которого произошло сражение. Всеволод потерпел сокрушительное поражение и бежал из Киева в свою вотчину Чернигов49. Последовала осада Чернигова, которая продолжалась в течение двенадцати дней. Все это время смоляне и новгородцы предавали огню и мечу черниговские земли. Всеволод, понимая бессмысленность дальнейшего сопротивления, предпочел просить мира, отказавшись от своих притязаний на Киев, где князем стал Мстислав Романович, установив формальное первенство на Руси смоленской ветви Мономаховичей.
      Мстислав Мстиславич с новгородцами возвратился восвояси. Несмотря на удачное завершение похода, в Новгороде у него оставалось много врагов. Татищев сообщает: «Новгородцы по древнему своему безумному обычаю, возненавидев князя Мстислава Мстиславича, стали, тайно сходясь, советоваться, как бы его изгнать». Узнав, что новгородцы и шут повод избавиться от него, Мстислав предпочел сам под благовидным предлогом покинуть город (1214 г.). Он объявил новгородской знати, что идет в Галич «просить короля, чтобы оное княжение ему отдал», чему они «весьма рады были и с честию проводили его»50.
      По сообщению НПЛ, Мстислав, собрав вече, отправился в Киев. Он объявил, что покидает Новгород, потому что у него есть дела на Руси, и произнес свои знаменитые слова, выражающие понимание Мстиславом природы княжеской власти: «суть мы орудия в Руси, а вы вольны в князьях»51. Однако владимирский летописец, вопреки этому сообщению НПЛ, утверждает, что новгородцы Мстислава «выгнали»52.
      Видимо, жену и сына Мстислав оставил в Новгороде, предполагая туда вернуться53. А новгородцы, посовещавшись, решили призвать к себе на княжение зятя Мстислава — Ярослава Всеволодовича.
      В 1215 г. Мстислав, возможно, занял Галич в первый раз. Единого мнения на этот счет в историографии нет54. Косвенным свидетельством того, что Галич был занят Мстиславом и затем передан им его сюзеренам — смоленским Ростиславичам — является то, что Галич упомянут среди городов, которые младшие Всеволодовичи планировали разделить между собой в случае победы в Липицкой битве55.
      Не прошло и года, как Мстислав вернулся на новгородский престол. Его призвало вече в связи с тем, что против Новгорода начал войну изгнанный из города зять Мстислава князь Ярослав Всеволодович: «И была новгородцам горесть великая. Тогда, учинив вече, с великим смятением каялись о том, что изгнали Мстислава Мстиславича и, согласясь, послали к нему в Торопец послов, прося, чтоб вину их простил и принял снова княжение. Мстислав долго отговаривался, выговаривая им их беспутства, неверность и коварства, но после многих со слезами прошений и тяжкой клятвы, склонясь, пошел в Новгород»56.
      Въехав в Новгород, Мстислав первым делом схватил наместника Ярослава и его двор, затем собрал вече, на котором поклялся своей жизнью, что добьется победы: «Либо верну мужей новгородских и волости, либо головою сложу за Новгород». Ярослав, по сообщению НПЛ, узнав о том. что происходит в Новгороде, послал туда сто новгородцев, которых считал своими сторонниками, «Мстислава проваживать из Новгорода». Но, прибыв в город, посланники Ярослава единодушно присоединились к его противникам57.
      Затем Мстислав послал к Ярославу требование, чтоб он. если не хочет войны, оставил Торжок и освободил схваченных новгородцев. Кроме того, он просил, чтоб с дочерью его Ростислав «жил по закону честно, как надлежит, а если ему нелюбо, то б, не обижая ее ради наложниц, отпустил к нему»58. Ярослав ответил, что все князья есть братья, а Новгород — общая для них вотчина. Он пришел к новгородцам с честью, а они его обидели, и он должен им за это отомстить. А против других князей он ничего не имеет59.
      НПЛ сообщает, что Ярослав отпустил посла Мстислава без мира, а 2000 схваченных в Торжке новгородских купцов, ограбив, разослал в заточение по разным городам. Тогда Мстислав, собрав вече заявил: «Пойдем, поищем мужей своих, ваших братьев, и волости свои. Да не будет Торжок Новгородом ни Новгород Торжком, а где Святая София, там и Новгород. И во многом Бог и в малом Бог и правда60.
      Согласно Татищеву, Мстислав, не желая войны, на которую его подбивали новгородцы, предпринял попытку повлиять на Ярослава через его старших братьев Юрия и Константина, пожатовавшись им на его бесчинства. Константин послал к Ярославу, чтоб тот отпустил заложников и вернул захваченный Торжок. Ярослав «с гневом отказал». Великий князь владимирский Юрий Всеволодович, в отличие от Константина, поддержал своего младшего брата. Тогда Мстислав, предложил на вече выступить на Ярослава, «что новгородцы с охотою и великою ревностью исполнили»61.
      Дальнейшие события наиболее подробно, но в беллетризованной форме, изложены в Никоновской летописи62. Новгородская летопись содержит меньше подробностей, а о самой решающей битве сторон говорит кратко63. Владимирский летописец вообще ограничивается только констатацией факта, что имело место сражение «между князьями сыновьями Всеволода», даже не упоминая имени Мстислава Мстиславича и его союзников64.
      Первого марта, в первый день 1216 г., по тогдашнему летоисчислению, Мстислав повел новгородцев войной на Ярослава и его союзников. Но не все в Новгороде готовы были выступить против могущественных князей Владимирской Руси, силы которых значительно превосходили новгородцев и присоединившихся к ним псковичей и смолян. Так, через день после того, как Мстислав Мстиславович выступил в поход из Новгорода, к Ярославу Всеволодовичу бежало четверо бояр с семьями, которые ранее клялись в верности Мстиславу и всем новгородцам, что они со всеми заодно65.
      Первым делом Мстислав со своим союзником — псковским князем Владимиром Мстиславичем — взяв пятьсот воинов, поспешил на помощь городку Ржевка, гарнизон которого, численностью сто человек, отражал десятитысячное войско Святослава Всеволодовича. Святослав не рискнул сразиться с Мстиславичами и бежал66.
      В районе Зубцова Мстиславичи соединились со смоленской ратью под предводительством Владимира Рюриковича (младшего брата товарища Мстислава по походу на половцев в 1193 г. Ростислава Рюриковича). Мстислав предпринял еще одну попытку примирения, отправив послов в Торжок к князю Ярославу, который насмешливо спросил, о каком мире Мстислав может говорить, когда на одного его человека у Ярослава сто?67
      Новгородцы предлагали пойти на Торжок, но Мстислав решил перенести войну на территорию противника: «Если прямо пойдем, то Ярослав разорит Торжок и пожжет все села области Новгородской, и будет вред более приобретения, ибо он не оставит после себя, не разорив. Но лучше идти около в область Ярослава, которую он оборонять не оставит, и тогда увидим, что Бог даст»68. Войска Мстислава двинулись вглубь владений Ярослава, в сторону Твери, разоряя и сжигая села на своем пути. Ярослав, узнав о нападении на его земли, был вынужден оставить Торжок и уйти в Тверь.
      Союзники разоряли городки по Волге, когда ростовский князь Константин Всеволодович, старший сын Всеволода Большое Гнездо, лишенный отцом великокняжеского престола в пользу младшего брата Юрия и к тому же женатый на дочери Мстислава Романовича (который в 1212 г. с помощью Мстислава Мстиславича занял киевский престол), прислал к ним своего воеводу. Константин обещал выставить 500 дружинников против своих младших братьев Ярослава и Юрия69. Карамзин предполагал, что в результате последовавших переговоров «Мстислав заключил тайный союз с Константином и дал ему слово возвести его на престол Владимирский»70.
      А Ярослав тем временем отступил в свой удел Переславль, куда ему на помощь из Владимира выступил брат Юрий. Туда же, в свою очередь, направились Мстиславичи, Ростиславичи и Константин со своими дружинами. Ярослав из Переяславля спешил на встречу к Юрию, за ним следовали его противники. Силы противоборствующих сторон встретились под Юрьевом-Польским, где и состоялось сражение, которое вошло в историю под названием Липицкая битва.
      Мстислав в канун решающей схватки предпринял попытку поссорить Ярослава с его союзником Юрием, отправив к последнему посла со словами: «Клянемся, от тебя нам нет обиды, обида нам от Ярослава». На это Юрий ответил, что он заодно с братом Ярославом71. Тогда Мстислав, понимая что теперь все зависит от воли Ярослава, в очередной раз попробовал уладить дело миром и послал к нему переговорщика, предлагая на прежних условиях (возвращение захваченных новгородских владений и освобождение заложников) не допустить кровопролития. Ярослав заносчиво отказался, обещая не только не возвращать захваченное, но и казнить всех новгородцев, насмехаясь над «великой, глупостью» Мстислава и его союзников, попавших в безвыходное положение «как рыба, оказавшаяся на суше»72.
      Тогда союзники предприняли последнюю попытку уладить конфликт и отправили посольство к обоим князьям. Очевидно, что столь настойчивые попытки переговоров младшие Всеволодовичи восприняли как проявление слабости и бросили вызов Константину, которому их противники требовали отдать Владимир: «победи нас, и вся земля твоя будет»73. Теперь все возможности договориться миром были исчерпаны, и все должна была решить битва. Юрий и Ярослав были полностью уверены в своей победе, полагаясь на собранное со всей владимирской земли многочисленное воинство74.
      Впрочем, и среди владимирских бояр были люди здравомыслящие и осторожные. Один из них посоветовал князьям не смотреть на малочисленность войска противника и не забыть, что Ростиславичи — князья мудрые и храбрые, что новгородцы, псковичи и смоляне усердны в бою, что князю Мстиславу «от Бога дано храбрости больше всех и есть у него мужи зело храбрые и великие богатыри как львы и как медведи, не чувствующие на себе ран...»75. Эти слова не были услышаны. Боярина обвинили в том, что он от старости выжил из ума. Владимирские бояре убеждали своих князей, что никто не сможет им противостоять: даже если вся Русь вместе с половцами объединится против земли суздальской, то они врагов закидают седлами и побьют одними кулаками76.
      Дружины противоборствующих сторон расположились на противоположных высоких холмах (названных летописцем «горами»), между которыми лежал труднопроходимый заболоченный буерак («дебрь»). Опять послали к Юрию Всеволодовичу с предложением или взять мир, или выбрать место, удобное для сражения. Это предложение также было отвергнуто. Всеволодовичи чувствовали себя уверенными на вершине неприступного холма, который они укрепили как крепость кольями и плетнями. Они в ответ передали: «Пойдите через болото и дебри эти, обычно свиньи так делают и в грязи валяются»77.
      На совете князей перед битвой Мстислав Мстиславич предложил, несмотря на неблагоприятный для нападения рельеф местности, атаковать позиции противника: «гора нам не поможет, и не победит нас, ибо нам есть вся помощь от Бога. Бог дает помощь каждому по правде. Так пойдем на них. ничего не боясь»78.
      Новгородцы и псковичи со своими князьями заняли центр позиции. Напротив них выстроил свои полки Юрий. Перед сражением Мстислав вдохновлял полки на бой. призывая не думать о бегстве, забыть о семьях и умереть друг за друга79.
      Летописец красочно описывает последние минуты перед боем. Полки сходились, испытывая ужас перед тем, что люди одного рода и племени будут проливать кровь не за что. День был солнечный и очень знойный. Внезапно подул сильный ветер, раздались беспрестанные раскаты грома, засверкали страшные молнии. И всем стало страшно. Дружины стояли друг против друга, не нападая, но и не желая мира, рассвирепев, словно звери80.
      Новгородский летописец, восхищенный мужеством своих земляков, о сражении сообщает только одну подробность: новгородцы заявили Мстиславу, что не хотят погибать верхом и, сойдя с коней, сняв штаны («порты») и сапоги, босые бросились в атаку на полки Ярослава Всеволодовича81. Никоновская летопись, несмотря на то, что в ней содержится более подробное описание этой битвы, про такую примечательную подробность не упоминает.
      Причина столь странного поведения новгородцев объясняется тем. что преодолеть верхом заболоченный и заросший кустарником буерак и подняться по скользкому от размытой ливнем грязи склону крутого холма пешим было проще, чем конным. И босиком это было сделать удобнее, чем в сапогах. Об этом свидетельствует летописец, описывая, как конь под ведущим в атаку новгородцев воеводой застрял в буераке, и они, не дожидаясь пока тот выберется, сами бросились в атаку82.
      Видя, что нападавшим способствует успех, и они уже громят врагов на вершине горы, Мстислав бросит в атаку, решившую исход битвы, конную дружину. Никоновская летопись, описывая это сражение, в котором «лилась кровь как вода», сообщает, что Мстислав Мстиславич со своими полками трижды проходил сквозь полки Юрия и Ярослава и «сам был крепок и мужественен и великую силу имел и усердство, нещадно секя топором». В какой-то момент боя на Мстислава напал не узнавший его знаменитый ростовский богатырь Александр Попович, находившийся на службе у Константина Всеволодовича. Чуть было не рассек он его мечом, но Мстислав «возвопил», что он князь новгородский, и «так спас его Бог от смерти». Богатырь посоветовал Мстиславу не рисковать самому жизнью в бою, а руководить полками, так как, если князя убьют, то и его войско погибнет83.
      Видя, что противник побеждает, Ярослав, а за ним Юрий и другие князья бежали, а их полки были разбиты наголову. Говоря о результатах сражения, новгородский летописец пишет о таком бесчисленном числе убитых и пленных, что не увидеть, не помыслить, невозможно84.
      Одной из главных причин разгрома Всеволодовичей стал низкий моральный дух их войск — мобилизованные князьями крестьяне не желали умирать за то, чтобы Ярослав отомстил новгородцам за якобы нанесенные ему обиды. А для новгородцев поражение в этом сражении означало не только гибель иx самих, но и последующее возмездие для их близких. Поэтому они сражались, не зная страха, чем вселили во врага ужас, который привел к паническому бегству с поля боя.
      Победители не преследовали разбегавшихся в разные стороны врагов, а занялись грабежом обоза и сбором трофеев на поле боя. Мстислав призвал «братьев новгородцев» не искать «корысть», а продолжить сражение, указывая на то, что недобитый противник может вернуться и нанести им поражение85. Но его не слушали.
      Только на следующий день союзники покинули поле битвы и выступили на Владимир. Они окружили город, в котором той же ночью начался пожар. Возможно, его устроили сторонники Константина Всеволодовича86. Костомаров перечислил все три возможных варианта: «случай», «зажигательство в пользу осаждающих или метание огня через стену»87.
      Новгородцы хотели воспользоваться тем, что во Владимире вспыхнули пожары, и пойти на штурм, но Мстислав не позволил это сделать88. «Он [Мстислав] не желал побеждать пользуясь несчастием ближних, не желал извлекать из этого несчастия выгоды для себя; только победа в открытом и честном бою имела для него силы и привлекательность»89.
      На следующий день Юрий Всеволодович, который накануне призывал владимирцев оборонять город, вышел просить мира. Приняв капитуляцию, союзники отправились к Переяславлю, в котором находился Ярослав. Он последовал примеру брата и сдался на милость победителей. Несмотря на богатые дары и мольбы о прошении Мстислав послал забрать свою дочь и оставшихся в живых заложников новгородцев90.
      Ярослав отправил Мстиславу челобитную, уговаривая вернуть ему жену, прося прощения, утверждая, что его раскаяние искреннее. Но Мстислав не вернул ему дочь, ответив: «услышим и подумаем насколько истинно раскаяние твое»91.
      Победа в этой войне имела для Новгорода «высокое нравственное значение», показав, «что нельзя безнаказанно нарушать его права и самостоятельность»92. «С оружием в руках новгородцы отстояли свою вольность, которая отныне делается вполне законным его [Новгорода] достоянием»93.
      Липицкая битва принесла Мстиславу славу — никто не наносил такого поражения Владимиро-Суздальской Руси. Это была вершина его жизненного пути: «никогда уже не пользовался он таким влиянием и уважением как в то время»94.
      Одержав блестящую победу над младшими Всеволодовичами, Мстислав вернулся в Новгород, где пробыл недолго. Оставив в городе жену и сына Василия и взяв с собой нескольких бояр (как полагает Соловьёв, в качестве заложников безопасности своей семьи), он отбыл в Киев (1217 г.)95.
      Видимо, причиной отъезда стали галицкие дела: «Мстислав Мстиславич, возвратясь в Новгород, жалея о Галицком княжении и не могши без плача слышать частых от галичан жалоб, не долго медля, поехал из Новгорода в Киев, чтоб со Мстиславом Романовичем о том советоваться и стараться Галич от такого утеснения избавить»96. Галичане жаловались на притеснение со стороны захвативших город венгров.
      В Киеве князья долго совещались о том «как бы галичанам помощь учинить и от насилия венгров избавить». Но, из-за вражды с черниговскими князьями пойти войной на Галич не рискнули и ограничились посольством к венгерскому королевичу Коломану с требованием не притеснять галичан в вере, а самому обратиться в православие, «ибо того его неисполнения и русских в вере утеснения князи русские терпеть ему не будут». Коломан в ответ от принятия веры отказался, а жалобы галичан назвал клеветой97. Мстислав Мстиславич вынужден был возвратиться в Новгород.
      В Новгороде он арестовал одного из бояр и захватил его имение. На следующий год подобную расправу Мстислав учинил в Торжке. Впрочем, схваченные по его приказу бояре впоследствии были выпущены на свободу. Как князь распорядился присвоенным имуществом бояр — неизвестно98.
      В том же году Мстислав созвал вече и сказал новгородцам: «Кланяюсь святой Софии, гробу отца моего и Вам; хочу поискать Галича, а вас не забуду; дай мне бог лечь подле отца у святой Софии». Новгородцы настойчиво упрашивал и князя остаться, но так и не смогли удержать его (1218 г.)99. Так закончилось княжение Мстислава в Новгороде, которое, по словам Бузескула, «было блестящей и лучшей порой во всей истории этого города»100.
      Мстислав покинул Новгород навсегда. Начался заключительный этап его жизни, который был связан с Галичем. Галицко-волынская летопись говорит о двух походах Мстислава на Галич. Первый она относит к 1217 г., указав, что Мстислав пришел с половцами, а из Галича «вышел Филя (венгерский полководец Фильней. — А.Н.) со многими уграми и ляхами, взяв с собою галицких бояр», не сообщая ни о сражении, ни о его результатах101.
      Второй поход — в записи под 1219 г., в которой речь идет о захвате Галича Мстиславом в 1221 году. В ней говорится о том, что была «жестокая битва», в которой победил Мстислав. Венгры и поляки бежали, было убито множество из них и захвачен венгерский военачальник «величавый Филя». После этого была битва у городских ворот, осада церкви, превращенной, по приказу Коломана, в цитадель, защитники которой сдались, страдая от голода и жажды. Подводя итоги битвы, летописец пишет: «... все ляхи и угры были перебиты, а некоторые взяты в плен, а другие, убегая, утонули или же были убиты смердами, но никто из них не спасся»102.
      Крайняя скупость описания придворного летописца Даниила Романовича объясняется тем, что сам Даниил в этих событиях не участвовал. То, что он не пришел на помощь своему тестю в решающей битве за Галич, летописец объясняет тем, что князю помешали поляки, которые его задержали103. Но, как только Мстислав одержал победу и занял галицкий престол, Даниил тут же приехал к нему104.
      НПЛ сообщает о захвате Мстиславом Галича в 1219 г., не добавляя никаких подробностей сражения за город105. Лаврентьевская летопись упоминает о том, что Мстислав овладел Галичем в 1221 году»106. Согласно Никоновской летописи, походов Мстислава на Галич было три: первый — в 1218 г., второй — в 1219 г., третий — в 1221 году.
      В ходе первого похода в 1218 г. состоялась битва под стенами Галича, в которой Мстислав и смоленский князь Владимир Рюрикович разбили венгеро-польско-чешское войско, взяли Галич, пленили венгерского королевича, которого затем отпустили, заключив мир с королем. В том же году венгры «выгнали» Мстислава, вновь посадив королевича107.
      В 1219 г. Мстислав, которого летописец называет торческим князем (видимо, Мстислав, изгнанный из Галича, не вернулся в Новгород, а сел в Торческе), с киевским князем Мстиславом Романовичем и половцами предпринял попытку отбить Галич. Союзники полдня бились под стенами Галича и «разошлись по земле воевать, много зла сотворили, города и села пожгли и взяв большой полон ушли восвояси»108.
      И, наконец, о третьем походе в 1221 г. летописец пишет буквально следующее: Мстислав разбил множество венгров, пленил королевича и сел в Галиче109. Никаких подробностей об имевшей место под Галичем грандиозной битве, в которой участвовала, с одной стороны, коалиция русских князей и половцы, с другой, поляки, венгры и галичане, и эта летопись не сообщает.
      Татищев также описывает три похода с участием Мстислава на Галич. В отличие от Никоновской летописи, говоря о походе 1218 г., Татищев сообщает, что королевич Коломана не был пленен, а бежал в Венгрию после жестокого боя близ Галича с дружинами Мстислава и его братича Владимира Рюриковича смоленского. В ходе сражения Коломану показалось, что галичане, сражавшиеся на его стороне, «не бились как надлежит», и венгерский королевич бежал, опасаясь того, что они переметнутся на сторону Мстислава. Но уже через три месяца Коломан вернулся из Венгрии с «великим войском». «Мстислав, видя, что удержаться трудно, вышел из Галича» и с Владимиром Рюриковичем возвратился в Смоленск, а в Галиче вновь сел Коломан. «И было от венгров галичанам тяжелее, нежели прежде»110.
      В 1219 г. киевский князь Мстислава Романович, «с братаничем своим Мстиславом Мстиславичем и другими князьями, собрав войска, пошли к Галичу. А королевич, не смея против их выйти в поле, укрепился в Галиче». Русские князья полдня штурмовали город, но решив, что Галич им не взять, «пошли по области, многие села и города пожгли и сколько венгров где нашли, побрав в плен, возвратились». Больше всего от этого набега пострадали галичане, которым и от венгров и от русских было «тяжелое утеснение и разорение»111. Видимо после этих событий Мстислав заключил с Коломаном мирный договор112.
      Причиной следующего похода, который Татищев относит к 1220 г., было обращение галичан к великому князю Мстиславу Романовичу с жалобою на королевича Коломана, который, «преступив свое клятвенное обещание, веру их порицает, церковь соборную в латинскую обратил и священников оной изгнал, многих бояр и купцов богатых замучил, имение их ограбил, а иных и умертвил, понуждая к вере папежской»113.
      Великий князь «созвал всех князей на совет в Киев и, объявив им все о галичанах, требовал их совета и помощи. Они же после довольного рассуждения согласились все идти на Галич и прилежать оный от папистов освободить, посадить русского князя или принудить Коломана принять веру русскую, а папистов всех выгнать»114. Таким образом, casus belli для объявления войны с целью захвата Галича был найден.
      Мстислав Мстиславич послал Коломану ультимативное требование принять православие и изгнать католических священников, в противном случае грозя объявлением войны. Коломан послал за помощью к отцу и польскому князю, которые немедленно пришли к Галичу «с великими войсками». Под началом великого князя киевского Владимира Рюриковича было 50 тыс. воинов, 17 русских князей и 25 тыс. половецких наемников115. О численности войск противной стороны Татищев не сообщает.
      Первая стычка передовых сил состоялась на реке Сыреть, где Мстислав Мстиславич с Ростиславом Мстиславичем разбили венгерскую стражу. Затем состоялась битва основных сил. Сначала поляки напали на Мстиславичей и почти их разбили, но пришедшие на помощь половцы принудили их остановиться. В центре шла «прежестокая битва» между венграми и дружинами под командованием Владимира Рюриковича. Мстислав Мстиславич. «видя своих многих уже побитых», поручил Ростиславу удерживать поляков, взял лучших 2000 половцев и свою дружину, обошел врагов и на пап на них с тыла. Поляки, были разбиты. Победители прибегли к военной хитрости: захваченное польское знамя оставили поднятым. Поляки, думая что под ним собирает полки князь Лешек, устремились к нему, «а русские ловили их, как птиц на притраве»116.
      В это время на другом фланге черниговский князь Мстислав Святославич разбил галичан и зашел в тыл венграм. Королевич Коломан вынужден был отступить в Галич. В бою венгров погибло более 20 тыс., в плен взято 3 тысячи. Поляков погибло 3 тыс., еще больше попало в плен. Погибли два русских князя, более 3 тыс. русских и половцев до тысячи. «Многие же князи русские ранены были. Князь великий пробит был копьем в бедро, Владимир Рюрикович двумя стрелами уязвлен и в ногу копьем, Мстислав Мстиславич двух коней погубил, но от раны Бог избавил»117.
      Союзники подступили к стенам Галича и на протяжении 17 дней штурмовали их, одновременно запрудив реку и оставив город без воды. «И когда воду от города отняли, в тот же день учинился жестокий в городе пожар, а полки шли на приступ». Коломан вынужден был прислать послов просить мира. Великий князь согласился на мир на условиях отречения Коломана и его отца от Галича и выплаты 14 тыс. гривен (более 3 т серебра).
      Победители разделили между собой захваченную добычу и трофеи: «Галич же отдали за показанную храбрость Мстиславу Мстиславичу, польских пленников Владимиру Рюриковичу за многие его беды. Он же взял за них 2000 гривен серебра. И так все разошлись, каждый в свое владение, а половцев князь великий, одарив и дав им по договору обещанное из пожитков венгерских и польских, отпустил чрез поля, а Коломана [до получения выкупа] послал с достаточною стражею в Торческ»118.
      Дополняет подробностями, неизвестными Татищеву, описание этой битвы польский хронист Ян Длугош. Согласно Длугошу, военные действия начались по инициативе венгерского короля, который, «стыдясь изгнания своего сына Коломана из Галицкого королевства... с большим тщанием и не жалея денег, подготовил большой поход на Русь»119.
      На помощь венграм князь Лешек Белый прислал «значительное войско из польских воинов». Союзники соединились под стенами Галича. Венгерское вел Аттила Фильня (Филя по Ипатьевской летописи), польское — «выдающийся военачальник» из Кракова Николай. Им навстречу выступили четыре русских князя: Мстислав Мстиславич, Владимир Рюрикович, Ростислав Давидович и Ростислав Мстиславич, а также «огромное» половецкое войско, «вдвойне превосходившее по числу и венгров, и поляков». Коломан приготовил к обороне городские стены, а внутри города была возведена цитадель вокруг церкви Святой Марии. Оставив в городе гарнизон из «наиболее храбрых воинов», союзники выступили из Галича и напали на противника120.
      Поляки разбили и обратили в бегство войско Владимира Рюриковича. Преследуя отступающих, «многих поражая и беря в плен», они думали, что уже одержали полную победу. В это время им в тыл ударил Мстислав с половцами и «без труда их разбил и уничтожил». В плен попал командующий венгерским войском воевода Фильней. Потерявшие военачальника венгры «пали духом и были совершенно уничтожены половцами». Тем временем поляки, завершив преследование, возвратились с добычей, «ведя с собой великое число пленников, не зная о поражении, постигшем венгров и галичан, и распевая родные песни в уверенности, что одержали полную победу», и неожиданно для себя попали в окружение.
      Длугош красочно описал последствия побоища, закончившегося резней побежденных: «Число погибших нельзя было даже сосчитать, так что реки стати красными от крови, а стенания умиравших и раненых были слышны в гатицкой крепости. Непогребенные трупы убитых лежали, как песок, и не было вокруг Галича никого, кто мог бы похоронить павших. Половцы же завладели множеством ценной добычи: конями, оружием, одеждами, уведя также в свою землю множество венгров и поляков, которым предстояло вечное рабство. А Мстислав Мстиславич, одержав победу и гордо злоупотребив победой, приказал своим русским не оставлять в живых ни одного венгра или поляка»121.
      Затем наступил черед Галича, в котором затворился гарнизон во главе с королевичем Коломаном. Трижды Мстислав пытался уговорить осажденных открыть ворота и сам, и с помощью пленного воеводы Фильнея и некого Дмитрия. Началась осада. Осаждавшие сделали подкоп, ночью проникли за стены и открыли одни из городских ворот. Узнав о том, что противник вошел в город, королевич Коломан с женой и лучшими воинами укрылся в укреплении вокруг церкви Святой Марии. Через некоторое время он, мучимый жаждой и голодом, был вынужден сдаться на милость победителя, получив обещание, что ему сохранят жизнь. Пленных Мстислав раздал половцам и своим дружинникам, а самого королевича под охраной направил в Торческ.
      «Когда вестника о таком поражении привели к венгерскому королю, тот, пораженный глубоким горем, ударяя себя кулаком в лоб, дал волю слезам, оплакивая свое столь позорное поражение». Король Андраш II послал посольство к Мстиславу, требуя отпустить сына и пленных, угрожая войной. Мстислав, не испугавшись его угроз, в ответ пообещал разбить венгров, если они явятся. Тогда король, прислушавшись к совету придворных, умерил свой гнев и послал второе посольство, в этот раз предлагая мир на устраивавших Мстислава условиях. Oтдельное посольство прибыло и от королевы, которая умоляла отпустить ее сына. «Мстислав же, опасаясь, что, если он отпустит Коломана, то против него возобновится война, отказался освободить Коломана»122.
      Отметив победу в Киеве у князя Мстислава Романовича, где, по утверждению Длугоша, он провел много дней в празднествах и удовольствиях, Мстислав вернулся в Галич и стал в нем княжить123. Галицкое княжение Мстислава продолжалось шесть лет — до 1227 года.
      В 1223 г. к Мстиславу в Галич прибыло посольство от его тестя хана Котяна с дарами для русских князей: «кони и верблюды и буйволы и девки». Котян молил Мстислава помочь против врагов, которые «сегодня нашу землю отняли, а завтра вашу отнимут». Мстислав обратился к русским князьям со словами: «братья если мы им [половцам] не поможем, то они соединятся с ними [Ордой] и их сила будет больше124.
      На совете князей в Киеве было принято решение помочь половцам. Соединенные рати, во главе которых стояли «старшие Русской земли» три князя Мстислава (Мстислав Романович киевский, Мстислав Святославич черниговский и Мстислав Мстиславич галицкий) двинулись в степь125. Русско-половецкие полки, вступая в стычки с передовыми отрядами противника, дошли до реки Калка, где и состоялась битва с основными силами Орды.
      Некоторые историки полагают, что одной из причин поражения в этой битве было то, что Мстислав возжелал «один воспользоваться честию победы» и напал на врага, не поставив в известность других князей126. Галицко-волынский летописец обвинил в том, что часть русских дружин не приняла участия в битве, Мстислава. Но причиной этого, по его мнению, были не амбиции, а ссора между князьями127. Новгородский летописец не обвиняет Мстислава «в зависти» и не говорит о вражде между старшими князьями. Действительно, всех трех Мстиславов связывали длительные отношения: Мстислав киевский был обязан Мстиславу галицкому своим престолом. Мстислав черниговский участвовал вместе с ним в битве под Галичем в 1221 году. Делить между собой им было нечего. По версии НПЛ, в поражении в битве на Калке виноват Мстислав киевский, который, видя отступающие под натиском ордынцев русские дружины, не пришел им на помощь, оставшись в своем укрепленном лагере128.
      Татищев также пишет о конфликте между двумя Мстиславами. Согласно его описанию битвы на Калке, Мстислав шел с передовыми полками, когда показались главные силы Орды. Ему посоветовали отступить к полкам великого князя, но он, надеясь на свою храбрость, а больше из несогласия с Мстиславом киевским, не дав ему знать о приближении противника, решил дать бой самостоятельно129.
      Но, когда Мстислав увидел великое множество врагов, он направил гонца к великому князю, призывая его идти со своей дружиной на помощь. «Великий князь вельми тем оскорбился, что Мстислав без воли его и согласия так далеко ушел», и прислал сказать, что на помощь прийти не успеет130.
      Не дождавшись поддержки от киевского князя, половцы и их русские союзники вынуждены были отступить к Днепру. Мстислав Мстиславович с остатками своей дружины переправился на другой берег. Классики отечественной истории приписывают ему приказ порубить все ладьи, чтобы оторваться от преследователей. Татищев объясняет поступок Мстислава «беспамятством», Карамзин ссылается на то, что на него повлияло «ужасное непостоянство судьбы»131.
      Очевидно, что история про порубленные ладьи — вымысел. Ни Лаврентьевская летопись, ни Галицко-Волынская об этом эпизоде не сообщает. Новгородский летописец пишет, что ладьи только оттолкнули от берега, не указывая на то, что это было сделано по приказу Мстислава132.
      Если предположить что Мстислав действительно распорядился уничтожить ладьи, то скорее его действия были вызваны не страхом преследования, а стремлением спасти жизни отступающих ратников, что было единственно верным решением в данной ситуации. Кроме того, отрезав путь к отступлению своим союзникам, которые не принимали участия в битве, наблюдая за ней со стороны, Мстислав тем самым вынуждал их принять бой. Ведь, если бы князь Мстислав Романович, который был обязан своим киевским престолом Мстиславу Мстиславичу, ударил во фланг и тыл ордынцам, преследовавшим его отступавших воинов, исход сражения мог быть совсем другим. Впрочем, Мстислав Романович боя не принял и предпочел сдаться, поверив ложным обещаниям, чем обрек на бесславную гибель себя и всех, кто был под его началом.
      Последний этап жизни князя, по словам Бузескула, явил не того Мстислава, который был героем Липицы. «Не подвигами и проявлением блестящих качеств, а напротив, колебаниями, ошибками и признаками какой-то слабости богата эта эпоха жизни славного князя». И причиной этого, якобы, стало следующее: «На берегах Калки Мстислав потерял не только свою дружину, но и славу победителя, веру в себя и в свое счастье»133.
      После этой битвы разгорелся конфликт между Мстиславом и его зятем Даниилом. Уже сам факт того, что Мстислав завладел Галичем, делал его соперником Даниила Романовича, который считал, что город принадлежит ему по праву наследования. Но только после событий на Калке, в которых Даниил проявил себя не с лучшей стороны, бежав с поля боя, до этого скрытый конфликт перешел в активную стадию. В 1225 г. давний противник Даниила, его двоюродный брат Александр Бельзский убедил Мстислава присоединиться к походу против Даниила. Отряд, посланный Мстиславом, был разбит, и Даниил со своими союзниками-поляками начал опустошать галицкую область. В ответ Мстислав обратился за помощью к своему тестю хану Котяну. Большое половецкое войско во главе с ханом пришло на Русь. Тогда Даниил предложил уладить дело миром. Мстислав простил зятя и одарил его богатыми подарками. Он простил и Александра Бельзского, которого обвинили в том, что война между Мстиславом и Даниилом началась из-за его интриг134.
      Тем временем в Галиче один из бояр убедил остальных, что Мстислав задумал привести против них половцев. Бояре бежали из города. Мстислав послал за ними своего духовника, который убедил беглецов вернуться. Виновник инцидента, боярин Жирослав, был в наказание изгнан (1226 г.)135.
      Мстислав, укрепляя свои позиции в Галиче, в котором многие бояре были настроены провенгерски, выдал свою младшую дочь Марию за венгерского королевича Андрея [Андраш Галицкий], дав за ней в приданное город Перемышль136. Придворный летописец Даниила Романовича утверждал, что это было сделано «по совету лукавых бояр галицких»137.
      Это событие отражает политическую ситуацию в Галиче после его захвата Ростиславичами, посадившими на княжеский престол своего ставленника Мстислава. Галицкий нобилитет, контролировавший вече, добивался реализации своего права свободного выбора князя, и его симпатии к этому времени были на стороне венгерского короля Андраша II, а не узурпатора Мстислава. Поэтому, несмотря на попытку Мстислава загладить конфликт заключением династического брака своей дочери с сыном венгерского короля, галицким боярам удалось спровоцировать очередную войну с венграми (1226—1227 гг.). Королевич Андрей из Перемышля бежал в Венгрию и начал собирать войско. Его отец, король Андраш II, двинулся на галицкие земли. Мстислав выступил навстречу. Венгры взяли два города. В битве под Звенигородом Мстислав разбил их. «Король пришел в смятение и ушел без промедления из этой земли»138.
      Несмотря на эту победу Мстислав, убедившись в том, что ему не дадут править в Галиче, передал княжение венгерскому королевичу Коломану, а сам удалился в Торческ (1227 г.). Карамзин называет это беспримерным случаем и обвиняет Мстислава в легкомысленности139. Галицко-волынская летопись утверждает, что принять такое решение Мстислава убедили галицкие бояре, которые внушили ему мысль о том, что он не сможет княжить в городе, где его не хотят. А сам Мстислав больше всего желал отдать Галич своему любимому зятю Даниилу. Но бояре не позволяли этого сделать, говоря ему: «Если отдашь королевичу, то, когда захочешь, сможешь взять у него. Если отдашь Даниилу, не будет вовек твоим Галич»140.
      Чем же руководствовался Мстислав, добровольно передавая Галич венгерскому королевичу? Было ли это проявлением слабости и неискушенности в политических делах или корыстным расчетом, основанным на надежде снова приобрести утраченное? А, может быть, в данной ситуации Мстислав просто действовал как последовательный сторонник приоритета вечевого права над княжеской властью?
      Власть венгерской короны более отвечала интересам галичан, гарантируя им беспрецедентные для своего времени экономические и политические свободы. Коломан, заняв галицкий престол, должен был распространить на галицкое боярство положения подписанной его отцом в 1222 г. «Золотой буллы» (аналога английской Великой хартии вольностей), на основании которой венгерская и хорватская знать получила освобождение от уплаты налогов, и «Закон Андраша» от 1224 г., по которому трансильванские саксонцы получали самоуправление. Ничего подобного этим правовым актам, ограничивающим власть князя и гарантирующим права местной знати, на Руси не существовало. И, в этом смысле, передавая княжескую власть венгерскому королевичу, Мстислав действовал как мудрый и дальновидный политик, для которого общественные интересы были выше личной выгоды.
      Впрочем, нельзя исключить, что, передавая галицкий престол своему венгерскому зятю, Мстислав продолжал «рубить ладьи». Своему волынскому зятю он отказал в Галиче, потому что Даниил Романович, несмотря на то, что накануне был осыпан богатыми дарами в знак примирения, не пришел Мстиславу на помощь, когда началась очередная война с венграми. От обязательств перед смоленскими Ростиславичами Мстислав Мстиславич, очевидно, счел себя свободным. Мстислав Романовича погиб в битве на Катке. Его приемника на великокняжеском столе в Киеве Владимира Рюриковича, участника Липицкой битвы. Мстислав считал товарищем, но не своим сюзереном. Оставить Галич своим сыновьям Мстислав не решился, потому что понимал, что они его не смогут удержать.
      Галицкий летописец утверждает, что Даниилу все же удалось убедить тестя в том, что «иноплеменники» не должны владеть Галичем, и Мстислав даже пообещал ему призвать на помощь половцев и совместными усилиями вернуть город Даниилу141. Но даже если это действительно было так, сдержать свое обещание Мстислав не смог. Он умер в 1228 г. по пути в Киев, перед смертью постригшись в монахи и приняв схиму142. По Длугошу, Мстислав скончался на пути из Понизья (Подолья) в Торческ и был погребен в киевской церкви Святого Креста, «которую сам построил»143.
      Придворный летописец Романовичей сообщает, что перед смертью Мстислав «очень желал видеть сына своего Даниила... Мстислав хотел поручить свой дом и своих детей князю Даниилу, ибо имел он к нему великую любовь в своем сердце». Но этим намерениям помешали коварные галицкие бояре144.
      НПЛ о смерти князя, которого всего лишь десятилетие тому назад новгородцы не хотели отпускать, клянясь ему в верности, не упоминает.
      Соловьёв подводит итоги жизни Мстислава словами: «князь знаменитый подвигами славными, но бесполезными»145. На первый взгляд, такая оценка соответствует действительности. Свое восхождение к славе Мстислав начал как победитель «поганых» половцев, а закончил как их союзник. Боролся за вечевые свободы, но оказывался жертвой интриг противоборствующих боярских группировок. Был бесстрашным воином, а умер с репутацией труса, бежавшего с поля боя. Нарушил завещание Всеволода и освободил Новгород от его сыновей, но вскоре там все вернулось на круги своя. Изгнал венгра из Галича, но потом добровольно вернул его.
      Следует отметить еще одно обстоятельство, возможно, имеющее отношение к оценке деятельности Мстислава. Имя Мстислав было одним из родовых имен Рюриковичей, широко распространенным у Мономаховичей. После смерти Мстислава Мстиславича оно вышло из употребления. Было ли это просто вопросом изменения вкусов или связано с тем, что имя Мстислав приобрело негативный смыл?
      Не следует забывать, что Мстислав, занимая низкое место в княжеской иерархии, всегда был лишь исполнителем чужой воли — своего сюзерена или вечевого собрания. Поскольку у него не было наследственного удела, его поведение разительно отличалось от поведения главных героев летописных сводов — князей-собственников определенных областей, которыми они распоряжались по своему усмотрению. Появление Мстислава в летописях было случайностью (о первой половине его жизни мало что известно) и поэтому диссонировало с образами воспетых придворными летописцами удельных властителей.
      Так или иначе, но Мстислав вошел в историю как один из былинных богатырей, главными чертами которого были смелость, благородство и миролюбие — качества столь редкие для властителей и поэтому столь ценные и важные для потомков.
      Примечания
      1. Владимир Даль слово «удатный» толкует как «удалой, удалец, храбрый, смелый, доблестный, отважный, притом расторопный, толковый, которому в отваге всегда удача», приводя в пример сообщение Ипатьевской летописи «Мстислав великий. удатный князь, умре, летописи». ДАЛЬ В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 4. СПб. 1882, с. 483.
      2. КАРАМЗИН Н.М. История Государства Российского. Т. 3. СПб. 1818, с. 252.
      3. СОЛОВЬЁВ С.М. Сочинения. Т. 2. Кн. I. М. 1988. с. 586.
      4. БУЗЕСКУЛ В.П. Князь торопецкий Мстислав Мстиславич. — Журнал Министерства народного просвещения, ч. CCXXVIII. СПб. 1883, с. 217.
      5. Там же, с. 216.
      6. Там же, ч. CCXXVI. с. 221.
      7. Карамзин предполагал, что Мстислав был сыном первой жены Мстислава Храброго, у которого было еще двое детей от второй жены. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 111. пр. 158.
      8. Ипатьевская летопись. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 11. СПб. 1908, с. 609.
      9. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., г. 2, кн. 1. с. 708, прим. 388.
      10. Лаврентьевская летопись. ПСРЛ. Т. I. М. 1997, л. 153об.
      11. ЛИТВИНА А.Ф.. УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 265.
      12. Густынская летопись. ПСРЛ. Т. XL. СПб. 2003, л. 124об.
      13. ПСРЛ. т. II, с. 731.
      14. STRYJKOWSKIJ М. Kronika Polska, Litewska, Zmudzka i wszvstkiej Rusi. Warszawa. T. I. 1846. c. 225.
      15. Летописный сборник, именуемый Патриаршею или Никоновскою летописью. ПСРЛ. Т. X. СПб.
      16. «Дай мне бог лечь подле отца у святой Софии». НПЛ, л. 88об.
      17. URL: saintsofianovg.ru/drevnosti/nekropol-sofiyskogo-sobora.
      18. ПСРЛ. т II. с. 677. 678.
      19. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 639.
      20. ПСРЛ, т. И. с. 697, 708.
      21. НПЛ, л. 63об.
      22. ПСРЛ. т. 1.л. 141об.—142.
      23. О том. что Мстислав был женат на дочери половецкого хана Котяна, пишет Ипатьевская летопись. ПСРЛ. т. II. стб. 747.
      24. Там же, т. I, л. 145об.
      25. Непонятно, почему Татищев называет Мстислава «младым», ведь даже если предположить, что он родился в 1180 г., то в 1208 г. ему уже было почти тридцать лет. А если предположить, что он был не младшим, а старшим сыном Мстислава Ростиславича или сыном Мстислава Изяславича — то около сорока. ТАТИЩЕВ В.Н. Собр. соч. в 8 томах. История Российская. Т. III. М. 1994, ч. 2, с. 177.
      26. Лаврентьевская летопись под 1209 г. называет Торопец волостью Мстислава. ПСРЛ. т. 1, л. 148.
      27. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 126.
      28. БУЗЕСКУЛ В.П. Ук. соч., с. 235.
      29. НПЛ. л. 73.
      30. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. J83.
      31. НПЛ, л. 76.
      32. Там же.
      33. Новгородский летописец приводит слова из обращения Всеволода Юрьевича к Мстиславу: «... ты мне есть сын, а я тебе отец». Это указывает на то, что великий князь признает его своим вассалом. НПЛ, л. 76.
      34. «Той же зимой великий князь Всеволод послан своего сына. Константина, с братьями его на Мстислава Метиславича на Торжок. Мстислав же, узнав, что идет на него рать, ушел из Торжка в Новгород, а оттуда в Торопец в свою волость». ПСРЛ, т. I, л. 148.
      35. Татищев приводит следующие слова Константина: «... новгородцы ныне от страха мира просят, а когда увидят, что мы более от них, нежели им терпеть можно, требуем, то конечно все совокупно, вооружась, будут себя оборонять. Тогда нам нужно их оружием принудить. Но кто может на великие войска и лучшие в бою порядки надеяться? И если им счастие выпадет, то мы примем стыд и вред, а они более возгордятся». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. 184 —185.
      36. НПЛ, л. 76.
      37. Там же, л. 77.
      38. КОСТОМАРОВ Н И. Русская республика. М. 2014, с. 59—60.
      39. НПЛ, л. 77—77об.
      40. Там же. л. 77об.—78.
      41. Там же, л. 78—78об.
      42. Летописец Переяславля Суздальского. ПСРЛ. Т. XLI. М. 1995, л. 539.
      43. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. 189.
      44. НПЛ, л. 79.
      45. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 189.
      46. Там же.
      47. «Мстислав Мстиславич стал звать новгородцев на вече, но они не пошли, тогда он, перецеловавши всех, поклонился и пошел один с дружиною при смоленских полках». СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 588.
      48. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. 189.
      49. «Мстислав Романович с братиею и племянниками победил полки Всеволодовы, много черниговских побили и в Днепре потопили; в плен взяли князей Ростислава и Ярополка Ярославичей со многими боярами. Всеволод ушел в Киев и, взяв княгиню с детьми, едва успел уехать за Днепр от гонящих за ним. А Мстислав Романович остановился у Вышгорода. И вышгородцы, отворив врата, просили его к себе во град, и приняли его с честию. В тот же день киевляне прислали к нему, как старейшему в братии, просили его, чтоб принял престол киевский, объявив, что Всеволод, часа не быв в Киеве, ушел». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 190.
      50. Там же, с. 191.
      51. НПЛ. л. 80.
      52. «Того же лета новгородцы выгнали от себя Мстислава Метиславича, а Ярослава Всеволодовича привели к себе на стол». ПСРЛ, т. I. л. 150.
      53. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. 191.
      54. Подробно об этом см.: БУЗЕСКУЛ В.П. О занятии Галича Мстиславом Удалым. — Журнал Министерства народного просвещения. Ч. CCXIV. СПб. 1881. с. 86—92.
      55. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. ПСРЛ. Т. X. СПб. 1885, с. 72.
      56. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 192.
      57. НПЛ, л. 82—82об.
      58. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 192.
      59. «Новгород сколько вам. столько мне принадлежит, и есть нам вотчина. Я же зван был новгородцами и пришел к ним с честию, но они меня обидели, и не могу им не мстить, а с вами, как с братиею. дела никакого не имею». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. 192.
      60. НПЛ, л. 82об.—83.
      61. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 193.
      62. ПСРЛ, т. X. с. 69-76.
      63. НПЛ, л. 83-87.
      64. ПСРЛ. т. I, л. 150—150об.
      65. НПЛ. л. 82об.—83.
      66. Там же. л. 83об.—84.
      67. ПСРЛ, т. X, с. 69.
      68. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 193.
      69. ПСРЛ. т. X, с. 70.
      70. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с 154.
      71. Летопись по Воскресенскому списку. ПСРЛ. Т. VII. СПб. 1856, с. 121.
      72. Там же. т. X, с. 71.
      73. Там же. т. VII, с. 121.
      74. Там же, т. X, с. 71.
      75. Там же.
      76. Там же, с. 72.
      77. Там же, с. 73.
      78. Там же.
      79. Там же, с. 74. Согласно Татищеву, князь, обращаясь к дружине, сказал: «Братия и сыновья, вот пришли мы в землю чужую искать мира и покоя, но противные никакого нашего умеренного и справедливого требования принять не восхотели. И вот пред нами полки их. Нет нам иного способа к окончанию нашего дела, как положиться на правосудие и милость Божию, на которую и на правду нашу надеясь, станем крепко и дерзнем смело, не озираяся назад. Ибо не можем избежать смерти, разве храбростию и мужеством, ибо нужно нам жизни и честь оружием спасти и друг за друга пострадать. Забудем про жен, чад и все имение, но бодрствуем единодушно». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 197.
      80. ПСРЛ, т. X. с. 73-74.
      81. НПЛ.л. 85об.
      82. ПСРЛ. т. X. с. 74.
      83. Там же.
      84. НПЛ. л. 86.
      85. ПСРЛ. т. VII, с. 123; т. X, с. 74.
      86. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 710, прим. 413.
      87. КОСТОМАРОВ Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей в 2-х книгах. Кн. 1. М. 1995, с. 93.
      88. НПЛ, л. 86.
      89. БУЗЕСКУЛ В.П. Князь торопецкий..., с. 279.
      90. Там же, с. 280.
      91. ПСРЛ. т. X. с. 77.
      92. КОСТОМАРОВ Н.И. Ук. соч., с. 94.
      93. БУЗЕСКУЛ В.П. Князь торопецкий. с. 282.
      94. Там же. с. 285.
      95. НПЛ. л. 87; СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 598.
      96. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 200.
      97. Там же.
      98. НПЛ, л. 87об—88.
      99. Там же, л. 88об.
      100. БУЗЕСКУЛ В.П. Князь торопецкий. .. с. 287.
      101. ПСРЛ. т. II, с. 736.
      102. Там же, с. 737-738.
      103. Брак дочери Мстислава Анны с князем волынским Даниилом Романовичем, по Ипатьевской летописи, был заключен на следующий год после первого занятия Галича Мстиславом в 1216 году. ПСРЛ. т. II. с. 732.
      104. Там же. с. 738.
      10. «Поиде князь Мстислав и Владимир из Киева к Галичу на королевича, и вышли галичане против, и Чехи и Ляхи и Морава и Угры, и сошлись полками. И пособил Бог Мстиславу, и в город Галич въехал, а королевича пленил с женой, и взял мир с королем, а сына его отпустил, а сам сел в Галиче». НПЛ, л. 92.
      106. «Мстислав Мстиславич бился с уграми и победил их, избив множество и королевича пленил». ПСРЛ. т. I, л. 152об.
      107. Там же, т. X, с. 82.
      108. Там же, с. 86.
      109. Там же, с. 87.
      110. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 207.
      111. Там же, с. 209.
      112. Татищев, говоря о событиях 1221 г., пишет о том, что Мстислав требовал от Коломана, в случае невыполнения им предъявленного русскими князьями ультиматума, объявить войну, отдав мирные грамоты. Там же, с. 210.
      113. Там же. с. 210.
      114. Там же.
      115. Там же, с. 215.
      116. Там же.
      117. Там же.
      118. Там же, с. 212.
      119. ЩАВЕЛЕВА Н.И. Древняя Русь в «Польской истории» Яна Длугоша. (Кн. 1— VI). М. 2004, с. 354-357.
      120. Там же.
      121. Там же, с. 355.
      122. Там же. с. 356—357.
      123. Там же, с. 357.
      124. НПЛ. л. 144.
      125. «Лучше нам встретить их на чужой земле, чем на своей». ПСРЛ, т. II, с. 741.
      126. «Мстислав Галицкий, желая один воспользоваться честию победы, не дал им [Мстиславу Романовичу и Мстиславу Святославичу] никакой вести о сражении. Сие излишнее славолюбие Героя столь знаменитого погубило наше войско». КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 239.
      127. «Мстислав им не сказал о происходящем из-за зависти, потому что между ними была большая вражда». ПСРЛ, т. II, с. 743.
      128. «Князь же Мстислав Киевский видя таковое зло, не двинулся с места, где стоял на горе над рекою Калкой». НПЛ, л. 145.
      129. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 217.
      130. Там же.
      131. «А князь Мстислав Мстиславич и с ним Данил Романович, прибежав к Днепру, где ладьи стояли, переправился и в беспамятстве велел все ладьи порубить и сам, не ожидая многих за ним бегущих, ушел, боясь за ним погони». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 218. «Мстислав Галицкий, испытав в первый раз ужасное непостоянство судьбы, изумленный, горестный, бросился в ладью, переехал за Днепр и велел истребить все суда, чтобы Татары не могли за ним гнаться». КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч.. с. 239.
      132. НПЛ, л. 145об.
      133. БУЗЕСКУЛ В.П. Князь торопецкий..., с. 208-209.
      134. ПСРЛ, т. II, с. 745-746.
      135. Там же, с. 747.
      136. По Густынской летописи, Мстислав выдал свою дочь Марию за королевича Белу. ПСРЛ. г. XL, л. 130.
      137. Там же. т. II, с. 748.
      138. Там же. с. 749.
      139. «Случай беспримерный в нашей истории, чтобы Князь Российский, имея наследников единокровных, имея даже сыновей, добровольно уступал владение иноплеменнику, согласно с желанием некоторых Бояр, но в противность желанию народа, не любившего Венгров. Легкомысленный Мстислав скоро раскаялся, и внутреннее беспокойство сократило дни его». КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 254.
      140. ПСРЛ. т. II, с. 750.
      141. «Сын, согрешил я, что не дал тебе Галич, а отдал иноплеменнику по совету лживого Судислава [галицкий боярин); обманул он меня. Но если Бог захочет, пойдем на него. Я приведу половцев, а ты — со своими. Если Бог даст его нам, ты возьми Галич, а я — Понизье. а Бог тебе поможет». ПСРЛ, т II, с. 752.
      142. Там же, т. VII, с. 134: т. X, с. 94; т. XL, л. 130об.
      143. ЩАВЕЛЕВА Н.И. Ук. соч., с. 360.
      144. ПСРЛ, т. 11, с. 752.
      145. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 606
    • Джон Хорн. Защитить победу: военизированная политика во Франции. 1918-1926 годы. Контрпример // Война во время мира: Военизированные конфликты после Первой мировой войны. 1917—1923. М., 2014. С. 109-126.
      Автор: Военкомуезд
      Джон Хорн
      ЗАЩИТИТЬ ПОБЕДУ: ВОЕНИЗИРОВАННАЯ ПОЛИТИКА ВО ФРАНЦИИ, 1918—1926 ГОДЫ. КОНТРПРИМЕР

      Стабильные демократии Западной Европы представляют собой контрпример по отношению к основному тезису настоящей книги, выделяясь практически полным отсутствием военизированного насилия во внутренней политике в послевоенный период. Великобритания и Франция в ноябре 1918 года стали «победителями». Их политическая система успешно справилась с тяготами военного времени, и даже достаточно серьезный послевоенный социальный конфликт не стал принципиальной угрозой для существующего порядка. За таким важным исключением, как война за независимость в Ирландии, их географическая целостность не подвергалась опасности.

      Однако смысл контрпримера состоит в задании концептуальной точки отсчета, позволяющей оценить основной феномен — в данном случае военизированное насилие в других регионах Европы. Вероятно, в этом отношении полезнее рассматривать не Великобританию, а Францию, поскольку в этой стране все же создавались отечественные военизированные формирования, и военизированная политика выдвигалась здесь и в качестве опоры парламентской республики, и в качестве ее альтернативы. Понимание того, почему дело обстояло таким образом и какие факторы ограничивали распространение военизированного насилия во Франции, может пролить свет на его более обширные и кровавые проявления в других странах. Однако по причинам, которые будут объяснены ниже, изучение французских военизированных формирований требует использования временных рамок, выходящих за пределы 1923 года.

      Распространению военизированного насилия в первые шесть лет после завершения Первой мировой войны способствовала «культура поражения», выявленная в качестве объекта исследования лишь в не-/349/-



      Рис. 17. «Культура победы» под угрозой поражения. Голос павших на войне призывает живых встать на защиту победы: «Живые, вставайте! Не позволяйте говорить о нас как об умерших напрасно!» Рисунок Максима Реаль дель Сарте, ведущего французского художника и скульптора, члена ультраправой группировки Action Francaise, раненного под Верденом в январе 1916 г. Этот рисунок был помещен на обложке журнала «Лиги за союз французов, не предавших победу» 9 марта 1924 г., накануне выборов, выигранных «Картелем левых»

      давние годы [1]. Попытки предотвратить наихудшие последствия военного поражения в Германии и Австро-Венгрии, а также стремление националистических кругов в Италии аннулировать реальное или мнимое дипломатическое поражение приводили к самоорганизации возвращавшихся с фронта офицеров и солдат, а также молодых авантюристов, не участвовавших в войне, в группировки, подменявшие собой армию. Считалось, что регулярная армия утратила способность защищать нацию и устоявшийся строй как внутри страны, в ходе классовой борьбы с радикальными и революционными движениями, вспыхивавшими после окончания войны (и скопом причислявшимися к большевизму), так и на спорных этнических рубежах новых государств, формировавшихся во время и после Парижской мирной конференции. В Финляндии и Прибалтийских республиках, в Центральной Европе, в Северной и Центральной Италии — повсюду возникали всевозможные легионы, милиции, фрайкоры и прочие вооруженные группировки, использовавшие идеологию и опыт Первой мировой войны, а также оставшиеся от нее оружие и подготовку с целью противодействовать тому, что воспринималось как социальное или национальное поражение, и обратить его вспять [2]. Они защищали свое дело с точки зрения идеологии и этнической принадлежности, но источником их влияния служило насилие — использование квазивоенных формирований как лекарства от хаоса. Более того, в Италии, где зарождалось фашистское движение, военизированное насилие превратилось в организационный принцип при разработке проекта авторитарного государства и его воплощении в жизнь [3].

      Во Франции наблюдалось противоположное явление — возникновение «культуры победы» (явления, которое как таковое до сих пор не привлекло к себе внимания историков). Никогда прежде со времен Наполеоновских войн французская армия не достигала таких размеров и не пользовалась таким престижем. Она не только «освободила» Эльзас и Лотарингию, но также (совместно с британскими и американ-/351/-

      1. Schivelbusch W. The Culture of Defeat. On National Trauma, Mourning and Recovery. London, 2003; см. также: Home J. Defeat and Memory in Modern History // Macleod J. (Ed.). Defeat and Memory. Cultural Histories of Military Defeat in the Modern Era. London, 2008. P. 11—29.
      2. О транснациональном аспекте см.: Gerwarth R. The Central European Counterrevolution: Paramilitary Violence in Germany, Austria and Hungary after the Great War // Past and Present. 2008. Vol. 200. P. 175—209. Превосходный обзор послевоенных конфликтов (с библиографией) см.: Gatrell P. War after the War: Conflicts, 1919—23 // Home J. (Ed.). A Companion to World War I. Chichester, 2010. P. 558—575.
      3. Gentile E. The Origins of Fascist Ideology, 1918—1925. N.Y., 2005.

      скими силами) оккупировала Рейн ланд и оставалась там до 1930 года с целью обеспечить соблюдение мирного договора. Она решительно выполняла эту роль, оккупировав в 1923 году Рур с тем, чтобы принудить Германию к выплате репараций. Кроме того, французские войска дошли из Македонии до Дуная и в 1919 году способствовали свержению недолговечного революционного правительства Белы Куна в Будапеште. Они вмешались в Гражданскую войну в России (при поддержке французского флота, вошедшего в Черное море) и помогли польской армии разгромить большевиков во время советско-польской войны 1920 года. Некоторые солдаты, которым не терпелось попасть домой, возмущались тем, что более половины армии оставалось под ружьем вплоть до подписания 28 июня 1919 года Версальского мирного договора [4]. Однако во второй половине этого года была быстро проведена демобилизация. Полки, ненужные для решения военных задач за границей, возвращались в гарнизонные города, где им устраивали торжественные встречи, подчеркивавшие масштаб победы и то, в каком долгу перед ними находится страна [5].

      Признание этого долга выразилось в создании национального ритуала, увековечивавшего память о погибших и подвиг простых солдат. Устраивая различные церемонии — начиная от проведения 14 июля 1919 года парада победы, который открывала тысяча ветеранов-инвалидов, и заканчивая торжественным открытием Могилы Неизвестного Солдата под Триумфальной аркой 11 ноября 1920 года, — государство признавало победу и уплаченную за нее цену таким образом, который устраивал большинство слоев нации, вне зависимости от их политических, религиозных или культурных взглядов [6]. Благодаря многочисленным военным мемориалам, сооруженным в течение последующих пяти лет, победа и те страдания, которые пришлось вынести по пути к ней, стали неотъемлемой частью французской гражданской и религиозной жизни [7].

      Однако наступивший мир не принес с собой полного спокойствия. Двусмысленность заключенного перемирия отражалась в трениях на мирной конференции, связанных со стремлением французской делегации дипломатически закрепить победу, одержанную Францией /352/

      4. Cabanes В. La Victoire endeuillee. La sortie de guerre des soldats francos (1918— 1920). Paris, 2004. P. 314—333.
      5. Ibid. P 425—494.
      6. Ben-Amos A. Funerals, Politics, and Memory in Modern France, 1789—1996. Oxford, 2000. P. 215—224.
      7. Becker A. Les Monuments aux morts. Memoire de la Grande Guerre. Paris, 1998; Sherman D. The Construction of Memory in Interwar France. Chicago, 1999.

      на поле боя. Согласно донесениям о состоянии общественного мнения, большинство французов «требовало жестких условий, которые бы исключали новые агрессивные замыслы со стороны немцев» [8]. Как хорошо известно, Клемансо приходилось лавировать между воинственными националистами (чью позицию разделял маршал Фош, Верховный главнокомандующий армиями Антанты), настаивавшими на полной аннексии Рейнланда, и Вудро Вильсоном и Ллойд Джорджем, проявлявшими больше снисходительности к Германии в стремлении избежать зеркального отражения 1871 года. С точки зрения Ллойд Джорджа, угроза большевизма, ощущавшаяся по всей Европе и особенно в Германии, требовала заключения мира на более умеренных условиях [9]. В конце концов все, за исключением социалистов (заявивших: «Этот мир — не наш мир!»), ратифицировали Версальский договор в палате депутатов [10]. Но боязнь утратить в мирные годы все завоеванное такой ценой на войне продолжала терзать французское политическое сознание.

      Тревожным было и внутреннее положение страны в 1919—1920 годах, несмотря на то что ее не сотрясали жестокие социальные конфликты и революционные события, как это было в других странах. Забастовочное движение достигло в 1919—1920 годах рекордных масштабов, сойдя на нет лишь вместе со спадом 1920—1921 годов, охватившим экономику, пытавшуюся вернуться на мирные рельсы и справиться с наплывом демобилизованной рабочей силы [11]. Бастующие нередко требовали повышения заработной платы, которое предусматривалось в рамках трехсторонних соглашений, заключенных в годы войны между государством, предпринимательскими кругами и рабочим классом. Но в то же время забастовщики выступали и с более обширными призывами к реформам, опиравшимися на убеждение главной французской конфедерации профсоюзов, Confederation Generate du Travail (CGT), в том, что вклад, внесенный рабочими оборонных предприятий в победу, должен быть вознагражден установлением экономической /353/

      8. SHD. 6N 147: Bulletin confidential resumant la situation morale a lTnterieur (15 апреля 1919 г.); Miquel P La Paix de Versailles et lbpinion publique franchise. Paris, 1972. P. 236—237.
      9. King J.C. Foch versus Clemenceau: France and German Dismemberment, 1918— 1919. Cambridge (Mass.), 1960; Macmillan M. Peacemakers: Six Months that Changed the World. London, 2001. P.J205—214.
      10. Bonnefous E. Histoire politique de la Troisieme Republique. Paris, 1968. Vol. 3: CApres-guerre (1919—1924). P. 57; о позиции социалистов см.: LHumanite. 1919. 9—12 mai.
      11. Haimson L.y Sapelli G. (Ed.). Strikes, Social Conflict and the First World War. Milan, 1992.

      демократии в той или иной форме. Под угрозой забастовок в конце апреля 1919 года и вопреки оппозиции со стороны предпринимателей, полагавших, что Франция не может себе такого позволить, Клемансо удовлетворил ключевое требование пролетариата — введение восьмичасового рабочего дня [12].

      Более воинственные профсоюзные круги, вдохновляясь довоенным революционным синдикализмом, отважились пойти на более радикальное, практически революционное противостояние с государством, в полной мере проявившееся во время мощной забастовки парижских машиностроителей в июне 1919 года и недолгой железнодорожной забастовки в феврале 1920 года и достигшее кульминации в ходе всеобщей забастовки 1 мая 1920 года. В то время как воинствующее меньшинство воспринимало происходящее как революционную атаку на существующий строй, забастовку возглавила CGT, потребовав окончательной национализации железных дорог (временно осуществленной государством в годы войны) и обширных реформ. Эти события стали высшей точкой послевоенных рабочих выступлений.

      Социальные волнения охватили не только промышленный пролетариат. Офисные служащие также начали объединяться в профсоюзы и вести агитацию в ответ на снижение уровня жизни вследствие инфляции, а государственные служащие, которым согласно французскому профсоюзному закону 1884 года было запрещено вступать в профсоюзы, теперь требовали себе такого права. Как и в других странах, внутренние трения 1919—1920 годов во Франции были тесно связаны с жертвами военного времени и с возникавшей в ответ на них «моральной экономикой» (по выражению Эдварда Палмера Томпсона) [13]. В то время как рабочие и офисные служащие по-прежнему обвиняли в инфляции «спекулянтов», припрятывавших товары, семьи из числа среднего класса, столкнувшись с трудностями, были готовы поверить, что рабочие военных заводов (включая женщин-munitionnettes) получают чрезмерно высокую зарплату, которая вместе с военными пособиями для семей, оставшихся без /354/

      12. Ноте J. The State and the Challenge of Labour in France, 1917—20 // Wrigley Ch. (Ed.). Challenges of Labour. Central and Western Europe, 1917—1920. London; N.Y., 1993. P. 239—261, здесь p. 250—251.
      13. Thompson E.R The Moral Economy of the English Crowd in the Eighteenth Century // Past and Present. 1971. Vol. 50. P. 76—136; Home J. Social Identity in War: France, 1914—1918 // Frazer Т., Jeffery K. (Ed.). Men, Women and War. Studies in War, Politics and Society. Dublin, 1993. P. 119—135.

      кормильцев, переворачивает с ног на голову довоенную иерархию доходов и социального статуса. Если семейные фермы наживались на резком увеличении спроса, то это процветание достигалось ценой изнурительного труда женщин, детей и престарелых. К этому прибавлялось негодование, вызванное убеждением в том, что рабочие оборонных предприятий — и даже городской рабочий класс в целом — это «уклонисты» (embusques), чей привилегированный статус позволял им избежать страданий и смерти на фронте. И хотя военные заказы благодаря множеству мелких контрактов привели к росту дохода широких слоев населения, объектом самой сильной ненависти являлся даже не «уклонист», а «спекулянт» [14].

      Все эти факторы — последние тревоги в отношении мирного урегулирования, страх социальных беспорядков и общественная мораль военного времени, для которой главным критерием служили жертвы, понесенные солдатами, — в той или иной мере повлияли на французскую политическую ситуацию 1919—1923 годов. В частности, ими определялись результаты всеобщих выборов в палату депутатов в ноябре 1919 года, когда победу одержали правоцентристы и большинство мест в парламенте получили бывшие военнослужащие. «Культура победы» обеспечивала преемственность между новым парламентским большинством и теми ценностями, которые, как считалось, помогли стране успешно преодолеть военные испытания. Последние восемнадцать месяцев войны стали периодом «ремобилизации» французского общественного мнения, осуществлявшейся пропагандистскими организациями, работавшими под эгидой Union des Grandes Associations contre la Propagande Ennemie [15]. Пропагандисты всячески поносили немцев и обвиняли в измене тех, кто выступал за мирные переговоры. После того как было заключено перемирие и источником беспокойства стал миротворческий процесс, эта кампания лишь усилилась. Но ее предметом наряду с «бошем» стал «большевик» — классовый враг, прежде помогавший немцам своим «пацифизмом» и требованием мирных переговоров, а теперь совместно с Москвой готовивший революцию. Оба мифа — о «бошах» /355/

      14. Robert J.-L. The Image of the Profiteer // Robert J.-L., Winter J. (Ed.). Capital Cities at War. London, Paris, Berlin 1914—1919. Cambrdige, 1997. P. 104—132; Ridel Ch. Les Embusques. Paris, 2007; Bouloc E Les Profiteurs de guerre, 1914—1918. Brussels, 2008.
      15. Home J. Remobilizing for «total» war: France and Britain, 1917—18 // Hor-ne J. (Ed.). State, Society and Mobilization in Europe during the First World War. Cambridge, 1997. P. 195—211.

      и о «большевиках» — имели одну и ту же образную структуру. Каждый из них строился на идее о внешнем заговоре, о наводнивших страну агентах, шпионах и московском (или немецком) «золоте», предназначавшемся для манипулирования «внутренними врагами», готовыми предать отечество. Как говорилось в одной правой листовке, изданной в декабре 1918 года, «сегодняшний большевик вчера был германским подпевалой и останется им завтра» [16].

      Пропаганда, которую вел Union des Grandes Associationsy затрагивала обе темы — и «бошей», и «большевиков». Предвыборная кампания правоцентристов в 1919 году отталкивалась не только от победы над Германией, но и от угрозы большевизма; именно тогда появился пресловутый плакат, изображавший большевика «с ножом в зубах» [17]. Как раз в тот момент большевики заявили о своем отказе платить по облигациям, размещенным царским правительством на парижской бирже и купленным множеством французских мелких инвесторов. В одной из своих последних речей в качестве премьер-министра Клемансо, позаимствовав метафору из будней окопной войны, заявил:

      Пока Россия пребывает в состоянии анархии, наблюдаемой в данный момент, в Европе не наступит мир. Мы согласны [с Великобританией] в том <...> что большевизм следует окружить сетью из колючей проволоки, которая не позволит ему ворваться в цивилизованную Европу [18].

      Короче говоря, «культура победы», основанная на французском военном превосходстве, все же умерялась компромиссами коалиционной дипломатии и сопровождалась беспокойством по поводу возможного возрождения Германии, особенно после того, как США не стали ратифицировать Версальский договор, а британцы отклонили французское предложение о постоянном военном союзе. Кроме того, французов преследовал призрак революции, якобы разжигавшейся зарубежным большевизмом, которому помогали внутренние союзники по классовой борьбе. В таких условиях вряд ли у кого-то могла быть уверенность в прочности победы. /356/

      16. AN. F7 13090: [Anon.] Les Influences allemandes et bolchevistes dans la presse et le role de ГЕигоре Nouvelle (10 декабря 1918 г.). Издание L'Europe nouvelle являлось новым органом радикалов, обвинявшимся в пацифистских и прогерманских тенденциях.
      17. Bonnefous Е. Histoire politique. Vol. 3. P. 66—67.
      18. Ibid. P. 83.

      Национальная мобилизация против большевизма: гражданские союзы 1920 года

      Наиболее вероятным толчком к созданию военизированных формирований в первые послевоенные годы могли стать железнодорожная забастовка в феврале 1920 года и всеобщая забастовка в мае того же года. Железные дороги представляли собой очевидное поле боя, поскольку консервативное правительство Александра Мильерана при поддержке нового правоцентристского большинства в палате депутатов намеревалось вернуть их частным владельцам. Ни реформаторское большинство, ни воинствующее меньшинство в рабочем движении не собирались с этим мириться. Весной 1920 года в синдикалистских и социалистических кругах разгоралась надежда на революцию — одновременно с тем, как страх перед ней охватывал средние классы и деревню. После того как правительство, стремясь уничтожить революционное меньшинство в составе CGT, нарушило договоренности, достигнутые в ходе февральской забастовки (которые гарантировали забастовщикам защиту от каких-либо санкций), страсти достигли апогея. Результатом стало появление гражданских союзов — Unions Civiques, — цель которых состояла в поддержке государства и обеспечении бесперебойной работы железных дорог и других служб [19].

      К счастью, мы имеем много сведений о настроениях в обоих лагерях и среди населения вообще после создания гражданских союзов. Префекты (главные представители правительства в каждом из 89 департаментов) регулярно информировали правительство о состоянии общественного мнения. Однако в марте 1920 года Министерство внутренних дел затребовало у префектов информацию о местных забастовках, о взглядах рабочего и других классов и о вероятности попыток революции. Сохранились ответы из 77 департаментов (87 процентов от их общей численности) [20]. Префекты подтверждали, что железнодорожные рабочие сменили машиностроителей в роли зачинщиков профсоюзных волнений, и указывали на то, что местные профсоюзы в 32 процентах департаментов либо принадлежат к революционному крылу CGT, либо переняли революционный язык. Независимая революционная инициатива прогнозировалась лишь в 10 департаментах /357/

      19. О забастовках 1920 года см.: Jones A. The French Railway Strikes of January—May 1920: New Syndicalist Ideas and Emergent Communism // French Historical Studies. 1982. Vol. 12. № 4. P. 508—540; Kriegel A. La Greve des cheminots 1920. Paris, 1988.
      20. AN. F7 12970—13023 (и F7 13963 по Марселю). В дальнейшем проценты вычисляются по отношению к этому числу.

      (это всего 13 процентов), но они включали такие крупные города, как Лион (департамент Рона), Гренобль (Изер) и Марсель (Буш-дю-Рон). Ответы из Парижа (департамент Сена) не сохранились, но он, несомненно, тоже входил в эту категорию [21]. Впрочем, еще более существенно то, что, по мнению префектов, в 28 департаментах (то есть в 36 процентах от общего их числа) местные профсоюзы подчинились бы приказу CGT о всеобщей забастовке.

      Государство заранее знало, что реальную опасность представляла собой не столько революция, сколько возможная опора CGT на солидарность, сложившуюся за три предыдущих года в ходе противостояния с правительством, собиравшимся отменить меры военного контроля за экономикой и поощрять рыночные силы и частное предпринимательство с целью обеспечить экономическое возрождение. Особенно угрожающей являлась попытка синдикалистского меньшинства использовать эту солидарность в революционных целях, однако формальной причиной для наступления правительства на CGT служили право на труд и незаконное блокирование работы общественных служб. Однако из докладов префектов также видно, что если воинствующее синдикалистское и социалистическое меньшинство вопреки реальности убежденно верило в неминуемость революции, то ответный страх перед революцией был распространен еще больше, нередко скрывая нежелание допускать какие-либо изменения в отношениях между классами. Полицейский комиссар Марселя писал:

      По правде говоря, уже в течение некоторого времени «грядущая революция» становится темой любого разговора. Повсюду — в кафе, в буржуазных клубах (cercles), в салонах — люди говорят о революции как о чем-то почти неминуемом. В рабочих кругах и среди передовых социалистов вопрос о революции перестал быть излюбленной темой одних лишь экстремистов и сторонников насилия, отныне присутствуя в каждой речи. В этом окружении о революции теперь говорят как о том, что случится неизбежно, причем очень скоро. В группах, ведущих пропаганду, никто не сомневается в грядущем захвате государственной власти пролетариатом — вернее, CGT и Объединенной социалистической партией, — споры идут лишь в отношении даты и способа. На селе страхи перед социальным переворотом так же сильны, как /358/

      21. Magraw R. Paris 1917—20: Labour Protest and Popular Politics // Wrigley Ch. (Ed.). Challenges of Labour. P. 125—148; Robert J.-L. Les Ouvriers, la patrie et la revolution. Paris 1914—1919 // Annales Litteraires de TUniversite de Besan^on. T. 592. 1995, особенно p. 357—376 («Une greve revolutionnaire?») о забастовке металлистов в июне 1919 года.

      и в городах; однако там подавляющее большинство враждебно любым революционным движениям... [22]

      Доклады по 54 департаментам (это 61 процент от их числа) дают представление о настроениях «буржуазии» и нижних слоев среднего класса. В 45 из этих департаментов (83 процента) буржуазия выражала преданность существующему социальному строю, а в 21 (39 процентов) выказывала беспокойство {inquietude) в отношении социальной ситуации. В шести департаментах буржуазия и низы среднего класса считались неспособными поддерживать порядок без помощи государства, однако в 12 департаментах (22 процента) они, согласно докладам, демонстрировали «добровольческий» дух. За немногими исключениями, крестьянство считалось не менее враждебным идее революции, как свидетельствуют доклады по 55 из 66 департаментов, префекты которых отчитались об умонастроениях в деревне. Более чем в четверти случаев крестьяне с негодованием отзывались о поведении рабочих вообще или бастующих железнодорожников в частности. Жители одной коммуны в департаменте Буш-дю-Рон возмущались железнодорожниками, которые «имеют такой хороший заработок и живут в таких хороших условиях, а в годы войны были избавлены от страданий, которым мы, крестьяне, подвергались в окопах, не говоря уже о мучительном беспокойстве, одолевавшем наши семьи» [23]. Однако удаленность крестьян от центров конфликта не позволяла им в него вмешиваться. Гражданские союзы являлись порождением активности, наблюдавшейся префектами среди городских средних классов, которые боялись революции и встали в оппозицию даже к организованной умеренными профсоюзами железнодорожной забастовке, считая ее угрозой для общественного строя и национального возрождения.

      Первый французский гражданский союз был создан в январе 1920 года лионским адвокатом Пьером Мильвуа, хотя этому событию предшествовал прецедент в Женеве. Являясь членом Union des Grandes Associations contre la Propagande Ennemiey а также президентом Союза отцов и матерей, чьи сыновья умерли за родину (Union des Peres et Meres dont les fils sont morts pour la Patrie), Мильвуа был безусловным приверженцем «культуры победы» [24]. Лион не случайно оказался ко-/359/

      22. AN. F7 13963 (ответ полицейского комиссара Марселя, 6 апреля 1920 г.).
      23. Ibid. 12975 (обращение «крестьян» Мури к Мило, местному мэру и представителю генерального совета департамента, без даты).
      24. Ibid. 14608: Unions Civiques (первоначальный циркуляр Лионского гражданского союза, датированный январем 1920 года, с соответствующей запиской префекта от 17 января, содержащей сведения о Мильвуа).

      лыбелью этого движения, поскольку город являлся одним из центров трудового конфликта: так, в начале марта здесь состоялась забастовка с участием около 40 тысяч рабочих [25]. Кроме того, Лион служил нервным узлом важной железнодорожной сети, связывавшей Париж со Средиземноморьем. Мильвуа утверждал, что его союз, объединявший в основном инженеров, механиков и студентов, не собирается вмешиваться в законные трудовые споры, а намерен лишь помогать властям в отражении политически мотивированных нападок на общественный строй, если не попыток разжечь революцию. Во время февральской забастовки благодаря стараниям добровольцев не прекращалась подача электричества и продолжал действовать общественный транспорт.

      По сути, еще предшествовавшей осенью правительство, обеспокоенное тем, что демобилизация лишает его вооруженных сил, на которые оно бы могло рассчитывать при подавлении крупных внутренних беспорядков, стало задумываться о мобилизации вспомогательной гражданской милиции. Эту идею подхватил Мильеран, и уже во время февральской железнодорожной забастовки Министерство внутренних дел обратилось за помощью к добровольцам. Однако лишь лионский эксперимент привлек к себе национальное внимание, и правительство еще до начала майской всеобщей забастовки попыталось распространить его на всю страну [26]. В Париже некий пожилой генерал, признавая лионский прецедент, основал столичный гражданский союз — по его словам, такой эксперимент стал возможен лишь благодаря окопному товариществу, преодолевшему классовые различия («эти буржуа научились пачкать руки, отвечать ударом на удар и ползать в грязи. Для борьбы с революционерами ничего большего и не требуется») [27]. В Сент-Этьене, крупной индустриальной агломерации на востоке Центрального Массива и втором важнейшем центре производства вооружений (после Парижа) во время войны, где во главе рабочего движения стояли воинствующие революционеры, гражданский союз был создан ввиду «серьезности» большевистской угрозы [28]. На учреди-/360/

      25. Доклад префекта департамента Рона министру внутренних дел, 5 марта 1920 года (Archives Departementales Rhone. 10 MP C66 [Greves, 1920]).
      26. AN. F7 14608: Direction de la Surete Generate. Note pour M. le Ministre de rinterieur... [o] Greves de services publics; personnel de remplacement (февраль 1921 г.). Министр внутренних дел рассылал префектам циркуляры, касавшиеся вопроса о гражданских союзах, 8 марта и 14 апреля 1920 года.
      27. Bailloud М.С., General L'Union Civique Parisienne // L'Echo de Paris. 1920. 28 avr.
      28. Archives Departementales Loire. M Sup. 504 (полицейский отчет о гражданском союзе). О синдикалистском движении в департаменте Луара см.: AN. F7 12995 (доклады полиции и префекта).

      тельную встречу союза явилось более 500 человек; в его состав входили лица свободных профессий, а также занятые в промышленности и торговле (владельцы предприятий, наемные служащие и рабочие) — «за одним или двумя исключениями, все — демобилизованные солдаты, доблестно исполнившие свой долг на фронте и не принимавшие активного участия в политических баталиях» [29].

      К моменту всеобщей забастовки, объявленной CGT 1 мая, во Франции существовало 40 гражданских союзов, а к моменту ее окончания — не менее 6530. В Париже и Лионе гражданские союзы обеспечивали работу общественного транспорта, газо-, водо- и электроснабжения. Кроме того, они участвовали в организации минимально необходимого подвоза продовольствия и топлива в магазины и на склады [31]. Усилиями специалистов и более чем 9 тысяч студентов высших технических учебных заведений, нанятых железнодорожными компаниями, в течение всей забастовки продолжали ходить поезда [32]. 400 студентов Ecole des Hautes Etudes Commercialese ведущего коммерческого учебного заведения в Париже, «как минимум наполовину — демобилизованные военнослужащие, в большинстве своем офицеры, все до единого награжденные Военным крестом, а некоторые — и орденом Почетного легиона», пришли на смену водителям, пожарным, телефонистам и связистам [33]. Не оставались в стороне и женщины. Три национальные организации Красного Креста (имевшие исключительно женский персонал) во время всеобщей забастовки официально предложили свои услуги Мильерану. Однако они также позволяли своим членам вступать в гражданские союзы с условием не носить форму и опознавательные знаки Красного Креста [34]. Все это вело к яростным столкновениям, так как рабочие обвиняли добровольцев в штрейкбрехерстве, но последние избегали выполнения полицейских обязанностей. Замену бастующих, незаконно оставивших свои рабочие места, они в принципе считали «гражданской акцией».

      Являлись ли гражданские союзы военизированными формированиями? Называя свои действия «гражданскими акциями», их участ-/361/

      29. Archives Departementales Loire. М Sup. 504 (доклад префекта в ответ на циркуляр Министерства внутренних дел от 14 апреля с требованием сообщить сведения о ситуации с гражданскими союзами).
      30. L'Union civique // Le Temps. 1920. 6 mai; Les Volontaires // Ibid. 1920. 14 mai.
      31. SHD. 6N 152. P. 7—16 (доклад Обера).
      32. Kriegel A. La Greve des cheminots. P. 116—120.
      33. Les Volontaires // Le Temps. 1920. 14 mai.
      34. AN. F7 14608 (президент Красного Креста — Мильерану, 21 апреля 1920 г.).

      ники акцентировали сознательный отказ от организации по военному признаку, не говоря уже о применении оружия. Этот вопрос встал на повестку дня после того, как Стеж, министр внутренних дел, предложил, чтобы гражданские союзы взяли на себя полицейские функции, охраняя железные дороги и телеграфные линии. Указ, изданный накануне всеобщей забастовки, разрешал создание добровольческих полицейских отрядов, но это начинание закончилось «почти полным провалом», поскольку ветераны, готовые защищать национальные интересы, «с отвращением» относились к идее о том, чтобы стать полицией. После майской забастовки по приказам префектов началось тайное создание «гражданской гвардии». Но когда об этом стало известно, левые объявили гражданские союзы «белогвардейскими». Согласно докладу национальной полицейской службы, впоследствии принимались самые серьезные меры к тому, чтобы в гражданских союзах не видели «агрессора», а относились к ним «просто как к организациям гражданской обороны» [35].

      Существенными факторами при этом являлись опыт войны и ощущение принадлежности к ветеранам. Важную роль в мобилизации добровольцев однозначно сыграла «культура победы». Более того, гражданские союзы стали ядром более широкой мобилизации, охватывавшей не только общества Красного Креста, но и некоторые ветеранские организации — в первую очередь Ligue des Chefs de Section (бывших унтер-офицеров), а также многих членов и местные группы Union Nationale des Combattants (UNC), более консервативной из двух крупных ассоциаций anciens combattants [36]. Военный опыт диктовал представление о том, что каждый патриот должен встать на защиту завоеванной в 1918 году победы. С этой точки зрения «большевизм» и радикальное меньшинство в составе CGT представляли собой новое воплощение прежнего врага. Столь же неприемлемой была и готовность большинства членов CGT прибегнуть к политической забастовке с целью добиваться такой важной реформы, как национализация железных дорог, особенно в условиях, когда срочно требовалась реконструкция северо-востока страны, опустошенного войной. Один из руководителей Парижского гражданского союза огласил эти аргументы в последние дни майской забастовки. Союз не отрицал необходимости в реформах и в признании «моральной экономики», оставшейся от /362/

      35. AN. F7 14608: Direction de la Surete Generate. Note pour M. le Ministre de Tlnterieur... [o] Greves de services publics: personnel de remplacement (февраль 1921 г.).
      36. Prost A. Les Anciens Combattants et la societe francaise 1914—1939. Paris, 1977. 3 vols. Vol. 1: Histoire. P. 72—74.

      времен войны, — в частности, он призывал к изменениям налоговой системы, направленным на борьбу со «спекулянтами». Однако он оправдывал свое противодействие забастовке с точки зрения охраны свободы в демократической республике — именно той свободы, которую и защищали во время войны, — от любых форм диктатуры:

      Франция — не Россия. Она потратила полтора столетия на то, чтобы одну за другой завоевать все те свободы, которые служат условием социального и политического прогресса: свободу собраний, свободу печати <...> Франция защитит священные цели наших славных революций от сил, стремящихся к насильственному свержению [существующего режима], и от реакционных ретроградов [37].

      Фактически правительство Мильерана избегало обращения к военизированному насилию в ходе кампании, развернутой против CGT (которую обвиняли в нарушении профсоюзного закона 1884 года, запрещавшего политические забастовки) и синдикалистского меньшинства, 18 тысяч активистов которого были уволены железнодорожными компаниями после майской забастовки. Уверенное в наличии достаточных военных и полицейских сил, чтобы противодействовать любым нарушениям спокойствия, правительство использовало модель общенациональной мобилизации, вдохновлявшуюся памятью о 1914 годе (и его мифами), — Мильеран называл происходившее «гражданской битвой на Марне» — наряду с более чем реальными воспоминаниями об армейской службе и фронтовом братстве. Такой подход позволил изолировать забастовщиков почти как военного противника, недостойного общественной поддержки. Стеж заявил в парламенте:

      Подстрекатели борьбы с экономической жизнеспособностью родины вдохновляются идеями с Востока, нашедшими среди нас намного больше слепых орудий, нежели сознательных последователей [38].

      Перед лицом такой угрозы гражданские союзы были объявлены Священным союзом в новом обличье и беспристрастным воплощением истинной нации. В 1920 году они объединились в федерацию и продолжали существовать до конца десятилетия, однако вследствие затухания рабочих волнений уже никогда больше не претерпевали /363/

      37. Le Temps. 1920. 22 mai.
      38. Journal Officiel. Chambre des Deputes. Debats. 1920. 20 mai. P. 1579.

      аналогичной мобилизации [39]. На примере гражданских союзов видно, что во Франции отсутствовало пространство для военизированного насилия — даже в период самой напряженной социальной конфронтации в первые послевоенные годы. Благодаря наличию сильного парламентского большинства у консервативного правительства, опиравшегося на «культуру победы», призрак революции и вызов со стороны организованного труда удалось победить с помощью мобилизации добровольцев — в первую очередь из числа городских средних классов — на поддержку республики и существующего социального строя. Через пару лет в журнале новой Федерации гражданских союзов отмечалось, что, хотя итальянский фашизм разделяет с гражданскими союзами идею социального мира и сильного правительства, применяемые им методы совершенно бесполезны в республиканской Франции [40].

      Защита победы: военизированные организации и Cartel des Gauches, 1924—1926

      К 1924 году военизированное насилие, спровоцированное поражением, революцией, контрреволюцией и межэтническими столкновениями по поводу принадлежности к новым нациям, в большей части Европы либо затухало, либо перерождалось во внутриполитическую борьбу. В Германии после оккупации Рура в 1923 году парламентское правительство и экономика постепенно стабилизировались, что заложило основы для «процветания» середины и конца 1920-х годов. Большевики, понемногу приступавшие к нормализации дипломатических отношений с другими странами, уже не представляли собой столь явной международной угрозы, как прежде.

      После того как улеглись страсти военного времени, Франция тоже вступила в период разрядки в отношениях с бывшим врагом. В то время как оккупация Рура обеспечила прекратившееся было поступление репараций, их издержки в смысле поляризации германской политики подталкивали французов к частичному примирению с прежним противником. Результатом стало наступление с 1926 года эпохи Локарнской дипломатии, принятие Германии в Лигу Наций и партнерство французского и немецкого министров иностранных дел Аристида /364/

      39. История гражданских союзов после 1920 года отражена в: Union Civique. Bulletins de liaison. 1921—1933.
      40. Ibid. 1922.

      Бриана и Густава Штреземана, полных решимости сделать все, чтобы их странам не пришлось еще раз пережить катастрофу мировой войны [41]. Сигналом к переменам и одновременно их подтверждением стали майские выборы 1924 года, вернувшие в парламент левоцентристское большинство и позволившие Радикальной партии, объединившейся с социалистами в так называемый Cartel des Gauches («Картель левых»), сформировать правительство [42]. Политические лидеры, во время войны подвергавшиеся преследованиям за пацифистские взгляды (Кайо, Мальви), возобновили свою министерскую карьеру. На повестку дня был снова поставлен ряд социальных реформ, за которые во время войны выступали умеренные синдикалисты и социалисты. Но в первую очередь благодаря «культурной демобилизации» стихала ненависть к военному противнику. Кровь, пролитая на фронтах, становилась вкладом в укрепление антивоенных настроений и, соответственно, в новый интернационализм, призванный уменьшить межнациональную враждебность [43].

      Все это разрушало «культуру победы» и порождало сильнейшее беспокойство среди ее главных представителей — правых националистов [44]. В то время как прочие могли верить в то, что новая Германия была уже совсем не той империей, что развязала войну, правые сохраняли убеждение, что под демократическим фасадом все осталось прежним. В самом факте установления дипломатических отношений Советской России с Францией, как и с другими европейскими державами, они усматривали очередной революционный заговор, а создание небольшой, но чрезвычайно провокационно себя ведущей Французской коммунистической партии формализовало идеологическую конфронтацию между демократией, коммунизмом и авторитаризмом во внутренней политике [45]. Таким образом, «боши» и «большевики» оставались врагами, но теперь к этому списку прибавился и сам /365/

      41. См.: SteinerZ. The Lights that Failed. European International History, 1919—1933. Oxford, 2005; Wright J. Gustav Stresemann. Weimar Germany's Greatest Statesman. Oxford, 2002.
      42. Jeanneney J.-N. Lemons d'histoire pour une gauche au pouvoir: la faillite du cartel, 1924—1926. Paris, 1977.
      43. Home /. Locarno et la politique de la demobilisation culturelle, 1925—30 // 14—18 Aujourd'hui— Today—Heute. Paris, 2002. T. 5. P. 73—87; Idem. Demobilizing the Mind: France and the Legacy of the Great War, 1919—1939 // French History and Civilization. 2009. Vol. 2. P. 101—119 (также на ).
      44. О разочаровании, ощущавшемся после 1918 года, см.: Martin В. France and the Apres-Guerre, 1918—1924: Illusions and Disillusionment. Baton Rouge, 2002.
      45. Tiersky R. French Communism, 1920—1972. N.Y.; London, 1974.

      Cartel des Gauches, который обвиняли в посягательствах и на победу 1918 году, и на завоевавших ее ветеранов. Язык дипломатической разрядки и культурной демобилизации, в рамках которой сама война изображалась величайшим злом, воспринимался как предательство. Соответственно тенденции, ослаблявшие военизированное насилие в других странах, оказывали противоположный эффект во Франции, где военизированное движение приобрело статус серьезной идеи и заметного течения в политике. Природу и масштабы этого военизированного движения можно оценить, вкратце ознакомившись с наиболее заметными группами из числа поддерживавших его.

      Пьер Тэтэнже, основатель Jeunesses Patriotes (JP), был скромным служащим парижского универмага Printempsy породнившимся с банкирской семьей и со временем превратившимся в успешного бизнесмена и основателя фирмы по производству шампанского, получившей его имя. Благодаря влиянию со стороны родственников жены Тэтэнже навсегда стал приверженцем бонапартистского течения во французской политике и перед войной вступил в Лигу патриотов (основанную в ответ на поражение 1871 года). На выборах 1919 года он получил место депутата от Парижа. Все это способствовало его приобщению к давним традициям правого авторитаризма. Однако Тэтэнже побывал и на Первой мировой войне, удостоившись четырех упоминаний за отвагу, проявленную этим «прирожденным военным» [46]. В 1920 году он считал революционерами даже реформаторское руководство CGT, осуждал забастовщиков за попытку «саботировать победу» и призывал наградить железнодорожников, патриотично продолжавших работать, — при этом, впрочем, довольствовался тем, что поддерживал правительство Мильерана [47]. И напротив, в 1924 году победа «Картеля левых» представлялась Тэтэнже угрозой для самого государства, вынудив его к основанию новой военизированной политической организации — JP.

      Поводом для этого послужили события 23 ноября 1924 года, когда состоялась официальная церемония переноса останков Жана Жореса, лидера социалистов и решительного сторонника мира, убитого в 1914 году накануне войны, в Пантеон. В глазах правых это стало символом всего зла, воплощавшегося в «Картеле левых». Мало того, что эта церемония означала официальное одобрение антивоенной /366/

      46 Soucy R. French Fascism: The First Wave, 1924—1933. New Haven; London, 1986. P. 41.
      47 Journal Officiel. Chambre des Deputes. Debats. 1920. 18—21 mai. P. 1533.

      позиции Жореса и, соответственно, отречение от жертв Мировой войны; ключевую роль в торжествах играл организованный труд — за гробом шли шахтеры из избирательного округа Жореса в полном горняцком облачении и в черных шапках. Еще более тревожным было то, что в шествии участвовали коммунисты, которые несли красные флаги, пели «Интернационал» и выкрикивали: «Долой войну!» К ним присоединялись рабочие, включая многих иммигрантов: они в значительном количестве приезжали в послевоенную Францию, привлеченные реконструкцией северо-востока страны [48]. Для Тэтэнже это стало призывом к действию; зрелище иностранных рабочих под коммунистическими флагами навело его на мысль о том, что «еще несколько дней — и улицы могут стать добычей революции» [49].

      В следующем месяце Тэтэнже основал JP как молодежную группу в рамках Ligue des Patriotes и с полного одобрения руководства этой организации, которая сама по себе подверглась обновлению с целью противодействия угрозе, ощущавшейся со стороны «Картеля левых». Первоначально использовалась организационная модель, аналогичная той, по которой проводилась «национальная» мобилизация 1920 года, предусматривавшая создание местных «групп действия», открытых для всех французов, вне зависимости от их политических взглядов. Однако задача прогнать с улиц коммунистов, предположительно вооруженных и организованных в квазивоенные отряды, предполагала применение насилия. В одном из ранних уставов JP утверждалось, что Jeunesses Patriotes созданы ради «координации всех живых сил во Франции ради защиты социального строя и национального процветания с использованием гомеопатических средств против коммунизма, революционного социализма и разрушительных сил масонства» [50].

      В течение 1925—1926 годов, после поглощения двух других правых группировок, Jeunesses Patriotes получили полную независимость и были реорганизованы на откровенно военизированной основе. Главными единицами организации стали «центурии», включавшие по сто человек из конкретного района и делившиеся на «ударные центурии», всегда готовые к бою и призванные возглавлять шествия JP в случае начала столкновений, «активные центурии», обязанные выйти на улицу по получении приказа, и «резервные центурии», на-/367/

      48. Les Cendres de Jaures au Pantheon // Le Matin. 1924. 24 nov.
      49. Kieffer J.-Ch. De Clemenceau a Lyautey. Les Origines, les buts, Taction des Jeunesses Patriotes de France de 1924 a 1934. Nantes, 1934. P. 10.
      50. AN. F7 13232 (май 1925 г., записка о Jeunesses Patriotes). О Jeunesses Patriotes в целом см.: Soucy R. French Fascism. P. 39—86; Machefer Ph. Ligues et fascismes en France, 1919—1939. Paris, 1974. P. 10—12.

      ходившиеся в запасе на случай полномасштабной мобилизации [51]. Эта структура сознательно или бессознательно воспроизводила структуру национальной армии (при которой «действующая» армия состояла из призывников, проходящих службу, резерва и территориальных частей). Отличительным признаком членов JP была форма (синий мундир и берет) и трость. Существовала также элитная часть, Brigade de Feu («Боевая бригада»), представлявшая собой личную охрану Тэтэнже. По оценкам полиции, в 1926 году JP насчитывали в своих рядах около 50 тысяч человек, имели 48 «центурий» в Париже и были представлены в крупных провинциальных городах [52].

      JP вступали в уличные схватки с коммунистами, создавшими свою собственную революционную гвардию. Однако это больше походило на массовые волнения, нежели на вооруженную борьбу — хотя четыре члена JP были застрелены в 1925 году в ходе особенно жестокой стычки на улице Дамремон в Париже. Тогда во время муниципальных выборов JP устроили шествие, сознательно бросая вызов коммунистам, которые сами стремились к столкновению с националистами. В результате разгоревшегося сражения и погибли эти четверо, тем самым дав движению мучеников, необходимых для военизированного культа [53]. Но представления JP о цели насилия оставались неоднозначными. JP ставили перед собой четкую задачу бороться с революционной угрозой во Франции и с международным коммунизмом, иногда считая себя в этом отношении вспомогательными силами государства — именно тем, чем не пожелали становиться гражданские союзы в 1920 году. Тэтэнже пользовался поддержкой примерно 70 депутатов парламента и сохранял связи с Ligue des Patriotes даже после формального разрыва с ней. Тем не менее в своем манифесте, изданном в 1926 году, когда «Картель левых» еще находился у власти, Тэтэнже также нападал на правительство:

      Хватит нам анархии в нашей стране. Мы полны решимости бороться с этой анархией во всех ее видах: в виде кровавого и активного анархизма, т.е. коммунизма, и в виде скрытой и пассивной анархии, каковой является тот режим, с которым мы вынуждены жить в данный момент [54]. /368/

      51. AN. F7 13232: Au sujet des Jeunesses Patriotes (сентябрь 1926 г.).
      52. Ibid.: Jeunesses Patriotes. Activite de ce groupement de mars 1925 a Janvier 1926.
      53. Kieffer J.-Ch. De Clemenceau a Lyautey; AN. F7 13236: Jeunesses Patriotes. Affaire rue Damremont.
      54. AN. F7 13232 (программа JP на 1926 г., напечатанный экземпляр, подписанный Тэтэнже).

      В качестве альтернативы предлагался «режим порядка», основанный на сильной власти, классовом сотрудничестве и социальной реформе; его следовало установить мирными методами, при необходимости, впрочем, не отказываясь и от насилия. Конечной целью называлось восстановление победы 1918 года:

      По окончании войны страна питала единодушную надежду на то, что победа [которую «Картель» превратил в поражение] станет основой для строительства новой Франции. На это же надеялись и все те, кто расстался с жизнью на поле боя [55].

      Вспоминая погибших на улице Дамремон, Тэтэнже призывал страну воплотить эту цель в жизнь. Однако два года спустя, когда «Картель левых» пал и власть перешла к правоцентристам, в образцовой речи, распространявшейся среди членов JP, утверждалось: «JP — не фашисты <...> Существуют и другие способы выбраться из нынешних затруднений, помимо свержения наших институтов, способных дать нам сильное и энергичное правительство» [56].

      Faisceau («фасции»), основанные Жоржем Валуа, пытались устранить эту двусмысленность, заимствовав свое имя и по крайней мере внешние проявления у итальянского фашизма. Отправная точка этого движения была той же, что и у JP. Однако корни Валуа — интеллектуала-самоучки скромного происхождения, который еще до войны пытался объединить монархистов из Action Francaise с революционным синдикализмом с целью свержения парламентской республики, — делали его более изобретательным в интеллектуальном плане и более радикальным в политическом плане по сравнению с Тэтэнже [57]. Впрочем, их объединяли представления о единстве, иерархии и прежде всего о власти, полученные на основе военного опыта. Взгляды Валуа во многом сложились под влиянием генерала де Кастельно, в 1916 году руководившего обороной Вердена, — тем более что в 1920-х годах Кастельно играл заметную роль в стане правых сил. 11 ноября 1924 года Валуа устроил в Париже митинг ветеранов в знак протеста против результатов майских выборов. В апреле 1925 года из этой инициативы родились Legions pour la Politique de la Victoire («Легионы за политику победы [1918 года]»), которые Валуа создал совместно с двумя другими /369/

      55. Ibid.
      56. Ibid, (записка от 24 февраля 1928 г. с тремя образцами речей для представителей JP).
      57. Mazgaj P. The Action Francaise and Revolutionary Syndicalism. Chapel Hill, 1979.

      правыми интеллектуалами, Филиппом Барре и Жаком Артюи, призвав «подмастерьев победы» выступить против коммунизма и нового духа примирения с Германией (снова «боши» и «большевики») [58]. Все это делалось ради насаждения «политики победы» экстрапарламентскими средствами и установления диктатуры [59]. 11 ноября 1925 года новая организация была преобразована в Faisceau des Combattants et des Producteurs.

      Программа Валуа предусматривала возрождение победы посредством апелляции к ветеранам Мировой войны как источнику легитимной власти в корпоративном государстве и создания диктаторского режима, который покончил бы и с «Картелем», и с республикой. «Победа, наша победа погублена политиканами и тыловыми крысами (embusques)», — объявлялось в одном из первых манифестов нового движения. Используя театральные приемы, позаимствованные у итальянских фашистов, Валуа в 1926 году собрал ветеранов сперва в Вердене, а затем в Реймсе — священных точках Западного фронта — с целью создания живого тела новой политики и последующего установления «диктатуры бойца». Он призывал к «национальной революции», воспользовавшись термином, который не терял актуальности в течение следующих двадцати лет [60]. В отличие от Тэтэнже Валуа называл ноябрьские выборы 1919 года «контрреволюцией», поскольку они надели на правых электоральную смирительную рубашку, освободить их из которой были призваны Faisceau. Таким образом, насилие и военизированная организация являлись неотъемлемыми чертами Faisceau, которые не имели намерения выдавать себя за помощников государства в деле борьбы с коммунизмом и поддержания общественного порядка. Местные «легионы» Faisceau носили синие рубашки, похожие на форму итальянских фашистов, и, подобно JP, участвовали в уличных сражениях — к которым привела, например, попытка местных левых сил остановить национальный крестовый поход Faisceau на Реймс 27 июня 1926 года[61]. Faisceau не могли сравняться своей численностью с JP, даже на пике движения, в 1926 году, имея /370/

      58. AN. F7 13208 (полицейская записка Les Legionsy Париж, 19 ноября 1925 г., с подробным описанием истории «Легионов» с момента их основания в апреле).
      59. Ibid. F7 13211; d'Humieres A. Le Faisceau. Ses origines. Son developpement. Son esprit // Le Nouveau siecle. 1926. 3 jan. О Faisceau см. также: Soucy R. French Fascism. P. 87—125; Machefer Ph. Ligues et fascismes en France. P. 12—13.
      60. AN. F7 13211 (манифест Faisceau № 5, La Politique de la victoire).
      61. Le Matin. 1926. 28 juin. См. также полицейский доклад 11 «Assemblee Nationale» du Faisceau a Reims le 27 juin 1926 (AN. F7 13211).

      в своих рядах около 40 тысяч человек [62]. После падения «Картеля левых» они тоже вошли в фазу упадка, окончательно развалившись в 1928 году.

      Военизированное насилие стало в 1924—1926 годах заметным течением в правой политике, представляя собой реакцию как на распад «культуры победы» (уже отягощенный сомнениями и тревогами), так и на усиление левых, подрывавшее возможности государства к выполнению консервативной политической и социальной повестки дня. В то время как определенную роль играл международный контекст (страх разрядки в отношениях с Германией и Россией, укрепление фашистского правительства в Италии), на первом месте находились все же внутренние соображения. Нравственный и политический капитал ветеранов давал Валуа альтернативный источник силы для наступления на «картелистскую» республику. Формы и опыт военной организации были особенно важны для Тэтэнже, стремившегося получить инструмент, который позволял бы оспаривать контроль коммунистов над улицами с целью защиты социального строя, хотя и не обязательно правительства «Картеля».

      Эти воинствующие правые группировки представляли собой не единственные выражения протеста. Некоторые организации ветеранов, включая UNC, также мобилизовались против коммунистов и критиковали примирение с Германией. Генерал де Кастельно возглавлял Federation Nationale Catholique (FNC), которая стремилась защитить дух Священного союза и противостояла антиклерикализму правительства «Картеля», скатывавшегося к довоенным антикатолическим настроениям. И все же, несмотря на взгляды руководителей этих консервативных и ультраправых организаций, и UNC, и FNC, представлявшие собой крупные движения, тщательно избегали чего-либо незаконного, не говоря уже об уличном насилии [63]. Например, генерал де Кастельно поддерживал тесные связи с церковным руководством и использовал епархиальную структуру как местную основу для деятельности FNC, во главе которой стояли многие представители католической верхушки [64].

      1924—1926 годы стали временем, когда правые силы взяли на вооружение уличные антиправительственные демонстрации, организовывавшиеся людьми, чье социальное положение и происхождение /371/

      62. Soucy R. French Fascism. P. 112.
      63. Prost A. Les Anciens Combattants. Vol. 1. P. 99 (об осторожном уважении UNC к «Картелю» как к законному правительству).
      64. AN. F713219: Federation Nationale Catholique; см. особенно: Bulletin Officiel de la Federation Nationale Catholique. 1925. Fevr. N 1, где сообщается, что Федерация имела отделения в 82 епархиях.

      обычно заставляли их сторониться подобных методов. С декабря 1924 по июль 1926 года состоялось 185 таких манифестаций [65]. Тот же импульс лежал в основе ряда организаций, демонстрировавших свою приверженность тем или иным формам военизированного насилия. Менее ясным остается уровень их склонности к реальному — в противоположность символическому — насилию. У нас как будто бы отсутствуют свидетельства о проявлениях других видов военизированного насилия — таких как поджоги, нападения и угрозы, регулярно практиковавшиеся итальянскими фашистами с марта 1919 года. Более того, группы, по крайней мере в принципе одобрявшие насилие, были намного малочисленнее организаций, ставивших перед собой цель защиты «победы» 1918 года, но не желавших даже в теории оказаться на стороне сил беспорядка. К 1927—1928 годам «Картель левых» распался, однако многие темы культурной демобилизации были взяты на вооружение новыми правоцентристскими правительствами. Бриан возглавлял Министерство иностранных дел вплоть до своей смерти в 1932 году, и политика разрядки в отношениях с Германией достигла наибольшего размаха уже после краха «Картеля». С военизированным движением было покончено, по крайней мере на время.

      Заключение

      Французский контрпример позволяет выделить ряд факторов, подпитывавших военизированные движения и насилие в других странах. Во-первых, благодаря тому, что в 1920 году, на пике послевоенной социальной напряженности, реальная революция — в противоположность воображаемой — во Франции так и не состоялась, мобилизация среднего класса на защиту «национального дела» носила в первую очередь экономический и гражданский характер, не принимая насильственной, военизированной формы. Ровно противоположное происходило в то же самое время в Италии, где «красное двухлетие» (biennio rosso) осенью 1920 года ознаменовалось захватом заводов, и в Германии, где фрайкоры жестоко разгромили последние отряды «красной» милиции в Руре.

      Во-вторых, военизированные организации практически не имели возможности подорвать монополию на применение силы или отобрать ее у победоносного Французского государства, обладавшего колоссаль-/372/

      65. Tartakowsky D. Les Manifestations de rue en France 1918—1968. Paris, 1997. P. 129.

      ной военной и политической мощью. В 1920 году гражданские союзы являлись в лучшем случае полезным помощником государства и не претендовали ни на что большее. Демонстрации 1924—1926 годов не несли никакой угрозы общественному строю, так как и JP, и Faisceau оставались относительно малочисленными организациями. Несмотря на то что обе они старались привлечь на свою сторону ветеранов Первой мировой войны, тех было слишком много для того, чтобы встать под какое-то одно знамя — насчитывалось около 3 миллионов ветеранов, входивших в те или иные ассоциации. Опять же, здесь виден заметный контраст с другими странами, где государство утратило значительную часть своей власти и где поражение либо отказ признать его делали политическую власть яблоком раздора, которое доставалось самым сильным вооруженным группировкам, нередко апеллировавшим как минимум к одной из разновидностей течений в ветеранской среде.

      В-третьих, благодаря крепкой политической культуре французской парламентской республики трехсторонний конфликт между фашизмом, коммунизмом и демократией протекал на обочине французской политики и нередко приобретал налет зарубежной экзотики (так, JP старательно открещивались от каких-либо сопоставлений с итальянским фашизмом). Это, в свою очередь, сужало политическое пространство, в котором одна из сил могла бы заручиться военизированной поддержкой против оппонентов или против парламентского режима. Правда, стремление правоцентристов монополизировать «победу» и «национальные» интересы позволило оказывать давление на левое правительство как в парламенте и в печати, так и посредством уличных демонстраций. Однако неоднозначное отношение самих JP к подобным методам (в отличие от намного более четкой позиции Faisceau) демонстрировало, что даже в этом отношении возможности для выступлений военизированной организации против государства — в противоположность коммунизму и угрозе «революции» — были незначительными.

      В-четвертых, почти полное отсутствие межэтнических и приграничных трений еще сильнее ограничивало проникновение военизированной политики в национальную жизнь. Правда, мнимая неспособность «Картеля» добиться единства мнений по вопросу об Эльзасе и Лотарингии, усилившая движение за автономию Эльзаса, в глазах JP и FNC служила еще одним подтверждением того, что «Картель» не в состоянии защитить победу 1918 года. Но это был мелкий вопрос по сравнению с последствиями перекройки границ в других регионах.

      Война во время мира: Военизированные конфликты после Первой мировой войны. 1917—1923. М., 2014. С. С. 349-373.
    • Английские гильдии в XVII-XIX вв.
      Автор: Чжан Гэда
      Вопрос более не на знание языка, а на знание реалий - скажем, были в Лондоне gunsmith и gunmakers. Чем они отличались?
      И еще очень важный статусный момент - скажем, юноша проработал энное количество лет подмастерьем во время срока обучения. Потом начал работать, но статуса мастера не получил. И часто в записях встречается такая формула - in 17... received freedom of Gunmakers Co. или free of Gubnmakers Co., 17...
      Он перестал что-то платить гильдии? В чем выразилась его свобода до получения статуса мастера? Или так называлась какая-то привилегия? У слова free есть и такое значение.