Сидяка А. В. Генрих V Ланкастер и идея двуединой Англо-Французской монархии

   (0 отзывов)

Saygo

На девять лет правления английского короля Генриха V Ланкастера (1413–1422) приходится время, пожалуй, максимальной политической мощи средневековой Англии. Два крупнейших королевства тогдашней Европы – Англия и Франция – были очень близки к объединению в двуединую монархию с ним во главе, что формально превратило бы их в одно государство.

Наиболее очевидной причиной фиаско, которое потерпел этот замысел, стала скоропостижная смерть английского короля. Однако вполне возможно, что подобный план изначально был обречен, ведь чувство взаимной неприязни (если не сказать ненависти) между французами и англичанами, обостренное Столетней войной, низводило его, скорее, в разряд утопии. Тем не менее, исследование идеи и модели предполагаемого англо-французского королевства в XV в. представляется, на наш взгляд, весьма интересным.

Идея двуединой англо-французской монархии не была чем-то уникальным в средневековой Европе. В 1385 г. Польша и Литва объединяются в единое государство посредством династического брака; в 1397 г. по Кальмарской унии объединяются в единое королевство Дания, Швеция и Норвегия; и, наконец, в 1479 г. два крупнейших государства Пиренейского полуострова, Кастилия и Арагон, через династический брак объединяются в единое Испанское королевство. Насколько реальной была возможность подобного объединения Англии и Франции? По словам французского медиевиста XIX в. Ш. Пти-Дютайи, начиная с XI в. обе страны жили в состоянии симбиоза1, – иначе говоря, культурные, исторические и политические основания для такого объединения были весьма и весьма весомыми.

В 1412 г. подобного рода замысел был «подсказан» еще Генриху-принцу в посвященной ему поэме Томаса Хокклива «О правлении государя». В произведении выражалась глубокая печаль по поводу междоусобной войны, терзавшей Францию, и выражалась мысль, что объединение двух королевств было бы угодно Богу и навеки прекратило бы непрекращающееся пролитие христианской крови2. Эта идея была с большой готовностью подхвачена Генрихом V и стала, на наш взгляд, главным лейтмотивом его правления – с первых дней пребывания этого короля на английском престоле и вплоть до самой смерти. Понимание ее сути существенно дополнит изучение политического портрета этого монарха.

552px-King_Henry_V.jpg?uselang=ru

Генрих V

Henry%2C_Prince_of_Wales%2C_presenting_this_book_to_John_Mowbray._Thomas_Hoccleve%2C_Regement_of_Princes%2C_London%2C_c._1411-1413%2C_Arundel_38%2C_f._37detail.jpg

Принц Уэльский Генрих дарит книгу Томаса Хокклива «О правлении государя» своему приближенному. Иллюстрация в книге Томаса Хокклива «О правлении государя». Умели люди пиарить...

Enguerrand_de_Monstrelet_-_Slag_bij_Azincourt.jpg

Битва при Азенкуре. Иллюстрация из "Хроники Ангеррана де Монстреле"

Как же решал Генрих задачу создания двуединой монархии? В ходе заседания парламента в 1414 г. при поддержке палаты лордов он формулирует свои требования к французскому королю: возвратить земли, которые тот «вероломно отнял у англичан», указывая на былое наследие династии Плантагенетов – Анжу, Мэн, Турень3. Позже этот список земель расширился за счет Бретани, Фландрии и даже половины графства Прованс4. В том же году не преминул появиться стих неизвестного поэта, «напоминающего» Генриху V о его наследии за Ла-Маншем и о делах его предка Эдуарда III, триумфатора начального этапа Столетней войны: «Во Францию отправился король Эдвард, Воевать за свое наследство; И это также и Ваше наследство…» («To ffraunce kyng Edward had queryle, Hit was his kynde heritage; And ye han Þe same style…»)5.

Следует отметить, что в дипломатических документах того времени Генрих V не требует присоединения этих территорий к Англии. Совокупность прав на данные земли формулировалась как«homage, superiority and lordship»6. Последнее слово здесь несет наибольшую смысловую нагрузку и означает «власть феодального лорда». Таким образом, в XV в., во время становления национальных государств, становятся востребованными идеи аморфных феодальных монархий времен классического Средневековья.

В 1415 г. начинается война. В эпоху, охарактеризованную британским исследователем жизни Генриха V Г.Ф. Хатчисоном как время, когда «замок феодального мира еще стоял, но порох и артиллерия уже начинали угрожать его стенам»7, военные действия Генриха V против Франции имели характер уже весьма анахроничного для XV в. феодального chevauchèе, окончившегося знаменитой победой при Азенкуре. С 1417 г. характер военных действий коренным образом меняется. Генрих V приступает к планомерному захвату Нормандии и других земель на севере Франции, увенчавшемуся заключением 21 мая 1420 г. договора в Труа – «учредительного» документа двуединой монархии. Таким образом, период с 1417 по 1420 г. стал настоящим триумфом английского короля, который, по словам того же Г.Ф. Хатчисона, «блеском своей славы осветил начало заката средневекового мира»8.

Marriage_of_henry_and_Catherine.jpg

Бракосочетание Генриха V и Катерины Валуа

641px-Coat_of_Arms_of_Henry_IV_%26_V_of_England_(1413-1422).svg.png

Герб Генриха V. Ремень, соединяющий английский и французский блазоны, как бы намекает...

Приведенные цитаты из работы этого британского исследователя могут натолкнуть на резонный вопрос: чем же мы можем считать военные действия короля – неким ярким отблеском феодального мира Высокого Средневековья или же политикой правителя и полководца нового типа, плоти от плоти XV в.? О многом здесь может сказать письмо Генриха V, писанное незадолго до битвы при Азенкуре королю Франции и воспроизведенное в хронике Ж. Ле Февра. В нем Генрих V напоминает Карлу VI о том, что разделенные ныне «благородные королевства Англии и Франции некогда были нераздельны» и своим союзом«украшали Дом Божий»9.

Судя по всему, Генрих V имел в виду времена Анжуйской империи XII в. – обширного комплекса земель в Англии и Франции под властью королей из дома Плантагенетов. Королевства тогда отнюдь не были едиными, однако сама идея универсалистской империи, связанная с именами английских королей Генриха II и Ричарда Львиное Сердце, переживала расцвет. XII в., эпоха «классического» Средневековья, представляется своеобразным политическим идеалом Генриха V – с этим-то идеалом он и высадился в 1415 г. во Франции.

Обратим внимание, что битве при Азенкуре предшествовал весьма яркий символический жест – целование земли Генрихом V и всем его войском, описанный поэтом-современником Дж. Лидгейтом10. Трудно сказать, сколько в этом описании реальности, а сколько литературного вымысла, однако для нас важна семантическая составляющая этого символического жеста – король, целующий землю, рассчитывает на ее «поддержку», на удачу в битве, которую он на ней обретет. Видимо, эта французская территория рассматривалась им как часть своего «политического тела»11. Отсюда строгие запреты Генриха V, касающиеся привычной для феодальных войн практики – грабежа местного населения. Согласно хронисту Жану Жувеналю дез Юрсену, английский король запретил любые формы насилия по отношению к мирным жителям – весьма редкое для Средних веков явление12.

Особой защитой Генриха V пользовалась церковь, и результат не преминул сказаться: именно в стане священнослужителей двуединая монархия находила своих апологетов, которые пытались рассеять страхи местного населения, ведь, по словам епископа Арфлера, Генрих – это «наш сеньор, который не желает вредить своей стране» («nostre seigneur le roy d’Angleterre ne veut pas gasterson pays»)13.

Договор Генриха V с герцогом Бургундским и французским королем Карлом VI, подписанный в 1420 г. в Труа, стал основным документом, в котором обрисовывались контуры будущей двуединой монархии. В определенном смысле тон его был задан в преамбуле и первой статье, в которых объявлялось о браке Генриха V с дочерью французского короля Катериной и о признании Карлом VI Генриха V своим «сыном и наследником». После смерти французского короля его корона переходила к Генриху V, а в дальнейшем – к потомкам Генриха V и Катерины. Сын Карла VI и Изабеллы Баварской Карл, «именующий себя дофином», объявлялся незаконнорожденным и подлежал высылке из Французского королевства14.

На наш взгляд, формально договор в Труа носил династический, «семейный» характер. В нем не говорилось о выплате контрибуции, захваченных землях и правах победителя. В документе восстанавливались «справедливость» и «семейная идиллия» – Генрих V представал как «законный» наследник французского престола. В договоре говорилось о завоеваниях, но лишь о тех, которые еще предстояло совершить: Генрих V обязывал себя снова подчинить власти своего «отца» мятежные территории, поддерживающие «бастарда» Карла. Также, по причине недееспособности «отца», «сын и наследник» принимал в управление Францию, в которой обещал снова водворить порядок и справедливость, и управлять ею «согласно ее законам, обычаям и правам»15.

Идее соединения двух династий посредством брака Генриха V и Катерины был придан провиденциальный смысл, который Дж. Лидгейт впоследствии выразил в рондо о восшествии на престол их отпрыска – Генриха VI: «по воле Бога, к великой радости Англии и Франции, соединились ветви Эдуарда Исповедника и Людовика Святого»16. Отметим и факт, что еще в 1417 г., после взятия Руана, Генрих V пообещал горожанам восстановление и соблюдение привилегий и свобод, которые те имели в годы правления Людовика Святого17.

Объединенное королевство предполагало сохранение своих законов и обычаев обеими сторонами18. Однако, несмотря на это заверение, палата общин английского парламента выказала обеспокоенность в связи с заключением договора. Англичане боялись, что создание двуединой монархии приведет к тому, что Англия будет играть подчиненную роль по отношению к более крупной и густонаселенной Франции19. Еще в 1340 г., после принятия Эдуардом III титула французского короля, многие англичане выказывали точно такую же озабоченность. В результате Эдуард III в специальном документе объявил, что «Английское королевство не должно находиться в подчинении и покорности у королей Франции»20. То же самое пришлось сделать и Генриху V в ходе заседания парламента в 1421 г.21.

Наконец, Генрих V и герцог бургундский Филипп Добрый поклялись в Труа никогда не вступать в переговоры с «дофином Вьеннуа» Карлом, «принимая во внимание бесчисленное количество преступлений и бесчинств, содеянных им на территории Франции»22. Имелась в виду замешанность Карла в убийстве герцога Бургундского Иоанна Бесстрашного в 1419 г. во время переговоров на мосту в городе Монтеро.

Один из сторонников двуединой монархии, хронист Ангерран Монстреле сообщал о том, как после заключения договора в Труа Генрих V и Карл VI прибыли в Париж. Из хроники видно, как парижане готовились встретить своего короля и его наследника. Улицы города были богато украшены дорогими тканями и коврами, возле ворот Парижа Карла VI и Генриха V встречала пестро наряженная процессия горожан, которые продолжали приветствовать их обоих«на всех улицах города, по которым те следовали»23.

Хронист не сообщает нам о верноподданнических песнях или стихах, которые могли петь и декламировать горожане. Однако это делает автор описания въезда в Париж Генриха VI, сына Генриха V и Катерины, в 1431 г. Стихи были такие по духу: «Ваши верные французские подданные Вам сохранили корону» («Vous vraes subgiez françoise Vous ont la couronne gardée»)24. Такой пиетет парижане выказывали (хотя бы внешне) королю двуединой монархии уже после подвигов Жанны д'Арк и начавшегося освободительного движения. Есть основания полагать, что в 1420 г. подобные «верноподданнические» чувства были еще сильней.

В несколько ином свете события тех годов описываются в другом важнейшем источнике – «Дневнике парижского горожанина». Ценность этого памятника для исследователя той эпохи трудно переоценить. Неизвестный парижанин предлагает нам сведения о настроениях жителей Парижа в эпоху междоусобной войны, завоеваний Генриха V и правления Генриха VI.

В «Дневнике» очень четко видны антидофинистские настроения его автора, хотя, в целом, политические вопросы уходят здесь на второй план. Главное, что беспокоит автора, – это цены на продукты, сведениями о которых буквально заполнены страницы дневника, а также страх за свое будущее и личную безопасность. По словам одного из исследователей этого памятника, Ж. Тьеллая, дневник представляет собой хронику «недоедания, фискальных поборов и порчи монеты»25.

Автор дневника не выступает как открытый сторонник какой-либо политической силы: ни англичан, ни бургундцев, ни арманьяков. Он хочет сильной власти, которая бы, наконец, навела порядок в городе, и говорит, что «лучше быть пленниками англичан, чем дофина с его людьми, называющими себя арманьяками»26. Хотя автор и считает, что и дофинисты, и англичане смотрели на Париж лишь как на хорошую поживу, он не скрывает всеобщей радости парижан при въезде Генриха V в город: «Еще никогда ни одного правителя не принимали с такой радостью: процессии священников, несущих реликвии и распевающих Te Deum Laudamus и Benedictus qui venit, за которыми следовали радостные толпы – и все это продолжалось до глубокой ночи»27.

А в 1421 г. состоялся торжественный въезд в город королевы Катерины. Автор дневника рассказывает, как перед носилками королевы герольды несли два горностаевых плаща («deux manteaux d’hermine»), которые горожане восприняли как символ «двойной королевской власти» («doublure royauté») над Францией и Англией28.

«Дневник парижского горожанина» передает настроения, по-видимому, абсолютно среднего жителя города (для знатного человека вряд ли проблема цен на продукты превратилась бы в столь неотступную мысль). Хотя автор иной раз и говорит, что англичане «хуже сарацин», он с достаточной лояльностью относится к новой власти и двуединому королевству, видимо, рассматривая Генриха V как единственную силу, способную навести порядок в городе и восстановить то главное, чего ожидали от средневекового правителя – справедливость. Это подтверждает и другой современник – Пьер де Фенен, по словам которого король Генрих V «крепко привязал к себе» парижских горожан тем, что наконец-то вернул справедливость и закон в город29.

Первым делом Генрих V собрал в Париже lit de justice («ложе правосудия»)30 – особое заседание парижского парламента под председательством французского короля. «Ложе правосудия» являлось важной формой репрезентации власти короля Франции, когда монарх являлся в парламент сразу после коронации – как верховный судья и законодатель королевства31.

Символизм этого факта нельзя недооценивать, ведь именно Генрих V, а не Карл VI председательствовал на этом заседании. А. Монстреле дает нам наиболее развернутое описание того, что происходило в тот день в Парижском Ппарламенте. Якобы по инициативе профессоров университета и высшего духовенства был возбужден судебный процесс над дофином. В обвинительной речи ректора университета, доктора теологии Жана Ларшера, будущий Карл VII был признан виновным в убийстве бургундского герцога Жана Бесстрашного в Монтеро и объявлялся преступником32.

Таким образом, Париж, с его ярко выраженными антидофинистскими настроениями, стал ядром формировавшейся двуединой монархии, французским городом, в наибольшей степени последовавшим духу договора в Труа.

Жорж Шателлен сообщает о том, как Генрих V заменил в городе всех французских чиновников на англичан, после чего Париж, по словам хрониста, стал «новым Лондоном» («ung nouveau Londres»)33. Судя по тому, что в городе на каждом углу была слышна «грубая и гордая» английская речь, можно предположить, что в Париж вслед за своим королем прибыло большое количество англичан. Еще в большей степени были англизированы два других города – важнейшие нормандские порты Кале и Арфлер34.

А. Монстреле передает явно преувеличенные сведения о том, как представители трех сословий со всей Франции прибывали в Лувр, где была резиденция Генриха V, чтобы засвидетельствовать ему свои верноподданнические чувства, после чего«стал он править и управлять делами этого королевства, и назначать угодных ему чиновников» («dès lors commença il ledit royaume à gouverner, et administrer les besonges dudit royaume et faire officiers à son plaisir»)35. Другой современник, сторонник партии дофина Тома Базен, сообщает, судя по всему, более близкую к истине информацию, согласно которой ГенрихV был признан «законным регентом и наследником Франции» только в землях, поддерживавших в годы гражданской войны партию бургиньонов; «но сторонники дофина, по-прежнему многочисленные, были готовы использовать все свои силы и энергию, чтобы не только сохранить свои владения, но и прогнать англичан из страны, и отомстить (ulcisci) бургундцам»36.

Предположительно, многие города оказались в двойственном положении, так как не знали, присягать ли им Генриху V или быть верными дофину Карлу. Это наглядно иллюстрирует письмо, которое жители бургундского города Жуаньи послали английскому королю. В нем они обвиняли своего графа в том, что он отказался прибыть к Генриху V и присягнуть ему на верность, уверяя при этом, что «бедные» горожане «всегда были преданы королю Генриху и герцогу бургундскому»37.

Сторонник дофина Ж. Шателлен описывает меры, предпринятые дофином Карлом на верных ему территориях: все города и крепости к югу от Луары были срочно (prestément) укреплены, снабжены продовольствием, командовать их гарнизонами были отправлены наиболее способные капитаны. В частности, именно тогда сеньор де Барбазан был отправлен командовать гарнизоном города Мелена, ставшего впоследствии символом сопро-тивления англичанам38.

Помимо Мелена, города Мо, Монтеро, Санс и другие оказали упорное сопротивление войскам Генриха V, и то, что они отказывались признавать договор в Труа, видимо, стало неприятным сюрпризом для английского короля. К осажденному Мелену Генрих V даже специально привез Карла VI, чтобы тот убедил горожан сдаться своему наследнику – безрезультатно39. Сопротивление малых городов стало серьезнейшим препятствием на пути осуществления идеи Генриха V.

Сторонники дофина всеми силами поддерживали антианглийские настроения в городах к югу от Луары. А в захваченные земли посылались письма и прокламации, призывающие людей быть верными законному дофину40. Незадолго до заключения договора в Труа неизвестным автором был написан патриотический трактат «Débats et appointments», повествующий о былом величии Франции и необходимости принятия мер перед лицом английской угрозы. В одной из частей произведения идет аллегорическая беседа между Францией и Истиной. Первая считает, что сопротивление бесполезно – оно принесет только новые беды, на что Истина ей отвечает: «спасение Франции – в возвращении к нравам и порядкам времен Людовика Святого»41.

Этот французский король выступил здесь как национальный символ, призванный сплотить народ перед лицом опасности. В выпущенном же в 1421 г. манифесте дофина подчеркивалось, что договор в Труа, посягающий на «честь лилии», имеет целью беззаконное подчинение Франции английскому господству, а ее жителей ожидает рабское подчинение захватчикам (servitude)42. Включились в борьбу и многие поэты, поддерживавшие дофина.

Один из них, Робер Блондель, в одной из поэм призывал все члены «тела» королевства «объединиться» для того, чтобы прийти на помощь «голове» – Карлу, который находится в труднейшем положении («Membrez, mectez vous en arroy Pour secourir a vostre chief, Deffendez vostre noble roy Qui est en si tres grant mischief»)43. Таким образом, сторонниками дофина создавалось необходимое идеологическое обоснование борьбы против двуединой монархии, которое пропагандировалось доступными средствами среди населения городов. Оставалось только собрать необходимые силы для отпора врагу.

Идея Генриха V столкнулась на деле с большим количеством как явных препятствий, так и подводных камней. Южная Франция представляла собой серьезную преграду для полного объединения королевств. Что же можно сказать о северной половине страны, ведь Париж – это еще не весь французский север и уж тем более не вся Франция? В качестве некого связующего звена, призванного соединить Англию и Францию воедино, стала Нормандия, считавшаяся Ланкастерами своим наследственным леном. Герцогство с 1417 по 1419 г. было буквально наводнено англичанами. Политика там Генриха V отражала планы англичан по отношению к Франции в целом.

Нормандия рассматривалась не как вражеская территория, а как наследственное владение Генриха V, доставшееся ему от предков. Наиболее очевидным союзником англичан в этом герцогстве стала церковь – во многом благодаря действиям по отношению к ней английского короля. Однако как раз церковь, а именно нормандский монастырь Мон-Сен-Мишель, преподала пример самого стойкого сопротивления англичанам, не сдавшись ни Генриху V, ни его преемникам, о чем повествует хроника этого аббатства44.

Из документов мы видим, что Генрих V налаживал морские коммуникации между портами Нормандии и Англией, посредством которых его войска получали продовольствие и все необходимое («vitaille for the refresshing of vs and our said hoost»)45. Таким образом, в отличие от феодальных chevauchèе, в ходе которых воины чаще всего жили за счет грабежа местного населения, Генрих V, благодаря захвату нормандских портов, установил стабильное снабжение своих войск. Не случайно создание первого постоянного английского флота некоторые современные исследователи приписывают именно этому королю46, который еще до планомерного захвата Нормандии лично следил за строительством кораблей и снаряжением команд, угрожая взятием под стражу всех, кто будет повинен в малейшем срыве сроков работ47.

Однако флот и коммуникации были далеко не главным связующим звеном между Англией и Нормандией. Генрихом V проводилась политика англизации герцогства: у неугодных феодалов конфисковались их земли и передавались английской знати48 – зеркальное отражение политики Вильгельма Завоевателя! Что касается нормандских городов, то их заселяли выходцами из Англии, а местным жителям предлагался выбор: присяга на верность английскому королю или возможность покинуть город вместе с имуществом, которое они смогут унести. Сохранилось красноречивое свидетельство этой политики: прокламация Генриха V, призывающая лондонцев к переселению со всем своим имуществом в Арфлер49. Вскоре на территории герцогства, «к великой обиде французского короля», стали чеканить монету с оттиском «Генрих, милостью Божьей, король Франции» («Henri, par la grâce de Dieu, roi de France»)50. В королевском ордонансе о чеканке новой монеты указывалось, что эта реформа проводилась в интересах «бедных подданных» Генриха V51. На основании документов мы можем судить и о строительстве, развернутом англичанами с целью превратить Нормандию в свой надежный форпост. Для построения укреплений было широко задействовано местное население52, а в крепостях, захваченных у французов, были размещены английские гарнизоны53.

Нормандия, по сути, подверглась английской оккупации, сколь бы громко и непривычно ни звучало это слово применительно к эпохе Средневековья. Как свидетельствует Тома Базен, такого рода политика английского короля стала причиной «всеобщего страха» («patria tota exterrita fuit»), охватившего герцогство и, как результат, – массового бегства его жителей в другие области Франции54 – весьма экзотичная для Средних веков картина.

Для подобной войны было необходимо содержать сравнительно большие воинские контингенты за пределами своего королевства, причем срок их службы превышал традиционные для феодального войска40 дней55.

Официальная переписка Генриха V с мэром и общинами Лондона наглядно показывает, что войско короля зависело не только от поставок провизии – лондонский мэр распоряжался отправкой новых солдат из Англии. В связи с этим Генрих V постоянно информировал лондонцев о ходе кампании через письма и прокламации с театра военных действий56. Оповещение столицы о победах было налажено на высоком уровне. Не случайно патриотическая поэма Джона Пэйджа «Осада Руана», рассказывающая о событиях 1417 г., в то время пользовалась в Лондоне большой популярностью, причем один из исследователей памятника, Х.Ф. Хатчисон, подчеркивает, что произведение было популярно именно в столице, а не во всей Англии57.

Описания торжественного въезда короля в Лондон после победы при Азенкуре свидетельствуют, насколько жители столицы поддерживали политику Генриха V по отношению к Франции, видя в действиях короля восстановление им своих наследственных прав и попранной «справедливости».

Автор «Деяний Генриха Пятого» рассказывает, как на одной из улиц, по которой проходило торжественное шествие, висела богато украшенная надпись: «Город короля справедливости!» («Civitas Regis Justitiæ!»)58. Другие надписи, отсылающие нас к псалмам Давида – «Слава о тебе, Град Божий» («Gloriosa dicta sunt de te, civitas Dei»), «Рeчные устремления веселят Град Божий» («Fluminis impetus laetificat civitatem Dei») – могут говорить о провиденциальной составляющей, с которой народ воспринимал завоевания во Франции: Генрих V, объединяя королевства, восстанавливал в их глазах Град Божий. Однако была здесь и чисто политическая составляющая, выраженная в лаконичной надписи, писаной по-английски: «Добро пожаловать, Генрих Пятый, король Англии и Франции!» («Welcome Henry the Fifte, Kynge of Englond and ofFraunce!»)59.

Итак, говоря о «точках опоры» двуединой англо-французской монархии Генриха V, можно выделить три основных звена: Париж – Нормандия – Лондон. Именно Лондон оказывал наибольшую поддержку Генриху-завоевателю, и именно Париж проявлял наибольшую лояльность к Генриху-регенту и наследнику французского престола. Для столь амбициозной кампании, призванной соединить оба королевства воедино, англичанам был необходим мощный плацдарм на континенте, и этим плацдармом стала «наследственная вотчина» короля– Нормандия, с которой были хорошо налажены коммуникации. Однако малые города центральных провинций Франции, вроде Мелена, стали теми многочисленными очагами сопротивления, которые в конечном счете сыграли огромную роль в судьбе завоеваний Генриха V.

Что стало с двуединой монархией после смерти Генриха V? Формально Франция оставалось подвластной малолетнему Генриху VI, однако победы Жанны д'Арк и примирение Карла VII с бургундцами в 1435 г. в Аррасе начали склонять чаши весов в сторону единой централизованной, отдельной от Англии, Франции. Вскоре после смерти Генриха V Дж. Лидгейт, как будто предчувствуя будущий крах идеи своего покровителя, написал трактат «Змей разделения»60, в котором на примерах из римской истории осудил любые разделы и раздоры и призвал к объединению. Однако через не самое долгое время англичане окончательно были изгнаны из Франции, и междоусобный дух водворился уже в самой Англии.

Идея объединения Англии и Франции в огромную разнородную по своему составу империю, включавшую, помимо двух королевств, целый перечень графств и герцогств, – вполне феодальная по духу61. Генрих V жил в переломную эпоху, когда мир Средневековья все более и более ощущал веяния Нового времени. И эта «переломность» в полной мере воплотилась в его завоевательной политике, которая во многом знаменовала собой разрыв со старой практикой феодальных войн: планомерный захват вражеской территории, размещение на ней постоянных войск, налаживание коммуникаций и пропаганда своей завоевательной политики на родине. Все это свидетельствует, что Генрих V в уже начале XV в. проявил себя как завоеватель нового типа. Однако идея, на которой базировались эти завоевания, была вполне в духе классического Средневековья. Поэтому можно предположить, сколь неожиданным было для него несоответствие между тем, к чему, по его мнению, должен был привести договор в Труа, и его реальными результатами.

Современная российская исследовательница Н.И. Басовская в работе «Генрих V во Франции: нерожденная империя» предложила весьма интересное объяснение этого фиаско: рассматривая личность Генриха V как своеобразное «зеркало» «Осени Средневековья», она обращает внимание на то, насколько отчетливо жизнь и деятельность этого монарха отразили переломный и противоречивый характер XV в. в истории Европы. Прибывший во Францию с«багажом» устаревших политических идеалов, Генрих V оказался не готов к представшей перед ним реальной действительности62. На наш взгляд, идея двуединой монархии и ее конечный провал в какой-то степени проецируются на события Столетней войны. Конфликт, начавшийся, по сути, с «семейной драмы» между королевскими домами Капетингов и Плантагенетов, привел впоследствии к противостоянию Англии и Франции. Кроме того, начало XV в. знаменовалось резкими и быстрыми изменениями в политическом

самосознании городского сословия во Франции, которое начинало воспринимать себя как национальную общность63. В этих новых условиях Генрих V продолжал мыслить старыми «семейными», династическими категориями, и его притязания разбивались, прежде всего, о сопротивление городов и растущее чувство национального самосознания их жителей.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Пти-Дютайи Ш. Феодальная монархия во Франции и в Англии X–XIII вв. – М., 1938. – С. 330.

2. Hoccleve Th.De Regimine Principum / Ed. by Th. Wright. – London, 1860. – P. 190–193.

3. Discussion in Council, 1414 // English Historical Documents. – Vol. IV / Еd. by A.R. Myers. – London, 1969. – P. 48.

4. The final demands of Henry V's ambassadors, March 1415 // Ibid. – P. 209.

5. Dede is worchyng // Twenty-six Political and other Poems / Еd. by J. Kail. – London, 1904. – P. 59.

6. The final demands of Henry V's ambassadors, March 1415. – P. 209.

7. Hutchison H.F.Henry V: a biography. – London, 1967. – P. 29.

8. Ibid.

9. Le Févre J.Chronique de Jean le Févre, seigneur de Saint-Remy / Éd. par F. Morand. – Paris, 1876. – P. 219.

10. Lydgate J. The Siege of Harfleur and the Battle of Agincourt // Fifteenth Century Prose and Verse / Ed. by A. Pollard. – Westminster, 1903. – P. 10.

11. Э. Канторович описывает схожий сюжет, когда король Ричард II, возвращаясь из похода в Ирландию, целует берег родной Англии – часть своего политического тела: Kantorowicz E. The King’s Two Bodies. – Princeton, 1997. – P. 27.

12. Juvenal des Ursins J. Histoire de Charles VI, Roi de France. – Paris, 1850. – T. II. – P. 521.

13. Ibid. – P. 507.

14. The treaty of Troyes, 1420 // English Historical Documents / Еd. by A.R. Myers. – Vol. IV. – London, 1969. – P. 225–226.

15. Договор в Труа// Сборник документов по истории международных отношений в Средние века/ Сост. О.И. Нуждин. – Екатеринбург, 2001. – С. 84.

16. Lydgate J. A Roundel of Kyng Henry the Sext Ayens His Coronacion // Ancient Songs: from the time of King Henry the Third, to the Revolution. – London, 1790. – P. 70.

17. Monstrelet E. Chronique d’Enguerrand de Monstrelet // éd. par L. Douët-d’Arcq. – Paris, 1859. – T. III. – P. 306.

18. Договор в Труа. – С. 84.

19. The Parliament Rolls of Medieval England: 1275–1504 / Еd. by Ch. Given-Wilson. – Vol. IX: Henry V, 1413–1422. – Woodbridge, 2005. – P. 259.

20. Декларация Эдуарда III о том, что королевство Английское не будет подчинено королевству Французскому, 23 марта 1340 г. // Хроники и документы времен Столетней войны / Сост. М.В. Аникеев; Под ред. Ю.П. Малинина. – СПб., 2005. – С. 310.

21. Acte du Parlement d’Angleterre, 1421 // Lettres de rois, reineset autres personages des cours de France et d’Angleterre / Éd. par M. Champollion-Figeac. – Paris, 1867. – T. II. – P. 393.

22. Договор в Труа. – С. 87.

23. Monstrelet E. Op. cit. – T. IV. – P. 16 – 17.

24. Les Entrées Royales Françaises de 1328 à 1515 / Éd. par B. Guenée. – Paris, 1968. – P. 69.

25. Thiellay J. Introduction // Journal d’un Bourgeois de Paris à la fin de la guerre de Cent Ans / Éd. par J. Thiellay. – Paris, 1963. – P. VII.

26. Journal d’un Bourgeois de Paris. – P. 63.

27. Ibid. – P. 67.

28. Ibid. – P. 78.

29. Fenin P. Mémoires // Collection complète des Mémoires relatifs à l’histoire de France. – Paris, 1825. – T. III. – P. 360.

30. Cousinot G. deChronique de la Pucelle / éd. par M. Vallet de Viriville. – Paris, 1859. – P. 179.

31. Kantorowicz E. Op. cit. – P. 414.

32. Basin Th. Histoire de Charles VII / Ed. par Ch. Samaran. – Paris, 1933. – T. I. – P. 68; Monstrelet E. Op. cit. – T. IV. – P. 19.

33. Chastellain G. Chronique du duc Philippe / Éd. par J.A. Buchon. – Paris, 1837. – P. 65.

34. Ibid.

35. Monstrelet E. Op. cit. – T. IV. – P. 22.

36. Basin Th. Op. cit. – P. 70.

37. Lettre des habitants de Joigny à Henri V, roi d’Angleterre, 1420 // Lettres de rois, reines et autres personages des cours de France et d’Angleterre. – P. 379–380.

38. Chastellain G. Op. cit. – P. 41.

39. Monstrelet E. Op. cit. – T. III. – P. 412.

40. См., например: Lettre de Charles, Dauphin, regent du royaume de France, pour engager les sujets à rester fidèles à leurs rois naturels // Lettres de rois, reines et autres personages des cours de France et d’Angleterre. – P. 385–386.

41. Débats et appointments // «L’Honneur de lacouronne de France». Quatre libelles contre les anglaise / Éd. par N. Pons. – Paris, 1990. – P. 30–40.

42. The Manifesto of the Dauphin against the Treaty of Troyes, 1421 // English Historical Documents... – P. 228.

43. Blondel R. La Complaincte des bons François // Œuvres de Robert Blondel / Éd. par A. Héron. – Rouen, 1891. – T. 1. – P. 83.

44. Chronique du Mont-Saint-Michel / Éd. par S. Luce. – Paris, 1879. – T. I. – P. 24–29.

45. Littera missa Maiori, Aldermannis, & Comunibus Ciuitatis Londonie pro Victualibus mittendis Domino Regi in obsidione ante Rothomago iacenti, 1418 // Book of London English, 1384–1425 / Еd. by R.W. Chambers and M. Daunt. – Oxford, 1931. – P. 73–74; Mandement du duc de Bedford pour faire apporter des vivres à l’armée du Roi, en Normandie, 1419 // Collection générale des documents français qui se trouvent en Angleterre / Éd. par J. Delpit. – Paris, 1847. – T. I. – P. 230.

46. Allmand C.T. The Hundred Years War: England and France at War. – Cambridge, 1988. – P. 86; Harriss G. Shaping the Nation. – Oxford, 2005. – P. 88; Mowat R. Henry V. – London, 2007. – P. 192.

47. Proclamacio, 1416 // A Book of London English. – P. 65.

48. Chronique du religieux de Saint-Denys / Éd. par M.L. Bellaguet. – Paris, 1852. – T. VI. – P. 311.

49. Proclamations pour engager les habitants de Londres à venir habiter Harfleur, 1415 // Collection générale des documents français qui se trouvent en Angleterre. – P. 217.

50. Ibid. – P. 363.

51. Ordonnance de roi Henri V, concernant la fixation de certaines monnaies en Normandie, 1421 // Lettres de rois, reines et autres personages des cours de France et d’Angleterre. – P. 389–391.

52. A Letter to King Henry V from an officer having the charge of Public Works at Calais, 1421 // Letters of Queen Margaret of Anjou and Bishop Beekington and others written in the reigns of Henry V and Henry VI. – London, 1863. – P. 19–21.

53. См.: Les noms des villes et chateaux conquis en France par Henri V et des commandants qu’il y établit, 1417 // Lettres de rois, reines et autres personages des cours de France et d’Angleterre. – P. 339–343.

54. Basin Th. Op. cit. – P. 50.

55. Allmand C.T. Society at War. – London, 1973. – P. 5.

56. Littera domini Regis Maiori & Aldermannis missa, 1417 // A Book of London English. – P. 64; Lettre de Henri V à la commune de Londres, pour lui apprendre ses succès en France, 1417 // Collection générale des documents français qui se trouvent en Angleterre. – P. 219; Lettre de Henri V à la commune de Londres, pour lui annoncer la pris de Caen, 1417 // Ibid. – P. 220.

57. Hutchison H.F. Op. cit. – P. 229.

58. Gesta Henrici Quinti / Еd. by B. Williams. – London, 1850. – P. 62.

59. Ibid. – P. 66.

60. См.: Lydgate J.The Serpent of Division / Еd. by H. Mac Cracken. – London, 1911.

61. В свою очередь, столь дискуссионный и разноплановый термин, как «феодализм», получил от Ж. Дюби весьма емкое определение – это средневековый менталитет. (Цит. по: Гуревич А.Я. Предисловие // Словарь средневековой культуры/ Под ред.

А.Я. Гуревича. – М., 2007. – С. 9.)

62. Басовская Н.И. Генрих V во Франции: нерожденная империя // Человек XV столетия: грани идентичности / Под ред. А. А. Сванидзе и В. А. Ведюшкина. – М., 2007. – С. 69.

63. Она же. Столетняя война и рост социально-политической активности городского сословия // Цель истории – история. – М., 2002. – С. 260–261.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Чем испанец отличается от мексиканского креола, кроме места рождения? Поэтому не суть важно. "Сначала мы их догоняли, а когда догнали - они начали нас бить" (с) - это из старой юморески Хазанова о том, как ДНД охотилась на хулиганов. Надо найти. Это очень важно. Но надо и побить после того, как нашел. А то будет все как хазановскими ДНД-шниками. И еще важно свой лагерь хорошо охранять - Педро де Вильясур проспал. Крупнейшее на первую половину XVIII века поражение - аж 35 убитых испанцев (из 43!). Масштабы, однако, впечатляют. Учитывая, что самое большое сражение войн с индейцами (не только с команчами), где американцы покрыли себя "несмываемой славой" - это Литтл Биг Хорн, а величайший американский палкавводец - это генерал Кастер ... Масштаб, однако. А еще постулируется, что пленные пеоны, больные всем, чем можно в те антисанитарные времена представить, приносили им регулярно новые болезни ... Масштабы, опять масштабы.  Вот не вспомню, то ли Шерман, то ли Грант - налетел на шайена с саблей и получил выстрел из ружья в грудь. Т.е. было с кем. И мне неважно, был ли это апач, команч или прочий злобный буратино - факт есть факт. В ГВ был случай, когда два американских полковника сошлись на саблях, так один другого "рубанул" плашмя - т.е. не понял, как саблю держит. Правда, получил пулю и успокоился навеки. А ведь оба - профессиональные кавалеристы! Кстати, у южан служил один прусский драгун - он был под два метра ростом, дрался только старинным палашом и успешно разгонял целые эскадроны, вооруженные револьверами и саблями - все боялись его появления на поле боя. В бой встречный они ходили. Только так, чтобы солдат было 5 человек (желательно меньше). Тогда героическими усилиями многократно превосходящего в силах предводителя уездных команчей одерживалась "блистательная победа", о чем сочинялись легенды и много лет пели песни у походного костерка. Ну, так все предельно просто - с басмачами, имевшими и пулеметы, была масса сабельных боев. Результат известен. И с уйгурами, которых англичане просто засыпали современными на тот момент винтовками через Кашмир, Цины как-то просто разобрались.
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Давайте без эмоций - только цифры. С 1831 по 1848 год (после 1841 было несколько наиболее "опустошительных" рейдов) мексиканцы потеряли убитыми (без различия пола и возраста) 2649 человек и 852 человека (без различия пола и возраста) были пленены. 520 из них в результате возвращены за выкуп. За это же время команчи потеряли 702 воина и 32 были взяты живыми. Несомненно, при населении Мексики в 4,5 млн. человек на 1800 год это были катастрофические потери для мексиканцев (учитывая, что в большинстве своем жертвами набегов оказывались бедные плохо вооруженные переселенцы, о которых действительно мало заботилось правительство). В то же самое время наши "герои" имели на тот же период население в 45 тыс. человек (оценка).  Собственно, вот и масштаб "войны". Убитым и замученным, конечно, это не поможет, но тогда России надо было срочно сдаваться в 1845 году! Потери русской армии только в ходе Даргинской экспедиции превысили общие потери мексиканцев за всю "войну с команчами"!
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Испанцев там не было с 1821 года.   Из того что читал - катастрофичны или нет судить не буду, но творили индейцы на севере Мексики что хотели. Угоняли скот, угоняли людей в рабство. И почти не встречали сопротивления. Так как в самой Мексике творилось тогда тоже черти чего. Попадалось мнение, что удар США по Мексике в середине 19 века во-многом результат выводов из Индейской войны. "Эти неудачники от горстки дикарей отбиться не могут".  18-м веке, покуда пограничная стража была в нормальном состоянии, апачи и команчи от испанцев довольно регулярно отхватывали. Но там, насколько понимаю, главную роль играла не пика/сабля, а умение найти палаточный лагерь в прериях.   Американские военные почти не имели серьезных столкновений с команчами. Была пара стычек, после которых команчи быстро капитулировали. В 1845-65 годах южную часть Великих Равнин накрыла засуха. В 1874-75, когда им пришлось столкнуться с армией США, их всего около 1500. Во второй четверти 19 века, для сравнения, их было около 20 000. В конце 1770-х, до катастрофической оспенной эпидемии - около 40 000. С кем там американские военные не могли сражаться "копьем и саблей" - не знаю.  У техасской милиции проблемы были, и, скорее всего происходи дело на век раньше - им пришлось бы осваивать пику и саблю, но на дворе была вторая четверть 19 века и техасцы с 1840-х стали широко использовать револьверы.   Как раз время (и место, и условия) не то. В Европе пика и сабля это оружие шока, в первую голову - психологическое. Индейцы в шоковые атаки на манер регулярной кавалерии Европы во время Индейских войн с США не ходили и вообще ближний бой любили не особо. Там и крупных сражений-то почти не было.  Пример Азии подходит куда как лучше. Как бы выглядела конница тех же среднеазиатских ханств, если бы они имели доступ к револьверам и магазинным винтовкам, аналогичный армии США? 
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Набеги команчей - более преувеличены, чем на самом деле катастрофичны. Учитывая, что там с событийной историей бедновато - масса преувеличений и переоценок имеет место быть. У индейцев, кстати, с патронами всегда было плохо. У испанцев немного лучше. Но в 1830-1840-е испанцы прекрасно насаживали команчей на копья, а американские военные не могли сражаться ни копьем, ни саблей. И рассказы, что мол, время не то, как-то не удовлетворяют. В Европе и Азии в это же время при более серьезных противниках, при большем насыщении огнестрельным оружием пика, шашка и другие виды холодного оружия еще прекрасно служат. А вот у американцев - нет. Почему?
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      В значительной степени, особенно в 19 веке, - от нищеты. Попадались упоминания, что испанцам всю историю их присутствия в Америке не хватало огнестрела. Далее - столкновения испанцев с индейцами на севере Мексики и далее к северу - это 16-18 века. Одна эпоха. Плюс индейцы значительную часть этого отрезка времени - либо "еще не вполне конные", либо "еще не вполне конные лучники". Серьезные столкновения американцев с индейцами Великих Равнин - с середины 19 века. На повестке дня уже револьвер и винчестер, не трогая "простых" скорострельных винтовок. И с огнестрелом американцы никогда особых проблем не испытывали. Да и индейцы Равнин в эту эпоху, кстати, тоже.    А на юге с 1820-х и далее до середины века - масштабная война новорожденной Мексики с индейцами южных Равнин, преимущественно команчами. В 1840-е эти персонажи вынесли весь север Мексики едва не до Мехико. 
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Бондаревский Г. Л. Освободительная борьба народов Йемена в конце XIX в. и позиция Великобритании
      Автор: Saygo
      Бондаревский Г. Л. Освободительная борьба народов Йемена в конце XIX в. и позиция Великобритании // Вопросы истории. - 1971. - № 6. - С. 100-115.
      История и особенности турецкой экспансии на Аравийском полуострове почти не исследованы. Это объясняется в первую очередь отсутствием опубликованных документов и недоступностью архивов. Между тем эта проблема представляет значительный интерес. Классики марксизма-ленинизма указывали, что и в докапиталистический период правящие круги эксплуататорских обществ проводили колониальную политику1. В XIX в. эту политику осуществляли и такие крупные азиатские державы, как Османская империя. Конспектируя книги Г. Морриса "История колонизации" и Д. Гобсона "Империализм", В. И. Ленин среди стран, обладавших к началу XX в. колониями, упоминал и Турцию2.
      Колониальная политика Турции по целям, методам и последствиям существенно отличалась от политики капиталистических и тем более империалистических государств, поскольку доходы с захваченных земель доставались преимущественно феодально-помещичьей верхушке. Эксплуатация колоний в определенной мере способствовала консервации феодальных отношений, тормозила социально-экономическое и политическое развитие самой Турции и закабаленных ею арабских стран. Захватническую политику на Аравийском полуострове проводили как реакционные представители правящего класса страны, так и сторонники буржуазных реформ - лидеры "новых османов". Тесно связанный с последними и даже пытавшийся проводить в жизнь их идеи, генерал-губернатор Багдадского вилайета, а затем и великий визирь Мидхат-паша был одним из основных инициаторов этих захватов. Характерно также, что эта политика проводилась, несмотря на противодействие со стороны Великобритании, хотя "новые османы" и Мидхат-паша придерживались проанглийской ориентации. Вторжение турецких войск в Йемен в 1871 г. было вызвано стремлением турецкой правящей верхушки захватить богатства этой страны, поставить под свой контроль вывоз кофе и ввоз табака, нажиться на всевозможных поборах, налогах и пошлинах, установить свое влияние на морском пути в Персидский залив. Важное значение имели и религиозно-политические соображения: попытка суннитского султана-халифа подчинить йеменского имама, исповедовавшего шиизм зейдитского толка3. Последнее обстоятельство было особенно важным, поскольку Йемен граничил с мятежным Хиджазом, на территории которого расположены священные города Мекка и Медина. О планах Турции в этом районе свидетельствует завоевание Мидхатом-пашой в 1871 г. западного побережья Персидского залива, йеменская политика Великобритании вплоть до конца 60-х годов XIX в. характеризовалась упрочением позиций в Адене и установлением договорных (но еще не протекторатных) отношений с правителями близлежащих к нему княжеств. Открытие в 1869 г. Суэцкого канала коренным образом изменило роль и значение Красного моря, а также Йемена и Адена в мировой политике и экономике и внесло существенные изменения в английскую политику в этом районе. Крупнейшие транспортные и торговые компании ("Пенинсулар энд ориентал стим навигейшн компани", "Бритиш Индиа стим навигейшн компани", "Макиннон, Маккензи энд компани"), заинтересованные в сохранении монополии на торговые и транспортные операции в Персидском заливе, Красном море и западной части Индийского океана, энергично требовали от британского правительства немедленного расширения английской сферы влияния в Южной Аравии, захвата Сомали, активного противодействия колониальной и торговой экспансии других держав. Аден быстро превращался в опорный пункт английской политики не только в Южной Аравии, но и в Восточной Африке. Директора правлений упомянутых компаний вскоре стали членами совета Всеобщей компании Суэцкого канала, активными участниками Ассоциации по снабжению углем транспортных компаний, которая открыла свой филиал в Адене. Они были теснейшим образом связаны с влиятельным Индийским советом при министерстве по делам Индии в Лондоне и колониальными властями в Индии. Несмотря на противодействие министерства иностранных дел и многих видных деятелей парламента, этим воротилам торговых и транспортных компаний удалось добиться решения, объявлявшего Аден и прилегавшие к нему территории, а также протекторат Сомали частью... Британской Индии. Английские чиновники в Адене и резиденты в Сомали, так же как и их "коллеги" в Персидском заливе, вплоть до 1937 г. (за исключением Сомали) подчинялись губернатору Бомбея и генерал-губернатору Индии, а оккупационные войска в этом районе - английскому командующему Западно-Индийским военным округом. Это давало возможность избегать контроля со стороны английского парламента при проведении карательных экспедиций и даже больших военных операций, финансировать завоевательную политику в Южной Аравии за счет индийского бюджета и проводить ее при помощи сипаев4.
      Учитывая заинтересованность влиятельных колониальных групп и транспортных компаний в расширении позиций в Южной Аравии, британский политический резидент в Адене в ноябре 1870 г. внес в Лондон через генерал-губернатора Индии предложение: не только расширить английскую сферу влияния в этом районе, но и вступить в договорные отношения с шейхом наиболее влиятельного из зейдитских племен Йемена ду мухаммед - Халид бин Хусейном и установить ему ежегодную субсидию5. Это должно было поставить под английский контроль не только прилегающие к Адену районы, но и значительную часть Йемена. Однако в период острейшего политического кризиса, вызванного франко-прусской войной и Парижской Коммуной, английскому правительству было не до этого. Между тем турецкие власти использовали обострение борьбы между вождями зейдитских племен севера и шафиитских племен побережья и начали экспансию в Йемен, которая завершилась в 1872 г. оккупацией Саны и превращением этой страны в вилайет Османской империи. Формальным поводом для вступления турецких войск в Горный Йемен послужило приглашение имама Сейида Мохсина аль-Шехари, рассчитывавшего с помощью турок восстановить свою власть над всей страной.
      На первых порах Мохсин аль-Шехари оказывал значительную поддержку новым хозяевам страны, стремившимся распространить свое влияние вплоть до Адена. В том же 1872 г. он по турецкой указке направил послание султану Лахеджа, союзнику англичан, призывая его признать турецкий сюзеренитет6. Получив отказ, Мохсин аль-Шехари вмешался в конфликт этого султана с бежавшим под покровительство турецких властей правителем Хаушаби, энергично поддержав притязания последнего. Столкновения между местными правителями переросли в англо-турецкий конфликт. Британские власти в Адене непрерывно бомбардировали свое правительство телеграфными меморандумами, добиваясь согласия на активизацию политики в этом районе. Английский посол в Стамбуле требовал вывода турецких войск из княжеств, правители которых когда-либо заключали соглашения с колониальными властями Адена. Однако правительство Османской империи и в особенности местные турецкие власти в Йемене оказывали упорное противодействие.
      В октябре 1873 г. вице-король Индии лорд Нортбрук, которому были подчинены аденские власти, предложил отправить в Южный Йемен крупный экспедиционный корпус7. Правительство либералов, стоявшее тогда в Англии у власти, не решалось на такую меру. Министр иностранных дел Гренвиль и его заместитель Тентерден указывали, что осуществление предложения Нортбрука чревато серьезными последствиями, в том числе вооруженным столкновением между Англией и Турцией, опасным в условиях европейского кризиса, осложнений на Балканах, а также обострения англо-русских отношений в Средней Азии. Тем не менее не только английские власти в Адене, но и министерство по делам Индии в Лондоне, равно как и руководители крупнейших пароходных и торговых компаний - "Пенинсулар энд ориентал стим навигейшн компани", "Бритиш Индиа стим навигейшн компани", "Макиннон, Маккензи энд компани", - самым энергичным образом поддерживали идею военной экспедиции в Южный Йемен. И все же премьер-министр Гладстон отклонил предложение об установлении английского протектората над Южным Йеменом, ссылаясь на то, что такая акция резко ухудшит отношения Великобритании с Турцией, которые, как он подчеркнул, "так важны для соблюдения мира на Востоке". Гладстон явно опасался также сопротивления местных племен. Он заявил: "Было бы непростительным сделать из этого (района. - Г. Б.) второй Золотой берег"8.
      Внутренняя история Йемена в 70 - 90-е годы XIX в. принадлежит к числу наименее исследованных проблем. Многочисленные донесения чиновников британской колониальной и дипломатической службы в странах бассейна Красного моря, хранящиеся в Национальном архиве Индии, позволяют осветить особенности колониальной политики не только Англии, но и Турции и положение в Йемене в рассматриваемый период. Первый этап турецкого господства (1872 - 1876 гг.) может быть охарактеризован как своеобразный турецко-зейдитский кондоминиум, и не только потому, что турецкие войска вступили в страну по приглашению имама Мохсина аль-Шехари, но и потому, что районы Йемена севернее, северо-западнее и северо-восточнее Саны оставались под властью зейдитских шейхов. Кроме того, значительная часть зейдитских феодалов во главе с имамом и его многочисленными родственниками получала крупные пенсии от турок и принимала активное участие в управлении страной. Под управлением зейдитов находились и такие крупные административные и ремесленные центры, как Баджиль, расположенный на торговых путях юго-западнее Саны и входивший в "сферу влияния" не зейдитских, а шафиитских племенных вождей. Наконец, зейдитские шейхи получали большие доходы и от посреднических операций по снабжению турецких войск и администрации9.







      Турки и их йеменские союзники


      Стремление османских колонизаторов к сговору с зейдитской феодально- племенной верхушкой объяснялось не только трудностями, возникавшими при управлении вольнолюбивыми горцами Йемена. С первых дней оккупации Саны турецкие власти, ссылаясь на то, что районы Южной Аравии составляли неотъемлемую часть йеменской территории, старались из политико- стратегических соображений распространить свое господство на всю Южную Аравию (за исключением собственно Адена). С этой целью широко использовались династические, экономические и политические связи, а также территориальные притязания зейдитских феодалов, духовных и светских вождей на районы, примыкавшие к Адену. Однако планы турецких экспансионистов отнюдь не ограничивались районом Адена. И в Стамбуле и в штабе турецкого генерал-губернатора в Сане разрабатывались проекты подчинения Хадрамаута и выхода через Оман к Персидскому заливу. Для осуществления всех этих планов власти Османской империи стремились заручиться содействием имама и влиятельных шейхов племен Северного и Восточного Йемена, что в конечном счете и было одной из важнейших основ турецко-зейдитского кондоминиума в Йемене.
      Наступательная политика Порты в Южной Аравии сталкивалась с агрессивными планами английских колонизаторов. Лишь острые столкновения с Францией в Африке и Россией в Азии несколько сдерживали пыл британских захватчиков на юге и юго-востоке Аравийского полуострова. Но это отнюдь не означало, что они согласны были передать эти важные в стратегическом отношении районы туркам. Стремясь избегнуть открытого конфликта с Великобританией в Южной Аравии, турецкая дипломатия вынуждена была маневрировать, что было причиной разногласий среди правящих кругов Османской империи. 14 декабря 1873 г. военный министр Хусейн Авни-паша обвинил великого визиря Мехмет Рюштю-пашу и министра иностранных дел Решида-пашу в том, что они фактически поощряют Англию в ее действиях в Йемене. В начале 1874 г. Хусейн Авни-паша сам стал великим визирем, сохранив при этом портфель военного министра. 28 января 1874 г. турецкий посол в Лондоне вручил Гренвилю пространную ноту, в которой указывалось, что территории Лахеджа и Хаушаби являются неотъемлемой частью Йемена, принадлежащего Османской империи. Посол подчеркнул, что Аравия - родина ислама, а султан как наместник пророка и глава халифата является покровителем священных городов ислама и господином всего Аравийского полуострова10. В Форин оффисе это заявление расценили как подготовку к тому, чтобы предъявить претензии не только на окрестности Адена, но и на Хадрамаут и часть Омана. В марте 1874 г. турецкие войска неожиданно оккупировали расположенный на основном караванном пути из Саны в Аден и имевший поэтому большое военное и политическое значение пункт Далу - главный город одноименного эмирата и входящей в его состав территории Амири.
      После прихода к власти консервативного правительства Дизраэли (февраль 1874 г.), тесно связанного с наиболее агрессивными колониальными кругами, британские колониальные власти в Адене и Индии вновь вносят предложение об объявлении протектората над Южной Аравией. В мае 1875 г. британский политический резидент в Адене генерал Шнейдер представил развернутый план "освобождения" Далы с использованием значительных воинских сил, в том числе пехотных, артиллерийских и саперных. Тентерден написал на этом проекте: "Шнейдер предлагает начать войну против Турции"11. Однако до этого не дошло. Увеличение численности английских войск в районе Адена, нажим по дипломатической линии, а также напряженность внутриполитической обстановки в Константинополе, где в течение мая - августа 1876 г. были свергнуты два султана подряд, привели к тому, что в сентябре 1876 г. турецкие войска эвакуировали Далу и всю окружающую ее территорию Амири. Планы Османской империи, добивавшейся присоединения Южной Аравии к Йемену и выхода к Баб-эль-Мандебскому проливу, провалились. Британские колонизаторы существенно расширили свою сферу влияния за счет важной в стратегическом и экономическом отношении территории Далы, а также Восточного Йемена.
      Провал южноаравийских планов турецкой правящей верхушки был непосредственно связан с обострением финансового и политического кризиса Османской империи в 1873 - 1876 годах. В октябре 1875 г. Порта объявила о частичном банкротстве. Против турецких угнетателей поднялись в 1875 - 1876 гг. народы Балканского полуострова12. Ухудшение международного и внутреннего положения Османской империи, энергичное противодействие Великобритании сделали невозможным продолжение наступательной политики на юге Аравии. Тем самым отпала необходимость в сохранении турецко-зейдитского кондоминиума над Йеменом. Обострение обстановки на Балканах и подготовка войны с Россией требовали укрепления духовного авторитета султана-халифа (суннита), что делало нецелесообразным дальнейшее сотрудничество с еретиками-зейдитами. Кроме того, финансовый кризис повлек за собой усиление финансово-экономической эксплуатации Йемена турками. Немалую роль сыграла и общая тенденция к централизации Османской империи, усилившаяся с принятием конституции 1876 года. В конце 1876 - начале 1877 г. турецко-зейдитский кондоминиум в Йемене был ликвидирован, зейдитские шейхи лишились пенсий, были изгнаны с теплых местечек в местной администрации, турецкие власти взяли в свои руки управление основными йеменскими городами, в том числе и Баджилем, внутренняя торговля была обложена высокими пошлинами13.
      В этих условиях феодально-племенная верхушка 14 основных зейдитских племен во главе с имамом Мохсином, поддержанная купечеством и ремесленниками, переходит к борьбе с турецкими захватчиками. Беспощадная эксплуатация населения Йемена, бесчеловечная расправа со свободолюбивыми горцами, жестокие преследования на религиозной почве, особенно усилившиеся при новом султане Абдул-Хамиде II, - все это объединило народы Йемена. Освободительная борьба против турецких захватчиков проходила под лозунгами феодального национализма и характеризовалась свойственной подобным движениям противоречивостью. Обнаружилась, в частности, склонность феодально-племенной верхушки к сговору с английскими колонизаторами.
      В 1877 - 1878 гг. между турецкими войсками и населением Йемена имели место серьезные военные столкновения. Особенно крупный конфликт произошел в ноябре - декабре 1877 г., когда турецкие войска безуспешно пытались проникнуть в центр зейдитских владений - район Саады. Установилось неустойчивое равновесие. Власть имама, несмотря на противодействие османской администрации, распространилась на все территории, расположенные к северу, северо-западу и частично северо-востоку от Саны. Такое положение в Йемене сохранялось до июля 1878 г., до смерти имама Мохсина аль-Шехари. В середине 80-х годов зейдиты усиленно распространяли версию, что Мохсин передал свое звание, права и привилегии активному проповеднику зейдитского учения Шараф эд-Дину, женатому на его дочери, и оставил ему в наследство свое имущество, причем последний будто бы тогда же был единогласно избран имамом зейдитов14. Версия эта в искаженном виде проникла и в английскую историографию15.
      В действительности провозглашение Шараф эд-Дина имамом осенью 1878 г. происходило в условиях острого конфликта местной феодально-племенной верхушки с турками. По-видимому, феодалы и вожди племен не смогли договориться между собой о том, кто же займет пост имама, ибо было принято решение просить английские колониальные власти в Адене включить всю территорию Йемена севернее, северо-западнее и северо-восточнее Саны в состав британских владений. В середине сентября 1878 г. в Адене появился представитель зейдитской правящей верхушки кади Яхья бин Мухамед аль-Хашими с письмом, подписанным верховными шейхами и эмирами 14 зейдитских племен, в том числе племени ду мухаммед. В письме от "эмиров и шейхов зейдитов великому английскому правительству", датированном 17 шаабана 1295 г. (сентябрь 1878 г.), указывалось: "Мы предлагаем передать владение над всей нашей страной вам, а в качестве гарантии этого мы дадим вам заложников, будем слушаться вас и подчиняться вам. Те из арабских вождей наших племен, которых вы захотите увидеть у себя, приедут к вам. Намекните нам только, что вам нужно от нас. Мы посылаем это письмо с кади Яхья, который уполномочен нами выполнить все ваши указания"16. 25 сентября 1878 г. английский резидент в Адене генерал Лох дал следующий ответ: "Я должен объяснить вам, о друзья, что вы в настоящее время находитесь в пределах Турции, и что турецкие и другие территории находятся между вашей страной и британской границей, и что великое правительство не имеет желания вторгаться в чужие пределы так же, как оно не допустит вторжения в свои пределы. Кроме того, я считаю, что великое правительство в настоящее время не имеет желания расширять свои нынешние границы, и поэтому я уверен, что великобританское правительство, которому будет направлена ваша петиция, в настоящее время не примет вашего предложения"17.
      Получив такой ответ, шейхи зейдитских племен избрали имамом Шараф эд-Дина и начали самостоятельно готовиться к борьбе с турками. В 1881 - 1882 гг. военные действия развернулись на всем пространстве между Саадой и Саной. Тесня противника, зейдиты заняли всю территорию племени архат вплоть до Садана. Активную деятельность по сколачиванию антитурецкой коалиции йеменских племен развернул алжирский эмигрант сейид Аль-Мановар, проживавший длительное время в Йемене. Его проповеди способствовали разжиганию религиозного фанатизма18. Особенно осложнилось положение турецких войск в районах, прилегающих к Сане, весной 1882 г. в связи с серьезными беспорядками в Ходейде, служившей им основной базой на побережье Красного моря. Там скопилось большое количество раненых турецких солдат, которые ждали отправки в Стамбул. Не получая в течение 40 месяцев денежного содержания, они восстали, захватили здание таможни и 20 дней удерживали его в своих руках19.
      События в Ходейде совпали с восстанием племен Асира. Против турецкого господства поднялись крупнейшие племена страны - шамран, хумран, бану-назир. Объединившись под руководством шейха Ахмеда бин-Фазла, сына казненного турками правителя Асира, племенные ополчения осадили порт эль-Лохея. В феврале 1882 г. они дважды врывались в город, а в марте, вытесненные подоспевшими турецкими подкреплениями, отступили в горные районы на северо-западе страны, перерезав при этом все коммуникации между побережьем и главным городом Асира - Абха. Перепуганное турецкое командование начало срочно перебрасывать войска из Джидды и Ходейды в Асир. В донесении английского вице-консула в Джидде указывалось, что "восстал весь Асир"20. Впервые против турецких колонизаторов одновременно выступили и зейдитские и шафиитские племена. Лишь огромным напряжением сил, с помощью артиллерии и путем подкупа отдельных шейхов турецкому командованию удалось упрочить свое положение на побережье. Однако севернее Саны, то есть на зейдитской территории, оно по-прежнему было бессильно.
      В конце 1883 г. военные действия в Северном и Северо-Западном Йемене возобновились. С йеменской стороны в 1884 г. выступили ополчения и отряды тех зейдитских племен, шейхи и эмиры которых за 6 лет до этого предлагали признать британский протекторат и таким образом сохранить по крайней мере часть своих доходов и влияния, используя англо-турецкие противоречия. Турецкое командование двинуло в район Хаджа и Дафира 17 полков. Не добившись успеха, оно попыталось организовать покушение на имама. Когда и оно не удалось, агенты генерал-губернатора Йемена через вождей племени хашид предложили феодально-племенной верхушке зейдитов прекратить восстание за огромную по тем временам сумму (20 тыс. талеров), но это предложение было также отклонено21. Военные действия продолжались с переменным успехом. Характерно, что в своих донесениях в Бомбей и Калькутту исполнявший обязанности английского резидента в Адене майор Хантер (автор известного труда об Адене22) настоятельно рекомендовал своему начальству избегать всякого вмешательства в йеменско-турецкий конфликт, ибо это могло крайне осложнить положение британских владений. Одновременно его волновали усилившиеся слухи о том, что Порта собирается назначить бывшего правителя Дофара сейида Фадла генерал-губернатором Йемена23. В придворных кругах Стамбула были убеждены, что только Фадл, известный своими антибританскими настроениями, пользовавшийся доверием султана Абдул-Хамида, способен не только сохранить турецкое господство в Йемене, но и распространить его на Юго-Восточную Аравию. Более опасную для англичан кандидатуру на пост генерал-губернатора Йемена трудно было найти, ибо он получил согласие Абдул-Хамида на захват Дофара и Хадрамаута и присоединение их к Йемену24. Поэтому англичане приняли меры, чтобы задержать Фадла в Стамбуле. Тем временем турецким властям удалось ослабить натиск зейдитских племен и вынудить Шараф эд-Дина отступить к Сааде.
      Длительные военные действия не способствовали, однако, упрочению турецких позиций в Йемене, чем поспешили воспользоваться британские колонизаторы. Во второй половине 80-х годов начинается новый этап их экспансии в Йемене, что было связано с международными событиями того периода, в первую очередь с улучшением англо-германских отношений, а также образованием Средиземноморской Антанты и некоторым ослаблением напряженности в англо-русских отношениях. Захват Кипра в 1878 г. и в особенности оккупация Египта в 1882 г. значительно усилили политические и стратегические позиции Великобритании на Ближнем Востоке и привели к резкому обострению англо-турецких отношений. Все это развязало руки сторонникам английской экспансии на юге Аравийского полуострова, которые еще в 1878 г., когда в Бомбее, Калькутте и Лондоне изучали предложения зейдитской верхушки о готовности перейти в английское подданство, в резкой форме выражали недовольство слишком поспешными, как они считали, действиями резидента, ответившего, как уже отмечалось выше, отказом. К их числу принадлежал и руководитель департамента по иностранным делам английской администрации в Индии А. Лийал, в дальнейшем один из влиятельнейших членов Индийского совета в Лондоне. Особенно он возмущался тем, что Лох в ответе зейдитам признал, что они "находятся в пределах Турции". В своей телеграмме в Бомбей от 24 апреля 1879 г. Лийал потребовал, чтобы Лох представил объяснения по поводу своего опрометчивого шага. В директивах, направленных в Аден в 1879 г., английские власти в Индии настоятельно требовали, чтобы Лох и его преемники ни при каких условиях не фиксировали в письменном виде, что владения зейдитских шейхов, расположенные к северу, северо-западу и северо-востоку от Саны, признаются частью Йеменского вилайета Османской империи25.
      Об усилении британской агрессии на юге Аравийского полуострова свидетельствовали события, связанные с упоминавшимся уже продолжительным англо-турецким конфликтом по вопросу об эмирате Дала. В 1872 г. правителем Далы стал Али Мокбил, признавший турецкий сюзеренитет над всем эмиратом. В 1873 г. после посещения Адена с целью установления контакта с английскими властями он был арестован турками, посадившими на престол его дядю Мухаммеда Масаада. Хотя под давлением британских дипломатов турецкие власти и освободили Али Мокбила, они по-прежнему признавали правителем его дядю. В эмирате разгорелась кровопролитная гражданская война, в ходе которой Мухаммед Масаад был убит. Турецкие власти предложили Али Мокбилу стать правителем Далы при условии, что он вновь признает османский сюзеренитет. Под давлением из Адена Али Мокбил отказался; тогда турецкое командование утвердило сына убитого эмира Абдуллу Масаада правителем Далы и Амири. Последовал новый демарш английского посольства в Стамбуле, и, поскольку описываемые события происходили в разгар национально-освободительного движения на Балканах, Порта вынуждена была отступить, и Али Мокбил вновь торжественно въехал в Далу, откуда в 1876 г., как уже отмечалось выше, были выведены турецкие войска. Однако гражданская война в княжестве продолжалась, поскольку турецкие власти по-прежнему негласно поддерживали Абдуллу Масаада. Так было до 1879 г., когда при поддержке англичан и их союзников Али Мокбил стал хозяином почти на всей территории эмирата, за исключением ее северо- западной части. В марте 1880 г. в эмирате опять появились турецкие войска. Али Мокбил снова обратился за помощью в Аден, откуда в Далу был направлен крупный отряд с артиллерией. Воспользовавшись пребыванием британских войск в княжестве, аденские власти подписали 2 октября 1880 г. соглашение с Али Мокбилом, по которому он обязался поддерживать "дружеские отношения" с англичанами и обеспечивать бесперебойное передвижение караванов по дорогам княжества. За это ему выплачивалось пособие в 50 талеров.
      В мае 1881 г. это соглашение было ратифицировано вице-королем Индии. Британские колонизаторы получили возможность активно вмешиваться в пограничные конфликты между Али Мокбилом и местными турецкими властями в йеменских городах Катабе и Таиззе. При поддержке англичан отряды Али Мокбила в течение 1883 - 1885 гг. систематически вторгались на йеменскую территорию, нападали на караваны, облагали данью племена, проживавшие за пределами эмирата. Это крайне накалило обстановку во всей пограничной полосе, но британские власти продолжали поддерживать Али Мокбила. Уж очень выгодным было стратегическое положение Далы. Проблема границ между Далой и Восточным Йеменом оставалась неурегулированной. Однако весной 1885 г. в связи с обострением русско-английских отношений в Средней Азии и осложнением положения в бассейне Красного моря (вследствие разгрома махдистами англо-египетских войск в Судане, а также упрочения французских позиций в Обоке и оккупации Италией Массауа) в Лондоне решено было договориться с турками о временном модус вивенди в вопросе о границах Далы.
      Упрочение британских позиций в Дале было широко использовано для всемерного расширения английского влияния в Южной Аравии. В 1883 - 1895 гг. по предложению вице-короля Индии Дафферина и вопреки протестам Гладстона был установлен официальный протекторат над теми княжествами вблизи Адена, с которыми у английских, властей до этого были лишь договорные отношения26. Это не только укрепило позиции Великобритании на юге Аравийского полуострова, но и способствовало ослаблению турецкого влияния в Йемене. В 1890 г. после смерти Шараф эд-Дина имамом становится Мухаммед ибн Яхья Хамид эд-Дин, в 1891 г. возглавивший новое, более мощное выступление против турецкого господства, в котором приняли активное участие как зейдитские, так и другие племена, населявшие Йемен. До настоящего времени в литературе нет подробного исследования этого движения. Ряд авторов ошибочно считает, что восстание началось не в 1891 г., а в 1892 году27. Французский специалист по арабским проблемам Е. Юнг без всяких оснований утверждает, что это движение вообще не имело существенного значения28. Известный английский востоковед Г. Филби сводит его почти исключительно к деятельности имама Мухаммеда ибн Яхья Хамид эд-Дина, ограничивает район восстания горными территориями Йемена, непомерно раздувает значение религиозной стороны выступления29. Четкую характеристику причин восстания дает лишь В. Б. Луцкий30.
      Усиление эксплуатации Йемена, бесконечные поборы и вымогательства, жадность и коррупция турецкой администрации, колоссальные злоупотребления при взимании налогов - все это превратило страну в кипящий котел уже в конце 80-х годов. По свидетельству корреспондента "The Times", посетившего Йемен, ополчение племен Восточного Йемена, возмущенное произволом турецкого правителя города Дамар, еще в 1889 г. ворвалось в город и взорвало резиденцию паши, не пощадив жен и детей правителя31. Таких столкновений было немало.
      Весной 1891 г. началось восстание в Асире. Известие о первых успехах повстанцев, разгромивших ряд турецких гарнизонов на побережье, произвело большое впечатление в Стамбуле. Султана Абдул-Хамида II и его ближайшее окружение особенно беспокоили два обстоятельства: возможность соединения повстанцев Асира с отрядами имама Мухаммеда, а также тесная связь, которую восставшие поддерживали с английской агентурой (повстанцы Асира были снабжены английским оружием). Тем временем восстание охватило и Йемен. В июне 1891 г. в кровопролитном сражении близ Шабила был полностью уничтожен турецкий отряд Аариф-бея. Османским подкреплениям, прибывшим в начале июля в Ходейду, не удалось пробиться в Сану, поскольку коммуникации между горными районами Йемена и побережьем были перерезаны повстанцами. Турецкий гарнизон в Сане был осажден. В середине июля в Ходейду прибыли крупные подкрепления во главе с новым генерал-губернатором Хасаном Эдиб-пашой. Однако к началу августа наступавшие от Ходейды турецкие войска после ожесточенных боев были остановлены йеменскими отрядами у Манаха. Расположенные севернее и восточнее этого города населенные пункты Мафхак, Эль-Хамис, Матна были захвачены крупными йеменскими отрядами, которыми командовал шейх Ахмед эль-Шохани. Одновременно активизировались действия повстанцев на побережье. По данным английских консулов, в этом районе против турок выступали ополчения племен общей численностью в 12 тыс. человек во главе с шейхом Насир эль-Мабхутом32.
      В августе 1891 г. началось восстание основных зейдитских племен во главе с имамом Мухаммедом эд-Дином. Повстанцы захватили Таизз и основные центры Восточного Йемена33. Положение османского командования осложнялось тем, что дислоцированные в Йемене и Асире части и соединения VII турецкого корпуса не могли пополняться на месте, а в условиях всеобщего восстания отправлять из Сирии в Йемен арабские части было бы делом небезопасным. Поэтому в Ходейду направлялись резервы и призывники преимущественно из Малой Азии. К концу сентября в Ходейде и на побережье было сконцентрировано свыше 15 тыс. турецких солдат и большое количество артиллерии. Главнокомандующим был назначен Ахмед Фейзи-паша. В Стамбул продолжали поступать сообщения об активном участии англичан и их агентуры в йеменском восстании, в частности о том, что они через Лахедж систематически снабжают оружием повстанцев34. В сентябре в Ходейде был арестован директор таможенного управления Йемена Мухаммед Шюкрю-эффенди по обвинению в попустительстве нелегальному провозу оружия из Адена. Властям было дано строжайшее предписание вскрывать все тюки с табаком, поступающие из этой английской колонии35.
      Британские правящие круги рассчитывали, что йеменско-асирское восстание не только поможет укрепить их влияние на юге Аравии, но и явится средством воздействия на султана. "Аравия - кошмар султанских снов, ахиллесова пята в его броне, - писал премьер-министр Солсбери 14 сентября 1891 г. британскому послу в Стамбуле Уайту, - потому что именно в Аравии в один прекрасный день может появиться противостоящий султану повелитель правоверных"36. Значение аравийского вопроса как рычага давления на Абдул-Хамида особенно остро ощущали в Лондоне летом и осенью 1891 г. в связи с очередным обострением обстановки на Ближнем Востоке, Настоятельные обращения Порты к английскому правительству с просьбами подписать конвенцию о сроках эвакуации британских войск из Египта и франко-русское сближение осложняли положение Великобритании на Ближнем Востоке и в особенности в Египте. Этому способствовала также отставка 3 сентября великого визиря Кямиля-паши, известного своими проанглийскими тенденциями. В сентябре - октябре нажим на Англию в египетском вопросе со стороны турецкой дипломатии, поддержанной Францией и Россией" резко усилился37. В этих условиях британские правящие круги стремились максимально использовать йеменско-асирский козырь. Британский посол в Стамбуле Уайт намеренно не опровергал слухов об английской помощи повстанцам. В Лондоне рассчитывали, что напуганный Абдул-Хамид" стремясь сохранить свои аравийские позиции, пойдет на уступки в египетском вопросе.
      В октябре 1891 г. войскам Ахмеда Фейзи-паши удалось ценой значительных жертв прорваться к Сане и соединиться с ее гарнизоном. Отряды имама отступали к Сааде. Несмотря на то, что военные действия продолжались в Асире и восточнее Ходейды, турецкое командование поспешило двинуть войска в Восточный Йемен38, чтобы, заняв Таизз и Катабу, закрыть британской агентуре дорогу в страну. Одновременно новый великий визирь Джевад-паша рекомендовал султану направить в Красное море несколько военных кораблей, чтобы затруднить англичанам вмешательство в йеменские дела. В Порте были убеждены, что вторичное завоевание Йемена можно осуществить со значительно меньшими жертвами и быстрее, если устранить интриги Великобритании, стремившейся, как уже упоминалось, использовать йеменское восстание для укреплений своих позиций на Ближнем Востоке.
      Победа на подступах к Сане отнюдь не означала восстановления власти над Йеменом. Корреспондент "The Times", посетивший страну в ноябре - декабре 1891 г., писал: "Несмотря на то, что турки вернули себе города, которые они потеряли, они в настоящее время бессильны что-либо сделать с горными племенами, которые все еще сохраняют свою независимость и не верят никому, кроме их любимого имама Мухаммеда Хамид эд-Дина... Эти горные племена составляют большую часть Йемена... Как сообщил мне турецкий генерал-губернатор, его силы совершенно недостаточны для того, чтобы привести к покорности эти племена"39. Несмотря на публикацию победных реляций, османские власти хорошо понимали сложность положения в Йемене и принимали соответствующие меры политико-идеологического характера. Осенью 1891 г. Абдул-Хамид направил к имаму две делегации, включавшие не только известных мусульманских деятелей Турции, но и двух шафиитских сейидов с побережья - из Асира и Бейт аль-Факиха. Представители султана не смогли попасть в Сааду, но они переправили имаму письма Абдул-Хамида, призывавшие к покорности. Ответы Мухаммеда Хамид эд-Дина были вежливыми по форме, но резкими по содержанию. Вину за возникновение конфликта он возлагал на продажных турецких чиновников и подчеркивал, что он не может передать управление арабской страной в руки турецкого султана40. В феврале 1892 г. имам обратился с новым воззванием к шейхам и эмирам зейдитских племен, призывая их к возобновлению борьбы с турками, концентрации отрядов в районе Кафлат Адера и подготовке к наступлению на Сану41.
      В течение всего 1892 г. военные действия проходили с переменным успехом. В январе - марте британские власти решили использовать напряженную Ситуацию, создавшуюся в Йемене, для очередного акта агрессии. С этой целью в пограничные с Восточным Йеменом районы Далы и Хаушаби была направлена английская топографическая экспедиция. Без всякого согласования с турками она вела съемку местности и устанавливала геодезические знаки не только в горных районах Далы, но и на территории Шабри, которую даже британские власти не считали своей сферой влияния. Турецкое командование в это время пыталось восстановить свою власть в районе Катабы. Действия английских топографов вызвали резкие протесты турецкой дипломатии. Порта официально обвинила британскую сторону во вторжении на османскую территорию и во вмешательстве в йеменские дела. Английские власти в Индии и Адене отклонили эти протесты на том "основании", что упоминавшихся в них населенных пунктов вообще, мол, нет на английских картах42. Наряду с прямым вмешательством в йеменские дела и систематическим снабжением повстанцев оружием британские колонизаторы внимательно следили за переброской подкреплений турецким войскам в Йемен, Асир и Хиджаз и размещением в этих вилайетах дополнительных контингентов турецкой армии. Об этом, в частности, свидетельствует составленный в мае 1893 г. английским военным атташе в Стамбуле полковником Чермсайдом секретный отчет "О дислокаций частей VII турецкого корпуса"43.
      Во второй половине 1892 г. военные действия в Йемене продолжались. Используя превосходство в пехоте и особенно в артиллерии, Ахмед Фейзи-паша трижды пытался нанести удар по основным силам имама, расположенным в районе Саады, Однако до серьезных боев дело не доходило, так как турецкое командование вынуждено было каждый раз перебрасывать свои силы в Восточный Йемен и на побережье, где вновь и вновь вспыхивали восстания против османского господства44.
      Таким образом, есть все основания считать, что восстание 1891 - 1892 гг. было мощным освободительным движением, охватившим не только зейдитские районы, но весь Йемен и Асир и нанесшим тяжелый удар по военному могуществу Османской империи. Не случайно именно с тех пор Йемен стали называть "кладбищем турок"45. Однако к концу 1892 г. военные действия в Йемене начали затихать, и турецкая военная администрация восстановила свою власть во всех основных городах страны, за исключением Саады. Горные же районы по-прежнему находились под властью имама. Ослабление освободительного движения было связано не только с военным превосходством турок. Оно было прямым результатом активной деятельности османских властей и в особенности личных эмиссаров Абдул-Хамида, разжигавших в стране, с одной стороны, панисламистские настроения, а с другой - рознь между зейдитами и шафиитами.
      В феврале 1893 г. к английскому проконсулу в Египте Кромеру явился бывший шериф Неджда Абдаллах эль-Могхири. Он сообщил, что в течение ряда лет по личному поручению султана разъезжал по различным районам Аравийского полуострова, в том числе и Йемену, и вел панисламистскую пропаганду, подкупая шейхов и эмиров племен, всячески добиваясь перехода феодально-племенной верхушки на сторону Турции. Абдаллах эль-Могхири предъявил Кромеру копии многочисленных писем и посланий, которыми обменивался Абдул-Хамид с вождями племен46. Но этим дело не ограничивалось. По утверждению полковника Чермсайда, всемерная поддержка, оказанная султаном лидерам пресловутой "арабской клики" в Стамбуле - шейхам Абу эль-Худе и Эссаду-эффенди, была вызвана стремлением создать видимость арабофильской политики и таким образом воздействовать на шейхов и правителей местных племен и княжеств47. О непосредственных успехах этой политики в Йемене свидетельствует попавшая в мае 1893 г. в руки английского посла в Стамбуле Форда копия петиции группы йеменских шейхов (преимущественно шафиитских) на имя Абдул-Хамида, в которой указывалось, что шейхи, ведущие свой род от древних химьяритских правителей, готовы признать сюзеренитет султана и выплачивать Порте ежегодный налог в 5,5 млн. пиастров, а также мобилизовать армию в 80 тыс. человек для упрочения турецкого господства в Йемене и завоевания Хадрамаута при условии, если будут сохранены все их права и привилегии48. Однако сделка не состоялась. Видимо, подписавшие декларацию шейхи были недостаточно сильны, да и османское правительство не желало сохранения всех их прав и привилегий.
      Во всяком случае, уже в 1894 г. в стране снова вспыхнуло восстание. На этот раз оно началось в Асире, где в мае - июне под руководством шейха Али бин Аида основные племена, населявшие эту территорию, открыто выступили против турецких завоевателей49. В 1895 г. вновь восстал Йемен. К октябрю ополчение крупнейших зейдитских племенных объединений хашед и бакил, насчитывавшее более 40 тыс. человек, двинулось под руководством имама на Сану. В нескольких сражениях на дальних подступах к столице султанские войска были разбиты. По английским данным, большинство йеменских воинов было вооружено винтовками Мартини. Корреспондент "The Times" сообщал, что количество огнестрельного оружия, которым располагали повстанцы, в 10 раз превышало то, которое было в их распоряжении в 1891 году. Для нового восстания характерно, по словам корреспондента, и еще одно обстоятельство: "Многие турецкие солдаты, изнуренные, уставшие смотреть, как деньги, предназначенные на их содержание, растрачиваются на пьянство и разврат офицеров, дезертировали и присоединились к арабам"50. По британским консульским данным, имам Мухаммед эд-Дин чувствовал себя настолько уверенно, что приступил в городе Кафлат Адере к чеканке собственной монеты51.
      Стремясь сохранить свои позиции, турецкие власти действовали в следующих направлениях: в Ходейду и другие порты Аравийского побережья были направлены крупные контингента войск, преимущественно из Анатолии; к имаму и шейхам влиятельных йеменских племен вновь выехали представительные делегации мусульманского духовенства с письмами и подарками от Абдул-Хамида52. Одновременно турецкий посол в Лондоне по поручению султана несколько раз заявлял резкий протест премьер-министру Солсбери в связи с британским вмешательством в йеменские дела и в особенности непрекращающейся контрабандой английского оружия через Аден в Йемен. По указанию Солсбери было проведено расследование, установившее, что через порт Рас эль-Ара это оружие действительно поступало в Йемен. Однако аденские и индийские колониальные власти доказывали, что ни у них, ни у сюзерена этого порта-султана Лахеджа не хватает сил и средств для борьбы с контрабандой, которая якобы идет из французских владений в Джибути53. Несмотря на обещание принять меры хотя бы для частичного пресечения контрабанды, английское оружие продолжало поступать в Йемен.
      В течение всего времени, прошедшего после начала восстания в 1891 г., турецкие каратели истребили огромное число мирных жителей, разрушили свыше 300 городов и селений. Тем не менее в зоне зейдитских племен на севере и северо-западе от Саны хозяином положения оставался имам Мухаммед и подчиненные ему шейхи племен.
      В 1898 г. в стране начинается новый этап движения, завершившийся в начале XX в. свержением господства османов. В марте 1899 г. имам Мухаммед обратился к английскому резиденту в Адене с предложением о провозглашении британского протектората. К сожалению, документов об этом интересном эпизоде обнаружить пока не удалось. Известно лишь, что просьба была отклонена54. В декабре 1899 г. имам Мухаммед повторил свое предложение. Как и в 1878 г., оно было адресовано султану Лахеджа Ахмеду Фадлу. В этом документе говорится: "Поскольку вы являетесь другом британского правительства и близки ему, я убедился, что ваши восхваления его деятельности свидетельствуют о его добрых намерениях. Поэтому я прошу вас передать ему наше предложение относительно раздела Йемена. Вся страна должна быть разделена на две части. Территории от Эль-Мохадира и все прилегающие к нему районы должны принадлежать мне, а остальные территории (за исключением некоторых) - британскому правительству. При окончательном соглашении будет дана полная информация, и я буду получать ежегодно определенную сумму (как субсидию). Я хочу и желаю, чтобы это соглашение было осуществлено через вас и чтобы оно включало условие, дающее нам необходимую защиту, а также запрет ввозить турецкое военное снаряжение и боеприпасы в Йемен. Я не боюсь турецких атак, и благодаря богу они не могут победить нас. Если они попытаются напасть, они будут разбиты"55. Британский резидент в Адене генерал Крэг отклонил это предложение, сославшись на дружественные отношения Англии с Портой. Тем не менее английские власти придавали предложению имама большое значение. Об этом свидетельствует то обстоятельство, что о нем было немедленно доложено не только вице-королю Индии и министру по делам Индии, но и премьер-министру Солсбери56.
      Предложение имама Мухаммеда существенно отличается от предложения зейдитских шейхов 1878 года. В то время как последние готовы были передать всю страну, под протекторат Британской империи, имам Мухаммед предлагал раздел. Любопытно, что линия раздела проходит через Эль-Мохадир, то есть по границе между владениями зейдитов и шафиитов57. Предложение имама Мухаммеда отнюдь не свидетельствует о том, что зейдитские вожди считали себя побежденными. Вместе с тем очевидно, что они уже не рассчитывали удержать власть над всей страной и надеялись путем сделки с англичанами сохранить господство хотя бы над частью Йемена и вызвать конфликт между Великобритании ей и Турцией, что должно было упрочить позиции зейдитской верхушки. Это понимали и в Лондоне. Осенью 1899 г., когда международное положение Великобритании осложнилось из-за англо-бурской войны и борьбы за раздел Китая, думать о новом конфликте не приходилось. Однако, не желая упускать возможность для расширения своих владений и сферы влияния в Аравии, британские власти еще весной 1899 г. разработали проект учреждения в Сане своего консульства с тем, чтобы иметь непосредственный контакт с зейдитами и систематически Получать информацию о положении в стране. Этот план попал в австрийскую прессу, а затем вопрос о нем был поднят в парламенте58. Вследствие преждевременной огласки и сложного международного положения план не был осуществлен. Но он дает ясное представление о тактике британских колониальных кругов в отношении Йемена, ожидавших благоприятной обстановки для отторжения от этой страны значительной части ее территории, изоляции от побережья, а затем и закабаления.
      Турецкие колонизаторы были лишь номинальными хозяевами Йемена. Тридцатилетнюю историю османского господства в Йемене в XIX в. можно разделить на три этапа: 1870 - 1876 гг. - период турецко-зейдитского кондоминиума над Йеменом; 1877 - 1890 гг., когда турецкие колонизаторы пытались оттеснить зейдитскую верхушку и сосредоточить в своих руках господство над Йеменом, и, наконец, 1891 - 1899 гг. - период широкого освободительного движения народов этой страны против власти султана, трижды (в 1891 - 1892, 1894 - 1895 и 1898 - 1899 гг.) превращавшегося в освободительную войну народов Йемена против турецкого господства. Следовательно, речь идет не об эпизодическом восстании 1891 г., как это утверждает западная историография, а о длительной борьбе народов Йемена (со свойственными эпохе феодального национализма противоречиями), заложившей фундамент их освобождения от турецкого, а в дальнейшем и от английского ига.
      Троекратное обращение зейдитских шейхов к Великобритании с предложением об установлении протектората и о разделе страны на сферы влияния помогает развеять усиленно распространявшуюся йеменскими роялистами и их союзниками из реакционного лагеря легенду о том, что предки и предшественники свергнутого в 1962 г. имама Йемена Бадра всегда были непримиримыми борцами с английскими колонизаторами. С другой стороны, в Великобритании была влиятельная группировка, заинтересованная в немедленной широкой экспансии в Южной Аравии, в использовании Адена как плацдарма для наступления на Йемен и Хадрамаут. В эту группировку входила английская администрация Индии и подчиненные ей аденские власти, крупные транспортные и торговые компании, колониальные банки - словом, все, кто стремился превратить Персидский залив и Красное море в британские озера, а Средний Восток - в монопольную сферу влияния Англии. Уже в конце XIX в. эта "средневосточная" группировка во главе с Керзоном проявляет большой интерес к разделу Ирана и захвату арабских районов Османской империи. Ставка правящих кругов Великобритании на расчленение Турции, конкретно выраженная в предложениях, сделанных Германии в 1895 г. и царскому правительству в 1898 г., резкая активизация захватнической политики в Южной Аравии на рубеже XIX-XX вв., значительное ослабление Османской империи, все в большей степени превращавшейся в полуколонию, ее сговор с английскими колонизаторами (соглашение 1903 г., согласно которому от Йемена в пользу английского протектората в Адене была отторгнута значительная территория) - все это свидетельствовало, что в эпоху империализма главным врагом народов Йемена становятся английские колонизаторы. Против них во все возрастающей степени обращается национально-освободительная борьба народов Йемена и всей Южной Аравии.
      Таким образом, и английская колониальная политика в Южной Аравии прошла в XIX - начале XX в. два этапа. Первый (1839 - 1869 гг.) - от захвата Адена до открытия движения по Суэцкому каналу - сводился к постепенному упрочению позиций в Адене, изоляции Йемена от побережья и установлению контроля над Баб-эль-Мандебским проливом. Второй (1870 - 1903 гг.) - характеризовался всемерным расширением колониальных владений в Южной Аравии, использованием антитурецкой освободительной борьбы народов Йемена для расчленения страны на основе сговора, а в ряде случаев шантажа и угроз в отношении Турции. Эти этапы английской колониальной политики определялись соотношением сил на Ближнем Востоке, все увеличивавшимся стратегическим значением Суэцкого канала и Красного моря, прогрессировавшим ослаблением Османской империи, международным положением Великобритании, все большим воздействием империалистических сил на внутреннюю и внешнюю политику страны. Особое влияние в этом отношении оказывала пресловутая "средневосточная" группировка английских империалистов - главный инициатор раздела арабских стран и британской агрессии в Йемене. Именно эта группировка сыграла значительную роль в развязывании первой мировой войны и закабалении многих арабских стран и народов. В наши дни ее преемником стала пресловутая "суэцкая группа", одна из главных зачинщиц англо-франко-израильской агрессии против Египта в 1956 г., до сих пор судорожно пытающаяся сохранить остатки былого английского колониального господства к востоку от Суэца, и в частности в бассейне Индийского океана.
      ПРИМЕЧАНИЕ
      1. См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 25, ч. 1, стр. 364; В. И. Ленин. ПСС. Т. 27, стр. 379.
      2. См. В. И. Ленин. ПСС. Т. 28, стр. 229, 383.
      3. Суннизм и шиизм - два основных направления в исламе. Турецкие султаны претендовали на религиозно-политический суверенитет над всеми мусульманами-суннитами. Зейдиты - секта шиитского направления, резко враждебная суннизму и отказывавшаяся признать политическую и религиозную власть турецких султанов. Зейдитские имамы Северного Йемена пытались подчинить население Южного Йемена, племена которого были шафиитами, то есть принадлежали к одному из направлений суннизма.
      4. Подробнее см. Г. Л. Бондаревский. Английская политика и международные отношения в бассейне Персидского залива, М. 1968, стр. 15 - 56.
      5. National Archives of India. Foreign Department (далее - NAI. F. D.). Political A. 1879. Offer of Allegiance to the British Government by Zeydi Tribes near Aden, N 65, p. 2.
      6. T. Marston. Britain?s Imperial Role in the Red Sea Area 1800 - 1878. Hamden. 1961, p. 400.
      7. Ibid., p. 416.
      8. NAI. F. D. Secret F. March 1885. Disputes between the Turkish Government and the Amir of Zhali, p. 1; T. Marston. Op. cit. p. 418. Гладстон имел в виду освободительную борьбу ашанти, населявших Золотой берег, против английских колонизаторов (см. "История Африки в XIX - начале XX в.". М. 1967, стр. 279 - 284). Известно, что ашанти своим героическим сопротивлением на 20 лет задержали колониальную экспансию Великобритании в Западной Африке.
      9. NAI. F. D. Political A. 1879. Offer by Zeydi Tribes of Allegiance to the British Government, N 69, pp. 2 - 3.
      10. T. Marston. Op. cit. pp. 423, 429 - 430.
      11. Ibid., p. 455.
      12. А. Ф. Миллер. Краткая история Турции. М. 1948, стр. 92 - 94; А. Д. Новичев. Турция. Краткая история. М. 1965, стр. 100 - 104.
      13. NAI. F. D. Political A. 1879. Offer by Zeydi Tribes of Allegiance to the British Government, N 69, p. 3.
      14. NAI. F. D. 1884. External A. Yemen rebellion, N 264, p. 1.
      15. См., например, H. Ingrams. The Yemen. L. 1963, p. 58.
      16. В декларации, которая сопровождала послание, говорилось: "Мы, чьи подписи и печати приложены к этому документу, объявляем, что мы передадим великому правительству в Адене через посредство уважаемого султана Фадла бин Али аль-Абдали все территории - Йемению, Марибию, Саадию и все города, расположенные там, - Аль-Джоф, Хашет, Архат, Нехм, районы Саады, Шехори, Ануми Шарафи, Марвани, Машрахи. Мы готовы выполнить все ваши указания, направленные на то, чтобы удостовериться в нашей лояльности, и готовы предоставить заложников. Бог свидетель, что мы выполним все это". Документ был скреплен теми же 14 подписями и печатями, что и предыдущий (NAI. F. D. Political A. 1879. Offer by Zeydi Tribes of Allegiance to the British Government, N 67, pp. 1 - 2).
      17. Ibid., N 71, p. 4.
      18. NAI. F. D. Political A. Yemen Affairs, May 1882, N 22 А.
      19. Ibid., N 32.
      20. Ibid., N 22 A.
      21. NAI. F. D. External A. Insurrection in Yemen, 1884, NN 208, 210, 212, pp. 1 - 3.
      22. F. M. Hunter. An Account of the British Settlement of Aden in Arabia, L. 1877.
      23. NAI. F. D. External A. 1884, N 208, pp. 1 - 2.
      24. NAI. F. D. Secret. 1880. Syid Fazil. The Moplah Outlaw, NN 59 - 66, pp. 1 - 3; NAI. F. D. External A. 1883, N 22, pp. 2 - 3; J. G. Lorimer. Gazetteer of the Persian Gulf. Vol. I. Calcutta. 1915, pp. 590 - 597.
      25. NAI. F. D. Political A. 1879, N 65, p. 3; N 74, p. 5; N 152 - 154, pp. 1 - 21.
      26. C. U. Aitchison. A Collection of Treaties. Engagements and Sanads Relating to India and Neighbouring Countries. Vol. XI. Delhi. 1929, pp. 5 - 30.
      27. F. Stuhlmann. Der Kampf um Arabien zwischen der Turkei und England. B. 1916, S. 73; H. Jacob. Kings of Arabia. L. 1923, p. 75.
      28. Е. Юнг. Державы накануне арабского восстания. "Аравия и европейские державы". Сборник. М. 1924, стр. 38.
      29. H. Philby. Arabia. L. 1930, pp. 205 - 207.
      30. В. Б. Луцкий. Новая история арабских стран. М. 1965, стр. 319 - 320.
      31. "The Times", 23.IV.1892.
      32. NAI. F. D. Secret E. February 1892. Revolt in Yemen, NN 256, 262, 266.
      33. Ibid., N 266.
      34. "The Times", 25.VIII.1891.
      35. NAI. F. D. February 1892, Revolt in Yemen, NN 263, 273.
      36. G. Cecil. Life of Robert Marquis of Salisbury. Vol. IV. L. 1932, p. 388.
      37. C. Smith. The Embassy of Sir William White at Constantinople. Oxford 1957 pp. 145 - 149.
      38. NAI. F. D. Secret E. February 1892, Revolt in Yemen, NN 266, 270, 277.
      39. "The Times", 23.IV.1892.
      40. H. Philby. Op. cit., p. 207; NAI. F. D. Secret E. March 1892, Revolt in Yemen, N. 152.
      41. NAI. F. D. Secret E. May 1892, Revolt in Yemen, N 141.
      42. NAI. F. D. Secret E. May 1892, Alleged Encroachment by the Aden Authorities on Turkish Territory in Yemen, NN 95 - 107; August 1892, NN 79 - 101.
      43. NAI. F. D. Secret E. August 1893, Distribution of the 7 Ordu of the Turkish Army in Yemen and Hedjaz, NN 268 - 271.
      44. Ibid., April 1896, Rebellion in Yemen, N 227.
      45. H. Jacob. Op. cit., p. 75.
      46. NAI. F. D. Secret E. January 1894, Affairs of Turkish Arabia, Hedjaz, Yemen, N 450.
      47. Ibid., N 456.
      48. Ibid., N 459.
      49. Ibid., August 1894, Revolt in Yemen, N 310.
      50. "The Times", 20.XI.1895; NAI. F. D. Secret E. January 1896, Arab Insurrection in Yemen, NN 227 - 228.
      51. Ibid., NN 229, 233.
      52. Ibid.
      53. NAI. F. D. Secret E. March 1896, Alleged Importation of Arms and Ammunition into Yemen via Aden, NN 56 - 66.
      54. NAI. F. D. 1900, Secret E. Desire of the Imam of Sana to come under the Protection of the British Government, N 69 (1 - 26), p. 1.
      55. Ibid.
      56. Ibid., N 127, p. 2.
      57. H. Ingrams. Op. cit., p. 30.
      58. NAI. F. D. Secret E. September 1899, Question of the Appointment of a British Consul in Sana, NN 195, 197, 199.
    • Гроссман А. С. Вступление фашистской Италии во Вторую мировую войну
      Автор: Saygo
      Гроссман А. С. Вступление фашистской Италии во Вторую мировую войну // Вопросы истории. - 1970. - № 2. - С. 63-84.
      Период второй мировой войны с сентября 1939 г. до мая 1940 г. получил, как известно, наименование "странной войны". В течение этого периода, когда на Западном фронте практически бездействовали развернутые друг против друга германская и англо-французская армии, Германия сначала нанесла поражение Польше, затем оккупировала ряд других стран Западной Европы, а потом ее вооруженные силы вторглись с севера во Францию. Старая, мюнхенская политика западных держав, преследовавшая цель направить фашистского агрессора в сторону СССР, обанкротилась. Гитлеровцы тщательно подготовили удар по Франции, разбили ее, после чего осуществили в 1940 - начале 1941 г. некоторые другие захватнические акции. Важная роль в планах гитлеровского блока, рассчитанных на достижение мировой гегемонии, отводилась итальянскому союзнику Германии, в частности, его участию в весенне-летней кампании 1940 г. на Западном фронте. Италия вступила во вторую мировую войну фактически уже после разгрома вермахтом французской армии, накануне капитуляции Франции. Эти события середины 1940 г. явились одной из вех в консолидации фашистского блока. Вместе с тем в итало-германских отношениях началась новая фаза, когда фашистская Италия, превратившись в военного партнера Германии, стала играть подчиненную роль в "оси". Ниже предпринята попытка на основании некоторых архивных данных и новейшей литературы осветить ход указанного процесса в течение первой половины 1940 года.
      Конец 1939 г. в Западной Европе характеризовался продолжением политики "странной войны" со стороны Англии и Франции, а также усиленной подготовкой гитлеровской Германии к дальнейшему развертыванию агрессии. С сентября 1939 г. до марта 1940 г. общая численность действующей армии Германии возросла с 2760 тыс. до 3300 тыс. человек1. В немецких штабах разрабатывались будущие варианты вторжения в СССР, в результате чего в конце 1940 г, созрел небезызвестный план "Барбаросса" (план "Барбаросса" - окончательная Директива N 21 верховного главнокомандования - был подписан Гитлером 18 декабря 1940 года). Надеясь на ускорение антисоветской агрессии, англо-французские правящие круги пожертвовали Польшей, а затем интенсивно побуждали Финляндию развязать военный конфликт с СССР на Карельском перешейке. Видный английский военный деятель Б. Монтгомери писал: "Франция и Британия не шелохнулись, когда Германия проглотила Польшу. Мы продолжали бездействовать даже тогда, когда немецкие армии перебрасывались на запад с совершенно очевидной целью атаковать нас! Мы терпеливо ожидали, пока на нас нападут, и на протяжении всего этого периода время от времени бомбили Германию листовками. Я не понимал, война ли это?"2.

      Галеаццо Чиано

      Состав с углем на перевале Бреннер

      Муссолини объявляет войну

      Маршал Грациани

      Итальянцы в Альпах




      Защитники форта Понт-Сен-Луи

      Итальянцы в Ментоне

      Маршал Бадольо диктует условия перемирия

      Что касается фашистской Италии, то к концу 1939 - началу 1940 г. она испытывала серьезные сомнения относительно вступления в войну на стороне Германии в ближайшее же время. Наиболее полно эти сомнения итальянских правителей отражены в письме Муссолини к Гитлеру от 3 января 1940 года3. Это письмо является также документом, подтверждающим наличие определенных противоречий между Германией и Италией. Затронув вопрос о перспективах войны в Европе и позиции Италии, Муссолини, в частности, писал: он "не уверен, что удастся поставить на колени или разъединить французов и англичан. Так считать - значит поддаться обману". Тем более, что, по мнению Муссолини, Соединенные Штаты "не допустят полного поражения демократий". Сделав это предварительное замечание, Муссолини перешел затем к характеристике позиции Италии: "Вместе с тем я форсирую темпы военных приготовлений. Италия не может и не хочет участвовать в длительной войне; ее вступление в войну должно последовать в наиболее выгодный и решающий момент" (по поводу этой неоднократно высказывавшейся Муссолини точки зрения Чиано говорил, что тот "просто хочет стать мародером")4. В целом Муссолини весьма неопределенно высказался о сроках вступления Италии в войну на стороне Германии. Он рассматривал такую возможность в чисто теоретическом плане, да и то со многими оговорками5. Фашистская Италия хочет быть в данное время лишь резервом Германии, писал Муссолини; если Германия стремится к политико-дипломатическому решению, то Италия явится ее резервом с политической и дипломатической точек зрения; экономическим резервом в том смысле, чтобы оказать Германии всестороннюю поддержку в ее борьбе с блокадой; и, наконец, Италия согласна быть резервом Германии с военной точки зрения, если итальянская помощь не будет обременительной и принесет пользу (этот последний вариант, добавил он, должны изучить военные)6. Намекнув на то, что необходимо тщательно исследовать вопрос о целесообразности вступления Италии в войну ("ведь в войне с Польшей для Германии именно неучастие Италии оказалось более выгодным, чем участие, которое было бы абсолютно бессмысленным"), Муссолини выразил надежду, что немецкий народ по-прежнему убежден в том, что позиция Италии в настоящий момент целиком определяется рамками германо-итальянского союзного договора.
      Муссолини пришлось довольно долго ждать ответа от Гитлера на свое письмо от 3 января (Гитлер написал Муссолини 8 марта 1940 г.)7. Дело в том, что в начале января, а также в течение февраля в гитлеровском руководстве детально обсуждался вопрос о состоянии германо-итальянских отношений и целесообразности для Германии вступления Италии в войну8. Большинство нацистских главарей высказывалось, даже с учетом недостаточной военной подготовленности Италии, в пользу участия Италии в войне после начала германского наступления на западе. По утверждению адмирала Редера, сторонника участия Италии в войне9, Гитлер был за вступление Италии в войну, так как итальянский флот, в котором имелось много подводных лодок, можно было бы использовать сразу же после начала активных действий на западе, учитывая, что Германия к 1 сентября 1939 г. еще не выполнила своей военно-морской программы. С другой стороны, было ясно, что в силу своей экономической и военной слабости Италия не сможет вести длительную войну и что ресурсы Германии будут истощены гораздо быстрее, если Италия вступит в войну, нежели если она останется "невоюющей стороной". Было ясно также, что Италия вступит в войну лишь в условиях успешного германского наступления на западе, и не раньше. Не оставляла нацистов и мысль о том, что в случае какой-либо новой "мирной инициативы" западных держав Муссолини опять выступит в роли посредника и таким образом помешает осуществлению германских планов агрессии. Эти опасения гитлеровцев особенно усилились, когда в Европу с особой миссией прибыл специальный уполномоченный президента США, заместитель государственного секретаря С. Уэллес10. Наконец, нацистские лидеры до самого последнего момента опасались тайного сговора Италии с западными державами.
      Боясь этой "измены" со стороны своего союзника, немцы убеждали итальянцев, что вступление Италии в войну принесет ей неоспоримые выгоды; что позиция Англии и Франции делает, дескать, нереальными какие-либо попытки мирного урегулирования; что после начала германского наступления на западе последует молниеносный разгром Франции и что в этих условиях выступление Италии, которое должно осуществиться в соответствующий момент, безопасно. Одновременно при каждом удобном случае итальянцев порицали за их отказ вступить в войну еще в сентябре 1939 г., за то, что они снабжают западные державы оружием, а также за колебания11. Когда 10 января 1940 г. Риббентроп встретился с Аттолико в Берлине12, он затронул многие из вопросов, по которым у Германии и Италии имелись серьезные расхождения и о которых, кстати, частично упомянул Муссолини в письме к Гитлеру от 3 января 1940 года. "Я заявил Аттолико, - записал Риббентроп, - что у меня создалось впечатление, будто письмо дуче содержит в первую очередь совет воздержаться от развязывания настоящей войны с Англией и Францией" и попытаться найти основу для заключения с ними мира. Однако такие попытки, подчеркнул Риббентроп, не имели успеха в прошлом и обречены на провал сейчас. Позиции Англии "мы можем противопоставить, - заявил Риббентроп, - лишь... волю к уничтожению. Мы полны решимости разбить Англию и поставить ее на колени". Вместе с тем Риббентроп вновь выразил убеждение в "прочности и незыблемости" германо-итальянской дружбы. Через две недели, 24 января, в конфиденциальной беседе с Вальтером Вустером, генконсулом и атташе по культурным вопросам германского посольства в Риме, Риббентроп откровенно пояснил, почему, по его мнению, фашистская Италия не сможет разорвать германо-итальянскую "дружбу": "Судьбы обоих авторитарных государств настолько прочно связаны друг с другом, что либо оба одержат победу, либо оба погибнут"13.
      Муссолини понимал, что ему не удастся вырваться из крепких "объятий" германского союзника и что германский и итальянский фашизм связали свои судьбы воедино. Поэтому, а также в связи с активной подготовкой гитлеровцев к удару на западе итальянские империалисты продолжали делать все необходимое, чтобы страна вступила в войну на стороне Германии. В 20-х числах января 1940 г. правительство Италии обсудило и приняло государственный бюджет на 1940/41 финансовый год. В соответствии с принятым бюджетом расходы были определены в сумме почти 35 млрд. лир, а доходы - 29 млрд. лир (дефицит около 6 млрд. лир предполагалось покрыть за счет выпуска займа). Принятый бюджет, писал один из. ведущих фашистских журналистов Италии В. Гайда, "является военным бюджетом, так как он составлен в разгар европейской войны. Налогоплательщик также является солдатом"14. 23 января, во время обсуждения бюджета, Муссолини выступил с речью о международном положении. Он сказал, что, по его мнению, в данный момент Англия и Франция "уже не могут выиграть войну" и что Италия не сумеет до бесконечности оставаться нейтральной. "Сохраняя нейтралитет до конца войны, - заявил он, - мы окажемся в положении, когда должны будем играть вторую скрипку среди европейских держав". Однако Муссолини подчеркнул, что состояние военных приготовлений Италии не позволит ей вступить в войну ранее "второй половины 1940 г. или... начала 1941 года". Кроме того, итальянским фашистам приходилось учитывать и недовольство народа дальнейшим ухудшением условий жизни в связи с милитаризацией экономики. Министр полиции Боккини, записал 8 февраля Чиано, подготовил сообщение о том, "что общественное мнение страны становится все более и более неустойчивым и он опасается в ближайшем будущем прискорбных инцидентов и беспорядков"15.
      В начале 1940 г. крайне напряженными были германо-итальянские экономические отношения. На их характер в большой степени влияла, помимо тех специфических причин, которые были связаны с агрессивным курсом Германии и Италии (милитаризация экономики, политика автаркии и т. п.), также общая международная ситуация. В итальянской экономике заметную роль играли поставки германского угля, осуществлявшиеся главным образом морским путем (из 12 - 13 млн. т угля в год, импортировавшегося в Италию, 3/4 поступало морем). К весне 1940 г. блокада на море стала причинять Италии чувствительный ущерб, особенно после того, как в феврале последовал разрыв англо-итальяиских торговых отношений. В этих условиях итальянцам не оставалось ничего иного, как обратиться за помощью к немцам. Гитлеровцы воспользовались удобным случаем. Когда в январе-феврале 1940 г. проходили ежегодные переговоры о возобновлении германо-итальянского торгового соглашения, они, рассмотрев просьбу итальянцев о поставке в 1940 г. в Италию 12 млн. т угля, ответили, что Германия согласна поставлять по 500 тыс. т ежемесячно и что для перевозки остальных 500 тыс. т Италия должна выделить 5 тыс. вагонов16. Кроме того, гитлеровцы потребовали увеличить поставки в Германию из Италии меди, ртути, пеньки, подвижных составов, автомобильных моторов17.
      При каждом удобном случае гитлеровцы упрекали итальянцев за их торговые сделки с западными державами. Эти сделки, особенно военного характера, как усиленно подчеркивали немцы, наносят политический ущерб державам "оси". Неоднократные попытки итальянцев убедить немцев в том, что Италия ведет с западными державами лишь выгодную для "оси" торговлю, не имели успеха. Германский посол в Риме Маккензен сообщал в Берлин о поставках итальянских военных материалов Англии и Франции. "Слухи об этих поставках, - писал Маккензен 4 января 1940 г., - не прекращаются, хотя итальянский министр иностранных дел и другие опровергают их". И если из Англии и Франции Италия получала армейское обмундирование (военное сукно, одеяла, сапоги), то западные державы, подчеркивал Маккензен, получают от итальянцев гораздо более важные военные материалы: "В первую очередь речь идет о поставках из Италии во Францию самолетов и авиамоторов.., а также танков (фирмой Фиат) ...Фирма Инноченти (Милан) должна поставить во Францию несущие конструкции, волнистое железо и детали для строительства авиационных ангаров". Маккензен сообщал также о торговых сделках военного характера между французской фирмой "Гном и Роне" и итальянской фирмой "Изотта Фраскини". "Суммируя сказанное, - подчеркивал Маккензен, - можно заключить, что Англией и Францией ведутся с итальянскими фирмами в широком объеме переговоры о покупке военных материалов и что итальянские правительственные органы и участвующие в переговорах итальянские предприятия ни в коем случае не намерены им препятствовать"18.
      "Немцы, - записал 14 января Чиано, - заявили нам резкий протест по поводу продажи Франции итальянских авиационных моторов. Дуче хочет запретить экспорт военных материалов союзникам (то есть Англии и Франции. - А. Г.). Но после долгой дискуссии ...он убедился, что мы очень скоро останемся без иностранной валюты и, следовательно, без сырья, столь необходимого для военных приготовлений. Из-за девальвации итальянской лиры это сырье может быть приобретено только с помощью иностранной валюты. По этой причине я мог совершенно откровенно сказать о немцах. Я составил ноту, в которой изложил нашу точку зрения. Немцы будут взбешены, но это даст нам возможность гарантировать себе большую свободу в международной торговле, которая в настоящее время вполне благоприятна для нас"19. 3 февраля 1940 г. статс-секретарь германского министерства иностранных дел Вейцзекер отправил Маккензену в Рим инструкцию, которая содержала германские требования к итальянскому союзнику в области экономических поставок в Германию, а также прямо указывала на существование между обеими державами "оси" разногласий и недоразумений20. "Мы, немцы, - писал Вейцзекер, - не должны отказываться от своего основного тезиса, а именно: Италия обязана, - учитывая напряжение всех сил Германии, ведущей войну и идущей на всевозможные тяжелые жертвы для поддержания товарооборота с Италией (прежде всего в отношении снабжения последней углем), - также поддерживать нас экономически и не оказывать никакого содействия нашим врагам". Вейцзекер просил Маккензена передать итальянцам, что Германия никогда не согласится на важные в военном отношении поставки Италии западным государствам21.
      На основании полученных из Берлина инструкций Маккензен и находившийся с осени 1939 г. в Риме Клодиус (заместитель начальника политико-экономического отдела министерства иностранных дел) 20 февраля посетили Чиано и передали ему от имени германского правительства довольно резкое заявление22. В Берлине считают, говорилось в этом заявлении, что в нынешней ситуации Италия должна оказывать Германии всемерную экономическую поддержку. Однако до сих пор складывается впечатление, что этого не происходит. Особенно это относится к итальянским поставкам сырья и итальянским требованиям в отношении немецких контрпоставок, в вопросе о транзите и т. д. Благоприятные итоги (в отношении итальянских поставок сырья в Германию. - А. Г.) имеют место лишь в отдельных случаях, когда лично вмешивается дуче. Военные поставки из Германии необходимых для Италии сырьевых продуктов (бензола, толуола, нафталина) ставят Германию в исключительно трудное положение, и ее "жертвы" в этом отношении могут быть компенсированы лишь соответствующими поставками из Италии. До сих пор чинятся препятствия со стороны итальянских таможенных органов германскому транзиту через Италию в оба направления, что является недопустимым. Необходимо также, чтобы итальянское правительство положило конец неблагоприятной для рейхсмарки спекуляции на курсе лиры.
      В ответ Чиано заверил Маккензена и Клодиуса, что Италия готова сделать все возможное, чтобы увеличить поставки в Германию сырья. Позиция дуче в этом отношении, подчеркнул Чиано, неизменна. Сделанная Чиано в этот же день запись отражает то резкое недовольство, которое проявляли правящие круги Италии в связи с диктатом со стороны "союзника", без стеснения вмешивавшегося в торговлю Италии с другими державами. "Клодиус и Маккензен пришли, чтобы заявить протест по поводу трудностей, возникших в торговых отношениях, - записал Чиано. - Чего они хотят от нас? Я откровенно сказал им, что до тех пор, пока мы будем проводить враждебную в отношении Англии и Франции политику, мы будем испытывать растущие трудности в обеспечении самих себя сырьем. Они не вправе также требовать от нас..., чтобы мы отказались от нашего балканского рынка"23.
      Узнав о германском демарше, Муссолини срочно созвал совещание с участием Чиано, министра финансов П. Таон-ди-Ревеля, министра внешней торговли Риккарди и других. Было принято следующее решение, переданное 22 февраля в германское посольство24: будет сделано все необходимое для увеличения итальянских сырьевых поставок в Германию; вместе с тем было подчеркнуто, что Италия надеется, что поставки из Германии необходимого Италии сырья не будут прекращены и что "ответственные лица в Германии не бросят Италию в этом отношении на произвол судьбы". 24 февраля 1940 г. в Риме после двухмесячных переговоров был подписан германо-итальянский экономический договор - так называемый "4-й секретный протокол"25. В соответствии с достигнутым соглашением Германия обещала поставить в Италию 12 млн. т угля в 1940 г., но при условии, что Италия выделит для этой цели 5 тыс. вагонов (сама Германия может поставлять лишь 500 тыс. т ежемесячно); 10 тыс. т бензола; 1,5 тыс. т толуола; 2,5 тыс. т нафталина, а также ацетон и магний. Италия со своей стороны обещала поставить Германии бокситы (100 тыс. т), цинковую руду (35 - 40 тыс. т), серу (70 тыс. т), коноплю (25 тыс. т), а также серный колчедан, ртуть, борную кислоту и большое количество продовольствия, табака и других товаров.
      После подписания договора Италия попала в трудное экономическое положение, а ее зависимость от германского союзника еще более возросла. В последующее время экономическая зависимость Италии от Германии продолжала увеличиваться, равно как и политическая. Так, когда в июне 1940 г., в первые же дни после вступления Италии в войну на стороне Германии, между обоими партнерами по "оси" начались экономические переговоры, завершившиеся подписанием "5-го секретного протокола"26, Италия по условиям этого соглашения должна была значительно увеличить поставки сырья в Германию (бокситов - 200 тыс. т, цинковой руды - 45 тыс. т, серы - 122 тыс. т и т. д.). Что касается пожеланий итальянской стороны об увеличении германских поставок сырья, прежде всего угля, поставки которого германская сторона не выполняла, - пожеланий, которые, как писал Муссолини 13 июня 1940 г., "чрезвычайно скромны", то гитлеровцы весьма прохладно реагировали на них. Как записал 12 июня Клодиус, Гитлер рекомендовал "сдержанно обсудить итальянские пожелания", которые могут быть "удовлетворены лишь частично и в ограниченном объеме". Другой участник германо-итальянских экономических переговоров в Риме, генерал Томас, записал 12 июня: "Италия: фюрер придерживается точки зрения, что, поскольку Италия бросила нас осенью на произвол судьбы, сейчас нет никакого повода что-либо давать. Во всяком случае, итальянские пожелания должны быть сначала детально изучены"27.
      К концу февраля - началу марта 1940 г. гитлеровцы стали особенно энергично убеждать итальянское руководство в необходимости принять, наконец, решение и вступить в войну на стороне Германии. Надо сказать, что итальянские фашисты в это время начали все более к этому склоняться. Они по-прежнему в своем большинстве считали, что война разрешит все или значительную долю тех трудностей, внутренних и внешнеполитических, которые не могло преодолеть итальянское правительство. Участились проходившие под председательством Муссолини заседания так называемого Верховного совета обороны. 15 февраля 1940 г. "Tribuna" в следующих словах резюмировала суть очередного заседания, на котором обсуждались вопросы гражданской и экое омической мобилизации, экономического самообеспечения Италии в случае войны и другие аналогичные вопросы: "Тотальная подготовка к тотальной войне!". Готовность гитлеровцев со дня "а день начать новые акты агрессии подстегивала итальянское руководство и разжигала его воинственный дух. "Дуче все более утверждается в мнении, - записал 25 февраля Чиано, - что союзники проиграют воину, и вся его политика базируется на этой уверенности. Он вновь заговорил о претензиях к Франции и повторил свой тезис о необходимости свободного выхода к открытому океану, без чего Италия никогда не станет империей".
      27 февраля Муссолини сказал Чиано: "В Италии все еще есть преступники и глупцы, которые считают, что Германия будет разбита. Можешь мне поверить, что Германия победит"28.
      8 марта Гитлер после длительного молчания направил Муссолини ответ на его письмо от 3 января29. Вручить это послание он поручил Риббентропу, прибывшему 10 марта в Рим30. Гитлер писал, что позиция Германии в вопросе о сохранении спокойствия на Балканах неизменна и что в этом отношении обе державы "оси" единодушны; вновь и вновь он убеждал, что Германия намерена сражаться до тех пор, пока ее враги не будут вынуждены окончательно отказаться от идеи уничтожения тоталитарных государств. "Решимость Германии сражаться непоколебима" тем более, что тоталитарные государства обладают растущим превосходством над западными державами, подчеркивал Гитлер. Он "абсолютно убежден", что исход войны решит судьбу не только Германии, но и Италии. Гитлер намекнул на то, что если Италия хочет остаться в будущем "скромным европейским государством", то тогда он, может быть, и ошибается. Но если Италия хочет стать страной, в которой ее народу будут обеспечены "жизненные права", тогда, подчеркивал Гитлер, "вам, дуче, в конце концов придется встретиться с тем же врагом, с которым сегодня ведет борьбу Германия". Заканчивая свое послание, Гитлер еще раз выразил надежду, что судьба сложится так, что "оба народа будут сражаться вместе", ибо место Италии - на стороне Германии, а место Германии - на стороне Италии.
      Изложенные положения были уточнены и дополнены Риббентропом во время его бесед с Муссолини, проходивших в Палаццо Венеция в присутствии Чиано и Маккензена 10 и 11 марта31. Риббентроп приложил все усилия, чтобы вырвать у дуче обещание вступить в войну на стороне Германии. Прежде всего Риббентроп указал на то, что Гитлер не думает уже ни о каком мирном решении вопроса. "Фюрер... полон решимости еще в нынешнем году атаковать Францию и Англию, будучи абсолютно убежден в том, что летом он разобьет французскую армию, а к осени сумеет выбросить англичан из Франции. Он, Риббентроп, также со своей стороны считает и надеется, что еще до наступления осени французская армия будет разбита и что после этого на континенте не останется англичан, разве что в качестве военнопленных". Риббентроп сообщал, что к началу военных действий на западе Германия выставит 205 полностью укомплектованных и хорошо обученных дивизий и что, таким образом, соотношение вооруженных сил Германии и западных держав будет 3:1. Воля немецкого народа к победе "непоколебима", добавил Риббентроп; "каждый немецкий солдат уверен, что победа будет одержана еще в этом году". Муссолини, в свою очередь, подчеркнул, что Гитлер абсолютно прав, когда он говорит об "общности судеб" немецкой и итальянской наций. Касаясь итало-английских отношений, Муссолини проговорился, что Англия обратилась к Италии с просьбой о продаже ей целого ряда военных изделий. Он тут же поспешил заявить, что "англичанам в данный момент должно быть абсолютно ясно, что на их обращение о поставках из Италии пушек, танков или самолетов-бомбардировщиков, о чем они просили, будет дан абсолютно категорический отрицательный ответ. Они, - добавил Муссолини, - не получат для военных целей ни одного гвоздя". Италия, заявил Муссолини, вскоре вступит в войну на стороне Германии, так как она "также намерена решить свои проблемы", среди которых первой он назвал проблему свободного выхода в океан. "Время действий, - продолжал он, - все ближе. Италия чрезвычайно преуспела в отношении военных приготовлений..., для чего пришлось пожертвовать жизненными интересами населения... Создано 4 линкора водоизмещением 35 тыс. т каждый (у англичан таких - 2); к маю будут готовы 120 подводных лодок, а в апреле во флот будут мобилизованы 150 тыс. военнообязанных. Больших успехов добилась Италия и в области авиации... К маю вооруженные силы достигнут 2 млн. человек".
      В ответ на настойчивые вопросы Риббентропа о времени вступления Италии в войну, Муссолини заявил: "Вопрос о сроке является деликатным, так как он хотел бы выступить лишь тогда, когда он полностью подготовится, чтобы не быть для своего партнера балластом. Но в любом случае он уже теперь должен сказать откровенно, что в финансовом отношении Италия не сможет выдержать длительной войны". Дальнейшие переговоры проходили под знаком уклончивой позиции Муссолини, который то делал воинственные заявления о своей решимости немедленно вступить в войну, то, припертый к стене Риббентропом, добивавшимся от него конкретных обещаний и точных сроков, вновь пускался в общие рассуждения. В заключение Муссолини еще раз подтвердил, что в силу "общности судеб" Италии и Германии вступление Италии в войну неизбежно. Он согласился также на переданное ему Риббентропом предложение о встрече с Гитлером на Бреннере32. 12 марта начальник штаба оперативного руководства вооруженными силами Германии генерал Иодль записал в дневнике: "Фюрер очень удовлетворен переговорами Риббентропа в Риме. Дуче сохраняет стойкость, хочет на следующей неделе лично встретиться с фюрером на Бреннере"33.
      Встреча на Бреннере состоялась 18 марта. Это была первая после начала второй мировой войны встреча двух фашистских диктаторов. Если Гитлер шел на эту встречу с целью добиться от итальянского союзника твердого обязательства вступить в войну после начала германской атаки на западе, то Муссолини и его окружение, понимая, что Гитлер потребует от Муссолини "сделать выбор", испытывали одновременно и страх перед принятием последнего решения и боязнь "упустить время". "Дуче нервничает, - записал Чиано в дневнике 13 марта. - До сих пор он жил под впечатлением, что настоящая война не начнется. Перспектива приближающегося столкновения, в котором он может остаться аутсайдером, беспокоит и, говоря его словами, унижает его. Он все еще надеется, хотя и в меньшей степени, чем раньше, что он сможет повлиять на Гитлера и убедить его отказаться от его намерения начать наступление на западе". Муссолини хотел бы, отметил на следующий день Чиано, добиться от Гитлера, если последний все же решил начать атаку, принятия согласованного документа, который оставил бы за Италией свободу действий. Однако это нереально, подчеркнул Чиано, так как "Гитлер никогда не простит себе, если он плохо разыграет свои карты и не воспользуется его итальянским козырем". Единственным шансом для Италии остаться вне конфликта, как считал Чиано, является такая позиция на переговорах, когда Муссолини заявит немцам, что Италия не готова, и намекнет, что они ведут себя сейчас так же, как в августе 1939 г., когда они поставили союзника в последний момент перед фактом начала войны, к которой Италия не была готова тогда и не готова сейчас. Не очень-то веря, что такая попытка увенчается успехом, Чиано, тем не менее, считал, что Муссолини следует придерживаться подобных исходных позиций. "Они поступают, как им вздумается, не консультируясь с нами и обычно вопреки нашей точке зрения. Их нынешнее поведение, как и прежде, представляет удобный предлог настоять на нашей свободе действий"34.
      Однако переговоры на Бреннере проходили совсем не так, как надеялись итальянские правители. Переговоры Гитлера и Муссолини скорее напоминали монолог, а не диалог. Почти все время говорил один Гитлер. Муссолини жаловался на следующий день Чиано, что он чрезвычайно недоволен этим фактом, так как "он многое хотел сообщить Гитлеру, а вместо этого должен был большую часть времени молчать"35. Позднее генерал Ринтелен, в 1936 - 1943 гг. являвшийся германским военным атташе в Риме, узнал от Гитлера подробности этой беседы. Как передает Ринтелен, "Муссолини, по словам фюрера, встретил его явно смущенный, как школьник, который плохо приготовил свое задание"; он "заверил, что, как только итальянская армия будет готова, он вступит в войну на стороне Германии". "С момента этой встречи, - резюмировал Ринтелен, - Муссолини вновь занял твердую прогерманскую позицию и принял решение о скором вступлении в войну. Он снова подпал под влияние Гитлера"36.
      В начале беседы37 Гитлер заявил, что он ни на секунду не сомневается в том, что разобьет Францию и что иного пути завершить настоящий конфликт нет. Однако он просит принять решение о позиции Италии независимо от сказанного, полностью исходя из истинного положения дел и интересов Италии. Если Италия, добавил он, хочет ограничиться Средиземным морем ("которое, включая Адриатику и другие районы, совершенно не интересует Германию") и позицией второстепенной державы, тогда ей, конечно, не нужно и впредь что-либо предпринимать. Но если она хочет быть первостепенной средиземноморской державой, то Англия и Франция всегда будут препятствовать ей в этом. Германия же, в случае, если она одержит победу, намерена осуществить "всеобщее урегулирование" только вместе с ее великим союзником - Италией. "У Германии, - подчеркнул Гитлер, - есть только один союзник и друг - Италия... В Европе есть только два партнера - Германия и Италия".
      Затем Гитлер остановился на том, как будут развиваться события дальше и какую роль, по его мнению, может сыграть в них Италия. Либо Германия нанесет "молниеносный сокрушительный удар" Западу, и "потребуется лишь нанести еще один, последний удар, чтобы рухнула вся система Запада. И тогда дуче смог бы обдумать вопрос..., должна ли Италия нанести этот последний удар", или же начнется долгая борьба между Германией и Западом, в которой Запад будет постепенно измотан. "Но, вступив однажды в борьбу, Германия уже больше не отступит. И если тогда борьба затянется, то, может быть, Италия в определенный момент явится той "последней гирей", которая окончательно склонит чашу весов в благоприятную для Германии и Италии сторону". Гитлер согласился с тем, что Италия не сможет вести длительную войну, так как "положение с углем и железом делает для Италии продолжительную войну невозможной". Тем не менее он намекнул, что Германия приветствовала бы "волевое решение" дуче, а затем, отбросив дипломатию, сказал, что прибыл на эту встречу лишь с одним желанием - чтобы Муссолини определил время вступления Италии в конфликт. Речь в данном случае идет не о том, чтобы просить Италию о помощи, добавил Гитлер, а только о том, чтобы Муссолини определил наиболее благоприятное время для вступления Италии в войну на стороне Германии.
      Муссолини поспешил заверить Гитлера в своем полном согласии с ним по всем затронутым вопросам и заявил, что вступление Италии в войну неизбежно, так как итальянское правительство, фашистская партия и народ не желают оставаться до окончания войны нейтральными. Изменение позиции Италии по отношению к Англии и Франции невозможно. Сотрудничество с этими странами исключено. "Мы ненавидим их", - добавил Муссолини. Италия хочет вступить в войну не для того, чтобы оказать помощь Германии, ибо ни в Польше, ни на западе Германия не нуждалась и не нуждается в такой помощи. Вступления Италии в войну, подчеркнул Муссолини, "требуют ее честь и интересы". Что же касается времени вступления в войну, то это большая проблема. Ее решение при любых условиях должно определяться следующим фактором - Италия должна быть "полностью подготовлена". Однако финансовое положение не позволяет Италии вести длительную войну ("невозможно тратить каждый месяц по миллиарду")38. Муссолини подтвердил, что, как только Германия нанесет первый успешный удар, он выступит, "не теряя времени". Но, если война затянется и "Германия будет лишь постепенно добиваться успеха, тогда он, дуче, подождет". В настоящее время, сказал он, Италия будет продолжать военные приготовления с тем, чтобы через 3 - 4 месяца быть готовой. Германские империалисты были довольны итогами встречи Гитлера и Муссолини. Гитлеровцы добились срыва попыток западных держав привлечь на свою сторону Италию. Муссолини обещал, что Италия вступит в войну на стороне Германии, хотя и сделал оговорку, что это произойдет лишь тогда, когда для этого создастся благоприятная обстановка. 19 марта Иодль записал в дневнике: "Фюрер возвращается после свидания с дуче, сияя от радости и в самом довольном настроении. Достигнуто полное взаимопонимание. Дуче решился присоединиться к фюреру; вот только продолжительной войны он вести не может... В заключение переговоров дуче сказал Чиано: "Мое решение принято. Фюрера вы слышали". 27 марта Йодль отметил: "Фюрер развивает свои цели перед итальянцами, вступающими в дело"39. Гальдер еще более точно резюмировал позицию итальянских фашистов и мнение германского командования. 27 марта он записал: "Совещание у фюрера... Он подчеркнул, что полностью доверяет Муссолини, который, однако, ввиду его слабости, сможет выступить только в том случае, если Франции уже будет нанесен сильный удар. ...Мы должны, - подчеркнул Гальдер, имея в виду германское верховное командование, - когда начнем наступление, потребовать от Италии привести свою армию в готовность. Для мобилизации Италии потребуется 14 дней. В течение этих 14 дней станет ясно, есть ли у нас шансы на крупный успех или нет. Если у нас такие шансы будут, Италия выступит"40.
      Что касается вопроса о характерен длительности предстоящей борьбы с западными державами, то не только Италия рассчитывала на ее "молниеносность". Как свидетельствует бывший начальник организационного отдела генштаба гитлеровской армии генерал-майор Мюллер-Гиллебранд, нацистское руководство хорошо знало, что Германия тоже не может в силу ее экономической неподготовленности вести длительную войну. По оценке военно-промышленного штаба Германии, запасов металла должно было хватить на 9 - 12 месяцев войны, каучука - на 5 - 6 месяцев, нефти - на 4 - 5 месяцев. О том, что Германия не была подготовлена к успешному ведению длительной войны с западными державами, обладавшими превосходящим военно-экономическим потенциалом, свидетельствовали также секретные военно-экономические сводки, ежемесячно издававшиеся военно-промышленным штабом при главном штабе вооруженных сил Германии41. Гитлер, которому представлялись эти сводки, отвергал мысль о том, что придется вести длительную, пожирающую огромные ресурсы войну и а несколько фронтов. Он был убежден, что сможет добиться своих политических целей, не допустив превращения войны в затяжную42. Кроме того, он верил в нежелание западных правящих кругов вести "решительную войну" и понимал их стремление повернуть вермахт в сторону СССР. Муссолини, по свидетельству Чиано, после встречи на Бреннере стал открыто говорить о вступлении Италии в войну на стороне Германии, и эту позицию все больше поддерживали многие представители фашистской иерархии. Вместе с тем, записал Чиано 23 марта, "войны не хотят все слои населения"43. Решение итальянских фашистов вступить в войну на стороне Германии в значительной мере объяснялось теми военными успехами, которые весной - летом 1940 г. одержала германская армия. Прежде чем начать вторжение во Францию, германское командование предприняло операции против Норвегии и Дании. Верные своей тактике информировать итальянского союзника в последний момент или даже после начала очередной агрессивной акции, немцы лишь 9 апреля, то есть тогда, когда уже началось вторжение германских войск в Скандинавию, известили об этом итальянских фашистов44. А захват гитлеровцами Дании и Норвегии еще раз наглядно показал всему миру стремление германских фашистов осуществить планы установления своего господства в Европе и во всем мире. Вместе с тем был нанесен еще один удар по политике "умиротворения" агрессоров, по беспочвенным и преступным замыслам мюнхенцев "канализовать" германскую агрессию на восток, против Советского Союза.
      Успехи вермахта в Дании и Норвегии гитлеровцы использовали для новой активной обработки итальянского союзника с целью его вовлечения в войну. Руководители фашистской Италии, со своей стороны, заверяли немцев, что сроки вступления их страны в войну приближаются. 11 апреля Муссолини, например, писал Гитлеру, что флот приведен в боевую готовность, что подготовка сухопутной армии и авиации также близка к завершению45 и что "итальянский народ, который хотел бы лучше подготовиться, уже осознает в данный момент, что войны не удастся избежать". О том, насколько далеко от истины было утверждение Муссолини в отношении того, что итальянцы твердо решили воевать и лишь хотят "лучше подготовиться", свидетельствует следующая запись в дневнике Чиано от 11 апреля: "Сегодня утром Муссолини был мрачен. Он вернулся от короля, беседа с которым его не удовлетворила. Он сказал: "Король предпочитает, чтобы мы вмешались только для того, чтобы собрать осколки разбитых тарелок... Но в таком случае мы сами будем виноваты в том, что вынуждены будем пережить унижение, так как другие напишут историю. Несущественно, кто одержит победу. Чтобы сделать народ великим, его необходимо послать в сражение, даже если для этого придется дать ему пинка в зад. Это как раз то, что я сделаю"46. 18 апреля и 2 мая Муссолини отправил Гитлеру письма, в которых он сообщал, что военные приготовления идут полным ходом и что время вступления Италии в войну против западных держав приближается. Во время скандинавской кампании позиция итальянского правительства постепенно превращалась из позиции "невоюющей стороны" в позицию "предвоенную". Увеличился призыв, в итальянскую армию (если к осени 1939 г. итальянская армия насчитывала 900 тыс. человек, то к маю 1940 г., то есть ко времени вступления Италии в войну, - 1,5 млн. человек47). Росли ассигнования на военные нужды. Подготовка к войне еще более ухудшила и без того тяжелое экономическое положение в стране. Сырьевые и валютные запасы продолжали уменьшаться. "Положение с нашими запасами металла... очень печально, - записал 7 апреля Чиано. - Италия лишилась всех ее зарубежных рынков, и даже то небольшое количество золота, которое мы в состоянии потратить, не может быть обращено в необходимый для нас металл. Внутренние ресурсы скудны, и мы уже использовали лимит по сбору медной посуды и железных решеток. Все использовано. Истина заключается в тем, что мы сегодня обеспечены резервами гораздо хуже, чем в сентябре (1939 г. - А. Г.). Наших запасов хватит лишь на несколько месяцев войны... Как же мы можем в этих условиях рисковать вступлением в войну?"48.
      Через месяц после начала операции в Скандинавии гитлеровцы решили осуществить "Желтый план" и захватить Францию. 9 мая 1940 г. Гитлер сообщил Муссолини, что, как ему стало известно, Англия и Франция намерены овладеть Руром (?! - А. Г.) и что поэтому он "вынужден" начать атаку против Голландии и Бельгии49. На следующий день Муссолини поспешил сообщить Гитлеру, что он одобряет германскую акцию, что время вступления Италии в войну приближается и что к концу мая армия будет готова50. 10 мая началось германское наступление на Францию через Бельгию, Голландию и Люксембург, положившее начало новому этапу войны на западе. В отличие от английского и французского командования, рассчитывавшего на продолжение "странной войны" и мало что предпринявшего для отражения этого выступления вермахта, гитлеровцы успешно осуществили свой план. Уже 14 мая германские войска про рвали "линию Мажино" под Седаном (бельгийский фронт был прорван еще 11 мая, то есть на следующий день после начала наступления). 15 мая Рейно сообщил Черчиллю, что союзники потерпели поражение51, в тот же день капитулировала голландская армия, а 28 мая - бельгийская. А за три дня до этого, 25 мая, на совещании французского военного комитета уже обсуждался вопрос о перемирии с Германией, 11 июня пал Реймс, дорога на Париж была открыта. До падения Парижа и капитуляции Франции оставались считанные дни. В это время на политическую арену выступила Италия, правители которой наконец решили, что пришло время действовать.
      Наступление германских войск на Западном фронте оказало сильнейшее воздействие на правящие круги фашистской Италии. Если еще весной 1940 г. Муссолини считал, что ход военных приготовлений позволит Италии лишь в 1941 г. вступить в войну, то теперь эти сроки все более и более сокращались. Каждое известие об очередном поражении Запада вызывало у итальянских правителей растущую тревогу. Они опасались "не успеть" и хотели лишь выбрать наиболее удобный и выгодный момент, чтобы "положить итальянскую гирю на чашу весов".
      В первых числах мая Муссолини сообщил Гитлеру, что военные приготовления Италии форсируются, но что ему приходится вести в самой Италии борьбу с многочисленными противниками вступления в войну52. 4 мая Гальдер следующим образом резюмировал суть письма Муссолини от 3 мая 1940 г.: "Военные меры (в Италии. - А. Г.): до 15 мая будет произведен очередной призыв; до 24 мая - новые силы; в общем будет достигнута численность в 2 млн. человек... Внутриполитическое положение: Муссолини ведет тяжелую борьбу со двором, аристократией и церковью. Финансовые и промышленные круги в основном против войны и поддерживают короля и кронпринца, являющегося опасным германофобом"53. Разумеется, в данном случае письмо Муссолини и запись Гальдера не отражали истинного положения дел внутри Италии по вопросу об отношении к войне. Речь шла не о борьбе милитаристских и пацифистских кругов в правящей верхушке фашистской Италии, не о сторонниках и противниках участия Италии в войне, а о борьбе в правящих кругах Италии двух группировок - проанглийской и прогерманской54.
      13 мая, как отметил Чиано, он беседовал с Муссолини. Последний сказал: "Несколько месяцев назад я говорил, что западные державы упустят победу. Сегодня я говорю тебе, что они проиграют войну. Мы, итальянцы, уже достаточно обесчещены. Любая отсрочка недопустима. Мы не должны терять время. В пределах месяца я объявлю войну. Я атакую Францию и в воздухе и на море". Чиано понял, что жребий брошен. "Он решил действовать, - записал Чиано, имея в виду Муссолини, - и он будет действовать. Он верит в германский успех и в то, что этот успех будет достигнут быстро. Только новый поворот в военных событиях может заставить его пересмотреть свое решение. Но в настоящее время дела для западных держав идут так плохо, что на это нет надежды"55.
      Итальянские империалисты хотели, вступая в войну, четко оговорить условия вступления и ту мзду, которую они надеялись получить за это. "Я беседовал с дуче о необходимости ясно изложить немцам наши намерения, - записал в те дни Чиано. - Если мы действительно хотим очертя голову ринуться в войну, мы должны пойти на определенную сделку. Даже сегодня война остается для меня рискованным предприятием со многими страшными, неизвестными факторами. Я знаю этих людей (то есть немцев. - А. Г.) очень хорошо, и я очень мало верю подписанным ими соглашениям, а их словам не верю совсем"56. Гитлер продолжал разжигать аппетиты честолюбивого Муссолини, чуть ли не каждый день отправляя ему послания, в которых он перечислял новые "грандиозные успехи" вермахта. Как отметил в конце апреля Чиано, "Гитлер хороший психолог, и он знает, что эти послания ранят дуче в самое сердце"57. Муссолини, в свою очередь, заверял Гитлера, что он сам и итальянский народ "восхищены успехами германского оружия", что он твердо решил вскоре вступить в войну и что все послания Рузвельта и Черчилля, в которых содержатся призывы сохранить нейтралитет, отклоняются им. 19 мая Гальдер записал в дневнике: "Рассчитывать на слишком быстрое вступление Италии в войну нельзя. "Это не является вопросом дней" (Чиано), но ожидать вступления можно, вероятно, через несколько недель". Но уже 21 мая в дневнике Гальдера появилась совершенно другая, еще менее оптимистическая запись, свидетельствовавшая о наличии серьезных тактических разногласий между партнерами по "оси" в вопросе о главных направлениях агрессии и содержавшая откровенную озабоченность гитлеровцев относительно прочности тыла итальянского фашизма. "В переписке последнего времени, - отметил Гальдер, - преобладают торжественные сообщения об одержанных фюрером успехах и одобрения дуче. В последнем письме (19 мая. - А. Г.) дуче высказывает предположение, что с состоянием отказа от войны скоро будет покончено. Дан ответ на вопрос дуче о нашей военной поддержке, на которую он рассчитывает: мы помощи не окажем. Информация о германской точке зрения: на нашем фронте мы обойдемся без итальянцев...58 В большой политике начинает вырисовываться незначительное противоречие между Италией и нами. Для Италии основной противник - Англия; для нас - Франция. Мы ищем контакта с Англией на базе разделения сфер влияния в мире. Сопротивление войне внутри Италии ослабевает (Гальдер имел в виду итальянский народ. - А. Г.). Кронпринц как будто бы за войну. Муссолини предоставлена полная свобода. Он оказывает нажим на Ватикан"59.
      Встреча Гитлера и Муссолини на Бреннере чрезвычайно встревожила руководителей западных держав, которые из различных источников получили сведения как о содержании бесед двух диктаторов, так и о решимости Гитлера нанести удар на западе60. В этой обстановке была предпринята новая попытка удержать Италию от вступления в войну на стороне Германии. Как уже говорилось, весной 1940 г. имело место значительное обострение итало-английских экономических отношений вследствие английской блокады на море61. 6 марта Чиано отметил, что Муссолини более, чем когда-либо, раздражен положением с углем. Последний заявил: "Через некоторое время пушка сама выстрелит. Я не допущу, чтобы весь народ по моей вине стал посмешищем Европы. Я испытываю одно оскорбление за другим. Как только я буду готов, я заставлю англичан пожалеть о содеянном. Мое вступление в войну приведет к их разгрому". "Дуче, - заметил в связи с этим Чиано, - все еще, увы, во власти иллюзий относительно перспектив быстрого перевооружения. Положение все еще очень трудное, и "нехватка угля лишь еще больше ухудшит его. Может быть, мы и вступим в войну, но мы будем не подготовлены и не вооружены"62. В марте Англия задержала 13 итальянских судов с германским углем. Италия заявила резкий протест. Конфликт попытались уладить компромиссным путем: Англия обещала усилить свой ввоз угля в Италию, взамен чего претендовала на получение продукции итальянской военной промышленности. Однако этот план Англии потерпел фиаско. Прибывший 10 марта в Рим Риббентроп пообещал итальянскому правительству, что Германия полностью обеспечит Италию углем по железным дорогам. Тогда 15 марта в Рим был послан видный деятель английского министерства финансов Плейфэр с широкими экономическими предложениями. Затем Чемберлен направил итальянскому правительству "послание доброй воли" - одно из тех посланий, как подчеркнул Чиано, которым с самого начала было суждено остаться без ответа. Муссолини поручил Чиано уведомить английское правительство, что Италия согласна лишь передать Германии мирные предложения, и то только в том случае, если они& будут реальными. В противном случае, добавил Муссолини, Италия будет на стороне Гитлера63. Тем не менее правительства Англии и Франции прилагали лихорадочные усилия, чтобы, как пишет Черчилль, "откупиться от Муссолини"64. До конца мая Плейфэр обсуждал в Риме вопрос о клиринговом соглашении, которое предусматривало английские заказы итальянским судостроительным компаниям. Другой английский представитель, Уилфрид Грин, в это же время вел в Риме переговоры о соглашении, которое освобождало бы большую часть итальянской внешней торговли от контроля, осуществляемого Англией в рамках экономической войны65. 25 марта Рейно заявил итальянскому послу в Париже, что усиление итальянского влияния в Европе - в интересах Франции. 27 марта французский посол в Риме Франсуа-Понсе неофициально намекнул Чиано, что Франция могла бы уступить Италии Джибути (Французское Сомали). Однако чем активнее западные державы пытались заигрывать с Италией, тем высокомернее вели себя фашистские правители и итальянская пресса 20 апреля 1940 г. "Relazioni Internazionale" писала, что итальянская позиция неизменна - страна проводит огромные военные приготовления; "демократии льстят итальянцам, расхваливая миролюбивую политику нашей страны. Но мы отвергаем подобную лесть. Итальянский народ выбрал свою карту, и эта карта будет разыграна".
      10 мая началось германское наступление на западе, в большой степени повлиявшее на политику итальянских правителей. Это обстоятельство учитывали руководящие деятели Англии и Франции. В середине мая в обработку итальянцев включился Черчилль, который имел все основания предполагать, что Италия уже "сделала свой выбор". 15 мая Черчилль после того, как возглавил английское правительство, направил Рузвельту свое первое послание, где, в частности, писал: "Мы должны ожидать, хотя еще нет в этом уверенности, что Муссолини вскоре вмешается в войну". 16 мая Черчилль направил личное послание Муссолини, в котором постарался в теплом тоне напомнить об их встречах в Риме и обратился к нему "со словами доброжелательства" "как к главе итальянской нации". Черчилль писал: "Считаю своим долгом вступить с вами как с вождем итальянского народа в переговоры, несмотря на быстро углубляющуюся между нами пропасть". Черчилль заверял Муссолини, что он никогда не был противником величия Италии и в душе никогда не был врагом дуче; он призывал Муссолини "помешать тому, чтобы между английским и итальянским народами потекла река крови"; "я заклинаю вас во имя чести, - писал Черчилль, - прислушаться к этому, прежде чем раздастся ужасный сигнал войны"66.
      18 мая последовал высокомерный ответ Муссолини. Он заявил, что Италия выполнит свои обязательства по отношению "к германскому союзнику". "Вы хорошо знаете, - писал Муссолини Черчиллю, - те причины, которые привели наши страны в противоположные лагери... В Женеве в 1935 г. вы явились инициатором организации санкций против Италии, когда мы намеревались осуществить контроль над небольшой африканской территорией (так называл фашистский диктатор территорию независимого государства Эфиопии! - А. Г.)... Я хочу вам, далее, напомнить о состоянии настоящего рабства, - продолжал Муссолини, - в котором Италия находится в собственном море. Так как ваше правительство объявило войну Германии, то вы поймете, что те же чувства чести и уважения принятых на себя обязательств, вытекающих из германо-итальянского договора, будут определять как теперь, так и в будущем итальянскую политику по отношению к любому событию". Столь же высокомерный тон был присущ письму Муссолини, направленному в ответ на послание Рузвельта от 14 мая: "В момент, когда решаются судьбы Европы, Италия не может оставаться в стороне"67.
      Получив ответ Муссолини, английское правительство поняло, что положение осложняется. "С этой минуты, - писал Черчилль, - у нас не могло быть никаких сомнений в намерении Муссолини вступить в войну в самый благоприятный для него момент"68. Но, несмотря на это, 25 мая английский министр иностранных дел Галифакс заявил итальянскому послу в Лондоне Бастианини, что союзники готовы рассмотреть любые предложения о переговорах как относительно итальянских интересов, так и относительно возможных основ "справедливого и длительного мира". Однако конкретных уступок Италии англичане не предложили. Французы, положение которых было сложнее, готовы были к таким уступкам. Французское правительство добивалось согласия Лондона на то, чтобы Италии были предложены уступки как в отношении Туниса и некоторых других французских владений, так и за счет Англии. 21 апреля иностранная комиссия палаты депутатов и сената Франции опубликовала коммюнике, в котором было сказано, что Франция все еще хочет вести переговоры с Италией. На следующий день Рейно послал Муссолини письмо, предлагая обсудить имевшиеся проблемы, прежде чем вспыхнет конфликт между обеими нациями. Когда 26 мая, то есть уже после начала германского наступления на западе, Рейно вел в Лондоне переговоры с английским правительством и убеждал последнее согласиться на интернационализацию Гибралтара, Мальты и Суэцкого канала69, он натолкнулся на отказ англичан. "Я лично считал, - писал впоследствии Черчилль, - что при критическом состоянии наших дел мы не могли предложить Муссолини ничего, чего он сам бы не мог взять или получить от Гитлера в случае нашего поражения. Нельзя рассчитывать на заключение выгодной сделки, будучи при последнем издыхании"70. Однако у французского правительства не было иного выхода, и 31 мая оно направило итальянскому правительству ноту с предложением открыть прямые переговоры, обещая удовлетворить его претензии в Средиземном море путем уступок со стороны не только Франции, но и Англии. Английское правительство отмежевалось от этого предложения. Да оно уже и не могло ничего изменить. За три дня до этого, а именно 29 мая, Муссолини, видя, что Франция уже разбита, назначил на 5 июня вступление Италии в войну. Поэтому он отверг французские предложения. Одновременно были прерваны переговоры с Англией по вопросу о блокаде. Все попытки Англии и Франции удержать Италию от вступления в войну оказались тщетными. 29 мая Муссолини созвал в Палаццо Венеция совещание руководителей итальянской армии71, где объявил, что создано верховное командование вооруженными силами и что он решил возложить на себя обязанности верховного главнокомандующего72. Муссолини объявил также, что Италия вступает в войну через неделю, 5 июня. "Что касается даты вступления в войну, - заявлял он, - то это очень важная проблема, связанная с ходом войны. Первоначально эта дата была определена на весну 1941 года (как записал 3 декабря 1939 г. Чиано, Муссолини ему сказал, что вмешательство Италии в войну произойдет не ранее 1942 г. - А. Г.)73. После того, как [Германия] легко овладела Норвегией и установила господство над Данией, я перенес эту дату на начало сентября 1940 года. Теперь, после падения Голландии и Бельгии, вторжения во Францию и кардинально изменившейся ситуации, я вновь изменяю дату и считаю, что наиболее приемлемым днем нашего вступления в войну является 5 июня. Нынешняя ситуация исключает дальнейшее промедление, так как в случае, если мы воздержимся от немедленного вмешательства, мы подвергнем себя риску величайшей опасности... Если мы промедлим пару недель или месяц и не используем ситуацию, то у Германии создастся впечатление, что мы намерены выступить после свершившегося факта, когда риск незначителен... И, наконец, все это будет иметь значение при подписании мира". На следующий день Муссолини известил Гитлера о решении Италии вступить в войну 5 июня74. 31 мая Гитлер прислал Муссолини восторженное письмо, приветствуя решение Италии вступить в войну, но подчеркнул, что, с его точки зрения, было бы целесообразно отсрочить названный Муссолини срок вступления Италии в войну до 6 или 8 июня75. Тогда, писал Гитлер, германская авиация сможет "разведать и уничтожить новые базы французской авиации, особенно если учесть, что после вступления Италии в войну Франция попытается перебазировать на юг кое-какие силы своей авиации"76. В первых числах июня Муссолини сообщил Гитлеру, что он намерен 10 июня объявить войну Англии и Франции, а 11 июня начать военные действия77. 10 июня Чиано пригласил к себе английского и французского послов и заявил им, что Италия объявляет войну Англии и Франции. "Первым я принял Франсуа-Понсе, - записал Чиано в дневнике. - Прочитав декларацию об объявлении войны, тот сказал: "Это удар кинжалом человеку, который уже повержен", и что он это предвидел уже два года назад... после подписания "Стального пакта"...
      Сэр Перси Лорен был более лаконичен и непроницаем"78. Выступивший 10 июня с балкона Палаццо Венеция Муссолини заявил, что настал час "встать на защиту отечества" и что Италия взялась за оружие для того, чтобы после решения проблемы сухопутных границ решить также проблему морских границ. Он заявил далее, что Италия вступает в войну также потому, что в "соответствии с фашистской моралью, с другом идут до конца" и что так же, как раньше Италия была верна союзу с Германией, и теперь и всегда в будущем она будет на стороне "ее народа и ее победоносного германского вермахта"79. Итальянские фашисты решили использовать "шанс, который представляется только раз в пять тысяч лет"80. Италия рассчитывала на непродолжительную войну, в которой она совершит ровно столько, чтобы при заключении мира потребовать удовлетворения своих претензий81.
      Правители фашистской Италии полагали, что Франция сразу же капитулирует и что вслед за ней вынуждена будет пойти на подписание мира с Германией и Англия. Итальянская Ставка при всех условиях рассчитывала на то, что военные действия будут непродолжительными и что вскоре настанет час дележа добычи. 29 мая Чиано записал в дневнике: "Война должна быть недолгой. Не более 2 или 3 месяцев..., так как наши запасы чрезвычайно скудны. Мы буквально не имеем некоторых металлов. Накануне войны - и какой войны! - мы имеем лишь 100 т никеля"82. Как сообщил в октябре 1943 г. представителям прессы Бадольо, в июне 1940 г. Муссолини ответил на возражения представителей итальянского военного командования против вступления Италии в войну следующим аргументом: "В сентябре 1940 г. все будет кончено".
      День 10 июня 1940 г. был воспринят итальянским народом как позорный день. В Италии не только не было заметно никакого энтузиазма, но, наоборот, царил как бы неофициальный траур. Тем самым итальянский народ достаточно определенно продемонстрировал свое отрицательное отношение к решению правительства. "Муссолини произнес речь с балкона Палаццо Венеция, - записал Чиано 10 июня. - Известие о войне ни для кого не явилось сюрпризом и не вызвало очень большого энтузиазма. Я чрезвычайно расстроен. Авантюра началась. Боже, помоги Италии!"83.
      О том, что итальянские правители действительно ввергли страну в роковую авантюру, свидетельствовали уже первые дни участия Италии в войне. В момент, когда по инициативе нового главы французского правительства, предателя Петэна, начались переговоры Германии с Францией о перемирии, Муссолини бросил итальянские войска в наступление на альпийской границе против пограничных районов Франции. Но, вопреки его ожиданиям, малочисленные французские войска, которых было в шесть раз меньше итальянских, нанесли поражение итальянским дивизиям и отбросили их на исходный рубеж. По признанию Чиано, когда итальянские войска перешли границу, французы "отрезали пути позади них. В этот момент упал спасительный занавес перемирия. Иначе могло бы произойти много печальных событий"84.
      Бывший гитлеровский генерал-фельдмаршал Кессельринг писал: "Несмотря на то, что уже в течение нескольких месяцев Италию постоянно занимала мысль о войне, для ведения ее она была не подготовлена и не вооружена"85. Так фашистская Италия сразу же обнаружила свое подлинное значение в роли военного союзника.
      18 июня 1940 г., в связи с обращением французского правительства об условиях перемирия, в Мюнхене состоялась встреча Гитлера и Муссолини, на которой присутствовали, кроме Риббентропа и Чиано, также генералы Кейтель и Роатта86. Отправляясь в Мюнхен, Муссолини, по словам Чиано, был очень мрачен. "Этот внезапный мир беспокоит его", - записал Чиано 17 июня. Изложив затем обширную захватническую программу в отношении Франции (оккупация всей ее территории, захват французского флота и т. д.), Чиано отметил: "Вместе с тем он понимает, что его мнение имеет лишь консультативное значение. Война выиграна Гитлером без какого-либо активного военного участия со стороны Италии, и Гитлеру будет принадлежать последнее слово. Это, естественно, беспокоит и расстраивает дуче"87. Во время встречи подробно обсуждался вопрос о Франции. Гитлер "объяснил" Муссолини, что неразумно оккупировать всю Францию: "Если Германия овладеет всей территорией Франции, то французское правительство эмигрирует в Англию и будет продолжать борьбу. Если же часть территории Франции оставить под номинальным правлением французского правительства, тогда, может быть, удастся наладить с ним сотрудничество". Главная цель - оторвать Францию от Англии; тогда, оставшись одна, Англия пойдет на мировую. В связи с этим Гитлер подробно остановился на судьбе французского флота. Надо сделать все, сказал он, чтобы флот не попал в руки Англии или США, а для этого попытаться интернировать его, например, в Испании. Чтобы склонить к этому решению Францию, Германия дала бы ей "гарантию", что после заключения мирного договора большая часть флота будет ей возвращена. Когда же Англия будет разгромлена, добавил Гитлер, "мы позаботимся о нем". Затем Гитлер изложил свою точку зрения на условия мира с Францией. Он заявил, что Германия намерена оккупировать французскую территорию севернее Луары и все Атлантическое побережье Франции, вплоть до испанской границы (с важными портами Шербур, Брест, Нант и Бордо).
      Муссолини и Чиано, полностью согласившиеся в конце встречи с "французской политикой фюрера и его планами в отношении этой страны", вместе с тем опасались, как бы германский партнер не обошел их на заключительном этапе войны и не подписал перемирие без Италии. Чиано предложил в связи с этим, чтобы переговоры о перемирии Германии и Франции велись параллельно аналогичным переговорам Италии с Францией. Гитлер успокоил итальянцев, пояснив, что германо-французское соглашение вступит в силу лишь после подписания итало-французского соглашения. При этом, намекая на незначительный вклад Италии в разгром Франции, Гитлер не без злорадства заметил, что "Италия едва ли захочет вести переговоры в том месте, где будут вестись германо-французские переговоры".
      Хотя Муссолини и Чиано во время мюнхенской встречи и заявили Гитлеру, что они полностью солидарны с германской политикой в отношении Франции, на самом деле итальянские империалисты были разочарованы итогами этой встречи. Как это часто бывало в прошлом, итальянцы, имевшие собственные далеко идущие планы, каждый раз убеждались в том, что гитлеровцы очень мало считаются с этими планами. Так случилось и в Мюнхене. Муссолини, надеявшийся, что наконец наступило то время, о котором Гитлер ему так часто до этого говорил и писал, - время, которое положит начало созданию "великой итальянской империи", был явно разочарован. Все его мечты о крупных захватах во французской колониальной империи были сразу же развеяны. Гитлер, не желая допустить усиления роли Италии во французских делах и стремясь прибрать все к своим рукам, отклонил предложение Муссолини о разоружении французской армии и о передаче победителям всего ее вооружения, а также об оккупации Италией значительной части Франции, расположенной к востоку от Роны, оккупации Корсики, Туниса, Французского Сомали, передаче Италии ряда французских военно-стратегических пунктов, колоний и мандатов, в частности морских баз в Алжире: Орана и Касабланки. Как Гитлер "объяснил" итальянцам, он "не хочет слишком восстанавливать против себя французов". Чиано отметил, что весь ход переговоров в Мюнхене и позиция Гитлера убедили его в том, что тот ведет себя "как игрок, который сорвал большой куш и предпочитает встать из-за стола, ничем более не рискуя"88. Желая как-то успокоить расстроенных итальянцев и смягчить вспыхнувшие с новой силой германо-итальянские противоречия, Гитлер пообещал им, что после победы над Англией Германия получит Эльзас, часть Бельгии и бывшие германские колонии в Африке (Камерун и Др.), а Италия - Ниццу, Алжир, Тунис, Джибути и Британское Сомали. Гибралтар, кроме того, будет нейтрализован, Египет станет союзником Италии, а Испания получит Французское Марокко (за исключением атлантических портов, которые отойдут к Германии)89. Муссолини не оставалось ничего другого, как согласиться с этой программой передела мира, имевшей в виду в той или иной форме установление в Европе германского господства.
      Утром 19 июня германское правительство передало в Бордо, где находилось французское правительство, что оно согласно обсудить с полномочной французской делегацией условия перемирия, если французское правительство одновременно, при посредничестве Испании, поведет аналогичные переговоры с итальянским правительством. Французское правительство согласилось на германские требования, и французская делегация во главе с генералом Хюнтцигером выехала для ведения переговоров. Встреченная генералом Типпельскирхом в районе Вандома, на левом берегу Луары, она на немецких автомашинах была доставлена в Париж и на другое утро, 21 июня 1940 г., прибыла на станцию Ретонд в Компьенском лесу. Там на платформе стоял специально доставленный немцами белый салон-вагон, в котором маршал Фош в 1918 г. продиктовал побежденной Германии условия мира. Б вагоне находились Гитлер, Геринг, Гесс, Риббентроп, Кейтель и другие. Кейтель зачитал германские условия перемирия и заявил, что французская делегация должна либо подписать их, либо от этого акта отказаться. 22 июня 1940 г. договор о перемирии между Францией и Германией был подписан90, и уже на следующий день, 23 июня, французская делегация по перемирию на трех "юнкерсах" отбыла в Рим, где 24 июня на вилле Инчиза (близ Рима) был подписан франко-итальянский договор о перемирии. Чиано и Бадольо, возглавлявшие итальянскую делегацию, добились от французской делегации некоторых дополнительных уступок, выгодных для Италии (демилитаризация 50-километровой зоны на территории Франции вдоль ее границы с Италией, создание аналогичных зон в Алжире и Тунисе, демилитаризация побережья Французского Сомали, портов Тунис, Бизерта и др.).
      В те дни, когда проходило подписание германо-французского и итало-французского договоров о перемирии, итальянская военщина прилагала лихорадочные усилия к тому, чтобы любыми путями, вплоть до махинаций, целью которых было обмануть германского союзника, урвать как можно большую добычу за счет поверженной Франции. 24 июня 1940 г. Гальдер записал в дневнике: "Утро принесло любопытный нюанс. Итальянцы застряли во французских укреплениях и не могут продвинуться вперед. Однако они хотят к моменту переговоров объявить оккупированной как можно большую часть французской территории и потому предложили перебросить итальянские батальоны по воздуху частично через Мюнхен, а частично - прямо в Лион и, расположить их во втором эшелоне у [генерала] Листа в тех пунктах, до которых будут простираться территориальные претензии Италии. Это самое обыкновенное мошенничество"91.
      Оба договора вступили в силу 25 июня 1940 года. Этот день впоследствии был объявлен во Франции днем национального траура. Для агрессоров же, для германского и итальянского партнеров по "оси", он был днем торжества. В сообщении верховного командования вермахта о ходе операций во Франции с 5 по 25 июня говорилось, что 25 июня германская и итальянская армии прекратили военные действия против Франции. Однако внимательные наблюдатели заметили, что в этом сообщении подчеркивалось: "величайшая битва всех времен" окончилась победой именно германского вермахта; о "вкладе" итальянского союзника в разгром Франции не было сказано ни единого слова92. Таким образом, вступление Италии в войну практически не оказало влияния на ход западной кампании. Однако оно привело к распространению военных действий на районы Северной и Восточной Африки, а тем самым на важные коммуникации Британской империи и на территорию ряда колониальных стран.
      Ни Гитлер, ни Муссолини тогда, в дни триумфа "оси", разумеется, не предполагали, что через три года, в 1943 г., фашистская Италия сначала капитулирует, а затем объявит войну своему бывшему союзнику - гитлеровской Германии. "Ось" Берлин - Рим после вступления Италии в войну как будто бы еще более упрочилась, а германо-итальянский союз и "дружба" провозглашались "непоколебимыми". Но это был лишь миф. Дальнейшие события второй мировой войны показали, что союз этих двух агрессивных держав и до 1940 г. и особенно позже был непрочен. Когда вооруженные силы Германии и ее союзников, после вторжения их на территорию СССР, были остановлены, а затем обращены Красной Армией вспять, "ось" распалась, Италия же, а затем и Германия потерпели сокрушительное поражение.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Б. Мюллер-Гиллебранд. Сухопутная армия Германии 1933 - 1945 гг. Т. II. М. 1958, стр. 47; см. также: Д. М. Проэктор. Война в Европе 1939 - 1941 гг. М. 1963, стр. 206 - 207.
      2. B. Montgomery. The Memoirs. L. 1958, p. 58.
      3. "I Documenti Diplomatic Italiani. Serie IX, 1939 - 1943" (далее-DDI). Vol. III. Roma. 1952, doc. 33; "Akten zur Deutschen Auswartigen Politik. 1918 - 1945". Auk dem Archiv des Deutschen Auswartigen Amts. Serie "D" (1937 - 1945) (далее - ADAP). Bd. VIII. Baden- Baden. 1961, dok. 504.
      4. P. Badoglio. Italy in the Second World War. L. 1948, pp. 47 - 48.
      5. 10 января 1940 г. начальник генерального штаба сухопутных войск Германии генерал-полковник Ф. Гальдер следующим образом резюмировал смысл послания Муссолини к Гитлеру от 3 января и реакцию последнего на это послание (текст в скобках- высказывания Гитлера): "Дуче... Просьба отказаться от наступления. Мирные гарантии (Польша - буферное государство). Италия не может вмешаться (вооруженные силы не готовы). Вмешательство - только в последний момент. (Не верит в мою победу!)". Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I. М. 1968, стр. 219; см. также стр. 221.
      6. 12 февраля 1940 г. Гальдер записал в дневнике: "Дуче хочет вмешаться, если это принесет пользу Германии и не явится обузой". Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I. стр. 269. Что Муссолини еще в конце октября 1939 г. намеревался написать Гитлеру о состоянии дел в Италии, которое вынуждает ее ограничиваться ролью "резерва Германии" - экономического, морального и военного, - отметил 25 октября в дневнике министр иностранных дел Италии Чиано ("Ciano Diaries, 1939 - 1943". N. Y. 1946, p. 163); см. также DDI. Ser. IX. Vol. III, doc. 380 (Чиано - итальянскому послу в Берлине Аттолико 24 февраля 1940 г.).
      7. См. DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 181, 218 (Аттолико - Чиано 20 и 27 января 1940 г. о причинах задержки ответа Гитлера на письмо Муссолини от 3 января).
      8. См. DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 50, 78, 111.
      9. См. беседу между Редером и итальянским морским атташе в Берлине Дж. Пекори 15 сентября 1939 г. DDL Ser. IX. Vol. I. Roma. 1954, doc. 229, pp. 142 - 143; см. также C. A. Gemzell. Raeder, Hitler und Skandinavien. Lund. 1965, S. 215 - 216.
      10. См. W. L. Langer, S. E. Gleason. The Challenge to Isolation, 1937 - 1940. N. Y. 1952, pp. 361 - 375; см. также DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 386 (Аттолико - Чиано 25 февраля 1940 г. - "Берлин встревожен возможностью американо-итальянского соглашения и... намерен выяснить окончательную итальянскую позицию").
      11. DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 95, 126, 137, 252, 640; U. v. Hassel. Vom anderen Deutschland. Aus dem nachgelassenen Tagebuchern 1938 bis 1944. Zurich-Freiburg. 1947, S. 120; "The Initial Triumph of the Axis". L. 1958, pp. 221, 233; J. v. Ribbentrop. Zwischen London und Moskau. Erinnerungen und letzte Aufzeichnungen. Leoni am Starenberger See. 1954, S. 187.
      12. ADAP. Bd. VIII, dok. 518; см. также беседу Гитлера с шурином Чиано, советником итальянского посольства в Берлине М. Маджистрати, состоявшуюся в Берлине 2 февраля 1940 г. (ibid., dok. 591).
      13. ADAP. Bd. VIII, dok. 596.
      14. "Giornale d'ltalia", 20, 23.I.1939: "Voikischer Beobachter", 21.I.1939.
      15. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 200, 202, 205 - 206.
      16. ADAP. Bd. VIII, dok. 581, 589, 592; DDL Ser. IX. Vol. I, doc. 18.
      17. "The Initial Triumph of the Axis", pp. 222, 235, 236.
      18. ADAP. Bd. VIII, dok. 509, 542; см. также Л. П. Лавров. История одной капитуляции. (Как Франция была выдана Гитлеру). М. 1964, стр. 195.
      19. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 195 - 196; DDL Ser. IX. Vol. HI, doc. 130.
      20. ADAP. Bd. VIII, dok. 593.
      21. 19 февраля 1940 г., основываясь на информации Вейцзекера, Гальдер записал: "Италия: Ненадежна. Правда, более охотно сотрудничала бы с нами, но готова сотрудничать и с другими" (Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I. стр. 281).
      22. ADAP. Bd. VIII, dok. 623.
      23. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 210.
      24. ADAP Bd. VIII, dok. 627; см. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 206, 210, 211.
      25. См. DDL Ser. IX. Vol. III, pp. 640 - 642 (прил. 2); ADAP. Bd. VIII, dok. 634. 1-й секретный протокол был подписан 14 мая 1937 г.; 2-й- 18 декабря 1937 г. (ADAP. Bd. I. dok. 84); 3-й - 13 февраля 1939 г. (ADAP. Bd. IV, dok. 451). Данный, 4-й протокол подписали от Германии Клодиус, от Италии министр внешней торговли Джаннини.
      26. ADAP. Bd. IX. Baden-Baden. 1962, dok. 480.
      27. Ibid, dok. 420, 421.
      28. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 211 - 213.
      29. ADAP. Bd. VIII, dok. 663; DDL Ser. IX Vol. III, doc. 492.
      30. Об этом визите см. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 217 - 220; DDL Ser. IX. Vol. III, dok. 392, 434, 480.
      31. DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 501, 502, 507, 512, 521, 524; ADAP. Bd. VIII, dok. 665, 669; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 218 - 219.
      32. См. ADAP. Bd. VIII, dok. 669, 670; G. Ciano. Diario (1939 - 1943). Vol. I (1939 - 1940). Roma. 1946, p. 236.
      33. "Нюрнбергский процесс". Т. I. М. 1965, стр. 321; см. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 219.
      34. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 220 - 221.
      35. Ibid., pp. 223 - 224; L. Fermi. Mussolini. Chicago. 1961, p. 404.
      36. E. v. Rintelen. Mussolini als Bundesgenosse. Stuttgart. 1951, S. 81.
      37. ADAP. Bd. IX, dok. I; DDL Ser. IX. Vol. III. doc. 578.
      38. С сентября 1939 г. по июнь 1940 г., то есть за период так называемого "неучастия в войне", Италия израсходовала на военные цели сверх обычных ассигнований 35,8 млрд. лир. К моменту вступления Италии в войну ее государственный долг почти вдвое превосходил годовой народный доход страны (С. М. Вишнев. Военная экономика фашистской Италии. М. 1946, стр. 116, 120).
      39. "Нюрнбергский процесс". Т. I, стр. 322, 324; см. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 225 - 226; DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 585.
      40. Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 324, 325.
      41. 27 января 1940 г. Гальдер отметил, что, как выяснилось на совещании с участием главнокомандующего (Браухича), промышленности не хватает 3200 тыс. т стали, 46 тыс. т меди и 66 тыс. т алюминия в год (Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 244).
      42. Б. Мюллер-Гиллебранд. Указ. соч. Т. II, стр. 26, 27, 71.
      43. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 225 - 226.
      44. ADAP. Bd. IX, dok. 56. В письме, которое Гитлер 9 апреля отправил Муссолини, он заверял, что акция в Скандинавии ни в коей мере не означает, что решение воевать на западе, о чем Муссолини было сообщено 18 марта на Бреннере, пересмотрено (ADAP. Bd. IX, dok. 68).
      45. 29 апреля 1940 г. Гальдер записал, что военная подготовка в Италии осуществляется неудовлетворительно: "Штюльпнагель: Ход военных приготовлений Италии. С места не двигаются" (Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I. стр. 369).
      46. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 235 - 236.
      47. С. М. Вишнев. Указ. соч., стр. 94.
      48. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 232 - 233.
      49. J. v. Ribbentrop. Op. cit., S. 212 - 216.
      50. ADAP. Bd. IX, dok. 212, 232; см. также запись в дневнике Гальдера от 10 мая 1940 г. (Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 386); H. A. Jacobsen. Dokumente zum Westfeldzug 1940. Gottingen. 1960, S. 8.
      51. W. Churchill. The Second World War. Vol. II. Boston. 1949, p. 42; P. Badoglio. Op. cit., p. 41.
      52. "Documents on German Foreign Policy 1918 - 1945. From the Archives of the German Foreign Policy. Series D (1937 - 1945)" (далее - DGFP). Vol. IX. L. 1956, pp. 271, 275.
      53. Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 376.
      54. См. Л. Лонго. Народ Италии в борьбе. М. 1952, стр. 284.
      55. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 249.
      56. Ibid., pp. 253 - 254.
      57. Ibid., pp. 240 - 241.
      58. Итальянские руководители неоднократно ставили перед немцами вопрос об использовании итальянских войск во время германского наступления на западе, но каждый раз встречали весьма сдержанную реакцию (см. Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 214, 321 - 323, 411).
      59. Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 408, 412.
      60. См. W. Churchill. Op. cit. Vol. I. Boston. 1948, p. 518.
      61. Вывоз в Италию германского угля морем, через Роттердам, достигал, по сообщениям голландской прессы, в 1939 г. 3,34 млн. тонн. Англичане, введя с 1 марта блокаду на море, объявили, что рассматривают экспорт германского угля в Италию как контрабанду и будут задерживать все корабли и отводить их в английские порты для проверки. См. "Volkischer Beobachter", 2. III. 1940.
      62. См. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 216 - 217.
      63. "The Initial Triumph of the Axis", p. 239; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 232 - 233.
      64. W. Churchill. Op. cit. Vol. II, p. 108.
      65. См. В. Г. Трухановский. Внешняя политика Англии в период второй мировой войны (1939 - 1945). М. 1965, стр. 47 - 48, 120 - 122; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 227, 232, 233: "The Initial Triumph of the Axis", p. 239.
      66. W. Churchill. Op. cit. Vol. II, pp. 22 - 23, 107 - 108; см. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 251.
      67. W. Churchill. Op. cit. Vol. II, pp. 107 - 108; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 250; см. также Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 416 - 417.
      68. W. Churchill. Op. cit. Vol. II, p. 108.
      69. "The Initial Triumph of the Axis", pp. 244, 246; W. Churchill. Op. cit. Vol. II. p. 109.
      70. W. Churchill. Op. cit Vol. II, pp. 110 - 111.
      71. См. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 255 - 257.
      72. Непосредственно Муссолини как верховному главнокомандующему подчинялись начальник генерального штаба вооруженных сил маршал Бадольо, начальник штаба армии маршал Грациани, заместитель Грациани и в дальнейшем его преемник генерал Роатта, начальник штаба военно-морского флота адмирал Каваньяри и начальник штаба военно-воздушных сил генерал Приколо.
      73. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 174; см. также pp. 194, 236.
      74. ADAP. Bd. IX, dok. 356, 360; "Hitler e Mussolini. Lettere e Documente". Milano 1946, pp. 43 - 47; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 257.
      75. 1 июня 1940 г. Гальдер записал: "Фюрер против [вступления Италии в войну] 5 июня, так как это ставит под угрозу сохранение в тайне наших планов" (Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 439).
      76. ADAP. Bd. IX, dok. 357.
      77. Ibid., dok. 372; см. также док. 373 - послание Муссолини Гитлеру от 2 июня, а также док. 374 - телеграмму Риббентропа от 3 июня в германское посольство в Риме, в которой говорилось, что посол должен немедленно сообщить: фюрер согласен с предложением дуче о сроках объявления; Италией войны и начала военных действий. См. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 257 - 261; "The Initial Triumph of the Axis", pp. 246 - 248.
      78. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 263 - 264; W. Shirer. Berlin Diary. N. Y. 1943, p. 318.
      79. V. Gayda. Italien und die englische Mittelmeerpolitik. B. 1943, S. 501 - 502; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 262.
      80. W. Churchill. Op. cit. Vol. II, p. 114.
      81. Дж. Батлер. Большая стратегия, сентябрь 1939 - июнь 1941. М. 1959, стр. 283; см. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 242 - 243.
      82. "Ciano Diaries, 1939 - 1943". pp. 256 - 257; см. также Л. Н. Иванов. Очерки международных отношений в период второй мировой войны. М. 1958, стр. 95.
      83. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 258 - 259, 264; E. v. Rintelen. Op. cit., S. 85.
      84. G. Ciano. Diario (1939 - 1943). Vol. I (1939 - 1940), p. 289; E. v. Rintelen. Op. cit., S. 90.
      85. "Итоги второй мировой войны". Сборник статей. М. 1957, стр. 91. "Муссолини так опасался опоздать к столу мирной конференции, - пишет Ринтелен, - что Италия вступила в войну, не имея даже оперативного плана военных действий. Когда Канарис и другие немецкие офицеры из ОКВ спрашивали меня об этом плане и я отвечал, что мне о нем ничего не известно, мне не верили или же считали, что итальянцы скрывают его" (E. v. Rintelen. Op. cit., S. 89; ejusd. Mussolinis Parallelkrieg im Jahre 1940. "Wehrwissenschaftliche Rundschau", 1962, N 1, S. 18 - 20).
      86. ADAP. Bd. IX, dok. 479; DDL Ser. IX. Vol. V. Roma. 1965, pp. 35 - 36.
      87. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 265, 266.
      88. Ibid.
      89. См. Л. П. Лавров. Указ. соч., стр. 287 - 288.
      90. Текст германо-французского договора о перемирии см. "Dokumente der deutschen Politik und Geschichte von 1848 bis zur Gegenwart". Bd. V. Berlin-Munchen. 1952, dok. 74. Согласно договору, Гитлер разделил Францию на две зоны. Вся Северная Франция, включая Париж, побережье Ла-Манша и Атлантики, была оккупирована германской армией. В неоккупированной зоне сохранялась юрисдикция правительства предателя и капитулянта Петэна, сотрудничавшего с Гитлером.
      91. Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 490.
      92. Мюллер-Гиллебранд пишет: "После того, как 22 июня 1940 г. было подписано перемирие с Францией, 30 июня в Висбадене была учреждена комиссия по перемирию, на которую была возложена ответственность за проведение в жизнь условий перемирия... Вследствие того, что Италия отдельно заключила с Францией соглашение о прекращении военных действий и имела собственную комиссию по перемирию, немецкая комиссия по перемирию и начальник военной администрации в условиях недостаточного политического сотрудничества между обоими союзниками сталкивались с большими трудностями в работе с французским правительством, что мешало созданию желаемой атмосферы доверия" (Б. Мюллер-Гиллебранд. Указ. соч. Т. II, стр. 77).
    • Гонионский С. А. Гаитянская трагедия
      Автор: Saygo
      Гонионский С. А. Гаитянская трагедия // Вопросы истории. - 1973. - № 7. - С. 112-127.
      Однажды английский король Георг III попросил одного из адмиралов описать, как выглядит остров Гаити. Адмирал взял лист бумаги, скомкал его и, бросив на стол, сказал: "Сэр, вот на что похож Гаити: откуда ни посмотри, горы, горы..."1. Гаити, то есть "землей высоких гор", назвали свой остров его коренные обитатели - индейцы (горы занимают 2/3 его территории); в западной части острова расположена ныне небольшая республика Гаити, о которой здесь и идет речь. 90 % ее 5-миллионного населения - негры, остальные преимущественно мулаты. По контурам своим она напоминает разинутую пасть крокодила, обращенную в сторону Кубы, лежащей всего в сотне километров. Гаити - отсталая аграрная страна. В сельском хозяйстве ее занято более 80 % населения. Основные экспортные культуры - кофе, сахарный тростник, сизаль, хлопок, бананы, какао. Промышленность только зарождается. Недра страны изучены мало. Мексиканский журнал следующим образом характеризует Гаити: "Эта маленькая страна - одна из самых несчастных на нашей планете. Ее история - сплошные военные перевороты. Она неоднократно была оккупирована иностранными державами. В Гаити никогда не было демократии; все ее правители, а некоторым из них удавалось удержаться у власти лишь несколько месяцев, в той или иной степени были диктаторами. Гаити никогда не знала процветания. Уровень жизни гаитянского народа, пожалуй, самый низкий на земном шаре"2.
      Гаити была первой республикой Западного полушария, провозгласившей свою независимость (1 января 1804 г.). Первую революцию в Латинской Америке совершили гаитянские негры-рабы. Она уничтожила там рабство и положила начало гаитянской нации. События в Гаити потрясли в то время колониальный мир. Под их влиянием восстали рабы в английских, испанских, французских, голландских и португальских колониях в Америке. Своеобразие этой революции состояло в том, что борьба против рабства органически переплелась в Гаити с борьбой за независимость, против колонизаторов, интервентов и с борьбой негров за землю. Видный общественный деятель международного рабочего и коммунистического движения У. Фостер так характеризовал это восстание: "Революция в Гаити была первой революцией в Латинской Америке; она же была первой революцией, уничтожившей рабство; она была единственным вполне успешным восстанием рабов. В истории Америки это был единственный случай, когда население острова собственными руками завоевало свою свободу... Революция в Гаити является одним из величайших событий во всей истории негритянского народа"3.
      В последующие годы борьба за власть между соперничавшими кликами и постоянное вмешательство США наложили особый отпечаток на судьбу гаитянского народа. Вооруженные силы США не однажды побывали на этом острове. С1847 по 1915 г. военные корабли США под предлогом "поддержания порядка" и "защиты имущества американцев" появлялись в бухте Порт-о-Пренса более 20 раз. В течение 19 лет (с 1915 по 1934 г.) США оккупировали страну4. Их контроль над политической и экономической жизнью Гаити продолжается и по сей день. Несчастья гаитянского народа коренятся в первую очередь в полуколониальном положении страны, в присутствии крупных частных компаний, для которых Гаити - лишь место для особо выгодных капиталовложений. Рабочая сила там исключительно дешева, налоговые льготы для империалистов неисчислимы, свобода действий для них неограниченна.

      Франсуа Дювалье (Папа Док)

      Барбо

      Жан-Клод Дювалье (Бэби Док)








      Свергнутый в 1986 году и бежавший во Францию Жан-Клод Дювалье возвращается на Гаити, 2011 год
      Политическая неустойчивость, частая смена правительств, полное безразличие правящей касты к судьбам страны и господство американских монополий привели к застою экономики, к обнищанию большинства населения. Правители всех мастей - короли, президенты и диктаторы-генералы, возглавлявшие Гаити, были заняты борьбой за власть и меньше всего думали о народе. С 1843 по 1915 г. в Гаити сменилось 22 главы государства. Из них лишь один пробыл у власти срок, предусмотренный конституцией; трое умерли на посту; один был сожжен вместе со своим дворцом; один отравлен; один растерзан толпой; один "вовремя" подал в отставку; остальные 14 были свергнуты в результате заговоров или военных переворотов. Но самое мрачное время в истории Гаити приходится на 1957-1971 гг. - период господства Франсуа Дювалье, установившего диктатуру фашистского типа. Впрочем, "дювальеризм" продолжается и поныне: в апреле 1971 г. 19-летний отпрыск скончавшегося диктатора Жан-Клод Дювалье стал пожизненным президентом Гаити.
      1. Начало кровавой карьеры
      Ф. Дювалье родился в 1907 году. После окончания в 1932 г. медицинского факультета Гаитянского университета он устроился помощником начальника медицинской службы оккупационных сил США. В 1934 г., когда морская пехота США была вынуждена покинуть Гаити, Дювалье остался не у дел и занялся врачебной практикой в деревне. Но с 1940 г. он снова работал сотрудником санитарной миссии США, которая в 1944 г. направила его в Мичиганский университет для изучения американской системы здравоохранения. В 1946-1947 гг. Дювалье был министром здравоохранения Гаити, а с 1950 г. - снова сотрудником миссии США, формально занимавшейся вопросами здравоохранения. В сентябре 1956 г. он выдвинул свою кандидатуру на пост президента. Его поддержали армия и США. В обстановке разнузданного террора, под недремлющим оком полицейских, стоявших возле урн с автоматами наперевес, 22 сентября 1957 г. состоялись президентские и парламентские выборы, проходившие под контролем начальника генерального штаба армии генерала Кебро. Вновь избранный парламент почти полностью (а сенат - целиком) состоял из сторонников Дювалье.
      Гаитяне - народ остроумный, они любят давать меткие прозвища, особенно своим правителям. Дювалье "упредил" соотечественников: не желая, чтобы прозвище пришло "снизу", он в погоне за популярностью избрал его сам: "папа Док". 22 октября 1957 г. Дювалье вступил на пост президента Гаити. Он начал с того, что щедро наградил генерала Кебро и назначил его главнокомандующим армией на двойной срок (не на полагавшиеся 3, а на 6 лет)5. Своего человека К. Барбо Дювалье поставил во главе тайной полиции и сразу же приступил к "перетряхиванию" государственного аппарата. Вскоре на официальных постах сидели только доверенные лица нового президента. Первый год пребывания Дювалье у власти был ознаменован массовыми политическими процессами над действительными и мнимыми противниками режима. Но в тот год еще бывали случаи, когда арестованных освобождали. Многие политические деятели вынуждены были эмигрировать из страны.
      Дювалье установил слежку и за своими сторонниками. А его соперники - кандидаты на президентский пост - спаслись бегством. Дорвавшись до власти, он начал осуществлять давно задуманную акцию: физическое истребление всех своих истинных либо потенциальных противников. Шеф террористических банд Барбо как-то признался, что получил от президента приказ "убивать ежегодно по 300 человек". С той же неуемной мстительностью поступал новый правитель с каждой независимой газетой. Директора и издатели 7 ведущих органов печати Гаити были заключены в тюрьмы и подвергнуты пыткам. В дома "подозрительных лиц" и в помещения, где располагались оппозиционные организации, по ночам врывались подручные Дювалье - молодчики в масках или в темных очках, в синих рубашках или в длинных балахонах с капюшонами, по повадкам напоминавшие эсэсовцев.
      В народе их стали называть "тонтон-макуты", что в переводе с креоля означает "привидения", "оборотни", "упыри". В тонтон-макуты шли деклассированные элементы, уголовники, размотавшие отцовское наследство сынки богатых родителей, сержанты, которым пообещали офицерское звание. Рядовые тонтон-макуты жалованья не получали и добывали себе деньги вымогательством, насилием и грабежом. В их обязанности входило собирать налоги, взимать всякого рода поборы, вылавливать лиц, подозреваемых в антипатии к Дювалье, и расправляться с ними. "Тонтон-макут не только наемник и убийца, но и сам при этом раб. Власть свою он получил от "папы Дока", чтобы его защищать и быть от него в полной зависимости. Такова заповедь, согласно которой живет и действует каждый тонтон-макут, будь он министр или рядовой агент"6, - эти слова принадлежат известному гаитянскому ученому Ж. Пьеру-Шарлю, автору книги "Гаити. Рентген диктатуры". Точных сведений о численности тонтон-макутов нет. По данным американского энциклопедического ежегодника за 1969 г., их было 10 тыс.7, а в действительности, по-видимому, намного больше: 10 тыс. - это только те, кто носил форму. По мнению чилийского журнала, их насчитывалось 25 тысяч8. К тому же Дювалье располагал 5-тысячной регулярной армией и 7 тыс. полицейских, составлявших личную охрану диктатора.
      На Гаити установился режим произвола и жестокого террора, запрещены все политические партии, закрыты прогрессивные издания. Дювалье распустил профсоюзные и студенческие организации, а в суды назначил своих ставленников. Он выслал из страны священников, не желавших прославлять его режим. Ежедневно ответственные чины тайной полиции являлись к президенту с донесениями, и он лично решал, за кем нужно следить, кого арестовать, кого уничтожить. Дювалье был всегда не прочь пополнить наличными свой сейф. В "президентский фонд", существовавший помимо государственной казны, ежегодно поступало около 3 млн. долл, в форме косвенных налогов на табак, спички и иные статьи монопольной торговли. Вооруженные автоматами "привидения" взимали до 300 долл, ежемесячно с каждого предприятия в качестве "добровольных" пожертвований в фонд "экономического освобождения Гаити", созданный для личных нужд Дювалье.
      12    марта 1958 г. главнокомандующий гаитянской армией генерал Кебро, направляясь в г. Петионвилль, услышал 13 залпов артиллерийского салюта. Это могло означать лишь одно: назначен новый главнокомандующий. Кебро так это и понял и изменил маршрут: вместо Петионвилля отправился в посольство Доминиканской республики. Чтобы не портить отношений с соседом, доминиканским диктатором Трухильо, Дювалье ограничился тем, что выслал Кебро из Гаити в качестве своего посла в Ватикан. Так он избавился от человека, который обеспечил ему президентский пост: "великодушно" назначенный главнокомандующим на 6-летний срок, Кебро продержался на этом посту 6 месяцев9.
      30 апреля 1958 г. в пригороде столицы Порт-о-Пренс взорвалось несколько бомб: то был первый заговор против диктатора. Дювалье принял ответные меры: 2 мая созвал парламент, который объявил чрезвычайное положение в стране и наделил президента особыми полномочиями. Террор резко усилился, остатки оппозиции были разгромлены. Тюрьмы не вмещали арестованных. 29 июля того же года небольшая группа гаитян, преимущественно бывших офицеров, высадилась на Гаити. Смельчаки прибыли в столицу, надеясь захватить власть. Дювалье настолько перепугался, что упаковал чемоданы и был готов укрыться с семьей в посольстве Колумбии10. Но на следующий день группа мятежников была ликвидирована. Оправившись от испуга, Дювалье создал специальную дворцовую охрану под личным командованием, учредил "народную" милицию и легализировал банды тонтон-макутов. Поступавшее из США оружие он сосредоточил в подвалах президентского дворца. Построенный еще в 1918 г., он превратился в военный арсенал и камеру пыток, которую Дювалье называл "косметическим кабинетом" (одна из деталей ее оборудования - "человековыжималка": ящик-гроб, утыканный изнутри лезвиями стилетов). Одновременно Дювалье произвел основательную чистку офицерского состава армии, уволил в отставку 17 полковников и генерала, а на освободившиеся места назначил молодых, преданных ему тонтон-макутов. Главнокомандующим стал полковник П. Мерсерон, произведенный в генералы.
      2. Дювальистская "революция" и ее доктрины
      Имя Дювалье сопровождалось громкими и претенциозными титулами. Безудержная демагогия была одним из основных средств, с помощью которых диктатор держал в узде народные массы. Среди лозунгов дювальистской "революции" фигурировал и такой, как "Власть - неграм!", означавший призыв к перераспределению богатств и создание негритянской олигархии за счет помещиков и капиталистов-мулатов. Дювалье подчеркивал, что африканская культура настолько отлична от других культур, что для белого человека "непостижима". Эту идею он отстаивал в книге, которую опубликовал в 1958 г. в соавторстве с неким Л. Дени. Книжонка "Борьба классов в истории Гаити", пронизанная социальной демагогией, проповедует "черный расизм". Один из создателей Гаитянской коммунистической партии, выдающийся писатель и этнограф Ж. Румен с глубокой проницательностью исследовал проблемы национальной культуры, обычаи и традиции гаитянского народа. Он беспощадно критиковал расистские теории, с марксистских позиций анализировал важнейшие проблемы Гаити, подверг жестокой критике дювальеризм"11.
      Дювалье всячески разжигал расовую ненависть. Расистская пропаганда, цвет кожи при Дювалье стали на Гаити официальной идеологической проблемой номер один. Другой "принцип" Дювалье состоял в том, что при "папе Доке" якобы может взобраться на вершину социальной лестницы любой человек из низов. Но, как правило, министрами, членами высшего законодательного и судебного органов, руководителями аппарата подавления, дипломатами становились представители имущих классов. 40% таких постов занимают в Гаити помещики и представители посреднической буржуазии, 30% - профессиональные политики, выходцы из средних и высших классов, 10% - коммерсанты иностранного происхождения и представители компрадорской буржуазии, 3% - представители интеллигенции, 2% - представители промышленной буржуазии12.
      Идеологической основой дювальистской "революции", или, как назвал ее сам Дювалье, доктрины "новой Гаити", является оголтелый антикоммунизм. "Антикоммунизм, - пишет Ж. Пьер-Шарль, - постоянная и характерная черта правления Дювалье, хотя иногда он и пытался замаскировать его при помощи лжи и демагогии". Когда отношения Дювалье с США несколько ухудшились, главным его доводом, с помощью которого он хотел доказать, что необходимо оставить его на посту президента, был следующий: "Пусть американцы не забывают, что Гаити - оплот антикоммунизма в Западном полушарии". В одной из секретных инструкций, разосланных им своим послам, диктатор откровенно подчеркивал, что "правительство Франсуа Дювалье - решительно антикоммунистическое"13.
      Дювалье ловко спекулировал на невежестве крестьянских масс Гаити; он объявил себя "помазанником африканских богов", "гаитянским мессией". Среди гаитян широко распространен старинный языческий культ воду ("воду" по-дагомейски значит дух, божество). Возникший на основе древних ритуалов Африки, передаваемых из поколения в поколение вывезенными оттуда рабами, этот синкретический культ увековечил привязанность к потерянной родине и по-своему выражал смутную надежду на освобождение. Религия воду не только отражает множество африканских мифов, она - результат соприкосновения африканских религий с католической. Божества лоа - это те же католические святые. В целом же культ воду - довольно сложная система мистических обрядов, включающая черную магию, колдовство, веру в злых духов и жертвоприношения. В истории Гаити, особенно в колониальный период, воду иногда играл в какой-то мере положительную роль, поскольку служил тем связующим звеном, которое хотя бы таким способом объединяло на первых порах разноплеменных черных невольников. Однако впоследствии гаитянские тираны ловко спекулировали на наивных верованиях тружеников, на той консервативной, отвлекающей роли, какую всегда и везде играла и играет всякая религия. Использовал это и Дювалье. Он имел обыкновение молиться богам воду, сидя в ванне со шляпой на голове, и раз в году спал на могиле основателя гаитянской нации Дессалина, чтобы "пообщаться с его душой". Социальную базу власти Дювалье составляли крупные помещики, связанная с иностранным капиталом торговая буржуазия и занимавшие некоторые посты в государственном аппарате мелкие буржуа - верные слуги крупных помещиков и иностранного капитала. Эта социальная верхушка составляет всего 2% населения Гаити. В силу слабого экономического развития страны промышленный пролетариат крайне малочислен. Несмотря на невероятно низкий уровень жизни, полное отсутствие политических прав и поголовную неграмотность, крестьяне доныне создают производительную основу существования республики Гаити14.
      3. Закадычный друг империалистов
      В тревожные предвыборные месяцы 1957 г. государственный департамент опасался за пост гаитянского президента. Между Дювалье и послом США Дж. Дрю установилось полное взаимопонимание. 18 мая 1958 г. в Гаити прибыла группа офицеров морской пехоты во главе с генерал-майором Дж. Риели, прослужившим в свое время б лет в составе оккупационных войск США в Гаити. 22 августа было опубликовано американо-гаитянское коммюнике, сообщавшее, что отношения между двумя странами никогда не были столь хорошими и что в дальнейшем они будут укрепляться, в подтверждение чего еще до конца августа Дювалье получил от США 400 тыс. долларов. Затем в Гаити прибыла миссия морской пехоты США под командованием майора Дж. Брекенриджа, а Дювалье стал получать из США оружие, самолеты, танки. В январе 1959 г. на острове обосновалась многочисленная постоянная миссия морской пехоты США во главе с полковником Р. Д. Хейнлом с заданием поддерживать режим Дювалье15. Членов этой миссии в Гаити стали называть "белыми тонтон-макутами".
      Очень скоро США подтвердили свое расположение к Дювалье: миссия Хейнла занялась боевой подготовкой армии и тонтон-макутов. 6 марта 1959 г. Дювалье объявил, что США предоставили Гаити неограниченную помощь: "Гаитяно-американские отношения под лозунгом самого широкого и всеобъемлющего сотрудничества вступили в новую фазу исторического динамизма"16. 30 августа того же года в Гаити в очередной раз высадилась группа противников Дювалье. Узнав об этом, Хейнл в сопровождении начальника тонтон-макутов вылетел на вертолете военно-морских сил США к месту высадки, чтобы ознакомиться с обстановкой, и по плану, им разработанному, повстанцы были разбиты.
      В течение 1959 г. США ассигновали Гаити 7 млн. долларов. Большую часть этой суммы израсходовал на личные нужды сам Дювалье. Но этого ему было мало, и он искал способ получить еще больше. В мае I960 г. состоялся конгресс Национального союза гаитянских студентов - одной из уцелевших общественных организаций Гаити. Студенты резко выступали против действий империалистов, вмешивавшихся во внутренние дела Гаити. Чтобы повернуть острие критики в нужное ему русло, Дювалье без обиняков заявил на конгрессе, что, если США не увеличат помощь Гаити, он будет вынужден обратиться за помощью к коммунистам17. "Угроза" подействовала: США увеличили на 25% квоту на покупку гаитянского сахара. Американский посол в ноте от 5 июля I960 г. сообщал Дювалье, что с 1950 по I960 г. США "подарили" Гаити 40,6 млн. долл., из которых 21,4 млн. были переданы непосредственно президенту. Диктатор, не привыкший к столь явным претензиям, "обиделся", и 16 июля 1960 г. Дрю был отозван. В октябре правительство США объявило о поставках оружия Гаити; в ноябре прибыл новый посол США Р. Ньюбегин18.
      7 апреля 1961 г. Дювалье распустил парламент, избранный на 6 лет, а 22 апреля провел "выборы" в новый, однопалатный. Солдаты конвоировали избирателей к урнам; все потенциальные противники Дювалье были брошены в тюрьмы; имели место случаи, когда тонтон-макуты тащили к урнам и заставляли голосовать зазевавшихся иностранных туристов. В исходе таких выборов можно было не сомневаться. Если в старом парламенте фигурировали 3 представителя оппозиции, то все 58 новых депутатов были открытыми ставленниками Дювалье. Досрочные выборы диктатор провел не потому, что парламент играл какую-то роль, а для осуществления своего плана. На бюллетенях по выборам в парламент была сделана приписка: "доктор Франсуа Дювалье - президент". После подсчета голосов было объявлено, что поскольку в бюллетенях фигурировало имя Дювалье, то гаитяне переизбрали его на новый 6-летний срок. У Дювалье оставалось еще 2 года от прежнего срока президентских полномочий, начавшегося в 1957 г., но диктатор спешил. Даже "New York Times" вынуждена была признать, что "история Латинской Америки знает много фальсифицированных выборов, но она еще никогда не видела таких возмутительных махинаций, какие имели место в Гаити"19.
      22 мая 1961 г. Дювалье принес присягу. Однако его радужное настроение было омрачено: неделю спустя был убит Трухильо, в Доминиканской республике поднялась мощная волна протеста против диктатуры. Все более сказывалось влияние кубинской революции, вызвавшей подъем национально-освободительной борьбы на всем латиноамериканском континенте. Кроме того, Вашингтону не понравилось, что Дювалье пытается шантажировать государственный департамент: на межамериканском совещании в Пунта-дель-Эсте (Уругвай) в августе 1961 г. министр иностранных дел Гаити Р. Чалмерс при окончательном утверждении протокола совещания буквально продал США свой голос. Газета "New York Times" писала, что за поддержку позиции США в Организации американских государств (ОАГ) Гаити требует ежегодной компенсации в размере 12,5 млн. долларов20. Но главным фактором охлаждения гаитяно-американских отношений явилось повсеместное осуждение диктатуры Дювалье и рост возмущения в Гаити.
      Новый президент США Дж. Кеннеди, выступивший с программой "Союз ради прогресса", внешне занял выжидательную позицию в отношении Дювалье. Открытая дружба с кровавым диктатором компрометировала Вашингтон. В ноябре 1961 г. посол США Ньюбегин был отозван, его сменил Р. Торстон, который в начале 1962 г. заявил о предоставлении Гаити 25 млн. долл, в виде "помощи". Гаитянский правитель реагировал на это следующим образом. На совещании министров иностранных дел стран - членов ОАГ в Пунта-дель-Эсте США поставили своей целью исключить из этого сообщества Кубу; не хватило одного голоса, "выручил" делегат Гаити. Об этой услуге со стороны Дювалье свидетельствует опубликованная американским журналом пародийная запись из книги расходов государственного секретаря США Д. Раска: "Завтрак - 2,85, такси - 6,90. Обед с делегацией Гаити - 30 миллионов долларов"21. Вскоре с "визитом вежливости" в Гаити прибыл глава южного командования США генерал Мира. Он посетил Дювалье в сопровождении Хейнла и Торстона22. Однако стороны конкретно ни о чем не договорились, и Вашингтон объявил, что приостанавливает "помощь" Гаити.
      С1962 г. посольство и военная миссия США в Порт-о-Пренсе стали инспирировать заговорщическую деятельность в армейских кругах Гаити и одновременно изучать возможность создания гаитянского правительства в изгнании из людей, преданных Вашингтону. Среди военных было много недовольных: командные должности получали тонтон-макуты; непрерывные чистки, проводившиеся Дювалье в армии, вызывали страх и неуверенность. Осложнились отношения диктатора и с католической церковью: некоторые священники осуждали действия президента. В ответ Дювалье выслал из страны большую группу священников французского происхождения, а другую часть ему удалось приспособить для защиты "идеалов" режима. Как писал в 1970 г. чилийский католический журнал, "ныне высшая церковная знать Гаити находится на содержании у семейства Дювалье; она получает от диктатора роскошные подарки и деньги; в благодарность за это церковь молчит и покрывает все преступления Дювалье... Единение церкви с властью теперь поистине полное"23.
      В этой ситуации в начале 60-х годов состоялись высадка в Гаити оппозиционного генерала Л. Кантаве и заговор в армейских кругах. Дювалье, узнавший о подготовке государственного переворота, громогласно заявил о вмешательстве США во внутренние дела Гаити. Обстановка в Западном полушарии складывалась для Дювалье благоприятно. США, встревоженные прогрессивным курсом доминиканского президента X. Боша, решили от него избавиться, и Дювалье, ненавидевший Боша и боявшийся, что наметившаяся тогда некоторая демократизация жизни в Доминиканской республике подорвет его позиции, оказался для США полезным союзником. Свержение Боша в сентябре 1962 г. укрепило позиции Дювалье. Когда в октябре 1962 г. возник так называемый карибский кризис24, Дж. Кеннеди послал Дювалье дружественное послание и попросил поддержки у гаитянской армии и тонтон-макутов, которых называл "добровольцами национальной безопасности для защиты свободного мира"25.
      Тем временем оппозиция внутри страны и гаитянская эмиграция в США требовали, чтобы Дювалье покинул пост президента 15 мая 1963 г., когда истекал 6-летний срок его пребывания у власти. Дж. Кеннеди поддержал оппозицию. В начале 1963 г. посол США заявил корреспондентам, что, по мнению американского правительства, у Дювалье нет законных оснований для пребывания на посту президента после 15 мая 1963 года. Ловкий политикан Дювалье "согласился" с рекомендациями Вашингтона и обещал освободить президентское кресло. 10 апреля была предпринята попытка военных, поддержанных Пентагоном, свергнуть Дювалье. Бывшие кандидаты на пост президента на выборах 1957 г. Финьоле и Дежуа прибыли в Пуэрто-Рико на случай, если понадобится сформировать правительство Гаити в изгнании. Но и эта попытка окончилась неудачей, и Дювалье предпринял очередную чистку армии: 92 офицера были уволены, 70 офицеров укрылись в иностранных посольствах26.
      В апреле 1963 г. правительство Гаити отметило с максимальной торжественностью двухлетие вторичного пребывания Дювалье на посту президента. Солдаты в стальных шлемах и гражданская милиция в голубой военной форме выстроились на площади Свободы и вдоль бульвара Г. Трумэна. Был дан салют из 21 артиллерийского орудия. Но праздник был испорчен: 26 апреля утреннюю тишину нарушили автоматные очереди; на президентский лимузин было совершено нападение, шофер и два охранника убиты. Нападавшие надеялись похитить детей диктатора и таким путем заставить Дювалье подать в отставку, но и эта попытка сорвалась. Волна террора тотчас захлестнула страну. Вокруг президентского дворца воздвигались баррикады. Были мобилизованы личная охрана Дювалье и отряды тонтон-макутов. Начались повальные аресты. Головорезы в синих рубашках "обрабатывали" район за районом: гремели выстрелы, на мостовых алели лужи крови, изрешеченные пулями убитые часами валялись там, где их настигла смерть. Местные газеты писали: "Гаитянин, который не любит президента Франсуа Дювалье, - опасный враг родины"27. Под предлогом "расследования попытки похитить детей президента" тиран решил вырвать с корнем все ростки оппозиции. Чтобы выловить одного противника режима, агенты Дювалье хватали десятки человек.
      В те дни США предприняли еще одну попытку подтолкнуть свержение Дювалье. В мае 1963 г. американская военная эскадра вошла в гаитянские воды, Представитель госдепартамента на пресс-конференции в Вашингтоне 7 мая заявил, что правительство Дювалье "разваливается на части"28. Однако президент не только не покинул свой пост, а, напротив, перешел в наступление. 15 мая он провел военный парад и пресс-конференцию, где разъяснил, что, будучи "избранником бога", остается на новый срок. Более того, он предложил военной миссии и послу США выехать из страны. Казалось бы, для Дювалье это должно было плохо кончиться. "Но Дювалье не пал, - отмечалось в мексиканском журнале. - Он не только не пал, но даже провозгласил себя пожизненным президентом. Дело в том, что США нуждаются в голосе Гаити в ОАГ, а президенту Дювалье нужны американские деньги"29.
      В печати США того времени нередко появлялись сообщения о периодическом конфликте между правительством США и Дювалье. С одной стороны, диктатор Гаити трезво оценивал настроения масс и время от времени рядился в тогу борца против империализма. С другой стороны, Вашингтон, обеспокоенный крайней непопулярностью Дювалье и опасаясь, что гаитяне поступят с ним так, как кубинцы с Батистой, был не прочь заменить его менее одиозной фигурой. Как ни лестно было Дювалье создать вокруг своей мрачной фигуры ореол борца против угнетателей, он всегда оставался верным слугой монополий. Не кто иной, как Дювалье, предоставил североамериканской "Атлантик рифайнинг компани" концессию на разведку и добычу нефти, передал в руки американцев монополию на экспорт и убой скота, распродал оптом и в розницу большую часть народного достояния Гаити. Как писал в 1965 г. один мексиканский журнал, отношения между новым президентом США - "Джонсоном и тираном Гаити отличные"30. Другой мексиканский журнал отмечал: "В США обычно называют демократическим любое правительство, лишь бы оно поддерживало Соединенные Штаты... Так что даже "папаша Дювалье" претендует на роль демократа"31.
      Убийство Дж. Кеннеди 22 ноября 1963 г. было отпраздновано в Порт-о-Пренсе шампанским. На радостях Дювалье послал секретного эмиссара на могилу покойного, Посланец наскреб горсть земли, подобрал увядший цветок, запечатал в бутылочку немного воздуха Арлингтонского кладбища и доставил трофеи на Гаити32. Как выяснилось, сувениры понадобились Дювалье для магических заклинаний, с помощью которых он надеялся заточить душу Кеннеди в бутылку и подчинить ее своей воле, чтобы оказывать влияние на решения госдепартамента в выгодном для себя направлении. Как бы там ни было, позиции Дювалье укрепились. Вскоре в Порт-о-Пренс прибыл новый посол США, Б. Тиммонс. Начались поиски форм расширения сотрудничества между США и Гаити. В Вашингтоне решили значительно увеличить помощь Дювалье, но оказывать ее через различные международные и региональные организации и учреждения. Вновь почувствовав свою силу, Дювалье решил отбить у своих противников охоту далее и думать о возможной смене президента на Гаити.
      4. Существует ли ад на Земле?
      Режим Дювалье довольно часто подвергался резкой критике даже в Западном полушарии. В печати систематически появлялись статьи о злодеяниях, чинимых тонтон-макутами и "папой Доком". Секретаршу президента, заподозренную в связи с "врагами отечества", подвергли нечеловеческим пыткам и затем казнили: Дювалье, вскрыв вены своей жертве, выпил стакан ее крови33. Приближенный диктатора, начальник генштаба генерал П. Мерсерон рассказал об одном 17-летнем юноше, которого он попытался как-то спасти от пыток в камере смерти, в подвале президентского дворца. Генерал опоздал: войдя, он увидел лишь кровавое месиво, и его стошнило. За такое "проявление слабости" Дювалье объявил Мерсерона трусом, непригодным к службе в армии, и отправил послом в Париж34. Бывший капитан Б. Филохенес, попытавшийся с группой эмигрантов свергнуть Дювалье, попал в руки диктатора. Последний приказал отрубить ему голову и, чтобы выяснить планы оппозиции, часами потом с нею "беседовал". Головы казненных заговорщиков систематически выставлялись в президентском дворце для устрашения гаитян35.
      Когда положение диктатора пошатнулось и в очередной раз возникла опасность государственного переворота, Дювалье заподозрил в измене главу тонтон-макутов Барбо. Когда последний возвращался домой после приема во французском посольстве, на него напали личные телохранители Дювалье. Барбо оказался за решеткой. В начале 1963 г. его освободили. 15 апреля он отвез свою семью в посольство Аргентины, после чего по телефону сказал Дювалье, что убьет его. За голову Барбо, живого или мертвого, Дювалье назначил награду в 10 тыс. долларов. В интервью газете "Washington Star", опубликованном 22 мая 1963 г., Барбо заявил, что "Дювалье безумен, как Калигула", и что он готовит свержение тирана. Вскоре личная охрана Дювалье сумела расправиться с Барбо. Но на том дело не кончилось. По утверждению Дювалье, Барбо превратился в черную собаку, и вслед за этим началось преследование на Гаити всех черных собак36. Бывший посол одной латиноамериканской страны рассказывает, что в те дни он нанес визит своему аргентинскому коллеге, который был чрезвычайно обеспокоен случившимся и строго наказал персоналу посольства держать все двери на запоре, чтобы ни одна собака не проникла в здание. Представитель Аргентины всерьез опасался, что если тонтон-макуты настигнут в посольстве какого-нибудь приблудного пса, то это приведет к осложнениям между его страной и Гаити.
      "Нет ничего более ненадежного на Гаити, чем человеческая жизнь"37, - писал французский журналист М. Делев, посетивший Гаити в 1965 году. Был зверски замучен в застенках Дювалье выдающийся писатель, пламенный патриот, гордость страны Жак Стефен Алексис, основатель Партии народного единения Гаити (ПНЕГ) - партии гаитянских коммунистов.
      Дювалье создал разветвленную сеть тюрем и концентрационных лагерей. Особенно печальной славой пользовалась столичная тюрьма. Пытками и казнями там руководил сам диктатор, изощренный садист и человеконенавистник. В тюрьме г. Форт-Диманш он велел соорудить камеры размером в 4 кв. м без окон, где заключенным по неделе не давали пищи. Там содержали "социально опасных преступников", и живым оттуда никто не выходил. "Обстановка на Гаити, - писал мексиканский журнал, - убедительное свидетельство того, что ад на Земле существует"38. Фотоснимками отрубленных голов и висящих на балконах изрешеченных пулями трупов пестрели гаитянские газеты до самого недавнего времени.
      За 14 лет пребывания Дювалье у власти было уничтожено более 50 тыс. патриотов; свыше 300 тыс. гаитян были вынуждены жить в изгнании. Известный английский писатель Г. Грин, чей роман о Гаити "Комедианты" и одноименный фильм по мотивам этого романа известны во всем мире, назвал Гаити "республикой кошмаров". Один американский журнал так описывал обстановку на Гаити: "В ночных клубах, гостиницах, ресторанах легко заметить выпячивающиеся карманы, выдающие плохо спрятанные револьверы"39, с наступлением темноты жители прячутся по домам, так как тонтон-макуты могут безнаказанно пристрелить каждого, кто появится на улице. "Дювалье, - писал бывший президент Доминиканской республики X. Бош, - по мере того, как он обретает власть, становится все надменнее, все высокомернее, и это высокомерие меняет даже его физический облик... У таких людей одновременно с внешней метаморфозой происходит внутренняя: они уже невосприимчивы к человеческим чувствам и превращаются в простое вместилище неконтролируемых страстей"40.
      5. Пожизненный президент
      В апреле 1964 г. в Гаити появилось несколько книг и статей, содержавших пожелание, чтобы "ради блага страны" Дювалье стал "пожизненным президентом". Были организованы манифестации с требованием "заставить" Дювалье стать пожизненным президентом. Обращаясь к толпе демонстрантов, состоявшей из тонтон-макутов и переодетых офицеров армии и полиции, диктатор цинично изрекал: "Реакционные правительства обычно рвутся к власти, чтобы использовать ее против народа; но в данном случае именно народ обращается к одному человеку, умоляя его остаться у власти..., и он должен остаться у власти"41. Гаитянский парламент объявил себя конституционной ассамблеей и 25 мая 1964 г. утвердил новую конституцию Гаити, 196-я статья которой закрепляла за Дювалье пост пожизненного президента. А на 14 июня был назначен плебисцит. Вот как описывает его итальянский журнал: "Когда Дювалье направился голосовать на избирательный участок в центре Порт-о-Пренса, улицы были пустынны. Он не мог скрыть гнева при виде усмешек сопровождавших его иностранных корреспондентов. Чтобы задобрить шефа, полицейские съездили в рабочие районы и, орудуя дубинками, загнали в грузовики всех, кого удалось схватить, в том числе детей. На одной машине заиграл военный оркестр. Это было потрясающее зрелище, когда полицейские, размахивая дубинками, под аккомпанемент духового оркестра тащили граждан голосовать"42. За президента голосовали среди прочих дети и несколько застигнутых врасплох иностранных туристов. Процесс голосования был прост: на бюллетенях напечатали текст декрета, провозглашавшего Дювалье президентом до конца его дней. На вопрос "Согласны ли вы?" тут же крупными буквами был напечатан ответ "Да". Избиратели могли выбирать только цвет бюллетеня: красный или желтый. Тот, кто хотел сказать "Нет", должен был писать от руки, а это значило сразу стать жертвой тонтон-макутов43.
      Как утверждало гаитянское правительство, за новую статью конституции проголосовали 2800 тыс. избирателей и лишь 2230 высказались против. Между тем население Гаити в 1964 г. составляло 4300 тыс. человек. За вычетом более чем половины населения в возрасте до 21 года, официально не пользовавшегося избирательным правом, за Дювалье физически могли проголосовать не более 2 млн. человек. "Проголосовало" же на 800 тыс. больше!44 22 июня 1964 г. Дювалье был провозглашен "пожизненным президентом". Одновременно Национальная ассамблея присвоила ему множество титулов, среди которых: "Великий электровозбудитель душ", "Лидер третьего мира", "Большой босс торговли и промышленности", "Исправитель ошибок" и другие45. Но по-прежнему его чаще всего называли "папой Доком". Одни произносили эти слова с насмешкой, другие - с гневом, третьи - со страхом. Тем не менее "пападокизм" стал термином и вошел в современный политический словарь как синоним беззакония, произвола, насилия и демагогии. "Пападокизм, - пишет Ж. Пьер-Шарль, - один из наиболее ярких примеров фашизма, появившегося в слаборазвитой, полуколониальной стране. Он существует в самых отсталых странах Латинской Америки; это Анастасио Сомоса в Никарагуа, Эстрада Кабрера в Гватемале, Трухильо в Доминиканской республике, Стресснер в Парагвае"46.
      Дювалье назначал и смещал министров по собственной прихоти. Горе тому, кто посмел бы отказаться от такого поста или воспротивиться приказу уйти в отставку. Во время заседаний кабинета министров диктатор обычно держал на столе свой револьвер. При этом "обновитель нации" нередко углублялся в чтение газеты, предоставляя секретарю зачитывать членам правительства тексты решений, подлежавших "единодушному одобрению", после чего, не проронив ни слова, знаком руки Дювалье указывал министрам на дверь. Он все время менял приближенных, любил публично унижать подчиненных и издеваться над ними. Бывали случаи, когда на заседаниях правительства он бил министров по лицу.
      Когда один из министров пожаловался Дювалье, что охранник грубо с ним обошелся, диктатор вспылил, ударил министра по физиономии и сказал: "Нового министра я могу найти на первом же перекрестке, но такого человека, как этот охранник, найти трудно. Он воевал за меня, и он охраняет меня, рискуя собственной жизнью"47. Равным образом по своей прихоти Дювалье назначал и отзывал депутатов парламента. Если кто-нибудь осмеливался выставить свою кандидатуру без его согласия, его ждала тюрьма.
      Вот как описывает один из журналистов свое интервью с Дювалье: "Сам папа Док похож на Большого брата, маскирующегося под Сумасшедшего шляпника из "Алисы в стране чудес". Несмотря на сорокаградусную жару, он был в черной тройке и застегнут на все пуговицы. На огромном столе, заставленном толстыми досье и безделушками, лежали раскрытая на книге псалмов библия и увесистый кольт 45-го калибра"48. Сквозь очки в черепаховой оправе были видны бесстрастные, лишенные всякого выражения глаза. Дювалье был всегда при галстуке бабочкой. Его неподвижное лицо казалось замороженным. Протягивая пухлую руку иностранным дипломатам, он часто не удостаивал их ни единым словом. Он никогда и никуда не выезжал без вооруженного телохранителя и эскорта из четырех автомобилей. Ездил он в бронированной машине и всегда держал наготове автомат. Рядом на сиденье устанавливался ручной пулемет и лежало несколько ручных гранат. 500 солдат и танковый отряд стерегли его резиденцию днем и ночью.
      Чтобы сильнее влиять на подданных, Дювалье всячески распространял в народе миф о том, что он вездесущ и что убитых им людей он сделал своими "шпионами - зомби". Безудержная демагогия была одним из его главных способов держать в узде народные массы. "Я - это новая Гаити. Уничтожить меня - значит уничтожить Гаити. Я живу ею, и она живет мною. Я - знамя Гаити, единое и неделимое" - вот трафаретный набор высказываний "папы Дока". Была издана специальная брошюра "Символ апостолов", прославляющая пожизненного президента Гаити. Составлена она наподобие катехизиса. Вот лишь один пример из этой брошюры. Вопрос: Какова главная заповедь Дювалье? Ответ: Главная заповедь Дювалье - это таинство, совершаемое народной армией, гражданской милицией и всем гаитянским народом под руководством своего вождя, почетного доктора Франсуа Дювалье, с помощью гранат, минометов, пистолетов, базук, огнеметов и другого оружия49.
      Л. Джонсон, "став президентом, немедленно установил сердечные отношения с Дювалье"50. Принимая в 1964 г. посла Гаити, Джонсон заявил, что надеется на установление тесного сотрудничества с правительством Гаити. Руководители США были весьма обеспокоены крайней непопулярностью Дювалье. Скомпрометировавший себя диктатор "стал для Соединенных Штатов неудобным союзником"51. Непрерывно велись тайные переговоры с политиканами, стоявшими в оппозиции к режиму Дювалье и мечтавшими захватить власть. Таким образом, Вашингтон, с одной стороны, подкармливал оппозицию, даже предоставил ей радиостанцию для антиправительственных передач; с другой - поддерживал "папу Дока", опасаясь, что после свержения диктатора на Гаити создастся неблагоприятная для США ситуация. "Похоже, что в недалеком будущем Дювалье неожиданно исчезнет, - отмечалось в американской прессе. - Кто придет после него? Наиболее вероятно, что преемник будет ненамного лучше, а скорее хуже, чем Дювалье"52. Судя по сообщениям печати и высказываниям ответственных государственных деятелей, у американской разведки и госдепартамента имелось несколько проектов "оздоровления" гаитянской ситуации.
      Дювалье, хорошо информированный об этих планах, прекрасно понимал, что ему надо делать, чтобы удержаться у власти. Перед его глазами был печальный пример Трухильо. Дабы не разделить участь "коллеги" и с учетом того обстоятельства, что после убийства Трухильо власть в Санто-Доминго перешла в руки его приближенных, Дювалье решил прежде всего обезвредить своих сподвижников. "Дювалье нужно лишь методично устранять своих возможных преемников, все остальное просто, - иронизировал мексиканский журнал, - надо убедить гаитянских богачей и хозяев Белого дома, что в случае свержения Дювалье Гаити не миновать потопа - читай: народного восстания, социализма, альянса с Фиделем Кастро"53. В 1965 г. в Нью-Йорке была создана так называемая Таитянская коалиция демократических сил, состоящая из гаитянских эмигрантов - бывших правителей, министров при разных режимах и бывших прислужников Дювалье. В ее распоряжении имелась радиостанция в Нью-Йорке. В своих радиопередачах коалиция, помимо прочего, обвиняла Дювалье в связях с коммунистами! Такая пропаганда имела целью прежде всего посеять недоверие к коммунистам. Кроме того, коалиция время от времени организовывала вторжения на Гаити. По подсчетам американской печати, таких попыток было около десяти.
      В мае 1968 г. хорошо вооруженная группа гаитянских эмигрантов на самолетах проникла в Гаити. Сбросив с самолетов бомбы на президентский дворец в Порт-о-Пренсе, "силы вторжения" высадились в Кап-Аитьен. Здесь часть десантников без боя сдалась в плен, другой же удалось на тех же самолетах вернуться в США. Три из четырех бомб, сброшенных на столицу, не взорвались. Взорвавшаяся же бомба оказалась обычной гранатой. Какую цель преследовало такое "вторжение"? С одной стороны, создать впечатление, что США стремятся свергнуть Дювалье, чтобы гаитяне ждали "спасения" только извне; с другой, - поскольку "вторжения" всякий раз терпят провал, гаитяне должны поверить в неуязвимость "папы Дока". В конечном счете такая двойная игра была на руку Дювалье. Вместе с тем Вашингтон открещивался от Дювалье, давая понять, что в гаитянском вопросе он занимает политику "невмешательства". "Мы ничего не делаем для того, чтобы сбросить Дювалье или закрепить его у власти"54, - говорили представители госдепартамента.
      Объясняя, почему тиран Гаити много лет безнаказанно угнетал народ, мексиканский журнал пишет: "Если бы Дювалье был человеком левых взглядов, США давно бы его свергли. Но Дювалье - оплот так называемого "свободного мира"55. Возможности той или иной формы интервенции США на Гаити американская пресса не скрывала. "Опыт межамериканских сил, которые высадились в Доминиканской республике, - писала вашингтонская газета, - полезен как основа планирования с учетом особых нужд Гаити"56.
      6. Из семейной хроники Дювалье
      Волна террора захлестнула Гаити весной и летом 1967 года. Дювалье был изощренным интриганом. Одна из его любимых заповедей - натравливать друг на друга подданных. Он сталкивал между собой подчиненных, приближенных и даже родственников. Все время враждовали между собой мужья двух его дочерей - полковник М. Доминик и Л. А. Фукар, получивший после женитьбы пост министра туризма57.
      22 июня 1967 г. Дювалье устроил театральное представление: из близлежащих деревень на площадь, где находится президентский дворец, были согнаны крестьяне. Диктатор обратился к ним с речью. После обычных бессвязных восклицаний он начал выкликать имена расстрелянных прежде офицеров. После каждой фамилии Дювалье спрашивал: "Где он?" И сам отвечал: "Расстрелян". Затем он начал называть фамилии офицеров, укрывшихся в иностранных посольствах, и после каждой фамилии говорил: "Выходи!". Поскольку диктатор заподозрил полковника Доминика в измене, он на следующий день хотел расстрелять своего зятя. Мари-Дениз Дювалье-Доминик с трудом умилостивила отца, и Доминик был направлен послом в Испанию. Ходили слухи, что Дювалье невзлюбил Доминика в результате происков Фукара. Но к концу 1968 г. клан Фукаров потерял силу, Мари-Дениз была возвращена в Гаити и стала секретарем отца, а ее муж - генеральным инспектором посольств Гаити за границей58. В августе 1967 г. опять были казни: погибло 200 военных и гражданских лиц. 108 приближенных Дювалье укрылись в различных иностранных посольствах. Опасаясь военного переворота, Дювалье провел (в который раз!) чистку армии. Американский журнал, издающийся на испанском языке, писал: "Чувствуя, что почва уходит у него из-под ног, Дювалье перестал доверять даже членам своей семьи. Чтобы держаться у власти, он все чаще и чаще прибегает к убийствам"59. Иностранные дипломаты жили в Гаити в постоянном нервном напряжении. Послов Дювалье принимал в сопровождении своих телохранителей с револьверами в руках, а тонтон-макуты открыто разгуливали среди гостей60.
      Дювалье беззастенчиво запускал руку в государственную казну. В 1968 г. при официальном жалованье в 20 тыс. долл, в год он купил два новых дома за 575 тыс. долл.; в феврале 1969 г. продал государству за 600 тыс. долл, одну из своих вилл, которая ему обошлась в 200 тыс. долларов. Семейство Дювалье - обладатель огромного состояния: оно владеет многими поместьями, присвоило в долине Арказ сотни га плодородных земель, которые крестьяне обязаны возделывать безвозмездно. Вклады Дювалье в швейцарские банки составляют многие миллионы. Пришедший в 1966 г. к власти в Доминиканской республике ставленник реакции X. Балагер сразу установил с Дювалье близкие отношения. Они заключили конвенцию о контрактации 20 тыс. гаитян в год для работы на сахарных плантациях Санто-Доминго. При этом гаитянское правительство получало от правительства Доминиканской республики по 49 долл, за каждого законтрактованного рабочего плюс 10 долл, из его заработной платы. Общий доход от этой прибыльной сделки, напоминавшей работорговлю, составил 1380 тыс. долларов61. Он попадал к Дювалье, а частью оседал в карманах государственных чиновников. Диктатор получал немалые доходы и от "литературного труда": его брошюра "Мысли Дювалье", образцом для которой послужил цитатник Мао Цзэ-дуна, распространялась среди гаитян в принудительном порядке, по разверстке. Сборник речей Дювалье стоимостью в 15 долл, обязан был приобрести каждый работающий гаитянин62. Вычеты из жалованья на покупку "трудов" президента производились автоматически.
      7. "Гаитизация" как синоним регресса
      Размышляя о трагической судьбе современного Гаити, бывший президент Санто-Доминго X. Бош говорил: "Гаити - это страна, которая не развивается, а идет вспять. С каждым днем в Гаити возникает больше трудностей, чем путей к их преодолению. Гаитянское общество являет собой пример регресса"63. Такой тип "развития без развития" Бош назвал "гаитизацией". Термин привился. Гаити стало синонимом регресса и нищеты. А поскольку главным виновником отсталости Гаити и консервирования пережитков феодализма является американский империализм, термин "гаитизация" в применении к любой латиноамериканской стране включает зависимость от иностранного капитала.
      Фактические хозяева Гаити - американские монополии - почти целиком владеют природными богатствами этой страны. На их долю приходится 85% всех иностранных капиталовложений. "Гаитиэн-Америкэн девелопмент компани" контролирует производство сизаля; "Гаитиэн-Америкэн шугар компани" принадлежит свыше 11 тыс. га. земли и весь выращиваемый на них сахар; американо­канадской компании по добыче меди "Седрен" - 116 тыс. га; компании по добыче бокситов "Рейнолдс майнинг" -150 тыс. га земли. При Дювалье ряд предприятий, национализированных в 1946 г. ("Национальное предприятие по производству табака и спичек", "Шада" и др.), перешли в руки североамериканских монополий. Частная собственность, находящаяся ныне в Гаити в руках американцев, оценивается в 50 - 60 млн. долларов. О том, как монополии грабят страну, можно судить хотя бы по такому факту: прибыли, ежегодно вывозимые из Гаити только североамериканской компанией "Хампко", равны всему годовому бюджету министерства сельского хозяйства и природных ресурсов Гаити. В частности, эта компания имеет монополию на забой скота и вывоз мяса; с каждого фунта экспортируемого мяса Дювалье лично получал 2 сантима.
      Основа экономики Гаити - сельское хозяйство, базирующееся на выращивании нескольких экспортных культур: кофе, сизаля, сахара и какао. Сельское население живет в условиях феодализма. Более 500 тыс. крестьянских семей не имеют земли. 38% крестьянских хозяйств обрабатывают менее 1,3 га земли, а 68% - менее 2,6  гектаров. Лишь у 6% хозяйств участки превышают 6,5 га64. Минифундии, латифундии, плантации и концессии капиталистического типа - таковы основные формы владения землей. Большинство минифундии - примитивные натуральные хозяйства. Хозяйство площадью в 20 га считается по гаитянским масштабам крупным. Около 3 тыс. крупных помещиков владеют 70% всех сельскохозяйственных угодий65. В латифундиях сохранились полуфеодальные отношения. Батраки за труд часто получают лишь питание и жилье. О механизации труда не приходится и говорить. В сельском хозяйстве Гаити в 1971 г. насчитывалось всего 20 тракторов66. Промышленная продукция составляет всего 12% национального производства. Кроме сахарного завода в Порт-о-Пренсе, принадлежащего "Гаитиэн-Америкэн шугар компани", в Гаити имеются лишь небольшие сахарные, цементный и фармацевтический заводы, несколько текстильных и обувных фабрик. Электропромышленность отдана на откуп американцам, причем правительство задолжало электрокомпании 1 млн. долл, и позволяет ей делать с рабочими все, что она захочет. Рабочий класс не достигает и 14% экономически активного населения, его общая численность не превышает 100 тыс. человек. В Гаити мало дорог, а те, что есть, во время дождей непроходимы. Страна изобилует реками, но огромные пространства земли не орошаются и находятся в полном запустении. Немногочисленные ирригационные каналы были построены еще в колониальную эпоху.
      Столичный город Порт-о-Пренс скорее напоминает поселок. Печать полного упадка лежит и на других городах Гаити. Засилье капитала США и антинациональная политика Дювалье разрушили экономику страны. Бедственное положение трудящихся не поддается описанию. Годовой доход на душу населения - самый низкий в Латинской Америке и составляет всего 45 долларов67. Средняя продолжительность жизни в Гаити не превышает 40 лет. Для 200 тыс. гаитян, живущих в северо-западных районах страны, голод принял масштабы бедствия. Многие жители района, расположенного между Порт-де-Пе и Кап-Аитьен, сплошь и рядом продают своих детей в возрасте от 5 до 13 лет за несколько долларов в надежде, что детей будут кормить; ведь сами они всю жизнь живут впроголодь, довольствуясь горсткой риса. Об этом свидетельствуют и сообщения экспертов ООН, и доклады иностранных послов, и рассказы очевидцев. Гаити - единственная страна на Земле, где последние 7 лет непрерывно снижался объем национального продукта. Если в 1969 г., например, население страны увеличилось на 2,3%, а национальный продукт - всего на 1,3%, то доходы населения уменьшились на 20%68. "По неграмотности, нищете и угнетению Гаити лидирует сегодня среди латиноамериканских стран"69, - пишет американский журнал. 92% населения Гаити неграмотно. Один врач приходится на 15 тыс. гаитян. Не удивительно, что смертность очень высока. Детская смертность здесь самая высокая в мире: 170 из 1000 новорожденных умирают. Визит врача стоит 500 песо; за несложную операцию надо заплатить 40 тыс. песо70. Большинство населения Порт-о-Пренса живет в жалких, убогих глинобитных хижинах. Повсюду царит безысходная нищета. 70% территории страны объявлено "малярийной зоной". Свирепствует также туберкулез, широко распространены кожные заболевания. 80% детей дошкольного возраста страдают от недоедания. Половина всего самодеятельного населения не имеет работы. Правящая же верхушка, составляющая менее 5% населения, утопает в роскоши.
      Многие гаитяне, особенно интеллигенция, спасаясь от террора и преследований, покинули родину. С 1957 по 1967 г. медицинский институт Гаити выпустил 264 врача; из них на родине осталось 371. Вашингтон непрерывно продолжал оказывать помощь диктатору. С декабря 1967 г. нью-йоркские банкиры взяли в свои руки международное казино в Порт-о-Пренсе. Соглашение заключено на 10 лет, причем семья Дювалье получает большой процент с доходов этого игорного дома. Богатые американские туристы охотно посещают новый игорный притон. Только в 1969-1970 гг. на острове обосновалось свыше 90 американских фирм. Это в основном компании средней величины, занимающиеся преимущественно добычей и переработкой полезных ископаемых. Их привлекает дешевая рабочая сила, а также возможность беспошлинного вывоза сырья и готовой продукции. С 1963 до 1968 г. гаитянский диктатор под разными предлогами получал от США в среднем 4,4 млн. долл, в год. Эта сумма составляет 1/5 часть гаитянского бюджета. Сюда не входит военная помощь, которая тоже была очень значительной. По рекомендации США межамериканский комитет "Союза ради прогресса" выделил Гаити на 1968-1970 гг. 42 млн. долларов72. Вашингтон одобрил предоставление Гаити Межамериканским банком развития нового займа в 5 млн. долларов73.
      За два месяца до смерти "папы Дока" французская пресса отмечала: "Чрезвычайно трудно предсказать, что ожидает республику Гаити после смерти ее диктатора. Засилье североамериканских частных компаний в Карибском бассейне так велико, что в конечном счете главным виновником колониального или полуколониального положения, в котором прозябают страны этого бассейна, является американское правительство. Остается пожелать, чтобы пример Кубы заставил эти страны, забытые историей, стать хозяевами своей судьбы"74.
      8. Конец "карманного Гитлера"
      С конца 1970 г. Дювалье начал всерьез подумывать о преемнике. Три инфаркта и диабет убедили его, что он хоть и пожизненный президент, но не вечный. Кровавый диктатор остановил свой выбор на сыне Жане-Клоде. 13 января 1971 г. послушный парламент одобрил поправку к конституции, снизившую возрастной ценз для кандидатов в президенты с 40 до 20 лет. Затем была проведена 30-тысячная демонстрация сторонников Дювалье, "потребовавших", чтобы он назначил своим "пожизненным преемником" Жана-Клода. Казалось, все было предусмотрено и престолонаследие обеспечено. Но законодатели допустили оплошность: выяснилось, что отпрыску диктатора должно было исполниться 20 лет лишь 3 июля 1971 года. А Дювалье умер раньше, чем предполагал. Тогда правительство просто приняло декрет, определивший, что Жану-Клоду вовсе не 19, а 20 лет, после чего и был проведен "всенародный" референдум. Если верить гаитянской статистике, то за избрание младшего Дювалье пожизненным преемником старшего проголосовали 2391916 гаитян: ни одного голоса против!75
      Вот как характеризует нового президента гаитянский публицист Ж. Фроссар: "Жан-Клод Дювалье поистине достойно представляет династию, которая воцарилась сейчас в Порт-о-Пренсе. В нем сочетаются черты американского плейбоя и самого заурядного гаитянского тонтон-макута. Еще в 14 лет он прославился тем, что выстрелом в упор убил офицера президентской гвардии. Этот студент-правовик, получивший в народе за неимоверную тучность прозвище "сундук", не раз принимал личное участие в истязаниях политических заключенных в подвалах президентского дворца"76.14 апреля 1971 г. Дювалье - младший с балкона Национального дворца принимал военный парад по случаю дня рождения отца, который из-за болезни уже не смог присутствовать на торжественной церемонии. Неделей позже Дювалье - старший скончался.
      Смерть диктатора вызвала повышенную дипломатическую и военную активность империалистов. Ведь Дювалье был прежде всего "опорой антикоммунизма" в Карибском море. Из военно-морской базы в Норфолке к берегам Гаити вышли военные корабли якобы для участия в маневрах. Эта демонстрация имела целью оказать психологическую поддержку сторонникам покойного, ибо была опасность, что смерть Дювалье может повлечь за собой "нежелательные политические перемены" в Гаити. Через два дня после похорон "папы Дока" посол США К. Нокс, выступая в Порт-о-Пренсе перед журналистами, заявил, что Гаити необходим заем в 750 тыс. долл., что эту помощь следует предоставить без каких-либо условий и что Гаити вообще заслуживает большего внимания. Ф. Дювалье с легкой руки гаитянского поэта Р. Депестра прозвали "карманным Гитлером". Кстати, он и был давним поклонником Гитлера. В беседе с корреспондентом западногерманского журнала он сказал: "К несчастью, во время второй мировой войны Гаити объявило войну Германии. Какой позор..."77.
      Установление диктатуры Дювалье в свое время застигло гаитянские демократические силы врасплох. Да и сами эти силы были тогда слабы. Профсоюзное движение только зарождалось, студенческих объединений не было, марксистские группы работали изолированно. В ответ на террор тонтон-макутов в Гаити под влиянием кубинских патриотов, действовавших в Сьерра-Маэстра, начали создаваться первые коммунистические кружки среди рабочих, интеллигенции, студенчества. Борьбу против ненавистного режима возглавили коммунисты, основавшие 17 октября 1959 г. Партию народного единения. С этой партией тесно сотрудничала Народная партия национального освобождения, основанная в 1953 г. и тоже придерживавшаяся марксистских взглядов. В 1968 г. левые силы Гаити добились большого успеха: в результате слияния ПНЕГ и партии Союз гаитянских демократов была создана Объединенная партия гаитянских коммунистов (ОПГК). Это означало сплочение сознательных трудящихся страны в единую пролетарскую партию. Перепуганный ростом влияния коммунистов, Дювалье - старший приказал конгрессу принять закон, объявивший 28 апреля 1969 г. "коммунистическую деятельность в какой бы то ни было форме преступлением против безопасности государства". Репрессиями в городах и деревнях, системой заложников и повальных "предупредительных арестов" дювальеристы пытались подавить народное сопротивление. В 1969 г. было похищено и замучено несколько сот патриотов. Многие были заживо погребены в казематах, расстреляны без суда и следствия. Самые тяжкие репрессии обрушиваются на коммунистов, возглавляющих борьбу народа против дювальистской диктатуры.
      Коммунисты Гаити считают, что объединенные силы оппозиции должны перейти к активной борьбе за национальное освобождение и социальный прогресс. Одно из главных условий усиления этой борьбы - четкое осознание неграмотными народными массами того факта, что ни Дювалье - старший, ни Дювалье - младший - это не "помазанники божьи", наделенные сверхъестественной силой, а заурядные бандиты, наживающиеся на страданиях своего народа. Глава делегации ОПГК Ж. Жерар, выступая на XXIV съезде КПСС, заявил: "Наша партия собирает силы, готовит новые кадры, для того чтобы успешно бороться с террористическим режимом и нанести решающий удар диктатуре. Это борьба суровая, трудная и долгая, она направлена на мобилизацию народных масс. Но нет препятствий, непреодолимых для настоящих коммунистов. Правящие круги Гаити вынуждены будут отступить перед народом"78. Гаитянские коммунисты упорно продолжают борьбу за объединение всех патриотических и прогрессивных сил, за создание единого фронта борьбы с диктатурой.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. G. Leyburn. The Haitian People. New Haven. 1945, p. 11.
      2. "Siempre", 27.1.1971, p. 12.
      3. У. Фостер. Очерк политической истории Америки. М. 1953, стр. 182, 369.
      4. См. J. Н. McCrocklen. Garde d'Haiti, 1915-1934. Twenty Years of Organisation and Training by the U. S. Marine Corps. Annapolis. 1956.
      5. В. Diedcrih, A. Burt. Papa Dock: the Truth about Haiti Today. N. Y. 1969, p. 102.
      6. G. Pierre-Charles. Haiti, Radiografia de una dictadura. Mexico. 1969, p. 52.
      7. "The American Annual". N. Y. 1969, p. 120.
      8. "Ercilla", 30.VII. 1969, p. 33.
      9. B. Diederich, A. Burt. Op. cit., p. 105.
      10. Ibid., p.
      11. J. Roumain. Oeuvres choisis. Moscu. 1964, p. 160.
      12. G. Pierre-Charles. Op. cit., p. 65.
      13. Ibid., pp. 63 - 64.
      14. R. Wingfield, V. I. Parenton. Class Structure and Class Conflict in Haitian Society. "Social Forces", vol. 43, March 1965, p. 346.
      15. B. Diederich, A. Burt. Op. cit., pp. 1ll, 125, 133.
      16. G. Pierre-Charles. Op. cit., p. 108.
      17. B. Diederich, A. Burt. Op. cit., pp. 150 - 151.
      18. Ibid., pp. 157 - 158.
      19. "New York Times", I.V.1961.
      20. "New York Times", 28.V1961.
      21. "Newsweek", 20.V.1962, p. 33.
      22. B. Diederich, A. Burt. Op. cit., p. 177.
      23. "Mensaje", 1970, N187, р. 134.
      24. См. подробнее: Анат. А. Громыко. Карибский кризис. "Вопросы истории". 1971, NN 7-8.
      25. G. Pierre-Charles. Op. cit., р. 115.
      26. Ibid., р. 41.
      27. Cм. "Cuadernos" (Mexico), Agosto 1963, p. 26.
      28. D. Diederich, A. Burt. Op. cit., p. 221.
      29. "Siempre", 16.IX.1964, р. 30.
      30. "Politica" (Mexico), 1.IV.1965, р. 29.
      31. "Cuadernos", 1964, N 4, р. 7.
      32. "Time", 27.VIII.1965, р. 25.
      33. "Reader's Digest", November 1963, p. 227.
      34. "New Statesman", 10.V.1963, p. 706.
      35. "Time", 27.XI.1964, p. 34.
      36. "Manana" (Mexico), 17.VIII.1963, р. 29.
      37. "Croix", 20.V.1965.
      38. "Hoy" (Mexico), 24.XII.1967, p. 12.
      39. "Harper's Magazine", September 1965, p. 17.
      40. Цит. по: "Комсомольская правда", 3.II.1971.
      41. G. Pierre-Charles. Op. cit., р. 42.
      42. "Vie Nuove", 19.XI.1964, p. 23.
      43. В. Diederich, A. Burt. Op. cit., p. 281.
      44. G. Pierre-Charles. Op. cit., p. 43.
      45. "Проблемы мира и социализма", 1971, N 4, стр. 75.
      46. G. Pierre-Charles. Op. cit., p. 104.
      47. В. Diederich, A. Burt. Op. cit., p. 387.
      48. "Newsweek", 27.VI.1966, p. 31.
      49. "Le Nouvel Observateur", 3.VI. 1965, p. 11.
      50. "Latin America and Caribbean". Washington. 1968, p. 294.
      51. "Politica Internacional" (Buenos Aires), 1968, Enero, p. 8.
      52. "Time", 13.V.1966, p. 27.
      53. "Siempre", 20.IX. 1967, p. 37.
      54. "Wall-Street Journal", 22.V.1968.
      55. "Siempre", 31.V.1967, р. 42.
      56. "Washington Post", 6.VI.1969.
      57. "Time", 22.11.1971, p. 33.
      58. G. Pierre-Charles. Op. cit., p. 25.
      59. "Vision", 19.VI.1967, p. 13.
      60. "United States News and World Report", 28.VIII.1967, p. 44.
      61. "Nation", 31.III.1969, p. 395; G. Pierre-Charles. Op. cit.. p. 120.
      62. "Nation", 31.III.1969, p. 395.
      63. Cм. G. Pierre-Charles. Op. cit., p. 12.
      64. Ibid., рр. 132 -134.
      65. G. Pierre-Charles. La economia haitiana у su via de desarrollo. Mexico. 1965, p. 94.
      66. "Americas", 1972, vol. 3, pp. 5 - 22.
      67. "Newsweek", 15.IX.1969, p. 12.
      68. "Politica Internacional", 1969, N115, p. 39.
      69. "Nation", 31.III.1969, p. 392.
      70. "Siempre", 8.XII.1971, p. 10.
      71. B. Diederich, A. Burt. Op. cit., p. 382.
      72. "Atlantic", November 1967, р. 88.
      73. "Le Monde", 27.1.1971, р. 12.
      74. "Le Monde diplomatique", 1971, Fevrier, p. 18.
      75. "Time", 22.11.1971, p. 33.
      76. "Новое время", 1971, N 28, стр. 21.
      77. "Stern", 20.Х. 1968, р. 32.
      78. "Правда", 9.IV.1971.
    • Утченко С. Л. Цицерон и Катилина
      Автор: Saygo
      Утченко С. Л. Цицерон и Катилина // Вопросы истории. - 1972. - № 2. - С. 121-132 (начало).
      Утченко С. Л. Цицерон и Катилина // Вопросы истории. - 1972. - № 3. - С. 124-135 (окончание).
      1. Первые шаги будущего оратора и политического деятеля
      Марк Туллий Цицерон, знаменитый римский оратор и политический деятель, родился 3 января 106 г. до н. э. в поместье своего отца, вблизи города Арпина, уже прославившегося ранее в римской истории тем, что в этом небольшом городке появился на свет выдающийся полководец Гай Марий. Прозвище рода Туллиев Cicero, что означает в переводе с латинского "горох", возникло, по одной версии, вследствие того, что кто-то из предков Цицерона имел широкий и приплюснутый нос с бороздкой на его кончике, как на горошине1, по другой же версии - потому, что один из предков великого оратора был хорошим огородником и выращивал отменный горох. Как бы то ни было, но молодой Цицерон гордился этим своим родовым прозвищем, и когда в начале его политической карьеры некоторые из близких друзей советовали ему переменить имя, он наотрез отказался2.
      Семейное окружение Цицерона было довольно специфичным, и некоторые черты и особенности характера будущего оратора и государственного деятеля развились, по всей вероятности, не без воздействия этого окружения. Его дед - землевладелец и земледелец староримского закала - выступал в свое время против проекта введения в их муниципии тайного голосования, за что и удостоился похвального слова в сенате, произнесенного одним из вождей оптиматов, консулом Марком Эмилием Скавром3. Мать Цицерона, Гельвия, происходила из рода, давшего еще во II в. двух преторов. Цицерон потерял ее в раннем детстве. Она известна лишь тем, что была, видимо, весьма рачительной хозяйкой: она запечатывала у себя дома не только полные, но даже и пустые бутылки, дабы тот, кто тайком выпил ту или иную бутылку, не мог потом утверждать, что она вообще была пустою4.
      Что касается отца Цицерона, то он принадлежал к всадническому сословию. Вследствие слабого здоровья он предпочитал городу мирную сельскую жизнь; к политической карьере, по всей вероятности, не стремился и уделял много времени литературным занятиям5. Однако, придавая серьезное значение воспитанию сыновей, он отправился вместе с ними - семилетним Марком и трехлетним Квинтом - в Рим, где у него был собственный дом, расположенный на западной стороне Эсквилинского холма, в городском квартале, который именовался Карины.
      Мальчиком Цицерон прошел хорошую школу. Под руководством знаменитого оратора Красса он вместе со своим братом, обучался у греческих учителей. Необычайные способности молодого Марка уже тогда обратили на себя общее внимание. Под влиянием поэта Архия, защитником которого в суде он выступал позднее, Цицерон увлекался поэзией; сохранились сведения о написанных им в юношестве стихотворных произведениях: "Главк Понтийский", эпической поэме в честь Мария, переводах из греческих поэтов и т. д. Он не оставлял поэтических занятий и в более зрелом возрасте, в особенности в тех случаях, когда представлялась возможность воспеть собственные выдающиеся деяния, и порою горделиво сообщал о том, что в течение той или иной бессонной ночи сочинил целых пятьсот стихов6.
      Еще в совсем юном возрасте Цицерон обнаружил особый интерес и склонность к ораторскому искусству. Он усердно посещал форум, где мог слышать выступления выдающихся ораторов того времени Красса и Антония; он занимался искусством декламации под руководством знаменитого актера Росция, который ставил ему голос и учил его ораторским жестам. Когда молодой Цицерон получил право надеть "мужскую тогу", то есть достиг, по римским понятиям, совершеннолетия, что произошло в 90 г. до н. э., отец поручил его попечению знаменитого законоведа - авгура Квинта Муция Сцеволы, беседы с которым считались наилучшим введением в изучение права. В кругу слушателей почтенного авгура - ему к тому времени исполнилось 80 лет - молодой Цицерон впервые познакомился с тем, кто оставался всю жизнь его лучшим другом, с Титом Помпонием Аттиком7. Когда Муций Сцевола в 87 г. до н. э. скончался, Цицерон стал слушателем и учеником другого знаменитого юриста, представителя того же самого рода - великого понтифика Кв. Муция Сцеволы.
      Видимо, еще в 90 г. до н. э. Цицерон оказался на военной службе и принял участие в Союзнической войне сначала в частях Помпея Страбона, а затем и под командованием Суллы. Но в армии он пробыл недолго - около года: военная карьера его мало прельщала, и он при первой же возможности вернулся к форуму и к своим научным трудам. На сей раз он с особым увлечением занялся философией. К его римским наставникам в этой области следует отнести главу академической школы Филона Ларисского, который, бежав из Афин вследствие восстановления там демократического режима, обосновался в Риме, и затем стоика Диодота, который даже жил у Цицерона в доме. С последним Цицерон занимался преимущественно диалектикой, а также ораторскими упражнениями как на латинском, так и на греческом языке. К этому же времени относится знакомство Цицерона со знаменитым ритором Молоном Родосским, который дважды посещал Рим8.
      Сам Цицерон неоднократно говорил в дальнейшем, что его юность была целиком отдана занятиям, что он посвящал этим занятиям "дни и ночи" напролет9. Интересно отметить, что, несмотря на свое полудетское восхищение личностью Мария и даже на свое отдаленное родство с ним (тетка Мария была родной бабкой Цицерона), он всё годы господства марианцев хоть и находился в Риме, но держался в тени, не принимал участия в общественной жизни и именно в эти годы занимался наиболее усиленно изучением философии, права и риторики. Примерно к этому же времени следует отнести его первый литературный труд - учебное пособие по риторике, называемое обычно "О подборе материала". Эта работа носила чисто компилятивный характер и была построена по образцу и на основе аналогичных греческих руководств и пособий. В последующие годы сам Цицерон отзывался о своем юношеском труде как о произведении и незрелом и незавершенном10.
      Первая из дошедших до нас судебных речей Цицерона относится к 81 г. до н. э. Молодой 25-летний адвокат защищал в этой речи интересы некоего Публия Квинкция, который был шурином актера Росция, находившегося, в свою очередь, в близких отношениях с Цицероном. Он, видимо, и рекомендовал молодого адвоката. Что касается Цицерона, то участие в данном процессе и защита Квинкция имели определенное значение для всей его дальнейшей карьеры. Цицерон как начинающий деятель, как человек незнатного рода и даже не коренной римлянин, то есть, говоря другими словами, "новый человек", вынужден был с самого начала искать покровительства какой-либо знатной римской фамилии. Его наставник в области декламации Росций был вольноотпущенником семьи Росциев - представителей муниципальной аристократии. В свою очередь, семья Росциев была довольно тесно связана с Метеллами - одним из знаменитейших и влиятельнейших римских родов. Все эти связи и взаимоотношения, несомненно, учитывались Цицероном и были для него далеко не безразличны.
      Речь в защиту Публия Квинкция - первая из сохранившихся до наших дней судебных речей Цицерона, но, если верить самому оратору, отнюдь не первое его выступление в процессах11. Что же касается дела Квинкция, то оно имело чисто гражданский и частный характер и возникло в результате весьма неблаговидных действий его компаньона. Исход процесса точно неизвестен, но, судя по тому, что уже в следующем году Цицерон был приглашен защищать члена самого рода Росциев, можно предположить, что защита Квинкция принесла успех молодому адвокату. Дело Росция вызвало гораздо более широкий резонанс в римском обществе. Это объяснялось прежде всего тем, что оно имело определенный политический оттенок. Подобное значение процесса, его связь с общим "положением дел в государстве"12 подчеркивались самим Цицероном в первых же вступительных фразах его речи. Суть рассматриваемого дела заключалась в следующем. Секст Росций, богатый землевладелец из города Америи (Умбрия), в конце 81 г. до н. э. был найден убитым на улицах Рима. Два его родственника, Т. Росций Капитон и Т. Росций Магн, которые и были, по всей вероятности, организаторами этого убийства, заключили тайную сделку с весьма влиятельным человеком, любимцем и отпущенником Суллы - Л. Корнелием Хрисогоном. Целью сделки был захват поместий убитого и лишение права на эти земли законного наследника, то есть Секста Росция-сына. Имя убитого задним числом, хоть он и был сторонником Суллы, включили в проскрипционные списки. Вследствие этого наследство было пущено с молотка, и его купил за бесценок сам Хрисогон. Три поместья убитого он отдал Капитону, а остальные десять предоставил в аренду Магну. Секст Росций-сын был безжалостно изгнан ими из своих владений. Все это творилось настолько открыто и цинично, что вызвало крайнее возмущение жителей Америи. Тогда окончательно распоясавшиеся Капитон и Магн пытались сначала лишить жизни и Секста Росция-сына, когда же эта попытка не удалась, они решили именно его обвинить в отцеубийстве.
      Сложность процесса и, в частности, защиты Росция, как это было ясно всем, состояла в том, что в интересах обвиняемого следовало не обходить, но всячески подчеркивать хоть и косвенное, но вместе с тем решающее участие Хрисогона в этом деле. Вот почему, как ни старался Цицерон доказать, что высокий покровитель Хрисогона ничего не знал, да и не мог знать, будучи занят делами огромной государственной важности, о недостойных действиях и поступках своего любимца, как ни стремился он превознести "ум, военную силу и счастье" Суллы, "воскресившего и упрочившего величие Римского государства"13, тем не менее разоблачение Хрисогона требовало определенного гражданского мужества. Кроме того, оно всегда могло быть расценено - независимо от субъективных намерений Цицерона - как замаскированный выпад против самого всесильного диктатора. Поэтому едва ли можно согласиться с точкой зрения некоторых ученых, что защита Росция не подвергала Цицерона никакой опасности14. Его речь и последовавшее затем оправдание Росция принесли ему сразу успех и громкую славу. Но в этом-то и состояла опасность. Видимо, более прав Плутарх, когда он считает, что отъезд Цицерона из Рима был вызван боязнью мести со стороны Суллы, или, вернее, его окружения, а ссылка на расстроенное здоровье и советы врачей - лишь удобный (возможно, не совсем безосновательный), но все же предлог15.

      Цицерон

      The Young Cicero Reading. Vincenzo Foppa, 1464

      Cicero with his friend Atticus and brother Quintus, at his villa at Arpinum. Richard Wilson, 1771-1775

      Цицерон произносит речь против Катилины. Чезаре Маккари, 1889

      The Discovery of the Body of Catiline. Alcide Segoni, 1871
      Цицерон отсутствовал два года. За это время он посетил Афины, Малую Азию и Родос. В Афинах, где он был вместе со своим братом Квинтом и Титом Помпонием Аттиком, он слушал знаменитого в то время философа, представителя так называемой третьей Академии - Антиоха Аскалонского. На Родосе он познакомился с Посидонием и продолжал заниматься со своим старым учителем Молоном, под руководством которого он и выработал окончательно стиль своего красноречия - стиль, объединяющий некоторые элементы двух существующих школ ораторского искусства: строгого аттицизма и пышного, многословного азианизма. Годы учения заканчивались. Существует известный анекдот, приводимый Плутархом, относительно того, что Цицерон по просьбе Аполлония Молона, не знавшего латинского языка, однажды выступил перед ним с речью, произнесенной по-гречески. Выслушав молодого римлянина, Молон якобы долго молчал и наконец сказал ему: "Хвалю тебя, Цицерон, и удивляюсь твоему искусству, но скорблю о судьбе Греции: единственное наше преимущество и последняя наша гордость - образованность и красноречие - и это теперь благодаря тебе отвоевано у нас римлянами"16.
      За те два года, что Цицерон отсутствовал, в Риме произошли важные события. В 79 г. до н. э. Сулла добровольно сложил диктаторские полномочия, удалился в свое куманское поместье, а вскоре затем и умер (78 г. до н. э.). Созданный им режим тоже оказался недолговечным, политическая обстановка после его смерти заметно изменилась. Цицерон возвращается теперь в Рим, но отнюдь не спешит пока принять участие в политической жизни, занимая некоторое время выжидательную позицию. По этой причине он даже удостаивается таких прозвищ, как "грек", "ученый", причем то и другое наименования, по свидетельству Плутарха, в устах римской черни звучали как бранные выражения17. Возможно, что выжидательная позиция Цицерона, его временный "абсентеизм" объяснялись в какой-то мере событиями сугубо личного порядка: вскоре после своего возвращения с Востока он в возрасте 29 лет женится на Теренции, девушке из почтенного римского рода, принесшей ему к тому же достаточно солидное приданое. Судя по некоторым штрихам и деталям, это был союз, заключенный не столько по любви, сколько по трезвому расчету, однако он длился 30 лет, и Теренция подарила своему супругу сначала дочь, а затем и сына.
      2. Начало политической карьеры
      В 76 г. до н. э. Цицерон был избран квестором. Этот факт можно рассматривать как начало его общественно-политической карьеры. В качестве квестора он отправился в Сицилию, которой управлял в то время пропретор Секст Педуцей. Местом пребывания Цицерона был г. Лилибей в западной части острова, а главной задачей, которая встала перед ним, - организация бесперебойного снабжения Рима хлебом. С этой задачей Цицерон справился блестяще, более того, он сумел внушить уважение сицилийцам и заслужить репутацию честного, добросовестного и неподкупного правителя. Не будучи от природы склонен к преуменьшению собственных заслуг, Цицерон считал, что слава о его мирных подвигах в Сицилии далеко перешагнула границы острова. Однако в самом скором времени ему пришлось в этом глубоко разочароваться.
      Когда он возвращался из своей провинции в Рим, то, задержавшись ненадолго в Сиракузах, он пытался разыскать там могилу Архимеда. Однако никто из жителей уже не мог указать ему эту могилу, никто не знал, где она находится. Проявив большую настойчивость, Цицерон все же разыскал гробницу великого ученого, но сделать это было не так-то просто: она сплошь заросла терновником. Этот, казалось бы, достаточно наглядный пример бренности человеческой славы все же мало в чем убедил молодого, полного энергии и честолюбивых надежд римлянина. Как только он вступил на территорию Италии и повстречал первого римского знакомого, он рассчитывал сразу же услышать от него восторженные отзывы о своей деятельности в Сицилии и был глубоко уязвлен, когда выяснилось, что знакомый даже не слышал об этой его миссии. Но на сей раз он получил хороший урок. "Убедившись, - писал он позже, - что римский народ имеет весьма тупой слух, но острое зрение, я перестал заботиться о том, что будут люди обо мне слышать, но решил жить постоянно в городе, на виду у граждан и как можно ближе держаться к форуму"18.
      И он действительно, вернувшись в Рим, стремился полностью реализовать эту им самим же намеченную программу. Он выступал защитником в ряде процессов, был доступен каждому и в любое время, его постоянно видели на форуме. После квестуры Цицерон вошел в состав Сената, где он тоже вскоре приобрел репутацию выдающегося оратора. Интересно отметить, что, занятый планами своей дальнейшей и столь счастливо начатой политической карьеры, Цицерон вовсе не стремился к должности народного трибуна, скорее даже избегал ее. Следующим этапом на пути был для него эдилитет, которого он и достиг без особых трудов в 70 г. до н. э. В качестве эдила он, однако, не прославился чрезмерной расточительностью; общественные игры - организация их на свой собственный счет фактически входила в обязанности эдила - были проведены им 3 раза и при этом с весьма скромной затратой средств. Но зато в то время, когда он еще искал эдилитета, к нему обратились его друзья сицилийцы с просьбой взять на себя защиту их интересов и выступить обвинителем против бывшего наместника Сицилии Верреса, который в течение трех лет грабил и притеснял жителей провинции с неслыханной наглостью и жестокостью.
      Этот Веррес вообще оказался колоритной личностью. Еще в бытность свою квестором в Галлии он присвоил себе казенные деньги; как легат он был бичом всей Малой Азии, но с особой свирепостью и небывалым размахом он начал действовать в Сицилии, став наместником острова. За 3 года своего хозяйничанья он так разорил эту цветущую некогда провинцию, что, по словам Цицерона, ее совершенно было невозможно восстановить в прежнем состоянии19. Процесс обещал приобрести громкую и скандальную известность. Во-первых, хищения, вымогательства и прочие преступления, чинимые Верресом открыто и беззастенчиво, претили даже тем, кто привык смотреть сквозь пальцы на лихоимство римских наместников в провинциях. Поэтому его грабительские действия, получившие к тому же широкую огласку, возмущали не только самих потерпевших, то есть сицилийцев, но и многих римлян. Во-вторых, вскоре стало известно, что некоторые видные оптиматы, представители знатных и влиятельных фамилий, например, кое-кто из фамилий Метеллов и Корнелиев, покровительствуют Верресу, стремятся его выгородить, затягивая под теми или иными предлогами слушание дела.
      Можно только удивляться той энергии и тому мужеству, с которым взялся за подготовку обвинения Цицерон. Ему предстояло прежде всего разорвать целую сеть хитросплетений и неожиданных препятствий, подготовленных сторонниками и ходатаями Верреса. Так, уже после того, как Цицерон дал согласие выступить обвинителем в процессе, появился некто Квинт Цецилий, претендующий на ту же самую роль. Цицерон не без оснований считал, что новоявленный претендент - ставленник самого Верреса. Выбор судьями обвинителя из двух (или нескольких) кандидатов производился на основании речей претендентов и назывался, как и самые речи, дивинацией. Первая речь, которую Цицерон произнес на процессе Верреса, и была такой дивинацией против Квинта Цецилия. Она увенчалась полным успехом, несмотря на то, что Веррес через своего защитника, знаменитого адвоката Гортенсия, сделал попытку подкупить некоторых судей. Но это было далеко не все. Веррес стремился оттянуть разбор дела до 69 г. до н. э., когда вступят в свои должности вновь избранные консулы и преторы. Это было для него чрезвычайно важно, ибо на выборах - не без помощи его собственных средств - прошли вполне благоприятные для него кандидаты. Кроме того, по существующему порядку дело должно было разбираться в двух сессиях, что тоже грозило обернуться определенной затяжкой всего процесса. Но Цицерон сумел преодолеть и эти препятствия. Действуя необычайно энергично, он за 50 дней объездил всю Сицилию, собрав огромный материал, найдя и подготовив необходимых свидетелей. Кроме того, когда все же (5 августа) началось слушание дела в первой сессии, он отказался от обычного порядка ведения процесса и после краткой вступительной речи перешел сразу к показаниям свидетелей и чтению подлинных документов.
      При таком порядке судопроизводства первая сессия длилась всего девять дней. Улик и бесспорных обвинений оказалось столько и выглядели они так убедительно, что положение обвиняемого с первых же дней процесса стало безнадежным. Когда же один из свидетелей рассказал, как Веррес противозаконно подвергнул позорной казни - распятию на кресте - римского гражданина, народ пришел в ярость и чуть было не растерзал обвиняемого. Но Веррес не только подвергнул этого римского гражданина рабской казни, он и самую казнь организовал изощренно-издевательски. Поскольку казнимый все время взывал к отеческим законам, к правам и свободе римского гражданина, Веррес приказал, чтобы крест был воздвигнут на берегу пролива, в виду Италии. "Надобно, - сказал он, - чтобы осужденный видел родную землю, чтобы он умер, имея перед своими глазами желанную свободу и законность!"20.
      Раздавленный тяжестью таких улик и свидетельских показаний, уже на третий день процесса Веррес перестал являться в суд и затем, оставленный своим патроном и защитником Гортенсием, удалился в добровольное изгнание. Суд и приговорил его к изгнанию, а также к уплате 3 млн. сестерциев в качестве возмещения за причиненные им сицилийцам убытки. Процесс был блестяще выигран.
      Пять речей, заготовленные Цицероном для второй сессии, но так им и не произнесенные, были им изданы вместе с речью в первой сессии и дивинацией против Цецилия. Все они сохранились и представляют собой не только первоклассный памятник литературы и ораторского искусства, но и чрезвычайно ценный исторический источник. На основании этих речей можно составить себе четкое и довольно подробное представление о системе римского провинциального управления со всеми его специфическими чертами, со всеми его уже ясно ощутимыми в эпоху Цицерона недостатками. Определенный интерес представляет и критика судов, находившихся после реформ Суллы снова в руках сенаторов. Цицерон приводит многочисленные примеры подкупности судей-сенаторов и утверждает, что в то время, когда судьями были всадники, не возникало даже каких-либо подозрений в подкупе. Вообще речи против Верреса примечательны тем, что здесь, пожалуй, впервые Цицерон выступает как представитель своего сословия: под "новыми людьми" он разумеет именно всадников.
      Выигрыш процесса против Верреса и победа над знаменитым оратором Гортенсием превратили Цицерона в самого модного и популярного адвоката в Риме. Его наперебой приглашают в качестве защитника; он, видимо, нередко получает теперь солидные гонорары. За годы между эдилитетом и претурой, то есть в 70 - 67 гг. до н. э., он неоднократно выступал в гражданских процессах: до нас дошли фрагменты его речей за М. Фонтея, бывшего пропретором в Галлии, за П. Оппия, бывшего квестором у консула М. Аврелия Котты, и, наконец, полностью сохранилась его речь за А. Цецину, знатного и уважаемого человека из этрусского города Волатерры. Но успех Цицерона в процессе Верреса отразился не только на его популярности как адвоката; он, несомненно, оказал благотворное влияние и на его дальнейшее продвижение по лестнице государственных должностей. Летом 67 г. до н. э. Цицерон был первым из всех кандидатов единодушно избран претором. Телерь изменился и самый образ его жизни. Старый дом в квартале Карины Цицерон после смерти отца оставил своему брату Квинту, а сам приобрел роскошный дом на Палатине, принадлежавший когда-то известному трибуну Ливию Друзу. Очевидно, в это же время у него появилось и загородное владение, его Тускульская усадьба. В первом из дошедших до нас писем Цицерона он, адресуясь к Аттику, пишет: "Тускульская усадьба радует меня так, что я бываю удовлетворен собою только тогда, когда туда приезжаю"21. Кстати сказать, эти ранние письма к Аттику, который находился в то время в Афинах, наполнены бесконечными заботами и просьбами о присылке статуй, герм, барельефов и даже "каменных оград с изображениями для колодцев". Интересуется в этих письмах Цицерон также библиотекой Аттика22. Но все это не больше чем житейские мелочи. Цицерон стоял теперь, однако, перед главной задачей, перед главным, решающим шагом своей политической карьеры - достижением консулата. Для него - чужака, пришельца, "выскочки" - задача была вовсе не простой и вовсе не легко достижимой. Тем более что его популярность как адвоката не могла компенсировать крайнюю нечеткость и неоформленность его политической позиции. Он попросту не имел еще никакой твердой репутации политического деятеля.
      Ситуация в целом была довольно сложной. Дело Верреса, принеся ему громкую славу, вместе с тем лишило его благосклонности кое-кого из бывших покровителей, например, Метеллов. Вместе с тем поддержка влиятельных людей, представителей старых и уважаемых римских фамилий, людей, имеющих достаточный вес и авторитет в сенатских кругах, была для него необходима. Надо было всеми силами укреплять сохранившиеся еще связи и срочно завязывать новые. Цицерон был теперь, конечно, и сам членом сенаторского сословия, он вполне сознавал это и гордился своей принадлежностью к элите, но всего этого было мало - необходимо, чтобы и сама элита тоже признавала его своим полноправным членом. Собственно говоря, о том же самом писал его брат Квинт в своем наставлении по соисканию консульства23.
      Для достижения этой цели нужна была опора и в широких слоях римского населения. Но данный вопрос, видимо, беспокоил Цицерона меньше: он рассчитывал на свою репутацию бескорыстного борца за правое дело, которая всегда импонирует массам и которая уже дважды приносила ему триумфальный успех на выборах. Но все же такую репутацию тоже следовало постоянно обновлять и поддерживать. Политическую ориентацию Цицерона в эти годы, пожалуй, легче всего определить негативно. Его никоим образом нельзя причислять к крайним консерваторам, безусловным сторонникам сенатской олигархии, сулланцам, ибо его позиция в деле Росция и в деле Верреса достаточно недвусмысленно свидетельствовала об обратном. Но, с другой стороны, он никогда не претендовал на роль народного вождя, демократического деятеля, в чем нетрудно убедиться, если вспомнить его поведение в годы господства марианцев и его нежелание добиваться трибуната. Его политическая позиция была достаточно осторожной, средней, а потому и достаточно неопределенной.
      Однако ситуация требовала большей определенности. Борьба за консулат не могла вестись на "полутонах". Цицерон прекрасно это понимал и неожиданно предпринял решительный и вместе с тем ловкий шаг - открытое публичное выступление в поддержку Помпея. Помпеи был в те годы, безусловно, наиболее популярной фигурой среди военных и политических деятелей Рима. Его успешные действия и чрезвычайно эффектная победа над средиземноморскими пиратами в 67 г. до н. э. сделали его буквально кумиром римской толпы. В политическом отношении - кстати, на это обстоятельство обычно не обращают внимания - он был вовсе не "противопоказан" и даже чем-то близок Цицерону: начав в ранней молодости свою карьеру как сторонник аристократии и даже как сулланец, он в дальнейшем стал тем политическим деятелем, не без участия которого и в консульство которого (совместно с Крассом) были полностью восстановлены прерогативы народных трибунов, всадники снова получили доступ в суды, то есть сулланская конституция, строго говоря, перестала существовать. Таков был "диапазон" Помпея как политического деятеля - от добровольного сподвижника Суллы и чуть ли не до вождя популяров. Причем в данный момент его политические позиции, как и Цицерона, не отличались излишней четкостью. Поддержка Цицероном Помпея заключалась в том, что Цицерон выступил на форуме с речью в защиту законопроекта трибуна Манилия. Это была первая чисто политическая речь знаменитого оратора. Суть дела сводилась к следующему. Римляне вели в то время на Востоке новую войну с понтийским царем Митридатом. После первых неудач римские войска под командованием Луция Лициния Лукулла добились крупных успехов, и Митридату пришлось даже бежать в Армении, к своему тестю, армянскому царю Тиграну. Но в дальнейшем положение изменилось: Лукулл возбудил недовольство своих солдат, военные действия стали вестись вяло, и в результате Митридат снова утвердился в Понтийском царстве. Именно в этой ситуации народный трибун Гай Манилий и внес в комиции предложение о передаче верховного командования (империума) в затянувшейся войне Гнею Помпею. По этому законопроекту Помпей получал неограниченную власть над всем войском и флотом на Востоке и права наместника во всех азиатских провинциях и областях, вплоть до Армении.
      Цицерон, конечно, прекрасно знал, что получение командования в войне с Митридатом и Тиграном было страстным желанием самого Помпея и что Манилий действовал с его ведома. Как претор Цицерон имел право созывать народные сходки и обращаться к народу, чем он и воспользовался в данном случае для рекомендации законопроекта. В своей речи Цицерон стремился обосновать три основных положения: определить характер войны, объяснить ее трудности и, наконец, решить вопрос о выборе полководца24. Говоря о характере войны, он начал с того, что война должна стать возмездием Митридату за все его преступления против римлян. Но, считая, видимо, этот моральный аргумент недостаточным, он подкреплял его еще соображением о том, что наряду с достоинством римской державы и ее союзников речь идет о важнейших доходах, ибо подати и налоги, поступающие из Азии, намного превосходят доходы, получаемые от любой другой провинции. Затрагиваются, мол, имущественные интересы всех граждан, ибо "кредит и все денежные дела, которые совершаются в Риме, на форуме, тесно и неразрывно связаны с денежными оборотами в Азии"25.
      Затем Цицерон говорил о трудностях войны, о неудачах Лукулла и, хотя воздавал ему должное, вместе с тем подводил своих слушателей к выводу о необходимости смены полководца. И, наконец, он переходил к обоснованию главного положения в своей речи: предоставление верховного командования Гнею Помпею. "По моему мнению, - говорил Цицерон, - выдающийся полководец должен обладать следующими четырьмя качествами: знанием военного дела, доблестью, авторитетом и удачей"26. И дальше доказывалось, что Помпей не только обладает всеми этими качествами, но сверх них еще и такими достоинствами, как бескорыстие, воздержанность, честность, ум и гуманность27. Само собой разумеется, что нет, да и не может быть более подходящей кандидатуры. В заключение Цицерон дважды подчеркивал, что он выступает в поддержку законопроекта Манилия не по чьей-либо просьбе, не из желания приобрести расположение Помпея, но исключительно ради интересов и блага государства28. Очевидно, такое заверение было далеко не лишним, его требовала обстановка и "приличия", хотя убедительность его была, конечно, невелика.
      Кстати говоря, следует обратить внимание на одну фразу Цицерона в разбираемой речи. Одним из противников законопроекта Манилия был уже известный нам Гортенсий. Он заявил, что если следует облечь всей полнотой власти какого-то одного человека, то этого наиболее достоин Помпеи, однако одного человека облекать полнотой власти как раз не следует. Возражая Гортенсию и не соглашаясь с такой постановкой вопроса, Цицерон бросил следующую примечательную фразу: "Устарели уже эти речи, отвергнутые действительностью в гораздо большей степени, чем словами"29. Законопроект Манилия, как и следовало ожидать, был утвержден комициями, и Помпеи, который в это время еще не вернулся в Рим после окончания борьбы с пиратами и находился в Киликии, принял командование войсками. Довольно часто выступление Цицерона в поддержку Помпея рассматривается в литературе как пример - наиболее яркий и убедительный - его сближения с популярами, причем иногда и весь предыдущий период общественно-политической деятельности Цицерона тоже считается "популярным", демократическим, тем более что он сам некоторыми своими высказываниями - о них речь впереди - дает повод для подобного заключения. Но так ли это на самом деле?
      3. Кем были оптиматы и популяры
      Ответ на поставленный вопрос неизбежно подводит нас к более широкой проблеме - к представлению о политических группировках в Риме, то есть к пониманию того, чем были в римских условиях оптиматы и популяры.
      В западноевропейской историографии сравнительно долго, вплоть до начала XX в., господствовала идущая еще от Друманна и Моммзена концепция, в соответствии с которой оптиматы и популяры рассматривались как две противостоящие друг другу политические партии, сложившиеся в Риме в эпоху Гракхов. Дальнейшее развитие политической жизни и борьбы трактовалось поэтому уже как проявление соперничества между данными партиями, то есть оптиматами и популярами, а наиболее ярким примером их соперничества считались такие факты, как господство марианцев в Риме, гражданская война, диктатура Суллы. По мнению некоторых исследователей, сюда следовало присоединить также и заговор Катилины. Причем оптиматы всегда рассматривались как партия нобилитета, сенатская партия, то есть партия правящих верхов, а популяры - как партия демократическая и потому, безусловно, оппозиционная. Таким образом, получалось, что в Риме, во всяком случае, в эпоху поздней республики, существовала своеобразная "двухпартийная система".
      Впервые эта точка зрения была поколеблена исследованиями М. Гельцера, который, как в своих ранних работах начала века30, так и в самых последних трудах31, всегда пытался отойти от модернизаторских представлений о политической борьбе в Риме и вскрыть специфику этой борьбы, подчеркивая значение фамильных связей и клиентелы. В своем специальном исследовании, посвященном Цицерону, Гельцер считает возможным называть позднюю Римскую республику "оптиматской", но вместе с тем решительно выступает против представления об оптиматах и популярах как о политических партиях. Подобное представление он называет "произведением фантазии XIX века". Кроме того, он с полным основанием подчеркивает, что популяров никоим образом нельзя считать "демократами" в современном смысле слова, а понятие "оптимат" есть нечто большее, чем просто "сословное понятие"32. Идущая от Друманна и Моммзена "друхпартийная" схема оказалась в свое время перенесенной в советскую историографию. Даже автор специального исследования о римских политических партиях Н. А. Машкин, предостерегая от модернизаторского понимания существа вопроса, тем не менее рассматривал оптиматов как партию аристократическую, а популяров - как партию демократическую33.
      Между тем для восстановления более или менее адекватного значения интересующих нас понятий следует отправляться - по мере возможности - от высказываний и интерпретации этих понятий самими древними. И здесь необходимо вернуться снова к Цицерону, ибо с терминами "оптиматы" и "популяры", а также с какими-то их определениями историк сталкивается впервые именно у Цицерона. Наиболее известное и вместе с тем наиболее развернутое определение дано в речи за Сестия (в защиту которого Цицерон выступал позже - в 56 г. до н. э., но в данном случае хронология не имеет значения). Отвечая на прямо поставленный вопрос обвинителя, к какому, мол, "роду людей" принадлежат оптиматы, Цицерон говорит: "Всегда в нашем государстве было два рода людей, которые стремились к государственной деятельности и к выдающейся роли в государстве: одни из них хотели считаться и быть популярами, другие - оптиматами. Те, действия и высказывания которых приятны толпе, - популяры, те же, чьи действия и намерения встречают одобрение каждого достойного человека, - оптиматы"34. И здесь же дается более конкретное определение последнего из понятий: "Число оптиматов неизмеримо: это руководители государственного совета, это те, кто следует их образу действий, это люди из важнейших сословий, которым открыт доступ в курию, это жители муниципиев и сельское население, это дельцы, это также и вольноотпущенники". Короче говоря, это все те, "кто не наносит вреда, не бесчестен по натуре, не необуздан и обладает нерасстроенным состоянием"35.
      Несколько ниже в этой же самой речи Цицерон определяет и ту цель, к которой стремятся, по его мнению, оптиматы. "Самое важное и желательное для всех здравомыслящих, честных и превосходных людей, - утверждает он, - это покой, сочетающийся с достоинством"36. Таким образом, все, кто стремится к подобной цели, могут рассматриваться как оптиматы, причем независимо от принадлежности к тому или иному сословию, но лишь в зависимости от своих природных дарований, доблести, верности государственному устройству и обычаям предков37. На основании этих высказываний и дефиниций можно, по-видимому, с большой долей вероятия утверждать, что оптиматы никак не могут считаться не только "партией" нобилитета, но и вообще какой-либо политической партией, какой-либо политически организованной и оформленной группой. Для Цицерона оптиматы, во-первых, достаточно широкий социальный слой: от нобиля до вольноотпущенника; во-вторых, понятие или образование межсословное. Но из всего этого отнюдь не следует, что понятие "оптиматы" вообще лишено у Цицерона какой-либо политической окраски. В своих исторических экскурсах он не раз упоминает об оптиматах, об их роли в политической борьбе. Но в этих случаях дело обстоит тоже гораздо сложнее, чем представляется сторонникам привычной "двухпартийной" схемы, хотя, вероятно, на основе подобных экскурсов и строилась в современной историографии интерпретация борьбы во времена Гракхов или Мария и Суллы как борьбы между политическими партиями оптиматов и популяров.
      Прежде всего краткий исторический экскурс все в той же речи за Сестия. Здесь говорится, что в истории Рима были такие периоды, когда стремления массы, выгоды народа не совпадали с пользой для государства. Луций Кассий предложил в свое время закон о тайном голосовании. Народ считал, что речь идет о его свободе, но руководители государства были против: в интересах благополучия оптиматов они опасались безрассудства и произвола толпы при голосовании. Затем Тиберий Гракх выступил со своим аграрным законом. Этот закон был приятен народу, поскольку он обеспечивал благополучие бедняков. Но закону воспротивились оптиматы, так как он, по их мнению, служил источником раздоров; кроме того, поскольку людей состоятельных удаляли из их постоянных владений, то государство лишалось защитников. Наконец, Гай Гракх предложил хлебный закон. Он также был приятен плебсу: пропитание предоставлялось без затраты труда. Но этому закону воспротивились уже все порядочные люди, считая, что он отвлекает плебс от работы, приучает его к праздности и истощает государственную казну38.
      Данный экскурс, конечно, можно рассматривать как некое краткое, даже конспективное описание борьбы оптиматов против реформ Гракхов, но и в таком случае нельзя признать, что речь идет о борьбе двух противостоящих друг другу политических группировок или партий. Ибо в вышеприведенном отрывке оптиматы противопоставляются вовсе не популярам, но либо народным массам в целом, либо плебсу. Кроме того, если внимательно проследить самый характер противопоставлений, то нетрудно заметить, что Цицерон имеет в виду вовсе не политическую, а скорее социальную, даже имущественную дифференциацию: противопоставление людей зажиточных, "с нерасстроенным состоянием" - беднякам. Все это еще раз говорит за то, что нет никаких оснований на материале данного экскурса конструировать вывод о возникновении в эпоху Гракхов политических партий в Риме. Подобный вывод был бы столь же необоснован и неосторожен, как заключение о возникновении такого же рода партий еще при Ромуле на том только основании, что Цицерон как-то упомянул о создании Ромулом сената именно из оптиматов39.
      Второй краткий экскурс, который уточняет отношение Цицерона к интересующему нас вопросу, содержится в другой речи, произнесенной также в 56 г. до н. э., а именно в речи "Об ответах гаруспиков". Здесь Цицерон ссылается на предостережение жрецов-гаруспиков против раздоров и разногласий среди оптиматов и приводит примеры подобных раздоров: речь идет снова о Гракхах, Сатурнине, Сульпиции Руфе40, но затем говорится уже о борьбе Мария и Суллы, Октавия и Цинны41. Таким образом, и в данном отрывке речь идет о политической борьбе, но о борьбе внутри той социальной категории, которую Цицерон называет оптиматами, и поэтому все перечисленные деятели для него - оптиматы, но только оптиматы, сбившиеся с правильного пути, "испортившиеся" вследствие взаимных раздоров и соперничества. Следовательно, и борьба между сулланцами и марианцами отнюдь не борьба двух противостоящих друг другу политических группировок (оптиматов и популяров), но тоже пример раздоров среди "лучших", среди "прославленных и высокозаслуженных граждан"42. Подводя некоторый итог, можно сказать, что социальное содержание, вкладываемое Цицероном в термин "оптиматы", показывает, насколько далеко отстоит для него это понятие от представления о "партии" нобилитета. Итак, оптиматы - это благонамеренные и состоятельные граждане, независимо от своей принадлежности к тому или иному сословию. Это порядочные, образованные, интеллигентные люди, противопоставляемые грубой, необразованной массе, толпе; так сказать, "чистая публика" в отличие от "простого народа". Именно в этом смысле и употребляется Цицероном термин "оптиматы" не только в речах43, но и в теоретических произведениях44 и даже в частных письмах45.
      Все вышеизложенное проясняет в достаточной степени отношение Цицерона к оптиматам и его трактовку этого понятия. Остается выяснить значение термина "популяры", причем в данном случае анализ будет значительно более кратким. Понятия "популяр", "популярный" неоднократно встречаются в источниках, но до Цицерона этим понятиям едва ли придавалось политическое значение. Цицерон же впервые определяет термин "популяры" опять-таки в речи за Сестия, о которой уже шла речь выше. Определение менее развернуто, чем определение оптиматов; это, видимо, объясняется тем обстоятельством, что Цицерон отвечает на вопрос, поставленный применительно к оптиматам, а не к популярам. В речи за Сестия популяры определяются как особый род политиков, действующих в угоду массе, "толпе". Примерно такую же характеристику получают они и в других речах46, причем Цицерон подчеркивает, что существуют и "лжепопуляры", то есть популяры лишь на словах, а не на деле, "крикуны на народных сходках"47. Такие люди не могут считаться истинными защитниками народных интересов.
      Популяры выступают против чрезмерной и исключительной роли сената, против злоупотребления властью магистратов, против стремления к тирании. Популяры борются за неприкосновенность комиций, за расширение их власти, ибо в государстве не должно ничто происходить помимо воли народа. Популяры хотят управлять государственными делами вместе с комициями (а не с сенатом, как оптиматы!), и именно поэтому они нуждаются в поддержке и благоволении народа. Итак, главное в политическом содержании термина "популяр" - это забота о народе и защита его интересов. Популярами нередко бывают представители знатнейших родов, сенаторы, хотя в сенате они всегда в меньшинстве. Во всяком случае, популяры не какая-то четко оформленная, политически консолидированная группа или партия, но скорее всего определенный тип политически активных граждан, отстаивающих изложенную выше "народную" программу. Можно ли считать популяров демократами, если не в современном, то хотя бы в античном понимании этого слова? Видимо, можно, поскольку Цицерон, говоря о демократической форме правления, называет ее "популярной". Для него не существует принципиального различия между афинскими демократами и римскими популярами, ибо те и другие стремятся к тому, чтобы все дела в государстве вершились по воле народа. Народ и только народ - хозяин судов и законов, хозяин над имуществом, над жизнью и смертью каждого гражданина. Вместе с тем основной показатель демократического строя - свобода действительно существует лишь при таком строе48.
      На этом можно завершить анализ понятий "оптиматы" и "популяры", вернее, выяснение вопроса об интерпретации этих понятий Цицероном. Но сразу же возникает сомнение: насколько закономерно ограничиваться в данном случае одним Цицероном, то есть только его трактовкой и определениями? Мы склонны ответить на этот вопрос положительно, ибо: а) только Цицерон и дает более или менее развернутое определение интересующих нас понятий; б) многие авторы вообще не знают или не пользуются терминами "оптиматы" (например, Саллюстий) и "популяры" (например, Цезарь, Тацит и др.); в) те авторы, которые так или иначе используют соответствующие термины-понятия, употребляют их в контексте и смысле, во всяком случае, не противоречащем интерпретации Цицерона (Тит Ливий, Корнелий Непот и др.).
      Наконец, последний вопрос: если оптиматов и популяров нельзя считать политическими партиями, значит ли это, что в Риме вообще не существовало никаких политически оформленных организаций? Значит ли это, что категорически нельзя говорить о каком-либо "партийном" оформлении социальной и политической борьбы в Риме? Вопрос этот далеко не прост. Конечно, если иметь в виду понятие "партия" в его современном значении и смысле, то есть когда подразумевается наличие не только твердо фиксированной программы, но и определенной организации: членство, партийный аппарат и т. п., - то все это абсолютно неприменимо к условиям политической жизни римского общества. С другой стороны, нельзя считать "партией" ни оптиматов, ни популяров. Недаром, неоднократно упоминая о них, Цицерон никогда не называет их "партия", а говоря о "партиях", он никогда не связывает это понятие с оптиматами и популярами49. Но зато тот же Цицерон не раз употребляет термин "партия" в не совсем обычном для нас сочетании - с личными именами, то есть "партия Помпея", "партия Клодия" и т. д. Это отнюдь не случайное словоупотребление. Наличие подобных личных или персональных "партий" - своеобразная и вместе с тем характерная черта политической жизни Рима. Речь идет о том, что вокруг отдельных политических деятелей - как оптиматов, так и популяров - складывалось некое более или менее постоянное окружение, свита. Подобное окружение возникало на основе таких традиционных связей, как патронат и клиентела, родственные отношения, отношения с вольноотпущенниками, институт "дружбы", который имел у римлян особое и специфическое значение. Иногда в состав этого окружения включались даже вооруженные отряды: рабы, отпущенники и, если пользоваться терминологией Цицерона, "наемники". Известно, что такой отряд, состоявший в основном из клиентов, отпущенников и наемников, привел на помощь Сулле в свое время молодой Помпей. В дальнейшем такими же примерно отрядами располагали и использовали их в политической борьбе Клодий и Милон.
      4. Борьба за консулат
      Теперь можно вернуться к тому вопросу, который возник в связи с выступлением Цицерона за закон Манилия: можно ли стремление Цицерона сблизиться с Помпеем считать показателем перехода в лагерь популяров и вообще весь ранний (доконсульский) период деятельности Цицерона расценивать тоже как "популярный", демократический? Выше было сказано о неопределенности политической ориентации Цицерона. В данном случае есть основания для более решительных выводов, поскольку речь идет не о том, кем был Цицерон, а скорее, кем он не был. Дело в том, что ни один факт и ни одно высказывание не свидетельствуют пока о демократических убеждениях или хотя бы только симпатиях Цицерона даже в том смысле, в котором он сам понимал тактику и "программу" популяров. Правда, в дальнейшем, уже по достижении консульства, Цицерон будет именовать себя "истинным популяром"50, но демагогический характер этих заявлений совершенно бесспорен. Они ни в малейшей степени не соответствуют действиям Цицерона как до, так и после консулата. Таким образом, ни о какой его идейной близости к популярам не может быть и речи. Истинное отношение Цицерона к этому "роду людей" определено достаточно точно и достаточно откровенно даже не им самим, а его братом Квинтом51.
      Тем более нет и не может быть речи о близости организационной, поскольку популяры не были вообще организационно оформленной группой. Поэтому, если и говорить о сближении Цицерона с Помпеем, то это должно означать лишь одно: сближение именно с Помпеем, быть может, вступление в его круг, в его "свиту", то есть "партию Помпея". В таком сближении Цицерон был, бесспорно, заинтересован. Трудно, конечно, сказать, когда именно - в ходе борьбы за консулат или уже после того, как цель была достигнута, - складывается у Цицерона некое воззрение, некая концепция, "персонализируя" которую, он вполне мог иметь в виду и себя, и Помпея. Концепция эта в общей форме была сформулирована им так: "Есть два рода деятельности, которые могут возвести человека на высшую ступень достоинства: деятельность полководца или выдающегося оратора. От последнего зависит сохранение благ мирной жизни, от первого - отражение опасностей войны"52. И хоть дальше говорится, что нашествие врагов и война заставляют "форум склониться перед лагерем, мирные занятия - перед военным делом, перо - перед мечом, тень - перед солнцем"53, но все же ясно, что для полного процветания государства как в условиях мира, так и войны необходим союз "меча" и "пера". Имея в виду сближение с Помпеем перед консульскими выборами на 63 г. до н. э. или уже в ходе борьбы с Катилиной, ожидая вооруженного столкновения с набранными тем войсками, Цицерон, конечно, должен был уповать не только на свое "перо", свое красноречие, но и на "меч" Помпея. Чтобы не заходить слишком далеко, не будем утверждать, что он уже рассчитывал на некий дуумвират в его конкретном и персональном воплощении; но разве возможность каких-то переговоров, какого-то объединения с Помпеем на почве взаимных интересов, связывающих "перо" и "меч", была столь нереальна?
      Как бы то ни было, главной и первоочередной задачей, стоявшей тогда перед Цицероном, была борьба за консулат, предвыборная кампания. Ради нее он отказывается от управления провинцией после окончания срока претуры. Его письма этих лет полны всяких соображений и расчетов, связанных с предстоящими выборами. Он обсуждает шансы своих соперников; он, учитывая значение голосов живущих в Галлии римских граждан, готов ехать туда в качестве легата к проконсулу Писону54. Более того, в одном из писем он сообщает о своем желании защищать в суде своего соперника Каталину в расчете на его "более дружественное отношение в деле соискания", хотя в предыдущем письме сам говорит о том, что Катилина может быть оправдан лишь в том случае, если суд решит, что в полдень не светло55. Судя по всем данным, Цицерону в это время (то есть в середине 65 г. до н. э.) еще ничего не было известно о так называемом "первом заговоре" Катилины (66 г. до н. э.), если таковой вообще заслуживал внимания. В том же 65 г. до н. э. Цицерон выступает в защиту народного трибуна Корнелия, который не посчитался с интерцессией своего коллеги и, возможно, с речью, направленной против предложения превратить Египет в римскую провинцию, хотя датировка этой последней речи вызывает споры56. От обеих речей до нас дошли фрагменты, сохраненные комментаторами Цицерона.
      К 64 г. до н. э. относится известное "наставление о соискании", написанное Квинтом Цицероном. Из этого наставления видно, насколько положение Цицерона осложнялось тем, что у него не было преимуществ происхождения, то есть тем, что он "выскочка". Указывая на эти трудности, Квинт дает брату ряд практических советов. Два главных обстоятельства, по мнению Квинта, могут обеспечить голоса избирателей: помощь друзей и расположение народа57. И того и другого следует добиваться энергично и всеми возможными средствами. Самый же важный, итоговый совет заключается в том, "чтобы сенат решил на основании твоей прежней жизни, что ты станешь защитником его авторитета, чтобы римские всадники и все честные и богатые люди сочли на основании твоего прошлого, что ты будешь поддерживать тишину и общественное спокойствие, а толпа на основании того, что ты любим народом, хотя бы за речи на форуме и в суде, считала, что ее выгоды тоже не будут тебе чужды"58. И, наконец, "наставление" в целом обрамляет особое напоминание, которое звучит как некий рефрен: "Вот о чем ты должен размышлять чуть ли не ежедневно, спускаясь на форум: я - человек новый, я добиваюсь консульства, а это - Рим"59. Цицерон сумел использовать все эти (и не только эти!) советы. Кое в чем ему помогли сами его соперники. Тот факт (или слух!), что наиболее опасных претендентов, то есть Антония и Катилину, поддерживали Цезарь и Красе, в данный момент только ухудшал их шансы. Цицерон, используя ситуацию, нанес им хорошо рассчитанный удар: в своей речи "кандидата в консулы", которая, правда, известна лишь в отрывках, он обрушился на обоих своих соперников, вскрывая преступное прошлое этих сулланцев и открыто обвиняя их - а в глазах сенаторов это было самое страшное обвинение! - в стремлении к государственному перевороту.
      И вот - свершилось! Выборы принесли Цицерону триумфальный успех. Он был избран первым и голосами всех центурий. Что касается его соперников, то Катилина не прошел вовсе, коллегой же Цицерона оказался все-таки Антоний. Для Цицерона это избрание было свершением всех его самых заветных и честолюбивых желаний, высшей точкой его политической карьеры. Особенно он гордился тем единодушием, с которым была принята его кандидатура. Об этом он сам, обращаясь к римлянам, говорил так: "Наиболее прекрасное и лестное для меня то, что во время моих комиций вы не табличками, этим безмолвным залогом свободы, но громкими возгласами выразили свое рвение и свое расположение ко мне. Таким образом, я был объявлен консулом даже не после окончательного подсчета голосов, но в первом же вашем собрании; не голосами отдельных глашатаев, но единым и общим голосом всего римского народа"60. Всем этим действительно мог законно гордиться безродный выходец из маленького городка, не имевший никаких военных отличий выскочка, столь триумфально выдержавший соперничество с представителями знагнейших и стариннейших римских фамилий. Это была самая подлинная, самая настоящая и безусловная победа.
      5. Заговор Катилины
      "Луций Катилина, происходивший из знатного рода, отличался могучей духовной и физической силой, но вместе с тем дурным, испорченным характером. С юных лет ему были милы междоусобные войны, убийства, грабежи, гражданские распри - в них он закалял свою молодость. Свое тело он приучил невероятно легко переносить голод, стужу, недосыпание. Дух он имел неукротимый, был коварен, непостоянен, лжив, жаден до чужого, расточителен в своем, пылок в страстях, красноречием обладал в достаточной степени, благоразумием - ни в малейшей. Его ненасытный дух всегда жаждал чего-то беспредельного, невероятного, недосягаемого"61. Такую характеристику дает Катилине его младший современник, историк Саллюстий, посвятивший описанию заговора специальную монографию. Он не ограничивается, однако, перечислением только личных свойств и особенностей Катилины, но говорит о нем как о приверженце Суллы, которого обуяло страстное желание последовать примеру диктатора и захватить в свои руки власть в государстве. Саллюстий даже говорит о захвате царской власти, причем, по его мнению, для достижения этой цели Катилина не остановится ни перед чем, не побрезгует любыми средствами62.
      Образ Катилины вырастает у Саллюстия до некоего символа, олицетворения. Катилина - типичное порождение своей среды, своего времени. Историк приписывает ему самые отвратительные пороки и злодеяния: совращение жрицы Весты, убийство отрока-сына63. Вокруг Катилины группируются все бесстыдники, клятвопреступники, подделыватели завещаний, промотавшаяся "золотая молодежь", разорившиеся ветераны; опираясь на них, оя и намерен "сокрушить республику". Таким образом, для Саллюстия все участники заговора и в первую очередь сам Катилина - пример вырождения, моральной деградации римского общества. Само собой разумеется, что и основной противник Катилины Цицерон рисует его образ тоже далеко не радужными красками. Поскольку дошедшие до нас речи Цицерона против Катилины - так называемые катилинарии - произносились в самый разгар борьбы, то в них выдвигаются прежде всего политические обвинения. В первой же катилинарии говорится о том, что если Тиберий Гракх был убит за попытку самого незначительного изменения существующего государственного строя, то как можно терпеть Катилину, который стремится "весь мир затопить в крови и истребить в огне"?64.
      Обращаясь непосредственно к Катилине, Цицерон характеризует его политические намерения в следующих словах: "Теперь ты открыто посягаешь на все государство, обрекая на гибель и опустошение храмы бессмертных богов, городские жилища, существование граждан, наконец, всю Италию"65. Не только в этой первой речи, но и во всех дальнейших мотив угрозы самому государству, а также стремление предать Рим огню и мечу продолжают выступать в качестве основного обвинения66, и потому Цицерон не очень утруждает себя детальным анализом политической программы заговорщиков. Что касается характеристики морального облика Катилины, то здесь, в общем, наблюдается полное совпадение с портретом, нарисованным Саллюстием. Почти в тех же самых выражениях Цицерон утверждает, что Катилина окружил себя последними подонками67, что нет в Италии такого "отравителя, гладиатора, бандита, разбойника, убийцы, подделывателя завещаний, мошенника, кутилы, мота, прелюбодея, публичной женщины, совратителя молодежи, развратника и отцеубийцы", которые не признались бы в самых тесных дружеских отношениях с Катилиной. Нет за последние годы ни одного убийства, ни одного прелюбодеяния, где бы он сам не принял участия68.
      Таков портрет руководителя заговора, нарисованный его современниками, из которых один был непосредственным участником событий. Вполне естественно, что столь категоричные и столь яркие характеристики не могли не повлиять на более поздних историков. Каталина в их изображении - такое же чудовище и выродок, причем рассказ о нем обрастает все более фантастическими чертами и подробностями. Так, Плутарх уверяет, что Каталина находился в преступной связи со своей собственной дочерью и убил родного брата, который был затем по его же просьбе включен Суллой в список проскрибированных. Не менее фантастична и такая деталь: заговорщики во главе с Каталиной обменялись клятвами, а для закрепления этих клятв якобы убили человека и отведали его мяса69. ...Так ли все это на самом деле? Насколько справедлив портрет руководителя заговора, изображающий Каталину беспринципным, разложившимся, преступным человеком, для которого нет ничего святого? Насколько правильно и объективно определен состав заговорщиков и очерчена их программа? Ответить на эти вопросы не так-то просто. Но попытаемся это сделать, отвлекаясь по мере возможности от толкований и оценок современников, стремясь осветить лишь фактический ход событий.
      Фактическая сторона дела, восстанавливаемая на основе рассказа того же Саллюстия или Цицерона, тем не менее заметно отличается, а иногда и явно противоречит их собственным общим оценкам. Прежде всего обращает на себя внимание то обстоятельство, что Ватилина очень долго и очень стойко придерживался вполне легальных форм борьбы и вполне "конституционного" пути. Его политическая карьера складывалась вначале весьма благополучно и даже стандартно, как многие подобные же карьеры молодых римлян из аристократических семей. Он имел репутацию сулланца, и действительно впервые его фигура появляется на политической арене в годы проскрипций и террора. В 73 г. до н. э. его обвиняют в кощунственной связи с весталкой Фабией, которая, кстати говоря, была сестрой жены Цицерона, - обстоятельство, проливающее дополнительный свет на взаимоотношения между самим Цицероном и Каталиной. Однако благодаря защите видного оптимата Квинта Лутация Катула он был оправдан. В 68 г. до н. э. Каталина - претор, после чего он получает в управление провинцию Африку. В Рим же он возвращается в 66 г. до н. э., и с этого времени начинается целая серия неудач. Он выдвигает свою кандидатуру на консульский пост (на 65 г. до н. э.), однако вскоре ее приходится снять даже довыборных комиций. Дело в том, что из Африки прибыла специальная делегация, которая обратилась в сенат с жалобой на своего бывшего наместника.
      Консулами на 65 г. до н. э. избираются Публий Автроний Пет и Публий Корнелий Сулла (родственник диктатора, разбогатевший во время проскрипций). (Однако вскоре после своего избрания (но еще до вступления в должность) они были признаны виновными в подкупе избирателей, выборы кассированы, а на вновь назначенных прошли в консулы совсем другие кандидаты. Эти события послужили, видимо, причиной так называемого "первого заговора" Катилины. В нем принимали участие, помимо самого Катилины, неудачливые претенденты на консульство: Автроний и Сулла, некто Гней Писон, как говорил о нем Саллюстий, "молодой человек знатного происхождения и отчаянной отваги", и, наконец, по некоторым сведениям, даже Красс и Цезарь. Заговорщики якобы собирались убить новых консулов в день их вступления в должность, восстановить в правах Автрония и Суллу; что касается Красса, то он намечался чуть ли не в диктаторы. Однако замышляемый переворот не состоялся и был дважды сорван: один раз по вине Красса, который не явился в условленный день на заседание сената, вторично - по вине самого Катилины, который подал знак заговорщикам ранее намеченного срока70.
      Интересно, что против заговорщиков не последовало никаких репрессий. В научной литературе это странное обстоятельство (ибо намерения заговорщиков якобы стали известны) нередко объясняют тем, что в заговоре принимали участие такие влиятельные и видные политические деятели, как Красс и Цезарь. Но это явная катяжка. Цезарь, конечно, в то время не был еще ни видным, ни особо влиятельным деятелем. Влияние Красса тоже не следует переоценивать. Помпеи имел гораздо более многочисленных сторонников, и они были настроены против Красса. Скорее всего заговору не придали серьезного значения по самой простой и естественной причине: он того не заслуживал. Цицерон вообще упоминает о нем крайне бегло71; Саллюстий, правда, излагает историю заговора более подробно72, но оба они ничего не говорят об участии в нем Цезаря или Красса. В 65 г. до н. э. Катилина был привлечен к суду по жалобе африканской делегации. Его снова оправдывают, но процесс затягивается настолько, что он не может участвовать в консульских выборах и на 64 г. до н. э. Все это происходит как раз в то время, когда Цицерон собрался было выступать в качестве его защитника, хотя и не сомневался в его вине73.
      Итак, Катилина терпит неудачу с выборами уже второй раз. Но это обстоятельство его не обескураживает, и он начинает активно готовиться к выборам на 63 г. до н. э. Видимо, в это время он и выдвигает свой основной лозунг: новые долговые книги, то есть отмена всех старых долгов. Это был смелый шаг. Имя Катилины становится теперь популярным в самых различных слоях римского общества; у него появляются приверженцы как среди обремененных долгами аристократов (главным образом "золотая молодежь"!) и разорившихся ветеранов Суллы, так и среди низов - обезземеленные крестьяне, деклассированное население города. В разгар предвыборной кампании летом 64 г. до н. э. Катилина собирает своих наиболее видных сторонников. По словам Саллюстия, на этом собрании присутствовали представители как высшего, то есть сенаторского, так и всаднического сословия, кроме того, многочисленные представители муниципиев и колоний. В Риме распространился слух о благосклонном отношении Красса к новому заговору74. Катилина, обратившись с речью к собравшимся, старался всячески их воодушевить, вновь обещая кассацию долгов, проскрипции богачей, государственные и жреческие должности. В заключение он заявил, что Писон, находящийся с войском в Ближней Испании, и Публий Ситтий Нуцерин в Мавритании разделяют все пункты его программы, как и Гай Антоний, который, судя по всему, будет вместе с ним, Каталиной, избран консулом. Стоит отметить, что даже в этой речи, вкладываемой ему в уста Саллюстием, Катилина собирается реализовать свою программу только по достижении консульства, то есть вполне легальным и "конституционным" путем75.
      Во время консульских выборов на сей раз (то есть на 63 г. до н. э.) соревновались между собой 7 претендентов. Наилучшие шансы действительно были у Катилины и у Гая Антония. Позиции их наиболее серьезного соперника Цицерона ослаблялись, как уже говорилось выше76, его незнатным происхождением. Возможно, Цицерон так бы и не был избран, если бы не одно совершенно неожиданное обстоятельство. Один из незначительных участников заговора, промотавшийся аристократ Квинт Курий, желая произвести впечатление на свою любовницу, посвятил ее в планы заговорщиков, а от нее слух о намерениях Катилины и его окружения распространился по всему городу. Это и было, как считает Саллюстий, главной причиной, изменившей отношение знати к Цицерону и склонившей чашу весов в его пользу. В результате Катилина оказался забаллотированным, а консулами на 63 г. до н. э. избраны Цицерон и Гай Антоний. Но и теперь Катилина еще не хочет отказаться от легального пути. Он начинает готовиться к консульским выборам на 62 г. до н. э. Правда, наряду с этим он вербует новых участников заговора, заготовляет оружие, снабжает деньгами Манлия, который должен был собрать войско в Этрурии. Однако ни к каким открыто противозаконным действиям он пока еще не прибегает, что заставляет и Цицерона, в свою очередь, занимать явно выжидательную и осторожную позицию.
      И хотя в дальнейшем, когда уже начинается открытая борьба Цицерона с Катилиной и Цицерон в своих речах громоздит одно обвинение на другое, тем не менее из тех же катилинарий видно (во всяком случае, из первых двух), что далеко не все верили в справедливость этих обвинений77 и что обвинителю явно не хватало фактов, которые он и спешил заменить патетикой. О том же свидетельствует согласие Катилины поселиться в доме самого Цицерона, дабы доказать, что ничем противозаконным он не занимается и, в частности, против Цицерона не злоумышляет78.
      Однако чем ближе подходил срок новых выборов, тем напряженнее становилось положение. Предвыборная борьба разгоралась. Речь шла о соревновании четырех претендентов: Катилины, юриста Сульпиция Руфа, видного военачальника Лициния Мурены и Децима Юния Силана. В ходе предвыборной кампании Сулыгаций Руф неожиданно заявил о том, что он снимает свою кандидатуру в связи с решением возбудить дело против Мурены по обвинению его в подкупе избирателей.
      Такой неожиданный оборот дела значительно повышал шансы Катилины. Но чем энергичнее он добивался консульства, тем более настойчиво распространялись по городу порочащие его слухи. Говорилось, что он собирается привести на выборы сулланских ветеранов из Этрурии, что снова проводятся тайные собрания заговорщиков, что подготовляется убийство Цицерона. Возможно, что именно в это время Катилина и предлагал взять его под наблюдение в чьем-либо доме, в частности в доме Цицерона. Дело доходит до открытого разрыва с сенатом. На одном из заседаний Катон заявил о своем намерении привлечь Катилину к суду. В ответ на это Катилина произнес весьма неосторожную и "дерзкую" фразу: если, мол, попытаются разжечь пожар, который будет угрожать его судьбе, его благополучию, то он потушит пламя не водой, а развалинами79. Общая ситуация настолько накалилась, что Цицерон счел возможным перейти к более решительным действиям. На заседании сената 20 октября 63 г. до н. э. он поставил вопрос об опасности, угрожающей государству, и предложил в связи с этим отсрочить проведение избирательных комиций. На следующий день сенат заслушал специальный доклад консула о создавшемся положении, причем в конце доклада Цицерон обратился непосредственно к Каталине, предлагая высказаться по поводу предъявляемых ему претензий и обвинении. К крайнему удивлению и даже возмущению присутствующих сенаторов, последний вовсе и не пытался оправдываться; наоборот, вызывающе заявил, что, по его мнению, в государстве есть два тела: одно - слабое и со слабой головой, другое же - крепкое, но без головы; оно может найти свою голову в нем, Катилине, пока он еще жив80.
      После этого заявления Катилина демонстративно (а по словам Цицерона, с ликованием81) покинул заседание сената. Впечатление, произведенное его словами, было, видимо, настолько велико, что сенаторы тотчас же вынесли решение о введении чрезвычайного положения и вручили консулам неограниченные полномочия по управлению государством. Это была крайняя мера, к которой в Риме прибегали лишь в исключительных случаях. Через несколько дней после этого заседания были все же созваны избирательные комиций. Откладывать их на еще более поздний срок уже не было возможности, зато Цицерон постарался сделать все, чтобы оправдать декрет сената о чрезвычайном положении. Марсово поле, на котором и происходило собрание, было занято вооруженной стражей; сам консул, желая подчеркнуть грозившую лично ему смертельную опасность, явился на выборы вопреки всем правилам и обычаям в панцире и латах. Однако выборы прошли спокойно. Катилина снова был забаллотирован, консулами на 62 г. до н. э. избраны Децим Юний Силан и Луций Лициний Мурена. Таким образом, четвертая по счету попытка Катилины добиться консульства легальным путем, в рамках законности, снова окончилась провалом.
      6. "Отец отечества"
      Только теперь, после этой новой неудачи, Катилина вступает на иной путь борьбы. На срочно созванном совещании заговорщиков он сообщает о намерении лично возглавить войска, собранные в Этрурии одним из его наиболее ярых приверженцев, Гаем Манлием. Два видных участника заговора заявляют о своей готовности завтра же расправиться с Цицероном. Но покушение это не удается: предупрежденный осведомителями, Цицерон окружил свой дом стражей, а заговорщикам, когда они явились к нему с утренним визитом, было отказано в приеме. 8 ноября снова было собрано экстренное заседание сената, в котором вместо обычного доклада консул неожиданно выступил с эффектной речью. Это и была так называемая первая речь против Катилины, первая катилинария. Построенная по всем правилам ораторского искусства, она имела большой успех. Основной тезис этой речи - требование Цицерона, чтобы Катилина покинул Рим, поскольку между ним, желающим опереться на силу оружия, и консулом (то есть Цицероном), опирающимся только на силу слова, должна находиться стена82. Катилина, видя, что подавляющее большинство сената настроено по отношению к нему крайне враждебно, почел за благо внять совету и в тот" же вечер покинул Рим.
      Во всяком случае, выступая на следующий день (то есть 9 ноября) со своей второй речью перед народом, Цицерон начал ее именно с того, что в свойственной ему манере, с использованием всех риторических приемов заявил; "Он ушел, он удалился, он бежал, он вырвался!"83. Во второй речи повторены, в общем, те же довольно расплывчатые обвинения, что и в первой. Это даже не столько обвинения, сколько снова некая характеристика, или портрет Катилины. Зато дан довольно детальный анализ его окружения, или, как говорит Цицерон, его "войск": перечислено шесть разных категорий сторонников Катилины84. Вскоре после всех этих событий в Риме становится известно, что Катилина, прибыв в лагерь Манлия в Этрурии, присвоил себе знаки консульского достоинства. Тогда сенат объявляет его и Манлия врагами отечества и поручает консулам произвести набор армии. Начинается последний месяц пребывания у власти консулов 63 г. до н. э. Но именно в этом месяце развитие событий, именуемых заговором Катилины, принимает трагический оборот. Катилинарцы, оставшиеся в Риме без своего вождя, не пали духом, проявив определенную организованность, решимость, энергию.
      Руководящую группу заговорщиков возглавил теперь Публий Корнелий Лентул. Ему якобы было предсказано, что он тот третий представитель рода Корнелиев - до него уже были два: Цинна и Сулла, - которому уготованы "царская власть и империум" в Римском государстве85. Был разработан следующий план действий: народный трибун Луций Вестия подвергнет в комициях резкой критике деятельность Цицерона, возлагая на него ответственность за фактически уже начавшуюся гражданскую войну, что и послужит сигналом к решительному выступлению. Большой отряд заговорщиков во главе со Статилием и Габинием должен поджечь город одновременно в 12 местах, Цетегу поручается убийство Цицерона, а ряду молодых участников заговора из аристократических семей - истребление их собственных родителей. В это время в городе находились послы галльского племени аллоброгов, которые прибыли в Рим, дабы подать жалобу, на притеснения магистратов и действия публиканов, сумевших довести общину аллоброгов почти до полного разорения. У Лентула явилась идея привлечь это галльское племя к участию в заговоре, и он дает поручение одному из своих доверенных людей вступить в соответствующие переговоры с послами. Сначала представителю Лентула как будто удается соблазнить послов-аллоброгов всякими заманчивыми обещаниями. Но, поразмыслив, они все же предпочли надеждам на радужное будущее более надежные позиции в настоящем. Поэтому обо всех предложениях заговорщиков они сообщили своему патрону, некоему Фабию Санге, а тот, в свою очередь, немедленно доложил обо всем Цицерону. Последний посоветовал аллоброгам во что бы то ни стало получить от главарей заговора письма, адресованные вождям их племени. Лентул, Цетег, Статилий и Габиний оказались настолько неопытными конспираторами, что охотно вручили компрометирующие их документы послам-аллоброгам за всеми полагающимися подписями и печатями. Все дальнейшее было разыграно, как по нотам. Когда в ночь со 2 на 3 декабря аллоброги с сопровождавшим их представителем заговорщиков Титом Вольтурцием пытались выехать из Рима, они по распоряжению Цицерона были задержаны на Мульвийсвом мосту и доставлены обратно в город. Имея теперь на руках документальные доказательства преступной, антигосударственной деятельности заговорщиков, Цицерон распорядился об их аресте.
      На утреннем заседании сената заговорщикам был учинен допрос. Тит Вольтурций, допрашиваемый первым, сначала все отрицал, но когда сенат гарантировал ему личную безопасность, охотно покаялся и выдал всех остальных. Аллоброги подтвердили его показания: с этого момента арестованные главари заговора оказались в безвыходном положении. Сначала речь шла о четырех: Лентуле, Цетеге, Габинии и Статилии, - но затем к ним был присоединен некто Цепарий, который, по планам заговорщиков, должен был поднять восстание в Апулии. Слух об окончательном раскрытии заговора и об аресте его вождей распространился по всему городу. К храму богини Согласия, где и происходило заседание сената, собрались огромные толпы народа. Цицерону была устроена овация, и он обратился к народу с новой речью против Катилины (третья катилинария). В этой речи уже звучат ноты торжества, и именно этой речью открывается кампания безудержного самовосхваления, за что над ним издевался еще Плутарх86. Начиная свою речь, Цицерон сравнивал себя всего-навсего с Ромулом, а заканчивая ее, - с Помпеем87.
      На следующий день в сенате были заслушаны показания некоего Луция Тарквиния, который тоже направлялся к Катилине, но по дороге был задержан и возвращен в Рим. Он подтвердил показания Вольтурция, говоря о готовившихся поджогах, убийствах сенаторов и о походе Катилины на Рим, но зато когда он заявил, что был направлен к последнему самим Крассом, чтобы ускорить намечавшийся поход, это вызвало бурю возмущения среди сенаторов, значительная часть которых, по словам Саллюстия, находилась от Красса в полной зависимости88. Однако дело еще не было доведено до логического конца. Теперь следовало решить судьбу заговорщиков, тем более что, по распространившимся в тот день слухам, вольноотпущенники Лентула и Цетега якобы замышляли освободить арестованных при помощи вооруженной силы. Цицерон снова созывает - 5 декабря - заседание сената, на котором ставит вопрос о том, как следует поступить с теми, кто находится под арестом и уже признан виновным в государственной измене. Знаменитое заседание сената 5 декабря подробно описано всеми авторами, повествующими о заговоре (наиболее подробно, конечно, Саллюстием). Первым при обсуждении вопроса получил слово избранный консулом на 62 г. до н. э. Децим Юний Силан. Он высказался за высшую меру наказания. К нему присоединился другой консул предстоящего года - Луций Лициний Мурена - и ряд сенаторов. Однако когда очередь дошла до избранного претором на 62 г. до н. э. Гая Юлия Цезаря, то прения приняли иной и неожиданный оборот. Отнюдь не обеляя заговорщиков, Цезарь высказался тем не менее против смертной каши как меры противозаконной (без решения народного собрания) и, кроме того, как весьма опасного прецедента. Он предложил пожизненное заключение (распределив арестованных по муниципиям); имущество же осужденных должно быть конфисковано в пользу казны. Предложение Цезаря произвело резкий перелом в настроении сенаторов. Не помогло даже то, что Цицерон, нарушая процессуальные нормы, выступил сам с очередной речью против Катилины (четвертая катилинария). Собственно говоря, он как председатель не должен был оказывать давление на собрание и навязывать свою точку зрения. Поэтому он выступил крайне дипломатично: призвал членов сената голосовать по совести, не заботясь о его безопасности, но руководствуясь лишь интересами государства. Слишком уклончивая речь не достигла цели. Было внесено предложение отложить окончательное решение о судьбе заговорщиков до победы над Катилиной и его войском. Снова выступил Децим Силан и разтяснил, что под высшей мерой наказания он подразумевал именно тюремное заключение. Неясно, каково оказалось бы в этой сложной ситуации окончательное решение сената, если бы не крайне резкая, решительная и убежденная речь Марка Порция Катона, который обрушился на заговорщиков, на всех колеблющихся, а Цезаря весьма прозрачным намеком изобразил чуть ли не соучастником заговора. После его выступления большинство сенаторов проголосовало за смертную казнь.
      Поздним вечером 5 декабря Цицерон лично препроводил Лентула в подземелье Мамертинской тюрьмы; преторы доставили туда же остальных четырех арестованных. Все они были удушены рукой палача. После этого консул обратился к толпе, которая вновь собралась на форуме и не расходилась, несмотря на поздний час. Его речь не была на этот раз чересчур пространной, она состояла всего лишь из одного слова. Консул торжественно произнес: "vixerunt", - что означает: "они прожили" (обычный в Риме способ оповещения о чьей-либо смерти в смягченной форме). А через 150 лет после этих событий Плутарх так описывал этот триумфальный успех Цицерона: "Было уже темно, когда он через форум двинулся домой. Граждане не провожали его в безмолвии и строгом порядке, но на всем пути приветствовали криками, рукоплесканиями, называя спасителем и новым основателем Рима. Улицы и переулки освещались огнями факелов, выставленных чуть ли не в каждой двери. На крышах домов стояли женщины со светильниками, чтобы почтить и увидеть консула, который с торжеством возвращался к себе в блистательном сопровождении самых знаменитых людей города. Едва ли не все это были воины, которые не раз со славою завершали дальние и трудные походы, справляли триумфы и далеко раздвинули рубежи Римской державы и на суше и на море, а теперь они единодушно говорили о том, что многим тогдашним полководцам римский народ был обязан богатством, добычей и могуществом, но спасением своим и спокойствием - одному Цицерону, избавившему его от такой великой и грозной опасности"89.
      Вскоре особым решением народного собрания спасителю-консулу была вынесена благодарность и присвоен почетный титул "отец отечества". Торопливая и беззаконная казнь пяти видных участников заговора была, пожалуй, предпоследним актом разыгравшейся драмы. Очень многие из сторонников Каталины стали покидать его лагерь, как только до них дошла весть о судьбе Лентула, Цетега и других казненных. И хотя сам Катилина еще существовал и войско его еще не было разбито, исход движения был, в общем, предрешен, И действительно, в самом начале 62 г. до н. э. на севере Италии, около г. Пистория, произошло решающее сражение между войском Катилины и направленной против него сенатом армии. Этой армией командовал его бывший единомышленник - консул Гай Антоний. Не желая, видимо, выступать против Катилины лично, он поручил ведение боя своему легату, опытному военачальнику Марку Петрею. Сражение было крайне ожесточенным. Катилина был разбит. Сам он погиб, ринувшись, как простой воин, в гущу боя. Его тело нашли далеко от своих, среди трупов вражеских воинов, и, по словам Саллюстия, "на лице его выражалась все та же непреклонность характера, которой он отличался и при жизни"90.
      7. Вместо эпилога
      Приведенное выше изложение событий основано на показаниях наших главных источников, то есть того же Цицерона и Саллюстия (а частично и Плутарха). И поэтому нетрудно убедиться в наличии определенного разрыва, даже противоречия между фактической стороной дела и оценкой или толкованием самих фактов этими авторами. В чем же причина подобного несоответствия? На первый взгляд кажется, что историк, желающий изучить заговор Катилины, находится в особо благоприятном положении. Действительно, немного найдется событий древней истории, которые были бы столь подробно освещены, да еще самими современниками. Но в данном случае это бесспорное преимущество оказывается одновременно и крупнейшим недостатком. Не говоря уже о Цицероне, который выступает как открытый, яростный враг Катилины и от которого и не приходится ожидать объективности, следует отметить крайне пристрастное освещение событий Саллюстием. Последний не был, насколько известно, личным врагом Катилины, но зато для него руководитель заговора - не что иное, как персонификация, живое воплощение того тезиса, на котором держится вся историко-философская концепция сочинения Саллюстия, - тезиса о моральном разложении римского общества, в частности нобилитета.
      Вот так и возникает определенная историческая аберрация, в результате которой общая картина заговора не только не проясняется, но скорее выглядит искаженной. Не случайно поэтому в новейшей историографии - как в зарубежной, так и в отечественной - существуют самые противоречивые оценки и движения в целом и его вождя. Заговор Катилины нередко интерпретируется как последнее крупное выступление римской демократии, а сам Катилина предстает чуть ли не в образе беззаветного борца за свободу; но не менее часто говорится и о том, что он стремился к захвату единоличной власти, к режиму диктатуры, а движение в целом имело авантюрный и даже реакционный характер. Какова же должна быть подлинная оценка этого движения? Следует ли квалифицировать его как движение демократическое или, наоборот, как стремление вождя (а быть может, вождей) заговора установить личную диктатуру? На наш взгляд, нет достаточных оснований ни для того, ни для другого вывода.
      Прежде всего - вопрос о движущих силах заговора, о составе заговорщиков. Основной лозунг, под которым развертывалось выступление, - кассация долгов - лозунг как бы вполне демократический, на самом деле привлекал и разорившихся аристократов, и сулланских ветеранов, и "золотую молодежь", не говоря уже о деклассированных низах населения Рима. Примерно эти общественные категории и перечисляются Цицероном, когда он анализирует состав заговорщиков во второй катилинарии. Он насчитывает шесть различных групп или категорий участников заговора, "полчищ Катилины". Первая категория - это те, кто, несмотря на огромные долги, владеет крупными поместьями и не в состоянии расстаться с ними. Вторая - те, кто, будучи обременен долгами, стремится все же к достижению верховной власти и почетных должностей. Третья - в основном разорившиеся колонисты, ветераны Суллы. Четвертая - самого пестрого, смешанного состава, то есть люди, безнадежно залезшие по тем или иным причинам в долги и находящиеся под вечной угрозой вызова в суд, описи имущества и т. п. В эту группу входят как те, кто живет в самом Риме, так и живущие в сельской местности. Пятая - всякого рода преступные элементы, которых не вместит никакая тюрьма. И, наконец, последняя, шестая категория - преданнейшие приверженцы и любимцы Катилины, то есть вылощенные щеголи, бездельники и развратники из среды "золотой молодежи"91.
      Таков анализ Цицерона. Этот анализ, очевидно, - наиболее интересное и объективное наблюдение, совпадающее не только с картиной, изображенной Саллюстием92 (подобное обстоятельство само по себе еще не имело бы доказательной силы), но и со всем тем, что известно о социальной дифференциации римского общества того времени. Последнее соображение можно считать решающим. Поэтому наиболее объективной и вместе с тем наиболее осторожной оценкой движения будет, пожалуй, вывод о том, что заговор Катилины - типичное движение эпохи кризиса и разложения полисной демократии, в котором принимали участие различные социальные группировки, вплоть до деклассированных слоев населения, и в котором демократические лозунги и тенденции были приправлены значительной долей политического авантюризма, демагогии.
      Что касается политического облика самого руководителя заговора, то он тоже достаточно характерен. О чем говорят его действия? Что он представляет собою, если отвлечься от тех страшных, но все же весьма малоправдоподобных обвинений морально-этического порядка, которые так искажают для позднейших историков его образ? Известно, что он четырежды пытался легально добиться консульского звания, то есть действовал всецело в рамках неписаной римской конституции, в рамках полисных традиций и норм. Только после четвертой неудачи, видя резко отрицательное к себе отношение со стороны сената, провоцируемый к тому же Цицероном, он решается наконец сойти с "конституционного" пути. Но и в воинском лагере, куда он бежит из Рима, он тем не менее стремится придать какую-то видимость законности и "легальности" своей власти, появляясь всюду с отличительными знаками консульского достоинства. Ничто, ни один известный факт не свидетельствует о том, что он стремился к единоличной диктатуре, хотя, с другой стороны, нет никаких оснований утверждать - в особенности после того прецедента, каковым была диктатура Суллы, - что он наотрез отказался бы от такой возможности, будь она подсказана реальной ситуацией. Но тут историк вступает уже на зыбкую почву догадок. Бесспорно одно: Катилина как истинный представитель своего класса и эпохи принадлежал к тому поколению политических деятелей Рима, которые еще находились во власти полисных, а следовательно, "республиканских" норм, традиций и даже иллюзий.
      Такова общая оценка движения Катилины. Но в данном случае это движение, этот факт римской истории интересует нас не только как таковой, не только сам по себе, но и как определенный этап политической деятельности и карьеры Цицерона. Тем более что окончательное разоблачение заговора, бесспорно, - кульминационный пункт его успехов на государственном поприще. Именно в ходе борьбы против Каталины и его окружения складывается, точнее, окончательно формируется тот политический лозунг, верность которому Цицерон сохраняет затем на протяжении всей своей жизни, лозунг "согласие сословий" или "объединение всех достойных". Впервые намек на возможность блока между двумя высшими сословиями - сенаторским и всадническим - проскальзывает еще в речи за Клуенция, то есть в 66 г. до н. э.93, затем в какой-то мере при защите Рабирия94, однако развернутая картина единения сенаторов и всех "честных и достойных людей" дана "крупным планом" лишь в катилинариях. Причем если в первой речи против Катилины говорится главным образом о необходимости подобного объединения95, то в последней развертывается совершенно апологетическое изображение того согласия сословий, которое якобы уже охватило все слои населения, начиная от "возродившегося" в момент опасности союза между сенаторами и всадниками и кончая отношением к заговору вольноотпущенников и даже рабов96. Вряд ли следует сейчас касаться вопроса о том, насколько сам Цицерон верил в реальность "согласия сословий", или вопроса о пропагандистском значении и политической актуальности этого лозунга. Важнее отметить, что Цицерон берет его "на вооружение" фактически во время и в ходе борьбы с Каталиной. Не менее важен и другой момент. Речь идет о концепции "меча и тоги". Эта концепция, очевидно, была связана с ориентацией на Помпея. Вполне вероятно, что она зародилась в период борьбы Цицерона за достижение консульской должности97, однако более или менее четко выявилась несколько позднее - в связи с движением Катилины. Так, вторая катилинария завершается эффектным обещанием Цицерона пресечь начинающуюся гражданскую войну (а такие войны издавна считаются наиболее жестокими и кровопролитными), не снимая с себя мирной тоги98. Некое принципиальное изложение концепции, а потому и не связывающее ее с какими-либо "персоналиями", содержится в речи за Мурену, которая, по всей вероятности, была произнесена после удаления Катилины из Рима, но еще до ареста и казни заговорщиков99.
      В последних катилинариях мотив "меча и тоги" не только настойчиво повторяется, но и конкретизируется применительно к Помпею, а также и к самому автору речей. В третьей катилинарии не раз подчеркивается, что государство своим спасением, а народ римский своей победой впервые обязаны "императору, носящему тогу"100, а в конце речи прямо говорится об одновременном наличии в Римском государстве двух выдающихся граждан: "один из которых провел границы нашей державы не по земле, но по небу, а другой спас оплот и самое ее средоточие"101. В последней речи против Катилины снова встречается упоминание о тоге в связи с благодарственным молебствием, которое сенат назначил от имени Цицерона, причем подчеркивается, что подобный почет впервые оказан магистрату, носящему тогу102, а затем, когда "под занавес" идет перечисление выдающихся полководцев и упоминается наряду с другими Помпеи, то звучит уже совершенно новая нота: не только сопоставление своих заслуг перед государством с заслугами Помпея и других завоевателей, но и определенный намек на то, что еще неясно, чьи заслуги, по существу, важнее. Ибо здесь говорится: "Среди похвал, расточаемых этим людям, найдется, конечно, место и для моей славы, так как заслуга завоевания новых провинции, куда мы можем выезжать, не может оказаться выше заботы о том, чтобы у отсутствующих после их побед было куда возвратиться"103.
      Это отнюдь не случайный момент, не единичное высказывание, но упоение своей победой, начало головокружения от успехов. Пока исход борьбы с Каталиной был еще не совсем ясен, Цицерон говорит о двух родах деятельности, которые могут возвести человека на высшую ступень достоинства, о двух равновеликих силах - "меч" и "перо", или "меч" и "тога", и даже отдает некоторое предпочтение "мечу", "лагерю"; но, как только победа и конечный успех перестали вызывать какое-либо сомнение, он уже готов провозгласить приоритет "тоги" над "мечом". Собственно говоря, именно так он и поступает в будущем, причем чем дальше отодвигается от него этот день блистательного его триумфа, тем более уверенно говорит он, что именно тогда и произошло величайшее, достославное событие - "оружие отступило перед тогой"104. Все это свидетельствует о том, что Цицерон не в меньшей степени, чем Каталина, находился в плену полисных традиций и иллюзий. Он не мыслил борьбы иным оружием, чем власть консула или авторитет сената; он не представлял себе иного плацдарма этой борьбы, чем римский форум. Но оружие из арсеналов Римской республики выглядело теперь оружием устаревшего образца, а дальнейшие судьбы государства решались уже отнюдь не речами или голосованием на форуме.
      Вот почему и Цицерон в момент, казалось бы, наибольшего успеха в своей политической карьере оказывается, по существу, лишенным серьезной опоры. Он никогда не искал ее в демократических слоях римского населения, да сейчас это, пожалуй, уже и не имело смысла. Подавление заговора Каталины показало всю слабость так называемой римской "демократии": ее социальную разнородность, распыленность ее сил, отсутствие организации. Судьба заговора только подтвердила полную безнадежность попыток захватить власть, опираясь на эти распыленные, неустойчивые, бесформенные группы населения. Но и сенат не был достаточно надежной опорой. Конечно, Цицерон всей своей деятельностью на посту консула стремился заслужить доверие сенатских кругов, добиться, наконец, того, чтобы стать "своим" в их среде, и в значительной мере преуспел в этих стараниях. Но сложность вопроса заключалась теперь в другом. Изменилось положение самого сената, его роль в государстве. Прежний непререкаемый авторитет был им утрачен. Сенат перестал быть единственным средоточием политического руководства. Поддержка сената и опора на сенат не всегда гарантировали теперь устойчивость положения. В этой ситуации концепция Цицерона, концепция содружества "меча" и "тоги" или даже приоритета "тоги", выглядела более чем сомнительно. Развитие событий подсказывало скорее обратное соотношение. И если в ходе только что ликвидированного заговора обращение Каталины к армии можно было рассматривать как вынужденный шаг, почти как акт отчаяния, то вместе с тем все более прояснялось значение армии как самой организованной силы, а потому и единственной реальной опоры в политической борьбе. Однако это был путь не только не предусмотренный, но и решительно отвергаемый всеми республиканскими нормами и традицией, всей системой полисной демократии. Избрание подобного пути неизбежно вело к коренной ломке самой этой системы. Не всякий мог понять неизбежность и необходимость такой ломки, а поняв - отважиться, наконец, отважившись - суметь произвести ее.
      Излишне говорить, насколько чужд был Цицерону подобный образ и мыслей, и действий. Наоборот, он был еще уверен в своем успехе, верил в него и не понимал всей иллюзорности одержанной победы. Для него еще не развеялся угар восторженных кликов, приветствий, бурных рукоплесканий. Он - отец отечества, "император в мирной тоге", второй Ромул, если и не основавший Рим, то спасший его от верной гибели. Безусловно, полагал он, судьбой назначен один и тот же срок (и этот срок продлится вечно) как для процветания Римской республики, так и для памяти о его консульстве105. Но, как показало ближайшее будущее, это действительно были лишь иллюзии. Уже вставал призрак тирании, призрак империи.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Plutarchos. Cic., 1.
      2. Ibid.
      3. Cicero. De leg., 3, 36; Brut., 308.
      4. Cicero. Ad. fam., 16, 26, 2.
      5. Cicero. De leg., 2, 3.
      6. Plutarchos. Cic, 40.
      7. Cicero. De leg., 1, 13.
      8. Cicero. Brut., 89.
      9. Cicero. Cael., 72; Brut.. 308.
      10. Cicero. De orat., 1, 2, 5.
      11. Cicero. Quin., 1, 4.
      12. Cicero. Rosc. Am., 1, 2.
      13. Ibid., 45, 130 - 132; 47, 136.
      14. См., например, M. Gelzer. Cicero. Wiesbaden. 1969, S. 23.
      15. Plutarchos. Cic, 3.
      16. Ibid, 4.
      17. Ibid., 5.
      18. Cicero. Planc, 64 - 66.
      19. Cicero. In Verr., 1, 12.
      20. Ibid., 2, 5, 170.
      21. Cicero. Att., 1, 6, 2.
      22. Ibid., 1, 10, 3 - 4.
      23. Q. Cicero. Comm. pet., 4.
      24. Cicero. Man., 6.
      25. Ibid., 19.
      26. Ibid., 28.
      27. Ibid., 36.
      28. Ibid., 70 - 71.
      29. Ibid., 52.
      30. M. Gelzer. Die Nobilitat der romischen Republik. Leipzig. 1912.
      31. См., например, M. Gelzer. Caesar. Munchen. 1942.
      32. M. Gelzer. Cicero, S. 13, 15, 22, 45, 63.
      33. См. Н. А. Машкин. Римские политические партии в конце II и в начале I в. до н. э. "Вестник истории", 1947, N 3, стр. 126 - 139.
      34. Cicero. Sest., 96.
      35. Ibid., 97.
      36. Ibid., 98.
      37. Ibid., 137 - 138.
      38. Ibid., 103.
      39. Cicero. Rep., 2, 12, 23.
      40. Cicero. De har. resp., 40 - 41.
      41. Ibid., 53 - 54.
      42. Ibid., 53.
      43. Ср.: Cicero. Flacc, 58; Cat., 1, 3, 7.
      44. Cicero. Rep., 1, 48; 50; 65; 2, 23; 41; 3, 47; Leg. 2, 30; 3, 10; 33, 38.
      45. Cicero. Att., I, 20; 9, 11; 14, 21; Q. fr. 1, 1.
      46. Cicero. Rab., 15; Cat., 4, 9.
      47. Cicero. Cat, 4, 9; ср.: Leg. agr., 2, 6 - 7.
      48. Cicero. Rep., 1, 42; 47; 3, 28.
      49. См., например, Cicero. Rep., 1, 31.
      50. Cicero. Leg. agr., I, 23; 2, 6; 7; 9; 15; 102.
      51. Q. Cicero. Comm. pet., 5.
      52. Cicero. Mur., 30.
      53. Ibid.
      54. Cicero. Att., I, 1, 1 - 2.
      55. Ibid., I, 2, 1; ср. Att., I, I, 1.
      56. См. М. Gelzer. Cicero. Wiesbaden. 1969, S. 66 (Anm. 63).
      57. Q. Cicero. Comm. pet., 16.
      58. Ibid., 53.
      59. Ibid., 53; 2; 54.
      60. Cicero. Leg. agr., 2, 4; ср.: Vat., 6; Pis., 3.
      61. Sallustius. Cat., 5.
      62. Ibid.
      63. Ibid., 15.
      64. Cicero. Cat., 1,3.
      65. Ibid., I, 12.
      66. Ср.: ibid., 2, 1: 3, 1 - 2; 4, 2; 4; 14.
      67. Ibid., I, 12; 30; 2, 7.
      68. Ibid., 2, 7 - 9.
      69. Plutarchos. Cic., 10; ср. Sallustius. Cat., 22.
      70. Sallustius. Cat., 18.
      71. Cicero. Cat., I, 15.
      72. Sallustius. Cat., 18.
      73. См. выше, стр. 125.
      74. Sallustius. Cat., 17.
      75. Ibid., 21.
      76. См. стр. 125, а также "Вопросы истории", 1972, N 2, стр. 126.
      77. Cicero. Cat., 2,3; 14; ср.: 3, 7.
      78. Ibid., I, 19.
      79. Cicero. Mur., 51; Sallustius. Cat., 31.
      80. Cicero. Mur., 51.
      81. Ibid.
      82. Cicero. Cat., I, 10; ср.: Plutarchos. Cic, 16.
      83. Cicero. Cat., 2, I.
      84. Ibid., 2, 18 - 23.
      85. Ibid., 3, 9; ср.: 4, 2; Sallustius. Cat., 47.
      86. Plutarchos. Cic, 24; 51.
      87. Cicero. Cat, 3, 2; 26.
      88. Sallustius. Cat., 48.
      89. Plutarchos. Cic, 22.
      90. Sallustius. Cat., 61.
      91. Cicero. Cat., 2, 18 - 23.
      92. Sallustius. Cat., 14; 16.
      93. Cicero. Cluent., 152.
      94. Cicero. Rab., 20.
      95. Cicero. Cat., 1, 21; 32; ср.: 2, 19.
      96. Ibid., 4, 14 - 16; 18 - 19; 22.
      97. См. выше, стр. 124.
      98. Cicero. Cat., 2, 28.
      99. См.: Cicero. Mur., 24; 29; 30.
      100. Cicero. Cat., 3, 15; 23. "Император" здесь - республиканский титул победоносного полководца.
      101. Ibid., 3,26.
      102. Ibid., 4, 5.
      103. Ibid., 4, 21.
      104. См., например, Cicero. Off., I, 77.
      105. Cicero. Cat., 3, 2; 26.
    • Шутой В. Е. Казачий предводитель
      Автор: Saygo
      Шутой В. Е. Казачий предводитель // Вопросы истории. - 1972. - № 1. - С. 125-136.
      1. "Храбрый лицарь"
      Народ сохранил на века память о Семене Палее - борце за освобождение родной земли от иноземного ига и поборнике общности русского и украинского народов. О нем повествуют документы, поется в песнях, говорится в народных думах и казацких сказаниях. Это имя можно встретить в поэмах Пушкина, Рылеева и Шевченко...
      Но о ранних годах жизни Палея в источниках имеются лишь скупые сведения. Родился он в местечке Борзна (ныне районный центр Черниговской области) в семье простого казака Гурко. Точная дата его рождения неизвестна1. Палей получил для своего времени хорошее образование: закончил Киево-братскую коллегию - высшее учебное заведение, куда принимались дети казацкой старшины, духовенства, зажиточных мещан и частично казаков. Студенты получали здесь широкое светское и духовное образование, изучали славянские и западноевропейские языки, а также латынь и греческий2. Палей знал украинский, польский, латинский, немецкий и татарский языки. Документы свидетельствуют, что он числился в "компуте" (списке) Нежинского полка. Ходили предания о его удали в молодости. По-видимому, овдовевши, Палей отправился в Запорожскую Сечь. Подобно многим казакам, он прошел сечевую "школу", приобретя славу храброго воина. Его мужество и неукротимая энергия сделали его известным на Украине, а позже привели в ряды казацкой старшины. За военные подвиги он был прозван в Запорожье "Палий", что означает "сожигатель". Согласно одному преданию, его назвали "Паліем, бо він чорта зпалив". В начале 90-х годов XVII в. гетман Левобережной Украины И. Мазепа писал в Москву, в Малороссийский приказ: "Палей человек военный, имеет в воинских делах счастье, за что казаки его очень любят, и такого другого человека на Украине нет"3.

      Последние десятилетия XVII - начала XVIII в. на Украине были полны бурными событиями. По Андрусовскому договору (1667 г.) Левобережная Украина, Киев с окрестностями отходили к России, Правобережная Украина осталась в руках Польши. Запорожье признавалось совместным владением России и Польши. "Вечный мир" (1686 г.) внес некоторые коррективы в этот договор: Польша окончательно отказывалась за высокую денежную компенсацию от Киева, а Запорожье признавалось владением России. По свидетельству украинского летописца С. Величко, казацкие начальники правобережных казачьих полков Палей, Искра и Самусь в 1683 г. участвовали в Венском походе польского короля Яна III Собеского. Более чем 200-тысячная турецкая армия, осаждавшая столицу Австрии, потерпела поражение. В следующем году польское правительство официально разрешило заселять пустовавшие земли Правобережной Украины, которые (кроме Киева и его окрестностей) в течение долгих лет были ареной многочисленных войн. В результате походов польских и турецких войск и постоянных набегов татарских орд Правобережье оказалось совершенно опустошенным. Устояли лишь три крупных пункта - Белая Церковь, Паволочь и Немиров. Меньше пострадали такие районы, как Волынь, Киевское Полесье и западная часть Подолии, удаленные от Крыма. Решив начать войну с Оттоманской Портой, польский король задумал использовать боевую силу казачества для охраны южной границы от набегов татар. Заселение правого берега Днепра шло быстро. Вскоре там выдвинулось несколько организаторов казачества. То были З. Ю. Искра - на Корсунщине, Самусь (Самуил) Иванович (фамилия неизвестна) - на Богуславщине, А. Абязин - на Брацлавщине. Среди этой группы полковников, по выражению украинского летописца, "знатнейшим был" С. Палей4. Он содействовал становлению казачества на Правобережье и знал о чаяниях народных масс, стремившихся освободиться от власти польской шляхты. Падей неоднократно бывал в Запорожской Сечи, где казаки считались с его мнением5. Так, в 1685 г. он отправился из Сечи с войском, навербованным "из запорожских казаков и из городовых гуляков"6. Официально Палея именовали так: "Семен Палей, полковник войска его королевской милости Запорожского".
      Заняв территорию бывшего Белоцерковского полка, Палей установил свою резиденцию не в Белой Церкви, где до 1702 г. стоял польский гарнизон, а в городе Фастове (Хвастове - ныне Киевская область). Выбор этого места был обусловлен многими причинами. Ярый враг польской власти, Палей мог отсюда легко осуществлять связь с Киевом, где находился русский воевода, а также с гетманом воссоединившейся с Россией Левобережной Украины, а через них и с Москвой. Фастов с конца XVI в. являлся центром распространения католицизма на Украине, и Палей решил лишить иезуитов их опорного пункта.
      Сохранилось уникальное описание "Палеева владения", его резиденции, принадлежащее перу московского священника И. Лукьянова. В 1701 г. он с богомольцами ездил "для моления" в Иерусалим, и его путь лежал через Правобережную Украину. В путевом дневнике Лукьянова сообщается: из Киева до Фастова дорога шла лесом, и по ней не встречался ни один населенный пункт. Ранним утром пришли "под Фастово, городок Палеев... Раньше город принадлежал полякам, но Палей насилием его у них отнял, да и живет в нем. Городина хорошая, красовито стоит на горе, острог деревянный круг жилья всего; вал земляной, по виду не крепок добре, да сидельцами (то есть людьми. - В. Ш.) крепок". В земляном валу священник увидел "ворота частые". У каждых ворот были выкопаны ямы, выстланные соломой, а в них лежали по двадцать и по тридцать палеевских казаков, которые были "голы, что бубны". И далее: "Харч в Фастове всякая зело дешева, кажется, дешевле киевского, а от Фастово пошло дороже вдвое или втрое; и тут купецкие люди платили мыто"7. Через день после отъезда из Фастова путешественники прибыли в Паволочь, где проходила граница территории "Палеевщины". В городе было много палеевских казаков. "Все голудба безпорточная; а на ином и клока рубахи нет"8.
      Едва обосновавшись на Правобережной Украине, Палею пришлось отбивать и набеги крымцев, и натиск вновь хлынувшей в свои правобережные имения польской шляхты. В жестокой и трудной борьбе с татарскими ордами росла популярность Палея. Набеги татар являлись настоящим бичом для украинских областей, расположенных по обеим сторонам Днепра, Речь Посполитая была не в состоянии защищать свои южные границы. Походы польских войск в последние два десятилетия XVII в. в Бессарабию и Молдавию закончились неудачно. Побывавший в 1695 г. в Польше русский дьяк К. Н. Нефимонов описал в "Статейном списке" печальное состояние польского войска и экономики страны: "Войско оголодало и изнищало, и платы нет, да поборов взять не с кого; в прошлых де годах было худо, а ныне де и всего стало хуже - от великого недороду хлеба и от голоду мужики, покиня многие места свои, разошлись врознь, а именно пошли в Северские городы"9.
      Русские войска, стоявшие на Украине, обороняли Киев, а также некоторые другие крупные города на левом берегу Днепра. Основная тяжесть борьбы с татарскими набегами ложилась на украинское казачество. Современник Палея Г. Грабянка утверждал, что Палей со своим войском не только не допускал "воевати и опустошати"10 территорию Польши и России, но, чтобы пресечь разорительные татарские набеги, самостоятельно или часто совместно с левобережными казацкими полками совершал успешные походы против татар и турок. Он громил застигнутые в степи вражеские отряды, опустошал поселения Буджакской и Белгородской орд, разорял и сжигал предместья крымских городов и турецких крепостей Очаков, Аккерман, Кизикермен, Бендеры. Например, в 1690 г. Палей командовал левобережным казацким отрядом, с которым совершил поход под Кизикермен. В 1693 г. вместе с левобережными казаками он одержал победу над татарами на р. Кодыма, за что получил царскую награду.
      А. Петровский, есаул Лубенского полка, служивший в казацком войске с 1678 г. и участвовавший во многих походах, вспоминал: "Когда Палей зимою ходил под Казикермен, тогда и нашему полку Лубенскому приказано итти с Палеем и тогда били орду на Гардарской (?) и много татар там забрали, а придя под Казикермен, посад сожгли и близ города все опустошили. Когда гетман посылал Якова Лизогуба, полковника черниговского, с полками и с Палеем за Днепр, под паланку, которую добыли, и сел много сожгли и ясыру много набрали, в этом походе я был сотником (1694 г.)"11. Бывало и так, что татарские орды, поддержанные турецкими янычарами, наступали на "Палеевщину" и подходили под самый Фастов. Палею удавалось успешно отражать эти атаки врагов, а однажды даже захватить в плен одного "салтана", за которого он получил выкуп. "И таким своим мужественным промыслом, - говорится в летописи XVIII в., - [Палей] тишину доставил всей Малороссии Заднепровской"12.
      Палей через левобережного гетмана постоянно информировал Москву о действиях татар и турок и их намерениях. Крымский хан несколько раз присылал послов с подарками к нему и предлагал перейти на татарскую сторону, обещая, что "сделает его лучше Хмельницкого". Палей с негодованием отвергал эти предложения13. Имя Палея наводило смертельный страх на татар и турок: "У нас де про него ходит страшно грозная слава, да мы никого так не боимся, как его", - говорили турки, сопровождавшие русский купеческий караван, с которым возвращался из своего путешествия И. Лукьянов. Когда караван достиг Палеева владения, оттуда выехали наказной палеевский полковник и 300 казаков. "И как турки увидели палеевщину, - писал Лукьянов, - так стали ни живы, ни мертвы. А уже злодеи зело храбрость показали: они начали гарцевать на конях, бросать копья, пускать стрелы из лукав, стрелять из пистолетов, окружив турок и караван". Полковник приветствовал купцов, а они угостили казаков. Выпив по чарке водки, казаки ударили по коням и помчались по полю в сторону Паволочи, "так что молния у нас из глаз мелькнула... и турки только головами качали, а выезжала вся убранная молодежь". Дальше турки не стали провожать караван, заявив, что боятся казаков Палея14.
      2. "Кроме России никуда не мыслит"
      Не менее упорной и решительной была борьба казаков Палея с польской шляхтой. Со второй половины 80-х годов XVII в. шляхта вновь устремилась в свои правобережные имения и стала восстанавливать порядки, существовавшие до освободительной войны 1648 - 1654 годов. Население Правобережной и Западной Украины наряду с социальным гнетом подвергалось национально-религиозным ограничениям: в государственных учреждениях запрещалась употребление украинского языка, православных принуждали переходить в унию, а православные церкви закрывались. В этих условиях не прекращалась борьба украинского народа за освобождение от шляхетской власти. Активное участие в этой борьбе принимало казачество. Палей и его сторонники преследовали вполне определенную цель: изгнать шляхту с Правобережной Украины и воссоединить эту территорию с Россией. Одновременно Палей заботился о заселении края. Новые поселенцы зачислялись в казаки, и им гарантировались казацкие права. Через несколько лет у Палея насчитывалось 3 тыс. "воинских людей", у которых были хаты, семьи, скот15.
      Слухи о замыслах Палея и его "Палеевщине", или "Хвастовщине", - казацкой территории, где нет господ и шляхетской власти, достигли дальних окрестностей Перемышля и Санока, Подолии и Молдавии, Закарпатской Украины и Левобережья. Угнетенные и обездоленные стекались сюда из различных мест16. Часто к Палею приходили крестьяне с жалобами на бесчеловечное обращение с ними их господ. "Казацкий батько", как называли его казаки, не оставлял без внимания ни единой жалобы. В имение обидчика являлся отряд палеевцев и вместе с крестьянами учинял над ним суд и расправу. Крестьяне объявлялись свободными от всяких повинностей, имение присоединялось к подвластной Палею территории, обнаруженные юридические и иные кабальные документы уничтожались. Освобожденные крестьяне вместе с казаками участвовали в разгроме шляхетских имений. Разоренные шляхтичи убирались восвояси, и многие из них больше не возвращались на Правобережье. Громя имения и изгоняя оттуда шляхту, Палей в то же время уничтожал старые порядки и феодальную юрисдикцию. На "Палеевщине" действовал свой суд - суд казацкой рады17. Впрочем, здесь не было социального равенства. На территории, контролируемой Палеем, власть и богатства (земельные владения, драгоценности, скот) сосредоточивались в руках казацкой старшины. Рядовые же казаки оказывались от нее в экономической зависимости. Универсалы Палея охраняли владения православных монастырей и церквей, принуждая крестьян отдавать им "во всем послушенство"18. Крестьяне, освобожденные от феодальной зависимости, должны были, хотя и в небольшом количестве, платить натуральные подати или отбывать воинские повинности в пользу "казацкого войска". Но это было гораздо легче шляхетского гнета.
      Коронный гетман Речи Посполитой Яблоновский упрекал Палея: "Ты указов моих не слушал в самых важных военных обстоятельствах: в отчинных имениях разных лиц своевольно раздавал становища людям непослушным полка своего; шляхту, их подстарост, товарищество и разных людей многих бил, убивал, мучил, доходы шляхетские побрал, людей из деревень силою сгонял; край целый польский себе в послушание отобрал; меды мои своевольно брал; в имениях моих людей расставлял; письма, ко мне посланные, самые нужные, с разными ведомостями и остерегательствами, по дорогам перехватывал; людей, ко мне идущих за письмами, к себе поворачивал и свои письма им давал; и кто перечтет все твои насилия, преступления, убийства, дела бессудные, непослушания, слова злые?"19.
      Г. Грабянка рассказывал, как представляли себе жизнь "Палеевщины" на Левобережной Украине: обосновавшись в Заднепровье, Палей построил там "многие гради", заселил этот край и "яко удельный князь, войска свои охотние" расставил по Полесью, "даже до литовской границы", и для нужд своих собирал десятины с пасек, индукту (сбор за въезд на территорию полка. - В. Ш.) и "всякие приходы", "жил при всех довольствиях, владеючи всем Заднепром до Днестра и Случи, якиби гетман, но не был гетманом"20.
      Расширив подвластную ему территорию, Палей в 1688 г. через левобережного гетмана Мазепу открыто обратился к русскому правительству с просьбой, "чтоб великие государи приняли его со всеми войсковыми и жилыми хвастовскими людьми под свою державу"21. Побудительной причиной к такому шагу явилась не только надежда на помощь в борьбе с татарскими ордами и шляхтой, но и глубокая убежденность Палея в том, что вся Украина должна быть воссоединена с Россией. Он хотел видеть Украину единой. Русское правительство готово было пойти навстречу пожеланиям Палея. Вместе с тем оно учитывало, что такой шаг привел бы к резкому обострению и без того сложной политической обстановки на юге. Прошло лишь немного времени после неудачного похода русских войск в Крым. Россия находилась в состоянии войны с Османской империей и готовилась ко второму Крымскому походу. Принятие предложения Палея означало нарушение "Вечного мира" с Речью Посполитой, союзницей России по антитурецкой "Священной лиге". Союз с Польшей (сперва против Турции, а позднее, в Северной войне, против Швеции) явился обстоятельством, мешавшим России тогда же решить этот вопрос. Поэтому из Москвы сообщили: пусть Палей со своими людьми сначала идет в Запорожскую Сечь, побудет там некоторое время, а уж оттуда перейдет на Левобережную Украину22.
      Польское правительство не устраивало положение дел в Правобережье. Хелмский каштелян Я. Дружкевич, которому было поручено следить за действиями правобережного казачества, доносил королю, что Палей создал около Фастова удельную область, укрепляет в ней городки, отовсюду собирает людей и претендует на весь край от Днепра до Случи. В 1689 г. польским властям удалось обманным путем захватить Палея. Его посадили в тюрьму, сначала в Немирове, а затем в Каменном городке. К королю явились два палеевских сотника и просили освободить Палея. Король заявил им, что Палей "идти хотел на поляков войною", соединившись для этого с московскими ратными людьми. Находившиеся в то время в Варшаве крымские мурзы просили короля выдать им Палея, чтобы "учинить ему смерть". Но король не рискнул пойти на это. Более полугода пробыл Палей в плену, а затем благодаря помощи казаков ему удалось бежать23.
      Вернувшись в Фастов, Палей предпринимал еще более настойчивые меры к положительному решению вопроса о воссоединении территории, освобожденной им от польских шляхтичей, с Россией. Он доказывал московским властям, что не может идти в Запорожье, поскольку у его людей есть семьи и хозяйства, которым сложно сняться с места и тронуться в дальний путь. Из Москвы в 1690 г. повторили сказанное прежде: владения Палея нельзя принять в состав России без нарушения мира с Польшей, пусть сперва идет в Запорожье. Положение Палея становилось все более тяжелым. Польское правительство предпринимало против него регулярные военные действия. Палей, в свою очередь, в 1691 г. осуществил успешный поход под турецкую крепость Аккерман. На обратном пути под Паволочью его встретил отряд, высланный Я. Дружкевичем, чтобы схватить его. Палей решил атаковать первым. Но вражеский отряд не принял боя, ибо состоял из украинских казаков, не пожелавших воевать против своих. Они убили начальствовавшего над ними полковника и перешли на сторону Палея. После этого случая Палей сообщил левобережному гетману, что ему нельзя больше оставаться в польской державе, что татары уже трижды призывали его перейти на их сторону, но он "кроме царского величества никуда не мыслит"24. Оценивая заслуги Палея, постоянно информировавшего Москву о действиях Порты и Крыма, русское правительство неоднократно тайно присылало ему богатые подарки и знамена.
      В 1692 г. Палей получил грозное письмо от королевского комиссара Дружкевича: "Из ада родом сын немилостивый! Ты отрекаешься от подданства королю, ты смеешь называться полковником от руки царского величества, ты твердишь, будто граница тебе указана по Случь, ты грозишь разорить польские владения по Вислу и за Вислою. Смеху достойны твои угрозы!.. Учинившись господином в Хвастове, в королевской земле, ты зазнался. Полесье разграбил да еще обещаешь наездом идти на наши города! Смотри, будем бить как неприятеля!"25. В декабре того же года Палей сообщил левобережному гетману, что польские власти грозят разогнать людей его полка, расставленных в Полесье. При этом он настойчиво повторял, что крымский хан предлагает ему 40-тысячное войско в помощь против панов, если только он признает над собой ханскую власть. Но Палей по-прежнему стоял за воссоединение с Россией.
      Гетман Левобережной Украины писал в Москву, что Палей "хочет удержать при себе всех людей, которые теперь у него под властью, а в Хвастовщине у него поселилось тысячи три хат, и город Хвастов он хочет удержать за собою, потому, что он его устроил и укрепил". Москва оставалась при своем прежнем решении26. В 1693 г. Палей получил письмо от коронного гетмана. Последний упрекал Палея в том, что его казаки нападают на шляхетские волости и переманивают крепостных в казаки. В то же время коронный гетман разослал универсалы к казакам и мещанам, убеждая их отойти от Палея и избрать себе другого полковника. Вслед за этим Б. Вильга, сменивший Дружкевича на посту королевского комиссара, организовал 29 декабря внезапное нападение на палеевский полк. Однако палеевцы повсеместно отбили атаки врагов и удержали свои позиции. Современник событий, служащий гетманской канцелярии С. Величко записал: Вильга был уверен в том, что новые поселенцы в Фастовщине в страхе перед польскими войсками отступятся от Палея и отдадут его в руки шляхты27. Но его ждало горькое разочарование.
      В марте 1694 г. Палей поехал в Батурин к Мазепе, надеясь во время личной встречи урегулировать интересовавший его вопрос. "Жаль мне сильно расстаться с этим местом, - говорил Палей о Фастове, - не только потому, что там много домостройства моего, пространное поле хлебом насеяно, но и потому, что я взял это место пустое и населил не польскими подданными, но от реки Днестра, частик" из Войска Запорожского... Церкви божий украшенные устроил, чего непригоже покинуть"28. Мазепа сослался на нежелание царя нарушить мир с Польшей и посоветовал Палею не раздражать польского короля29. Положение Палея было весьма затруднительным. Ему не оставалось ничего другого, как пойти хотя бы на временное перемирие с королем. В течение всего времени, когда Палей обращался к Москве с предложением воссоединить Правобережную Украину с Россией, Мазепа настойчиво поддерживал ходатайства Палея перед русским правительством. Но усердие гетмана не имело ничего общего с заботой о Палее или Правобережной Украине. Самолюбие Мазепы оскорбляли растущая популярность Палея на Украине и расположение к нему народных масс, а также страх, который наводило одно его имя на татарских мурз и польскую шляхту. Беспокоили гетмана и поступавшие сообщения о том, что казачество обращает свои взоры к Палею, видя в нем не только прославленного воина, но и желанного предводителя. Во время успешных палеевских походов под турецкие городки запорожцы говорили: "Дадим Палею гетманство, вручим ему все клейноты (атрибуты власти. - В. Ш.)..., знает он, как украинских панов прибрать к рукам"30.
      И Мазепа решил избавиться от столь опасного соперника, причем он считал, что осуществить это будет легче, если Палей окажется у него в подчинении, Поэтому Мазепа настаивал перед Москвой на принятии Палея с людьми и городом Фастовом в состав Русского государства, а если же это сделать будет невозможно, тогда отдать Палею город Триполье, близ Киева. В крайнем случае Мазепа готов был назначить его переяславским полковником. Поскольку Москва отклонила все эти предложения, Мазепа решил втянуть Палея в какое-либо опасное дело, чтобы у того было меньше шансов остаться в живых. Такой случай вскоре представился. Господарь молдавский обратился к Мазепе с просьбой помочь ему расправиться с его недругом господарем валашским, а если гетман не сможет послать своих казаков, то нельзя ли поручить это дело Палею? Мазепа в послании в Москву настоятельно советовал вовлечь в это мероприятие Палея потому, что есть опасение, "чтоб бусурманы не прельстили его". Из столицы ответили, что такой поход предпринимать нельзя, ибо, по имеющимся данным, в Валахию вскоре вступят большие турецкие силы, и с Палеем может произойти беда. Тогда гетман стал доносить русскому правительству, что Палей собирается перейти на сторону Крыма или окончательно принять сторону Польши. Если это произойдет, предупреждал Мазепа, то на Украине вспыхнут народные волнения. По его словам, Палей хочет оставить Фастов и переселиться в Умань, призвать на помощь татар, воевать и разорять поляков; "опасно, чтобы и этой стороны (то есть Левобережную Украину. - В. Ш.) не разорил, потому что захочет писаться гетманом и с этой стороны козаков переманивать..., надобно заблаговременно размыслить, как с ним поступить? Лучше малую искру загасить, чем большой огонь тушить, особенно для того, чтоб не произвел он в Малой России мятежа и перезовом жителей опустошения"31.
      В последующие годы Мазепа стал засылать в Фастов шпионов, которые постоянно следили за действиями Палея. В своих письмах в Москву гетман облыжно обвинял Палея: у него-де бывают "частые присылки от гетмана литовского Сапеги", который якобы приказывал Палею, чтобы тот не ездил к Мазепе в Батурин. В действиях Палея гетман усматривал "некоторую перемену и хитрость". Мазепа советует царю дать указ киевскому воеводе не пускать Палея в Киев со многими людьми, где у него в нижнем городе есть свой двор. Наконец, следующим шагом Мазепы явилось прямое предательство: сначала по отношению к Палею, а затем и ко всему украинскому народу.
      3. "Новая Хмельнищина"
      В январе 1699 г. между Польшей и Турцией был заключен Карловицкий мир. Обезопасив себя со стороны Турции, Польша стала менее заинтересована в казаках - защитниках ее южных границ. В том же году польский сейм одобрил королевский универсал о роспуске пеших и конных казацких полков на Правобережье. В августе коронный гетман Яблоновский издал универсал "К наказному гетману Самусю, полковникам Палею, Искре, Абязину, Барабашу и вообще ко всем всякого звания казакам", в котором предлагалось очистить занимаемую казаками территорию и распустить полки. Вслед за универсалом в Фастов явились ксендзы и потребовали от Палея сдачи города, на что он ответил: "Я не выйду из Хвастова; я основал его в свободной козацкой Украине; Речи Посполитой до этого дела нет, я же настоящий козак и гетман козацкого народа"32. Ксендзы были посажены в тюрьму, а затем позорно изгнаны из города. Поляки попытались захватить Палея с помощью хитрости, но тщетно. Высланный Яблоновским 4-тысячный отряд в сентябре 1700 г. был разгромлен. Ожидая нападения польских войск на Фастов, Палей заранее расположил часть своих казаков за лесом, а с остальными заперся в городе. Когда неприятель подошел к Фастову, по нему ударили одновременно и казаки, стоявшие в засаде, и находившиеся в городе. Враг был разбит33. По свидетельству современника Е. Отвиновского, Палей продолжал удерживать ранее отобранные у шляхты имения и собирать с них доходы34.
      В начавшейся тогда же Северной войне Польша участвовала в качестве союзницы России. Польские войска короля Августа II под напором шведской армии терпели одно поражение за другим. Палей решил воспользоваться этим, чтобы освободить Правобережную Украину из-под шляхетского гнета. В 1701 г. в Фастове собралось совещание, на котором обсуждалась возможность всеобщего восстания на Правобережье. На совещании присутствовали Палей, Самусь, Искра, Абязин и другие военачальники, а также представители крестьян, мещан, православного духовенства и мелкой украинской шляхты. Высказавшись за восстание, совещание обратилось затем с воззванием к православному населению35. Палей тотчас развернул бурную деятельность: он связывается с казаками Запорожья и находит у них горячую поддержку. В "Палеевщину" собираются казаки и беглые крестьяне из-за Днепра, с Волыни и Полесья. За короткое время организаторы восстания немало сделали по подготовке сил и обучению собравшейся в Фастов "голудбы".
      В августе 1702 г. в Корсунь и Богуслав в сопровождении вооруженных отрядов явились польские шляхтичи, старосты и управляющие. Тогда полковники Самусь, Искра и оказавшийся в Богуславе пасынок Палея Семашко бросили клич к восстанию. Прибывшие шляхтичи и жолнеры были перебиты. Самусь, избранный наказным гетманом, присягнул на верность России и объявил себя подвластным левобережному гетману. На Правобережье была провозглашена вечная свобода от господ36. Так началось крестьянско-казацкое восстание на Правобережной Украине. Оно охватило всю Подолию. Сюда с разных сторон стекались крестьяне, порой с семьями. К восстанию примкнули и украинские православные шляхтичи. В тылу восставших оказалась сильно укрепленная польскими войсками, но покинутая жителями Белоцерковская крепость. Самусь решил ее взять, отправился туда и приступил к осаде города.
      На организованный под Белой Церковью сборный пункт приходили крестьяне, левобережные казаки, заднестровские молдаване, прибыл и 1,5-тысячный отряд палеевых казаков во главе с М. Омельченко, родственником второй жены Палея, ставшим позднее белоцерковским полковником. По польским источникам, к началу октября у Самуся под Белой Церковью насчитывалось до 10 тыс. человек. Однако крепость взять с ходу не удалось. Предстояла длительная осада города. Одновременно необходимо было развертывать дальше начавшееся восстание. В связи с этим Палей принял начальство над войском, осаждавшим Белую Церковь, Самусь отправился с отрядом на Подолию, а Семашко - на Брацлавщину и Побужье, откуда жители присылали делегатов к Палею и просили его принять их под свою защиту. Собравшееся шляхетское ополчение не было достаточно сильным, чтобы преградить путь Самусю. Кроме того, постоянная вражда между магнатами и шляхтой лишила ополчение общего руководства и организованности. Этим воспользовался Самусь. 16 октября он неожиданно напал на польское войско под Бердичевом, разгромил его и взял замок. В бою погибло 2 тыс. жолнеров. Казакам достались богатые трофеи. Затем Самусь направился на Брацлавщину, где соединился с силами Абязина. С помощью местных жителей Самусь легко овладел крепостью Немиров, которую поляки считали ключом к Побужью. Успехи казацких отрядов на территории Киевского и Брацлавского воеводств содействовали быстрому развертыванию всеобщего крестьянского восстания, охватившего Приднестровье и Побужье. Без особого труда были взяты города Бар и Межибож. Отдельные отряды повстанцев появились в окрестностях Каменца, в пограничных районах Волыни и Галиции.
      Восставшие крестьяне и мещане расправлялись со шляхтой и управляющими и арендаторами имений, забирали движимое и уничтожали недвижимое имущество, угоняли скот, истребляли документы, предавали огню шляхетские имения и усадьбы. В ходе восстания организовывались отряды крестьян и мещан, называвших себя самусевыми, или палеевыми, казаками. Во главе их становились крестьяне и мещане, присваивавшие себе звания полковников: Ф. Шпак, Карнаух, Дубина, Деревянко, Скорич и др.37. В ходе восстания Самусь трижды обращался к Мазепе с заявлением о том, что Правобережье стремится воссоединиться с Россией. Он просил прислать ему подкрепление и разрешить в случае наступления польских войск перейти с казаками на левый берег Днепра. Мазепа ответил: "Помочи тебе не подам и без царского указа тебя не прийму. Без моего ведома ты начал, и кончай как знаешь по своей воле"38. В Малороссийский приказ Мазепа доносил, что Самусь - человек простой, писать не умеет и едва ли рискнул бы сам начать восстание. Его на это подстрекали, и действует он с чужого совета, а советчиком этим является Палей39. "Бунт распространяется быстро, уже от низовьев Днепра и Буга по берегам этих рек не осталось ни единого старосты", - предостерегал Мазепа. Многие "бегут в глубину Польши и кричат, что наступает новая Хмельнищина"40.
      Крупнейшим успехом восставших, несомненно, явилось овладение Палеем в ноябре 1702 г. Белой Церковью - важным экономическим центром и опорным пунктом шляхетского господства на Правобережной Украине. Повстанцы захватили 28 пушек и большие запасы пороха, гранат и свинца. Палей торжественно въехал в крепость в карете, запряженной шестеркой лошадей, как бы подчеркивая этим, что отныне он полковник белоцерковский41. Падение Белой Церкви фактически означало ликвидацию польской власти на Правобережье. Однако магнаты и шляхта не хотели мириться с потерей Правобережной Украины. Начался сбор шляхты Западной и Правобережной Украины "против бунтующих мужиков"42. Не надеясь на собственные силы, шляхта на сейме во Львове решила "нанять крымских татар 25 тыс. себе в помощь" против казаков, а также использовать шведских военнопленных43. Возлагала она надежды и на помощь русского правительства. Русского посла польские вельможи просили, "чтобы царь войско послал на Украину на усмирение казаков..."44. Однако русское правительство отказалось это сделать. Тогда магнаты созвали "посполитое рушение" (общее шляхетское ополчение), к которому присоединились отряды магнатов Потоцкого, Вишневецкого, Любомирского. Во главе этих сил, подкрепленных королевской артиллерией, встал крупный на Украине магнат А. Сенявский. В начале 1703 г. они вторглись в Подолию. Разрозненные, плохо вооруженные крестьянские отряды, не имевшие общего руководства, не представляли собой серьезной военной силы и не смогли противостоять хорошо вооруженному польскому войску. Казаков же - участников восстания - насчитывалось не более 12 тыс. человек. Казацкие и крестьянские отряды были рассеяны Сенявским. В жестокой сече при защите г. Ладыжина погибли Абязин и большая часть его отряда.
      Население Правобережья уходило на левый берег Днепра. "Все люди из-под Днепра и Побужья, ничего не удержав на себе от войска польского, таборами с женами и с детьми сюда, к берегу Днестровому, уступают"45. С повстанцами жестоко расправлялись: их сажали на кол, вешали, бросали с большой высоты на острые колья. Жители городов и сел, которые оказывали сопротивление, поголовно истреблялись. По приказу И. Потоцкого, имевшего крупные владения на Украине, у 70 тыс. крестьян - участников восстания - было отрезано левое ухо. Потоцкий, "невинных детей от грудей отнимая, жолнерам велел на колья втыкать и, в яму побросав, огнем душить, женщин, в избы загнав, жечь"46. Шляхтичи были уверены: казаки так наказаны, что "впредь главы столь высоко поднять не смогут, как прежде"47. Однако очаги восстания вспыхивали в различных местах еще и в 1703 и 1704 годах. Эта борьба казачества и крестьянства Правобережья была исторически прогрессивной и закономерной. Украинские земли тяготели "к своему естественному центру", то есть к "объединившимся с Россией малороссийским областям"48.
      4. Казацкий батько
      В начале 1704 г. Самусь и Искра перебрались на Левобережье и остались там. Только Палей не проявлял желания покинуть Белую Церковь, хотя того требовали и Петр I, и Август II, и Мазепа, угрожавший взять крепость силой49. На эти требования Палей отвечал: "Но я ляхам и никому иному Белой Церкви не отдам, разве меня из нее за ноги выволокут"50. Обращение Петра I к Палею с требованием вернуть Белую Церковь Речи Посполитой было вынужденным: царь должен был уступить настояниям польского короля - союзника России в войне со Швецией. Вместе с тем, зная о популярности Палея и его преданности России, Петр I неоднократно обращался к "конному охотницкому полковнику Семену Палею" с призывом "иметь воинские промыслы всякими мерами над общими неприятели нашими, шведы, где того воинский случай употребляти будет", заверяя его в том, что "милость за такие промыслы впредь и ныне никогда отъемлема от вас не будет"51. Впервые такое предложение Палею участвовать в войне против шведов было сделано в августе, затем - в декабре 1702 г., то есть в разгар восстания на Правобережье. Палей ответил тогда, что рад служить России в борьбе с общим врагом, но не может выйти из Фастова, потому что стоявшие вблизи польские силы тотчас нападут на него, разорят город и перебьют людей52. Третье аналогичное предложение последовало в феврале 1703 года. Наконец, год спустя Палею была послана царская грамота, в которой ему предлагалось выступить против шведов и их сторонников в Польше53.
      В середине июня 1704 г. Палей со своими полками подошел к г. Паволочь, где стоял с казацким войском левобережный гетман, который, как указывает Н. И. Костомаров, шел в поход с намерением схватить Палея54. Еще летом 1703 г. Мазепа доносил в Москву: "Палей почал вельми высоко забирать и не так с желательством своим ко мне отзывается, как прежде, а от часу больше к себе гультяев прибирает"55. Гетман задержал присланное Палею из Москвы жалованье и предложил свои услуги, чтобы обманным путем захватить Палея, выманив его из Белой Церкви. В марте 1704 г. Мазепа в письме канцлеру Ф. А. Головину снова настаивал на том, чтобы ему разрешили выманить Палея из Белой Церкви в Киев, схватить его и, "оковавши за караулом, отослати в Батурин", иначе Украине грозит большое зло56. Теперь же, выступив в поход против шведов, Палей стал особенно опасным для Мазепы. Последний на протяжении многих лет был связан с антирусской партией польских магнатов, а с 1703 г. - со шведским ставленником в Польше Ст. Лещинским. Гетман, всячески оттягивая войну со шведами, около полугода простоял на Волыни. Палей, не мирясь с его бездействием, роптал и, выступая перед своими казаками, говорил: "Гетман здесь даром стоит и никакого промысла военного не делает"57.
      Мазепа посылал в Москву многочисленные клеветнические доносы на Палея, не брезгуя никакими средствами, лишь бы опорочить его перед русским правительством. Он сообщал Головину, что Палей уже четыре недели находится со своим "товариществом" в лагере "и постоянно пьян"; что он связан с Любомирскими, поддерживавшими в Польше шведскую партию; что этот человек способен склонить украинский народ на польскую сторону. В последующих доносах Мазепа утверждал, что Палей - "человек без совести и гультяйство у себя держит такое же", которое не признает никакой власти "и всегда только к грабежам и разбоям рвется"58. Гетман писал, что еще немного повременит, пока не перехватит письмо от Любомирских к Палею или от него к ним, а "когда будет явная улика в измене, тогда велю за караул его взять"59. Но время шло, а улик не появлялось. Тогда Мазепа вымыслил измену60. Был составлен ложный допрос фастовского арендатора, якобы являвшегося связным между Палеем и Любомирскими. На этом основании Палей и был обвинен в измене. Пригласив его в свой обоз 10 июля, Мазепа уже не отпустил полковника.
      Верные Палею люди тщательно готовили его побег в Запорожье. У Межигорского монастыря были подготовлены челны на Днепре. Уманский сотник сообщил об этом гетману за несколько часов до побега. 1 августа Мазепа приказал арестовать Палея. В Белую Церковь на полковнический "уряд" гетман назначил М. Омельченко. Между казаками был распущен нарочитый слух, что Палея оклеветал Самусь, который будто бы роптал, что тот не поделился с ним деньгами, полученными от Любомирских, и донес об измене Палея гетману61. Головину Мазепа писал, что велел Палея держать "за крепким караулом". Отправили в гетманскую резиденцию и Семашко. Имущество Палея было конфисковано62.
      Арест Палея без объявления вины и войскового суда вызвал на Украине много нареканий на гетмана. Вот почему, находясь в начале 1705 г. в Москве, Мазепа настаивал перед царем не оставлять Палея на Украине. Более полугода Палей и Семашко просидели в батуринском замке. В марте 1705 г. арестованных доставили в Москву. В конце мая был подписан указ сослать их навечно в Енисейск. Однако по неизвестной причине они не были туда отправлены, и в конце июля последовал новый указ: Палея доставить в сопровождении 10 солдат через Верхотурье и Тобольск в Томск. Местным властям в Томске велено было до царского указа его "держать на постоялом дворе за крепким караулом", выдавать ему государево жалованье "как пристойно по рублю на день, а буде вашим недосмотром он, Семен Палей, бежит и вам быть в жестоком наказании"63. Более трех лет пробыл Палей в сибирской ссылке. Об этих годах его жизни почти ничего не известно. Только фольклор создал поэтический образ Палея, который, "как в диком лесу, слоняется в Сибири".
      В ходе Северной войны шведская армия во главе с Карлом XII вторглась на Украину. Мазепа, уже находившийся до того в тайных связях с врагами России, теперь открыто перешел "а их сторону. Гетман лелеял мысль с помощью Швеции отторгнуть Украину от России. И тогда-то русское правительство вспомнило об оклеветанном Палее. Инициатива возвращения Палея из ссылки исходила от Петра I64. 11 ноября 1708 г. он писал московскому коменданту М. П. Гагарину: "По получении сего указу черкаского полковника Палея, которой перед несколкими летами послан по доношению Мазепину в ссылку в Сибирь, вели ныне возвратить и с пожитками ево, которые при нем есть, к Москве. И с Москвы оного пришли к нам, как наискоряя". Через несколько дней царь напомнил о немедленном освобождении Палея ("не мешкав"), распорядившись его "на почте" отправить на Украину. Медлительность в выполнении приказа вынудила Петра I 5 декабря 1708 г. в третий раз заметить Гагарину: "О полковнике черкаском Палее паки подтвержаем вам, дабы оной, как наискоряя, взят был к Москве и оттоль прислан был сюды на почтовых подводах, что весьма нужно надобно; также отпиши к нам, послал ли ты по него, и давно ль, и как чаешь скоро ему быть в Москве"65.
      Было предписано прислать Палея в сопровождении дворянина "с превеликим поспешением" в Москву, где держать "во всяком довольстве". Киевский воевода Д. М. Голицын писал в ноябре 1708 г. А. Д. Меншикову, чтобы сосланного "по ложному оклеветанию Мазепы" полковника фастовского вернуть из Тобольска, "понеже здешний народ к нему зело склонен и непрестанно ево напоминает"66. Вот как упомянул о том А. С. Пушкин: "Мазепы враг, наездник пылкий, старик Палей, из мрака ссылки, в Украину едет в царский стан"67... По возвращении из ссылки Палей некоторое время жил в Москве. В марте 1709 г. он прибыл в Воронеж, где был принят Петром I "зело изрядно" и награжден "особливою милостью". 30 марта Палея отправили на Украину.
      Новому гетману предписывалось держать Палея "в своей любительнейшей приязни" и использовать его "в нынешних воинских действах..., смотря по тамошнему состоянию"68. 3 июня гетман И. И. Скоропадский издал универсал о возвращении Палею его имущества. С. Палей участвовал в Полтавской битве, вдохновляя казачьи войска на подвиг. "На коне... ездил, побуждая войско, дабы неприятелю сломанному не дали ободритися, пока весма ослабеют и сдадутся". Вместе с русскими войсками преследовал убегавшего к Днепру неприятеля, упорно искал Мазепу69. Сохранилась рукописная книга (находится в фондах Государственной публичной библиотеки УССР), на которой имеется такая надпись: "Року 1709, м-ця юня 27, достана сия книга... под час битвы Полтавской з головним неприятелем нашим, шведом, которую я, раб божий, Симеон Палей, полковник охочекомонний, отбивши от неприятеля шведа под Переволочною..."70. Согласно указу Петра I, Палею повелевалось жить далее в Каневе или поблизости; "и приказать ему быть спокойну, и чтоб никаких гултяев при себе он не держал, и с поляки никаких ссор не вчинал"71. Но Палей все же поселился в милом его сердцу Фастове. В сентябре 1709 г. Петр I выдал Палею грамоту о возвращении ему должности казачьего охотницкого полковника за его; "верность и службу"72. На документах 1709 г. Палей подписывался так: "Его царского пресветлого величества войска Запорожского полковник Охочекомонный и Белоцерковский Семен Палей". Следовательно, Палей командовал одновременно двумя полками. В истории украинского казацкого войска другого подобного случая, по-видимому, не было.
      Умер Палей в феврале 1710 года и был похоронен в Межигорском монастыре. "Ой ти, Семене, Семене Палію, ти преславный козаче, за тобою, Семене Палію, та вся Україна плаче...". В этих строках народной думы выражена глубокая скорбь украинского народа по своему славному сыну, "храброму лицарю", неутомимому поборнику воссоединения всех украинских земель в составе России.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Некоторые авторы указывают, что он родился в 40-е годы XVII века. Известно, что в 1677 г. дочь Палея от первого брака Парасковия вышла замуж за А. М. Танского, ставшего впоследствии полковником белоцерковским, а затем киевским ("Архив Юго-Западной России, издаваемый Временною комиссиею для разбора древних актов" (далее - АЮЗР). Ч. III. Акты о казаках. 1679 - 1716. Т. II. Киев. 1868. Предисловие, стр. 64). Если предположить, что дочери было тогда 17 - 18 лет, то к моменту ее замужества Палею было не меньше 36 - 37 лет, то есть он родился не позднее 1640 или 1641 года.
      2. Н. И. Петров. Киевская академия во второй половине XVII в. Киев. 1895.
      3. С. М. Соловьев. История России с древнейших времен. Кн. VII. М. 1962, стр. 520.
      4. "Сборник летописей, относящихся к истории Южной и Западной Руси, изданный Комиссиею для разбора древних актов". Киев. 1888, стр. 38.
      5. Н. И. Костомаров. Собрание сочинений. Т. XVI. СПБ. 1905, стр. 335.
      6. "Краткая летопись Малые России с 1506 по 1776 г... Издана Василием Григорьевичем Рубаном" (далее -"Летопись Рубана"), СПБ. 1777, стр. 146.
      7. "Русский архив". М. 1866, изд. 2-е, стр. 154 - 155.
      8. Там же, стр. 155.
      9. "Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными". Т. 8. СПБ. 1867, стб. 6.
      10. "Летопись гадячского полковника Григория Грабянки" (далее - "Летопись Григория Грабянки"). Киев. 1854, стр. 239.
      11. В. Л. Модзалевский. Малороссийский родословник. Т. IV. Киев. 1914, стр. 30.
      12. "Летопись Рубана", стр. 147.
      13. С. М. Соловьев. Указ. соч. Кн. VII, стр. 507.
      14. "Русский архив", М. 1866. Изд, 2-е, стр. 327.
      15. С. М. Соловьев. Указ. соч. Кн. VII, стр. 493.
      16. В. Антонович. Последние времена казачества на правой стороне Днепра. Киев. 1868, стр. 67 - 69.
      17. АЮЗР. Т. II, ч. III, N CXII. стр. 184 - 196, 284, 356 - 360.
      18. "Труды Черниговской губернской ученой архивной комиссии". Вып. XI. Чернигов. 1915, стр. 158 - 161.
      19. С. М. Соловьев. Указ. соч. Кн. VII, стр. 521.
      20. "Летопись Григория Грабянки", стр. 239 - 240, 241.
      21. С. М. Соловьев. Указ. соч. Кн. VII, стр. 492.
      22. Там же, стр. 432 - 433.
      23. "Киевская старина", 1885, июль, стр. 412.
      24. С. М. Соловьев. Указ. соч. Кн. VII, стр. 493.
      25. Н. И. Костомаров. Указ. соч., стр. 499.
      26. Там же, стр. 500; С. М. Соловьев. Указ. соч. Кн. VII, стр. 507 - 508.
      27. "Летопись событий в Юго-Западной России в XVII веке, составил Самоил Величко, бывший канцелярист канцелярии Войска Запорожского" (далее - "Летопись Самоила Величко"). Т. III. Киев. 1855, стр. 132, 225.
      28. С. М. Соловьев. Указ. соч. Кн. VII, стр. 522.
      29. Примерно в то же время Мазепа писал в Москву, что если будет удовлетворена просьба Палея, необходимо немедленно присылать войско на Украину, потому что поляки так этого дела не оставят (С. М. Соловьев. Указ. соч. Кн. VII, стр. 520).
      30. Там же, стр. 517.
      31. Там же, стр. 521.
      32. "Dzieje Polski pod panowaniem Augusta II od roku 1696 - 1728". Opisal wspolczesny Erasm Otwinowski. Krakow. 1849, str. 15.
      33. "Летопись Григория Грабянки", стр. 240; П. Симоновский. Краткое описание о казацком малороссийском народе и военных его делах. М. 1847, стр. 118.
      34. E. Otwinowski. Op. cit., p. 16.
      35. АЮЗР. Ч. III, т. II, N CLXVIII. Киев. 1868, стр. 483 - 484.
      36. Там же, N CL, стр. 449 - 450.
      37. Там же, N CLXXXI, стр. 507 - 508; N CLVI, стр. 457 - 459; N CLXXXV, стр. 520; N CLXXXVII, стр. 522 - 523.
      38. Н. И. Костомаров. Указ. соч., стр. 506.
      39. С. М. Соловьев. Указ. соч. Кн. VIII. М. 1962, стр. 17.
      40. Н. И. Костомаров. Указ. соч., стр. 506.
      41. В. Антонович. Указ. соч., стр. 134.
      42. "Ведомости времени Петра Великого". Вып. I: 1703 - 1707. М. 1906, стр. II.
      43. Там же, стр. 15; С. М. Соловьев. Указ. соч. Кн. VIII, стр. 18.
      44. "Ведомости времени Петра Великого". Вып. I, стр. 21.
      45. "Источники малороссийской истории, собранные Д. Н. Бантыш-Каменским и изданные О. Бодянским". Ч. II (1691 - 1722). М. 1859, стр. 40.
      46. Н. И. Костомаров. Указ. соч., стр. 515.
      47. "Ведомости времени Петра Великого". Вып. I, стр. 57.
      48. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 11, стр. 204.
      49. "Ведомости времени Петра Великого". Вып. I, стр. 46; "Киевская старина", октябрь 1885, стр. 360; "Источники малороссийской истории". Ч. II, стр. 42.
      50. С. М. Соловьев. Указ. соч. Кн. VIII, стр. 35.
      51. "Источники малороссийской истории". Ч. II, стр. 39 - 40.
      52. Н. И. Костомаров. Указ. соч., стр. 507; С. М. Соловьев. Указ. соч. Кн. VIII, стр. 18.
      53. "Источники малороссийской истории". Ч. II, стр. 39 - 42.
      54. Н. И. Костомаров. Указ. соч., стр. 524.
      55. С. М. Соловьев. Указ. соч. Кн. VIII, стр. 33.
      56. Там же, стр. 34: Н. И. Костомаров. Указ. соч., стр. 518.
      57. С. М. Соловьев. Указ. соч. Кн. VIII, стр. 35.
      58. Н. И. Костомаров. Указ. соч., стр. 526.
      59. С. М. Соловьев. Указ. соч. Кн. VIII, стр. 35.
      60. См. "Летопись Самовидца", Киев. 1878, стр. 291; "Летопись Грабянки", стр. 242.
      61. Н. И. Костомаров. Указ. соч., стр. 526 - 527.
      62. "Реестр всего описанного... имения Семена Палея. Учинен 1704 году, октября 12 дня" ("Летопись Самоила Величко". Т. IV. Киев. 1864, стр. 107 - 132), "1704 года октября 20 дня. Роспись всего от мала и до большова имения Семена Палея", "1705 года, Генв. 15. Роспись присланным от гетмана пожиткам и деньгам полковника Палея" ("Источники малороссийской истории". Ч. II, стр. 43, 52 - 54).
      63. Н. И. Костомаров. Указ. соч., стр. 531.
      64. Н. И. Костомаров ошибался, когда утверждал, что первым, подавшим мысль об освобождении Палея, был князь Г. Долгорукий, стоявший с войском в Нежине (Н. И. Костомаров. Указ. соч., стр. 667 - 668), ибо Долгорукий говорил о том четырьмя месяцами позднее царя.
      65. "Письма и бумаги имп. Петра Великого". Т. VIII, вып. I. М. - Л. 1948, NN 2839, 2873, 2899.
      66. Архив Ленинградского отделения Института истории СССР АН СССР, ф. А. Д. Меншикова, к. 10, N 100.
      67. А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений. Т. IV. М. - Л. 1950, стр. 290.
      68. "Материалы Военно-ученого архива Главного штаба". Т. I. СПБ. 1871, стр. 574, 652, 658.
      69. "Летопись Самовидца", стр. 301.
      70. "Военно-исторический вестник", 1909, N 1 - 2, стр. 79.
      71. "Письма и бумаги имп. Петра Великого". Т. IX, вып. I. М. - Л. 1950, N 3353.
      72. АЮЗР. Ч. III, т. II, N CCLXXIII.