Ивонина Л. И. Яков II Стюарт

   (0 отзывов)

Saygo

"Стюарты? Несчастная семья, - воскликнул французский король Людовик XVI накануне своей смерти на гильотине 21 января 1793 г., - я не желаю больше слышать о них". Неудивительно, ведь он сравнивал свою судьбу с судьбой казненного в январе 1649 г. Карла I Стюарта, и, возможно, сожалел, что не умрет в своей постели, пусть и в изгнании, как сын Карла Яков II Стюарт1.

Пожалуй, именно Стюартов, независимо от того, как каждый из них правил и чем кончил, можно назвать трагической династией. Разве был среди них государь, именовавшийся Великим, государь, позитивно изменивший облик государства и способствовавший его расцвету? У Бурбонов, Габсбургов, Гоген-цоллернов, Романовых такие правители имелись, хотя сегодня эти династии не правят (за исключением испанских Бурбонов), а судьба некоторых из них закончилась насильственной смертью (например, у французских Бурбонов и Романовых). Среди Стюартов не было великих королей, они не проводили исторических реформ, хотя эпоха, в которой они жили, получила в Англии название "века революций". У них был огромный шанс править в Великобритании и по сей день, но они его упустили. Тем не менее, каждый из них был человеком неординарным.

Пожалуй, никто из Стюартов не предстает в глазах современников и историков разных поколений столь противоречивой фигурой, как Яков II. В литературе широкого диапазона его правление чаще рассматривается как предыстория Славной революции 1688 - 1689 годов. А в небольшом по сравнению с другими монархами и политиками количестве биографий его образ имеет несколько трактовок, нередко диаметрально противоположных.

В сочинениях современников и авторов первой половины XVIII в. Яков II предстает как коварный и жестокий правитель, стремившийся уничтожить в Англии протестантизм, что привело к его изгнанию. Например, известный философ и просветитель Д. Юм полагал, что Яков потерял трон из-за "своевольного нрава" и приверженности к католицизму. Безусловно, такие взгляды объяснялись стремлением оправдать лишение прав законной династии на престол. Те, кто считал Славную революцию своим достижением (особенно виги), ее противников видели в черном свете2. В конце XVIII-XIX в. в связи с развитием научной историографии и введением в оборот новых документов появились попытки выделить и положительные черты Якова II3. Тем не менее, вигское видение истории наряду с преобладанием позитивизма сказалось на целом ряде книг с резкой критикой этого короля. Известный либеральный историк Т. Б. Маколей оценивал его как жестокого монарха, а его правление как "тиранию на грани безумия". В 1892 г. А. Уорд написал для Национального биографического словаря, что Яков был "политическим и религиозным фанатиком", хотя и не лишенным "патриотических настроений", а "его конверсия сделала освобождение своих собратьев-католиков и восстановление в Англии католической церкви главными целями его политики"4.

В XX в. ситуация изменилась в сторону амбивалентных характеристик Якова II. В 1928 г. католик X. Беллок пробил брешь в "черной легенде" о Якове Стюарте, представив его честным человеком и защитником свободы сознания, а его врагов "людьми малой клики больших состояний..., которые разрушили древнюю монархию в Англии". В 1960 - 1970-х гг. М. Эшли и другие авторы стали пересматривать мотивы введения Яковом религиозной терпимости, в целом считая его правление автократическим. Руководствуясь тем, что "история человеческих...индивидуальностей столь же важна, как история классов и масс", Эшли представил Якова II и статхаудера Нидерландов Вильгельма III Оранского "людьми идеалов и человеческих слабостей"5.

В последние годы большинство европейских и американских ученых рассматривают фигуру Якова II в неопозитивистском духе в связи с его религиозными убеждениями, конфессиональными и политико-правовыми противоречиями на Британских островах того времени. Согласно Дж. Миллеру, "его (Якова. - Л. И.) главный интерес - обеспечить религиозные свободы и гражданское равенство для католиков. Любые "абсолютистские" методы были средствами достижения этой цели". В. А. Спек отметил в новом "Оксфордском биографическом словаре", что Яков "автократически комбинировал свободу сознания с народным управлением. Он сопротивлялся любому ограничению власти". Поэтому после 1688 г. "он предпочел жить в изгнании со своими принципами, нежели продолжить править, как ограниченный монарх"6.

В 2006 г. Т. Харрис попытался подвести итоги амбивалентности современных исследований о Якове II: "Жюри истории всегда будет сомневаться насчет Якова...Был ли он эгоистическим фанатиком..., тираном, который попирал волю большинства своих подданных..., или просто наивным, и даже, возможно, глупым, неспособным принять реалии власти... Или же он был полон благих намерений, и являлся просвещенным...деспотом, опережавшим свое время, или, наконец, просто старался делать так, как, по его мнению, будет лучше для его подданных?"7. Этот вывод подверг критике С. Пинкус, по мнению которого Яков целенаправленно "следовал примеру французского короля Людовика XIV, стараясь окатоличить Англию, и создать...централизованный и исключительно бюрократизированный государственный аппарат". В 1688 г. он был смещен не только из-за реакции англичан на католизацию, но и из-за общего неприятия ими бюрократического государства и роста налогов. У Пинкуса Яков - интеллигентный, мыслящий и стратегически мотивированный монарх, чья ориентация на французскую авторитарную политическую модель проиграла альтернативной позиции, благоприятствовавшей голландской предпринимательской модели, опасавшейся французской мощи и возмущенной авторитаризмом Якова8.

Сегодня имеют место и его кардинальные переоценки, отразившие ревизию исторического знания в последние десятилетия, в немалой степени ориентированного на применение междисциплинарных подходов, инструментария культурологических дисциплин и методов структурализма и постструктурализма. По мнению Дж. Джонса "трансформацию" государственного управления в Англии можно было осуществить и без "восстания", сохранив законную династию, ибо политика Якова и сформировавшееся после его свержения якобитское движение являли альтернативную модель развития по консервативному пути. Пересмотру, прежде всего, подвергся якобитизм как субкультура "самодостаточного и значительного по численности социального меньшинства, которое отвергло политическую...и конфессиональную систему, установившуюся после Славной революции 1688 г." Отсюда политика Якова II трактуется как попытка сформировать новый слой политической элиты. В последних работах также отмечается, что король, парламент и знать старались внедрить свой личный интерес в рамки большого "национального" интереса, что обуславливало неспособность Двора и Страны согласовать общую идеологию интересов, которая могла обеспечить чувство единства и стабильную идентичность английской политики9.

Похожая ситуация в оценке короля Якова наблюдается и в России. Отношение к нему в либеральной и позитивистской русской историографии практически не отличается от позиций английских историков. Н. И. Кареев, например, рассматривает его правление как последнюю попытку установить в Англии абсолютизм и восстановить католицизм. А в общих работах историков советского периода и даже 1990-х гг. прошлого века низложенный Стюарт предстает в негативных тонах, а его взгляды признаются исторически ошибочными и отсталыми. Влияние либеральной историографии на наших историков, как видно, оказалось очень сильным. В настоящее время, благодаря поиску новых тем и подходов, ориентируясь на достижения зарубежных коллег, отечественные исследователи стали обращать внимание на его правление, сторонников и, прежде всего, на историю движения якобитов10.

Вместе с тем, в новых оригинальных трактовках нередко теряется психологическая составляющая отдельной личности и ее взаимодействие с местом и временем, в котором она существует. Для адекватной оценки Якова II это, наряду с другими современными позициями, представляется исключительно важным.

620px-King_James_II_by_Sir_Godfrey_Kneller%2C_Bt.jpg

Яков II Стюарт. Портрет работы сэра Годфри Кнеллера, 1684

619px-Charles_I_and_James_II.png

Карл I и Яков II Стюарты

1024px-James_II_and_Anne_Hyde_by_Sir_Peter_Lely.jpg

Анна Хайд и Яков II. Художник Питер Лели

Arabella_Churchill.jpg

Арабелла Черчилль

Mary_of_modena_lg.jpg

Мария Моденская. Художник Виллем Вислинг

James_Scott.jpg

Джеймс Скотт, 1-й герцог Монмут

640px-William_III_of_England.jpg

Вильгельм III Оранский

Ch%C3%A2teau_de_Saint-Germain-en-Laye01.jpg

Французская резиденция Якова - Сен-Жерменский дворец

Итак, 14 октября 1633 г. в семье английского короля Карла I Стюарта и его жены Генриэтты-Марии, дочери французского короля Генриха IV Бурбона и сестры французского короля Людовика XIII, родился второй сын, названный Джеймсом (в латинском варианте Якобус или, как его принято именовать в отечественной литературе, Яков или Иаков). Родители радовались его появлению на свет - Джеймс и его старший брат Чарльз, будущий король Карл II, родившийся 29 мая 1630 г., обеспечили мужскую линию престолонаследия Стюартов. Через год он был крещен архиепископом Кентерберийским Лодом, а в три года был назначен на должность Лорда Адмирала, которую будет исполнять большую часть своей жизни. Яков получил типичное для принцев домашнее образование в компании брата и двух сыновей друга и первого министра Карла I герцога Бекингема, убитого пуританином Джоном Фелтоном в 1628 г., - Джорджа и Френсиса Вилльерсов.

В характере и формирующемся мышлении Якова было много отцовских и материнских черт. Он унаследовал шотландскую гордость, упрямство и бескомпромиссность Карла I (впрочем, роковые шотландские гены преобладали во всех Стюартах) и склонность к католицизму от Генриэтты-Марии, твердой католички, привезшей с собой из Франции сонм святых отцов. В то время как на формирование политических и моральных взглядов принца Карла, в поведении которого было немало от Генриха IV, немалое влияние оказывал его учитель математики известный философ Томас Гоббс, последовательный противник любых смут и войн и сторонник абсолютной, но справедливой, власти монарха, младший брат не выказывал особого желания философствовать. Яков не разделял интеллектуальные интересы брата, и к тому же обладал плохим чувством юмора. Позже его единственным вкладом в Английское Королевское общество, основателем которого он являлся, была информация о том, что растение под названием "звезда земли" может исцелить от укуса бешеной собаки. Тем не менее, он приобрел знания в астрономии для их использования в навигации, и интересовался морским делом11. Он был умен, но чувствителен, молчалив, и не любил шумного общества. Воспитывало Якова само время.

Годы его детства и юности пришлись на время политических потрясений, гражданских войн и реформ в Англии, вошедших в историю под названиями "Великий Мятеж" или "Английская революция" (1640 - 1660). Во время первой гражданской войны с парламентом, начавшейся в 1642 г., принц находился рядом с отцом в ставке роялистов в Оксфорде. Там же 22 января 1644 г. он получил от отца титул герцога Йоркского. После осады и сдачи Оксфорда парламентской армии в 1646 г. Яков оказался заключенным в Сент-Джеймсеком дворце. Но благодаря помощи роялистского полковника Джозефа Бам-филда он с большой опасностью для жизни, переодевшись в женское платье, бежал из Англии в Нидерланды. Так, уже в юные годы герцог Йоркский, столкнувшись с большими трудностями и переживаниями, проявил решительность и стремление любым способом преодолеть их. Кроме того, пребывание в лагерных условиях и знакомство с военными достижениями очевидного лидера оппозиционных сил - Оливера Кромвеля - оказали на развивавшуюся личность подростка неизгладимое впечатление и обозначили его дальнейшие пристрастия.

Семья Карла I нашла приют во Франции. После его казни в январе 1649 г. принц Уэльский принял королевский титул и, получив поддержку роялистов в Ирландии и Шотландии, организовал восстание против Кромвеля и установившейся на Альбионе республики. Потерпев поражение при Денбаре (1650) и Вустере (1651), он вновь эмигрировал и вновь, поднимая своих сторонников в Англии и пытаясь найти помощь за границей, боролся за власть. А Яков, повзрослев, поступил волонтером на военную службу к Людовику XIV, первым министром которого и фактическим правителем королевства до 1661 г. являлся кардинал Джулио Мазарини. Герцог Йоркский проявил себя отважным воином, с 1652 г. участвуя под началом маршала Анри де Тюренна в подавлении гражданской смуты во Франции - Фронды, а позднее - в войне с Испанией. В четырех кампаниях великого Тюренна он зарекомендовал себя храбрым и способным военачальником. 19-летний изгнанник с туманного Альбиона поступил на службу к маршалу незадолго до осады Этампа, которая, как и другие его военные предприятия тех лет, получила подробное отражение в его "Мемуарах". Тюренн часто держал англичанина около себя и отзывался о Нем весьма похвально: "Он великий принц и, пожалуй, один из лучших генералов нашего времени"12. И, как отмечал один современник, "в сложных ситуациях он был столь галантен, как никто другой". Позже Якова никто не называл галантным.

В 1655 г. Мазарини заключил союз с Кромвелем, и члены английской королевской семьи были вынуждены покинуть Францию, а Яков - маршала Тюренна. Он остался другом полководца и постоянно переписывался с ним. В связи с соглашением между его братом и Испанией герцог Йоркский принял полк английских и шотландских эмигрантов, расквартированный во Фландрии. Однако он не преминул упрекнуть Карла за его плохой дипломатический выбор в пользу Испании против Франции.

Переговоры первого министра Франции с Мадридом долго ни к чему не приводили. Поэтому французам было необходимо взять Дюнкерк, даже при условии передачи его союзникам-англичанам согласно тяжелому договору с ними от 28 марта 1658 года13. Знаменитая "битва в дюнах" за эту укрепленную крепость-порт состоялась 14 июня 1658 года. 2 тыс. английских роялистов Якова Йоркского сражались в этой битве в составе армии перешедшего на сторону Мадрида принца Луи де Конде и вице-короля Испанских Нидерландов дона Хуана Австрийского. На совете дон Хуан предложил ожидать французов в дюнах, а Конде был категорически против: "Позиции, которые Вы собираетесь занять, можно удержать только пехотой, но их (французов. - Л. И.) пехота сильнее, чем наша... Вы не знаете Тюренна - ему нет равных в использовании удобных возможностей"14. Однако дон Хуан настоял на своем.

Исход двухчасового сражения близ Дюнкерка решил десант с английских кораблей и фланговый удар кавалерии Тюренна, который своевременно воспользовался отливом. В 5 час. утра 14 июня в испанский лагерь пришли новости о том, что противник покинул свои позиции. Герцоги Йоркский и Глостер, произведя разведку на соседнем песчаном холме, не заметили в тумане красные плащи солдат армии "новой модели", возглавляемых Уильямом Локкартом. Конде же понял маневр своего соперника и посоветовал дону Хуану отступить, но тот отверг эту идею. Армии сцепились друг с другом, когда солдаты Локкарта зашли слева и атаковали испанскую пехоту правого крыла. Англичане поразили обе стороны упрямой свирепостью при штурме, особенно преодолением песчаного холма высотой 50 м, стойко защищаемого испанскими ветеранами. Герцог Йоркский пустил против них свою кавалерию, но лошади увязли в песке. "Я был разбит, а все мои офицеры убиты или ранены", - написал он впоследствии. Конде и дон Хуан были разгромлены, а Дюнкерк капитулировал. Позже принц в беседе с Яковом так выразился о доне Хуане: "Вы не знаете испанца - когда вы делаете войну, он делает свое дело"15.

Во время испанской службы герцог Йоркский подружился с двумя братьями-католиками из старой английской семьи из Ирландии Питером и Ричардом Тальботами и постепенно перестал слушать англиканских советников брата. Впоследствии Ричард Тальбот, 1-й граф Тирсоннел, стал наместником Якова II в Ирандии, а Питер Тальбот, с 1669 г. архиепископ Дублинский, исполнял эту должность до своей смерти в 1680 году.

В 1659 г. между Францией и Испанией был заключен Пиренейский мир. Сомневаясь в том, что Карлу удастся вернуть престол отца, Яков намеревался стать адмиралом испанского флота. Но в следующем году ситуация в Англии изменилась: после смерти лорда-протектора Кромвеля ни его сын Ричард, ни его бывшие соратники не смогли удержать власть. Карл Стюарт с помощью генерала Джорджа Монка и на условиях Бредской декларации 1659 г. был провозглашен английским королем.

Его путешествие в Лондон в мае 1660 г. походило на триумфальное шествие. Люди самых разных слоев, уставшие от нестабильности последних лет и армейского порядка эпохи Кромвеля, с восторгом приветствовали короля. Могло показаться, что наступает Золотой век. Хотели того или нет ощущавшие свою "исключительность" британцы, но они во многом следовали европейской моде и европейским образцам. Английский двор эпохи Реставрации Стюартов (1660-1688) во многом походил на французский двор Людовика XIV, но он не олицетворял государство. Создание придворного общества во Франции в определенном смысле было реакцией на разгул гражданской смуты во время Фронды (1648 - 1653), все ужасы которой испытал малолетний Людовик, и потом сделал для себя выводы о необходимости централизации и монополизации власти. А двор Карла II с его часто "смакуемой" в литературе распущенностью в немалой мере являлся "сладко-горькой" компенсацией политического хаоса и пуританских перегибов Кромвеля середины XVII в., а также тяжелых лет эмиграции вернувшегося на трон короля. Яков, присутствуя в жизни брата, умел и абстрагироваться от нее.

Его восприятие английским обществом было неоднозначным: в одном отношении - положительным, в другом - негативным. Вернувшись на Альбион, герцог Йоркский добавил к своему титулу шотландский титул герцога Олбани и возглавил английское адмиралтейство. Под его руководством были предприняты меры по реорганизации флота, и он сам сделал много полезных преобразований и нововведений. Ему принадлежит честь изобретения флотских сигналов, днем - разноцветными флагами, ночью - такими же фальшфейерами. Яков командовал флотом во время Второй (1665 - 1667) и Третьей (1672 - 1674) англо-голландских войн, лично участвуя в морских сражениях. В 1665 г. он разбил адмирала Ондама, в 1667 г., совершая рейд по Мидуэю, произвел рефортификацию южного берега Англии, а в 1672 г. сражался со знаменитым адмиралом де Рейтером. Личное участие в военных действиях снискало герцогу Йоркскому некоторую популярность в Англии.

В сентябре 1666 г. Карл назначил его руководить операциями по тушению Великого пожара в Лондоне, поскольку мэр города Томас Бладворт бездействовал. Результативные действия Якова заслужили одобрение современников. "Герцог Йоркский завоевал сердца людей своей последовательной и неутомимой энергией днем и ночью, помогая гасить пожар", - отмечал очевидец в письме от 8 сентября16.

Хотя, по мнению голландского историка Р. фон Фридебурга, в эпоху раннего Модерна государственный интерес не всегда идентифицировался с династическим, а частная сфера жизни не всегда сливалась с общественной 17, Англии времен Реставрации это не касалось. Значительное место в жизни Якова занимали личные пристрастия, которые снискали ему немало недоброжелателей в политической сфере. Еще в 1659 г. Яков тайно обручился с Анной Хайд (1638 - 1671), дочерью Эдварда Хайда, графа Кларендона - ближайшего советника, а впоследствии и министра Карла И. Анна была одной из фрейлин Марии Стюарт, жены статхаудера Нидерландов Вильгельма II Оранского. Воспитанная в англиканской вере, она, возвратившись в Англию, немедленно перешла в католицизм (по другим данным в 1671 г.). 3 сентября 1660 г. герцог Йоркский обвенчался с ней в Лондоне, хотя Карл II и многие при дворе и в парламенте не одобряли этот брак не только из-за нового вероисповедания невесты. Анна родилась не в королевской семье и не имела хорошей репутации. До Якова у не отличавшейся особой красотой, но весьма притягательной и стильной фрейлины было двое возлюбленных, а к моменту венчания она находилась на восьмом месяце беременности. Яков и Анна не стеснялись своей любви и нередко целовались на публике, что было тогда не принято. Появившийся вскоре после свадьбы ребенок умер в нежном возрасте. Вообще же у герцога и герцогини Йоркских родилось восемь детей, шестеро из которых скончались в детстве. Выжили две дочери - Мария (1662 - 1694), впоследствии ставшая женой Вильгельма III Оранского, и Анна (1665 - 1713), вышедшая замуж за датского принца Георга. Хотя скоро герцог Йоркский перешел в католицизм, по настоянию короля Анна и Мария воспитывались в англиканской вере. Королевский чиновник, известный библиофил и член Королевского научного общества Сэмюэл Пипе, "Дневник" которого является ценным историческим источником английской жизни того времени, писал, что Яков обожал своих детей настолько, что "играл с ними как обычный отец"18. Анна посвятила свою жизнь супругу, который, прежде чем принять решение, обычно советовался с ней. Однако он, как и его брат, имел фавориток.

В отличие от своего отца Карл и Яков были высокими, около 6 футов (примерно 180 см) ростом, и очень энергичными. Герцог Йоркский обожал свою первую жену и любил вторую, постоянно чувствовал вину за то, что не был верен обеим, и наказанием за это впоследствии объяснял свое изгнание из Англии. В молодости он был миловидным, но его нельзя было назвать красивым. С годами его кожа приобрела болезненный желтоватый оттенок. По мнению настроенных против него современников, герцог Йоркский не являлся лучшим образцом мужчины рода Стюартов, не имел королевской стати, не был галантным и изящным. Чувствительный и кающийся, мрачный и отважный Яков являл собой контраст по сравнению с Карлом, чья терпимость увеличивалась в соответствии с ростом его пороков. Карл II насмешливо утверждал, что фаворитки Якова больше являлись его исповедницами. Тем не менее, они были пищей, к которой он имел устойчивый аппетит. "Не думаю, есть ли где-нибудь мужчины, которые любят женщин так же, как Вы или я, - как-то заметил король французскому послу, - но мой брат любит их больше"19. Вместе с тем, герцог Йоркский отличался неразборчивым вкусом в отношении женщин. Как выразилась последняя его возлюбленная Кетрин Седли (1657-1717), "невозможно почувствовать, что он видит в любой из нас. Если бы мы были все уродливы, и кто-нибудь из нас имел при этом ум, он не смог бы понять, кто это".

В 1668 г. фавориткой Якова стала фрейлина герцогини Йоркской Арабелла Черчилль (1648 - 1730). Если художник Лели не очень покривил душой, она была яркой блондинкой и обладательницей голубых с поволокой глаз и чувственных губ. Ее родным братом был Джон Черчилль, будущий герцог Мальборо (1650 - 1722), которому она вольно или невольно помогла сделать карьеру.

Многие биографы Мальборо отмечают, что Черчилли, как и другие герцогские фамилии, обязаны своим первоначальным взлетом падению женщины. Романтическая история, попавшая на страницы книг о знаменитом английском полководце и политике, такова. Высокая и тощая по канонам того времени Арабелла поначалу находилась на заднем плане. Но однажды во время прогулки верхом ее лошадь понесла, и девушка упала, потеряв сознание. Она лежала в весьма небрежной позе, и подоспевший первым ей на помощь герцог Йоркский увидел формы такой изумительной красоты, что даже растерялся. Его свита также была поражена, а Яков не на шутку в нее влюбился. Она родила ему четырех детей - двух сыновей, Джеймса и Генри, и двух дочерей, Генриетту и Арабеллу. Все они носили фамилию Фитцджеймс, с приставкой фитц, традиционной для внебрачных детей знати. Один из них - Джеймс Фитцджеймс, герцог Бервик (1670 - 1734), после Славной революции 1688 г. последовал за отцом в изгнание и впоследствии сделал блестящую карьеру при дворе Людовика XIV, став одним из выдающихся маршалов Франции в годы войны за Испанское наследство. По иронии истории племянник и его дядя - герцог Мальборо оказались в разных политических лагерях20.

В 1671 г. Анна Хайд умерла, и Карл разрешил брату жениться на католичке - 15-летней дочери моденского герцога Марии (1658 - 1718). 20 сентября 1673 г. она и Яков заключили прокси-брак (когда процедура бракосочетания проводится в отсутствие одного или обоих брачующихся) по католическому обряду, а 21 ноября, когда Мария прибыла в Англию, оксфордский епископ Натаниэль Грей на скорую руку повторил церемонию по англиканскому образцу. Многие в Англии тогда полагали, что новая жена герцога Йоркского - агент папы римского. Ситуация повторялась, что было недобрым знаком, - такие же настроения имели место после женитьбы Карла I Стюарта на 15-летней французской принцессе. Именно вторая жена в самый ответственный момент жизни Якова подарит ему долгожданного сына. Хотя Мария была красива и двадцатью годами моложе, она тоже имела причину жаловаться на его непостоянство. Тогда он испытывал страсть к Кетрин Седли, и только после восшествия на престол, когда королева стала устраивать ему постоянные сцены ревности, Яков с огромным усилием разорвал эту связь21.

Пост Лорда Адмирала плюс доходы от почтового ведомства и винных тарифов давали Якову возможность содержать собственный двор. Кроме того, в 1664 г. Карл подарил брату территорию в Северной Америке между реками Дэлавер и Коннектикут. Последовавшее за этим завоевание англичанами Новых Нидерландов и их главного порта Нового Амстердама привело к образованию штата и города, названных в честь Якова Нью-Йорком. Правда, часть колонии Яков отдал другим собственникам. Находившийся в 240 км (150 милях) к северу от реки Гудзон форт Оранж был тоже переименован в честь Якова в Олбани. Герцог Йоркский возглавлял Королевскую Африканскую компанию и компанию по работорговле. В 1683 г. он стал управляющим Компании Гудзонова залива, но на деле принимал мало участия в ее управлении22. Его отвлекали другие дела и мысли, связанные с политикой, конфессией и его положением как наследника трона.

Яков перешел в католицизм примерно в 1668 - 1669 гг., хотя его конверсия некоторое время держалась в секрете, и он традиционно посещал англиканские службы до 1676 года. Он был убежден, что только католическая церковь основана по прямому поручению Христа. Возможно, его обращение объясняется воспитанием и обстоятельствами жизни. Быть может, он полагал, что ужасы Великого мятежа покарали Англию за измену.католицизму, и был благодарен католическим державам за приют, оказанный изгнанным Стюартам. Но, несмотря на конверсию, герцог Йоркский продолжал дружить с приверженцами англиканской веры, такими, как Джон Черчилль, Джордж Легг, барон Дармут, и покровительствовать им. Так же он относился и к гугенотам, например, к Луи де Дюра, графу Февершему. Черчилль даже обижался, что герцог назначил француза Февершема на более высокий, чем у него, англичанина, военный пост23. Может, здесь имела место его симпатия к Франции, а, может, сказалась кровь бывшего гугенота Генриха Бурбона, внуком которого он являлся.

Поэтому сложно безоговорочно принимать утвердившуюся в литературе точку зрения, что католицизм герцога Йоркского отталкивал от него англичан, в большинстве своем протестантов. Да, у него были две жены-католички, да, он был известен своей склонностью к этой религии, но проблема его исповедания не поднималась в Англии до середины 1670-х годов. Отрицательные эмоции в отношении Якова в определенной мере находились в русле политики его брата. Правление Карла II было временем почти непрерывных дискуссий с парламентом. Уже в 1667 г. палата общин из "придворной" превращается в "палату критиков", где организуется оппозиция королю. Возникают политические партии - Двора и Страны, за которыми с 1679 г. закрепляются названия "тори" и "вига". Французский посол в Лондоне довольно точно охарактеризовал Людовику XIV государство Карла II: "Это правление выглядит монархическим, потому что есть король, но глубоко внизу оно далеко от того, чтобы быть монархией"24. Обладая рядом ценных человеческих качеств - целеустремленностью, мужественностью и неиссякаемым оптимизмом, Карл, тем не менее, не осознал особенностей развития Англии в сравнении с другими европейскими государствами, где он пребывал долгое время. Образ абсолютного монарха, олицетворенный Людовиком XIV, был для него путеводной звездой. Шатания Карла II между притязаниями "наследственного" монарха и фактическим положением "договорного" короля составляли специфическую черту политической истории Англии поздних Стюартов.

В политике герцог Йоркский, будучи членом Тайного совета, поддерживал графа Кларендона, но в 1668 г. в ответ на критику парламента Карл расширил состав правительства. На политическую сцену вышли пять его советников - Томас Клиффорд, Генри Беннет, граф Арлингтон, Джордж Вилльерс, герцог Бекингем, Энтони Эшли Купер, граф Шефтсбери и Джон Мейтленд, герцог Лодердейл. Из начальных букв их имен остряки составили слово КАБАЛ (CABAL), что по-английски означает "политическая клика"25.

Некоторое время КАБАЛ пользовалась авторитетом. Когда Франция в 1667 г. оккупировала часть Испанских Нидерландов, на которые имела права испанская жена Людовика XIV, Англия, Голландия и Швеция в январе 1668 г. заключили против нее Тройственный альянс. Англичане приветствовали этот акт, но Король-Солнце, не оставивший своих намерений, стремился ликвидировать Тройственный альянс. В Версале знали, что его популярность в Лондоне не уменьшила торговых разногласий между Англией и Голландией. Англофранцузский договор в Дувре, положивший конец альянсу, был заключен 1 июня 1670 года. Он предусматривал единовременную выплату Людовиком XIV Карлу II более 2 млн. ливров и 3 млн. ливров ежегодно на время войны, которую Англия обязалась объявить Голландии. Была там и секретная статья: "Король Англии, обратившись в истинную католическую веру, объявит об этом, как только позволят условия его королевства"26.

Яков был сторонником тесного союза с Францией и выступал за заключение Дуврского договора, что было известно в политических кругах. Он также одобрил Декларацию о веротерпимости, изданную Карлом в 1672 году. Растущие страхи католического влияния в стране привели к принятию парламентом в 1673 г. Тест Акта (Test Act - закон о присяге для должностных лиц в отречении от признания папской власти и догмата пресуществления). Герцог Йоркский предпочел оставить свой пост Лорда Адмирала, и тогда его католицизм стал очевиден. Вместе с тем, иногда Яков казался большим протестантом, нежели его брат. В 1674 г. он приветствовал перспективы вступления Англии в Нидерландскую войну (1672 - 1676) на стороне Республики Соединенных Провинций и одобрил брак своей старшей дочери Марии со статхаудером Вильгельмом Оранским в 1677 году27. Но это не добавило доверия к нему. Все давно уже указывало на то, что королева Екатерина Браганца не родит Карлу II наследника, и, следовательно, трон перейдет к паписту.

Ударом по репутации герцога Йоркского стало раскрытие "Папистского заговора" 1679 года. Летом 1678 г. бывший католический священник Титус Оатс, которого в современной английской литературе нередко называют лгуном и пройдохой, выставил себя защитником протестантизма и сообщил Тайному совету короля о существовании заговора католиков, которым якобы руководят из Рима. Число заговорщиков, по его словам, достигало 200 тыс. человек. Цифра эта явно завышена, поскольку среди 5-миллионного населения Англии католиков насчитывалось около 50 тыс. человек. На основании писем английских католиков и иезуитов, адресованных своим единоверцам во французских католических семинариях, Оатс обвинил в организации заговора личного секретаря герцогини Йоркской Эдварда Коулмана. Цель заговорщиков заключалась в совершении государственного переворота путем убийства Карла II, воцарения на троне его брата Якова и всеобщем избиении протестантов.

Прямых доказательств причастности герцога Йоркского к заговору не найдено. Ясно было одно - у Якова с Карлом существовали разногласия по поводу статуса католиков и отношений с парламентом. Герцог упрекал брата за излишнюю мягкость, советуя разогнать палату общин за непослушание. Коулмана арестовали. В его переписке ясно просматривалось желание восстановить католическую веру и разочарование католиков действиями Карла. В октябре 1678 г. Коулман предстал перед уважаемым лондонским судьей Эдмундом Годфри. По всей стране прокатилась волна антикатолической истерии. Ее изрядно подогрела гибель Годфри от руки неизвестного, когда рассмотрение дела еще продолжалось. Распространялись слухи о готовящейся высадке на Альбионе французов и о том, что католики вооружаются и закладывают бомбы под церкви. Известный поэт Эндрю Марвелл опубликовал памфлет, в котором указывал на опасность "превращения законного правительства Англии в абсолютную тиранию, а протестантской религии - в папскую". На улицах Лондона день и ночь дежурила вооруженная милиция28.

Жертвами озлобленности и страха англичан стали не только герцог Йоркский и его окружение, но и все правительство Карла II, который в декабре 1678 г. распустил Кавалерский парламент, который заседал с небольшими перерывами восемнадцать лет. Большинство мест в палате общин нового парламента заняли виги, и поэтому он получил название "Первого вигского" парламента. За недолгую работу двух сессий в течение одного года он дополнил Test Act репрессивными законами против католиков и принял знаменитый Habeas Corpus Act, или "Акт для лучшего обеспечения свободы подданных и для предупреждения заточений за морем", запрещавший произвольные аресты и заключение без суда любого англичанина. Карл II согласился его подписать, если виги не будут противиться занятию престола его братом.

Огромные усилия виги сосредоточили на билле "Об исключении герцога Йоркского из права престолонаследия", борьба вокруг которого продолжалась в течение двух лет (1679 - 1681) и положила начало "Исключительному кризису", приведшему к четырехлетнему царствованию Карла II без парламента. В письмах Вильгельму Оранскому тех лет Яков возмущался недостойным поведением членов палаты общин. Их логика была понятна: как в условиях действия акта "О присяге" католик сможет стать королем?29.

Герцог и герцогиня Йоркские решили временно покинуть Англию и уехать в Брюссель. Точнее, это был не терпящий возражений настоятельный совет Карла II. Скоро появились новые проблемы. В 1680 г. король заболел, и его приближенные, которые хорошо знали, какую бесшабашную жизнь он вел, не на шутку встревожились. Вига и старший бастард короля герцог Джеймс Монмут поднимали голову. Лидер оппозиции граф Шефтсбери добился включения Монмута в Тайный совет и ввел его в партию вигов.

Переодевшись в черную одежду и плащ, без всяких звезд и отличий, герцог Йоркский бежал из Брюсселя в Кале с Джоном Черчиллем и двумя другими сопровождающими. Погода была ужасной, корабль девятнадцать часов добирался до Дувра. Герцог нашел короля в постели, но не безнадежно больным; упав на колени, он попросил у брата прощения за приезд без предупреждения. Карла порадовала их встреча, но он не разрешил Якову остаться в Англии. Общественное мнение все еще было настроено против католического наследника короны, и Яков возвратился в Брюссель.

Страсти вокруг Папистского заговора утихали по мере количества его жертв. Когда в ноябре 1680 г. один осужденный заявил на эшафоте о своей невиновности, толпа закричала: "Мы тебе верим!" Паника была слишком сильной, чтобы продолжаться долго, тем более, Карл разорвал дружеские отношения с Францией. Последний парламент Карла II собрался в Оксфорде, где король разместил свою гвардию. В парламенте он заметил, что принцип наследования священен и не может быть нарушен. Яков займет престол, но контролировать его будут протестантские силы - протектор и Тайный совет. Если у Якова родится сын, то он будет воспитан в англиканской вере и взойдет на трон по достижении совершеннолетия. Если же этого не случится, править будут дочери Якова, протестантские принцессы - сначала Мария, а после Анна. Протектором при них станет Вильгельм Оранский. Большинство депутатов не верили в то, что на короля-паписта можно будет наложить ограничения. Мнения были противоположными: виги считали, что королевство спасет только билль "Об исключении...", ибо, если герцог Йоркский взойдет на престол, начнется гражданская война. А тори заявляли, что принятие билля, напротив, "разделит королевство" и "заставит герцога прибегнуть к иностранной помощи". Проект билля "Об исключении..." прошел второе чтение, а 28 марта 1681 г. парламент был распущен30. Карл II, как в свое время его отец, стал править единолично.

Король назначил герцога Йоркского Верховным Комиссаром Шотландии, пошутив при этом: "Если мой брат хочет стать королем, пусть сначала наберется опыта в Шотландии". Яков отправился в Эдинбург. "Лондон и Эдинбург не одно и то же, - описывал молодой жене Саре сопровождавший его Джон Черчилль столицу Шотландии, - в одном можно найти все, что есть за границей, а в другом - нет". В небольшом городе, утопавшем в грязи и населенном жителями, едва понимавшими английский язык, Яков провел более двух лет при маленьком дворе в наспех восстановленном старом дворце шотландских королей. Как папист, он не пользовался любовью шотландцев.

В мае 1682 г. за Лондоном стал на якорь фрегат герцога "Глостер". Его правление в Шотландии, сопровождавшееся террором, жертвами которого стали наиболее фанатичные диссиденты, завершилось. Жена Черчилля, однажды присутствуя на казни, ужаснулась: "Я заплакала, увидев жестокость по отношению к тем людям". Путь на юг королевства чуть не привел к гибели герцога Йоркского и Джона Черчилля. Снявшись с якоря, "Глостер" наткнулся на отмель и перевернулся. Из трехсот человек, находившихся на борту, спаслись только сорок. Спустя шестьдесят лет Сара Мальборо, ссылаясь на рассказ супруга, объяснила, что герцог, чтобы не утяжелять непомерно нагруженный корабль, снял перед отплытием все спасательные шлюпки, кроме одной. Когда ситуация стала отчаянной, он приказал Черчиллю мечом отталкивать тонущих людей от единственной шлюпки, в которой поместился он сам и его свита. Спастись могли, по крайней мере, еще десять человек, но вместо них в шлюпке нашлись места для собак и католических монахов31.

Истерия вокруг герцога Йоркского улеглась, но его отношения со многими лидерами парламента, включая бывшего союзника Томаса Осборна, лорда Денби, были навсегда утеряны и обернулись против него. "Не бойся за меня, Джеймс, никто не убьет меня, чтобы сделать тебя королем", - однажды сказал Карл II брату. Воистину, Яков был самым большим "недостатком" Карла, и убить могли, в первую очередь, его или обоих братьев сразу. Когда герцог Йоркский вернулся в Лондон, бывшие офицеры Кромвеля организовали заговор с целью покушения на жизнь братьев Стюартов. Одновременно и виги готовили свою вооруженную акцию. Это событие вошло в историю как "Ржаной заговор". Заговорщики действовали двумя независимыми группами. "Круглоголовые" планировали осуществить свой план возле Ньюмаркета, напав из ржаного склада, мимо которого Карл и Яков часто прогуливались верхом. А виги думали захватить короля в плен и принудить его выполнить свои требования. В заговоре были замешаны знатнейшие из них, включая графа Эссекса и герцога Монмута.

Отсутствие единства оппозиции делало шансы на успех малыми. Да и события разворачивались не в пользу заговорщиков. Из-за пожара в Ньюмаркете покушение провалилось - братья вернулись в Лондон раньше. Заговорщиков выдал предатель, Эссекс совершил суицид, а Монмут признался в соучастии и отправился в ссылку на континент. На эшафот взошли лорд Уильям Рассел и автор отстаивавших идею народного суверенитета "Рассуждений о правительстве" Олджернон Сидней. Они первыми лишились голов за интересы вигов32.

После расправы над участниками "Ржаного заговора" никто не мог противиться наследованию престола Яковом. В 1684 г. он вновь стал членом Тайного совета. Позиции тори укрепились. 6 февраля 1685 г. от инсульта умер Карл II, успевший на смертном одре обратиться в католицизм. Герцог Йоркский беспрепятственно взошел на престол под именем Якова II Английского и Якова VII Шотландского. Но прежде чем перейти к правлению этого короля, подчеркнем его личностные особенности в сравнении с братом.

Они тесно не общались. Тогда как Карл тратил деньги без счета на роскошную придворную жизнь, Яков жил по средствам и всегда оплачивал свои чеки. Скрупулезный администратор, он во время любого кризиса вникал в мельчайшие детали. Противники Якова настраивали Карла против него, утверждая, что он возглавляет оппозицию и даже замышляет заговор. Главным недоброжелателем Якова при дворе был герцог Бекингем, острый язык которого нередко приводил его в замешательство. Тем не менее, братья были лояльны друг к другу. Яков никогда не собирал вокруг себя тех, кто был настроен против короля. А Карл, будучи глубоко разочарован конверсией Якова в католицизм и жалуясь на проблемы, которые она породила, отказался исключить его из престолонаследия. Оба очень ценили семейные связи.

Карла невозможно вообразить проповедником, а его брат делал это охотно, будучи чувствителен к красоте святости и к рутине набожности. Утвердившись в своем мнении о преимуществах конфессии, которую он избрал, и прерогативах политической власти, Яков не терпел иных аргументов. Он замечал шотландскому теологу, историку и епископу Собсбери Гилберту Бернету о том, что тот может быть умнее его, но он никогда не изменит своего мнения. Не желая принимать во внимание антикатолические настроения англичан, Яков полагал, что это результат работы протестантских священников. Если бы люди поняли католическую веру, как он ее понимал, они бы увидели, что это единственная истинная религия. Как политик, он полагал, что уступки могут породить еще большую оппозицию.

Но, прежде всего, Яков был солдатом, воспитанным маршалом Тюренном, и воспринимал власть в военном стиле: офицеры слушаются генералов, а солдаты - офицеров. Король командует, подданные - слушаются. Он мыслил проще, чем его отец и брат, перенеся военное мышление в политику. По сути, жизнь для него представлялась в полярных полюсах - добра и зла, права и бесправия, послушания и непослушания. Король должен руководствоваться, в первую очередь, своим сознанием, а затем - законом и советниками33.

По восшествии на трон, Яков, по словам одного современника, поставил себе цель "соблюсти все формальности и сохранить все приличия". Он запретил придворным находиться в пьяном виде в присутствии королевы, а Кетрин Седли услышала от коронованного любовника, что "он решил вести новую жизнь и не желает ее больше видеть". Она получила титул графини Дорчестерской и 5 тыс. ф.ст. ежегодного дохода, что так раздосадовало Марию Моденскую, что та два дня отказывалась от еды и питья, заявив: "Вы сделали ее графиней, и что Вам мешает сделать ее королевой?" Кэтрин было приказано жить во Фландрии, но она отказалась и согласилась уехать в Ирландию. Найдя Дублин "нетерпимым", а ирландцев "меланхоликами", она тихо возвратилась в Лондон. Яков поселил ее в доме на Сент-Джеймс-Сквер и время от времени тайно посещал. От Кетрин у него была дочь, тоже Кетрин, в первом браке маркиза, а во втором - герцогиня34.

Процедуру коронации новый монарх желал пройти как можно скорее, и был коронован в Вестминстерском аббатстве 23 апреля 1685 года. Собравшийся в мае того же года торийский парламент получил название "Лояльного парламента". Яков даже бросил фразу, что он простил бы многих бывших оппозиционеров-"эксклюзионистов" (то есть выступавших за билль "Об исключении"), если бы те поддержали его правление. Большинство советников покойного короля сохранило свои посты, графы Кларендон и Рочестер даже получили повышение, а лорд Галифакс был понижен в должности. Парламент предоставил Якову солидное содержание, сохранив его предыдущие доходы35.

Но Яков II зря начал успокаиваться. Скоро против него вспыхнули два восстания - в Шотландии, возглавляемое Арчибальдом Кемпбеллом, графом Аргайлом, и на юге Англии под руководством герцога Монмута. Аргайл и Монмут начали свое движение из Нидерландов, а приютивший их Вильгельм Оранский предпочел сохранить нейтралитет. Хорошо осведомленный о ситуации на Альбионе статхаудер лелеял свои планы.

У эмигрировавших в Голландию англичан и шотландцев не было единого плана действий, так как они преследовали разные цели. Оппозиция была неоднородной и состояла из шотландских республиканцев, шотландцев из окружения графа Аргайла и вигских сторонников Монмута. Аргайл, представитель Хайленда (горной Шотландии) и самый знатный из шотландцев, смотрел сверху вниз на лэрдов Лоуленда (равнинной Шотландии). Все вместе шотландцы подозрительно относились к лозунгам английских диссидентов, таких, как Генри Уилдмен, предлагавший поднять восстание в Лондоне. Аргайл пока отказывался признать права Монмута на трон. Тем не менее, в Утрехте и Роттердаме все недовольные новым правлением обсуждали вопрос об одновременных восстаниях на Британских островах.

Имея менее 300 чел., Аргайл высадился на Альбионе раньше Монмута, но его действия были нескоординированными, а лозунги - неопределенными. Под его знамена пошли преимущественно члены его клана Кемпбеллов. 18 июня граф был схвачен и отправлен в Эдинбург. Суда не было, поскольку ранее он уже был приговорен к смертной казни. Яков утвердил предыдущий приговор, который через три дня был приведен в исполнение. Уилдмену же не удалось поднять восстание в Лондоне и в других местах.

Монмут и 1 500 его сторонников сошли на берег в Лиме Реджисе 11 июня 1685 года. Местная милиция, не имея пороха и ружей, разбежалась. Герцог поднял зеленый штандарт, на котором золотыми буквами было написано: "Нет страха, кроме Бога". Так начиналось поддержанное вигами восстание незаконного сына Карла II, имевшее целью посадить его на трон и обеспечить протестантское престолонаследие в Англии. Ему недоставало обученных офицеров: джентри юго-запада не спешили присоединиться и выжидали, собираясь стать на сторону того, за кем будет перевес. Другой проблемой было вооружение, которую Монмут решил своими средствами и продажей драгоценностей своей любовницы Генриэтты Уинтворт. Делу мешало и то, что "капитан-генерал протестантских сил королевства", участвовавший в боях во Фландрии и унаследовавший шарм своего деда и отца, не обладал качествами настоящего полководца и к тому же лидера партизан. Ему противостояли опытные военачальники Якова II Февершэм и Черчилль.

После шести дней марша Монмут был уже с 9 тыс. повстанцев близ Бристоля. В тот момент восстание выглядело грозным для короны. Но Февершэм достиг города днем раньше. В Бристоле внезапно начался пожар. И Монмут, заявив, что "Бог воспротивится, если я своих друзей и город ввергну в расправу огнем и мечом", дал приказ отступать к Бату, где удачно отразил атаку Февершэма. Несмотря на успех, 2 тыс. человек покинули его лагерь. Безусловно, здесь сыграл свою роль памфлет, распространенный агентами Февершэма и обещавший повстанцам прощение, если они сложат оружие. В то время Черчилль быстро шел маршем на соединение с Февершемом через Дорсетшир, чтобы предотвратить помощь восставшим со стороны Ла-Манша. У Бриджуотера батрак одной из ферм Ричард Годфри сообщил Монмуту, где находится противник. Герцог решил атаковать королевский лагерь ночью, а Годфри должен был указать дорогу.

5 июля в 11 час. ночи армия Монмута последовала за Годфри. Вокруг стояла мертвая тишина, тяжелая мгла опустилась на землю, луна покрылась черными облаками. Годфри, плутая, не сразу нашел путь, а командующий кавалерией лорд Грей с трудом обнаружил левый фланг королевской армии. Ошибка проводника стоила драгоценного времени, а услышанный противником нечаянный выстрел лишил атаку внезапности. Один из офицеров Февершэма, капитан шотландской гвардии Макинтош, на всякий случай выставил свой полк на правом фланге перед лагерем, который и принял первый удар конницы Монмута. Прежде чем Февершэм проснулся, Черчилль взял ситуацию в свои руки. В темноте солдаты натыкались друг на друга, передвигая пушки с левого фланга на правый. Грей попытался ударить в тыл, но Черчилль приказал шотландцам открыть огонь по всадникам, которые в панике ретировались. Тем не менее, Монмут подтянул свои пушки и подбодрил солдат. Утром бой возобновился. Герцог сражался в первых рядах своей армии, пока ему не стало очевидно, что дело проиграно. Он нашел первого попавшегося коня и поскакал через равнину. К вечеру, несмотря на то, что восставшие оказались без вождя, бой разгорелся вновь, но то была последняя попытка обреченных. Февершэм послал кавалерию преследовать остатки их армии.

Один из проповедников, наблюдавших за ходом битвы, заметил, что повстанцы "находились рядом с победой как лучники, которые целились, но промахнулись". Другой очевидец событий полагал, что только густой туман спас армию короля. То был молодой диссентер из Лондона, сражавшийся в войсках Монмута и чудом избежавший гибели и наказания. Если бы он разделил участь восставших, мы бы не могли наслаждаться, листая страницы "Робинзона Крузо". Этого человека звали Даниэль Дефо.

Вершил суд над сторонниками Монмута Главный судья Джеффрис, которого король вскоре сделал лорд-канцлером Англии. Приговор был жестоким: 150 (или 250) чел. было казнено, а 800 стали рабами на плантациях. В целом испуганный Лондон был на стороне судьи, но многие современники осуждали его: "Или Джеффрис был маньяком, или настолько бездушным человеком... Ни один судья не уничтожал сразу столько людей"36.

9 июля Монмут был схвачен, а 15 июля обезглавлен у ворот Тауэра. С характерной для него военной жесткостью Яков приказал казнить племянника как мятежника, покусившегося на власть законного монарха. И совершил ошибку. Отныне оппозиция стала искать другие пути сопротивления политике двора. Пока был жив Монмут, виги не ориентировались на Вильгельма III Оранского, куда более опасного потенциального претендента на престол. Существует, правда, версия, что на казни настоял королевский министр Роберт Спенсер, граф Сандерленд из-за того, что его люди перехватили письмо Монмута, в котором тот уведомлял Якова о предательском поведении графа. Как бы то ни было, Сандерленд открыто предал Якова только через три года - в 1688 году37.

Маколей с пристрастием отмечал, что и новый король был рабом Франции, но рабом недовольным. От своего брата Яков II унаследовал значительно усилившуюся власть и долг Людовику XIV в 1335 тыс. ливров. В первую же неделю его правления вопрос о французских субсидиях был тайно возобновлен, хотя и не реализован. Яков старался проводить самостоятельную внешнюю политику, не желал оглядываться на могущественную Францию и, зная об антифранцузских настроениях не только вигов, но и тори, стремился получить субсидии от своего парламента для достижения заветной цели - создания постоянной армии, с помощью которой подавить любое восстание можно будет без иностранного вмешательства и намного проще. Неудивительно, что послы Версаля в Лондоне полагали, что "англо-французский союз зависит от направления ветра"38. Не исключая Вильгельма Оранского из будущего наследования короны, Яков II опасался французских завоевательных планов в Нидерландах. Отмена Людовиком XIV Нантского эдикта в 1685 г. была им использована в прагматических целях дважды. Во-первых, невзирая на недовольство Короля-Солнце, он предоставил убежище в Англии покинувшим Францию богатым гугенотам и гугенотам-военным. О том, что было во-вторых, скажем ниже.

Разгром оппозиции в 1685 г. подал надежды на дальнейшее развитие успеха. Яков II попытался осуществить то, что не удавалось его брату и блестяще удалось Людовику - достичь абсолютной власти. Причем эту власть он понимал по-своему - в военном, авторитарном духе. Фактически не Вильгельм III, а он пытался совершить государственный переворот - принц Оранский в 1688 г. лишь вернул то, что уже давно для Англии казалось естественным. Король поставил цель сменить аппарат чиновников в центре и на местах, реорганизовать судебную власть и создать, взяв за основу французский образец, регулярную армию, подчинявшуюся только ему.

Ее численность со временем достигла 40 тыс. человек. Служили в ней не только англичане, но и иностранцы. Была улучшена подготовка офицерского состава, созданы первые военные суды, сделаны отдельные шаги в развитии системы обеспечения ветеранов и госпиталей. Однако при проведении реформ Яков столкнулся с сопротивлением населения рекрутским наборам, низким уровнем дисциплины солдат и офицеров, дезертирством, конфликтами между военнослужащими и обывателями. Его подданных беспокоило не только то, что "ужасные" солдаты размещены в городах, но и то, что английской традиции противоречило содержание профессиональной армии в мирное время. Кроме того, парламент увидел большую угрозу в использовании Яковом своего права производить изъятия из законов, когда он назначил без присяги командовать несколькими полками католиков. Когда прежде лояльный парламент оспорил эти действия, король приказал ему в ноябре 1685 г. разойтись39. По сути, представительский орган был ему уже не нужен.

В начале 1686 г. в кабинете Карла II были найдены написанные им лично две бумаги, содержавшие аргументы о превосходстве католицизма над протестантизмом. Яков опубликовал эти документы вместе с декларацией, предлагавшей архиепископу Кентерберийскому и всем епископам опровергнуть их: "Дайте мне основательный ответ, только в джентльменском стиле; и он должен быть таким, чтобы вернуть меня в вашу церковь, чего вы так сильно желаете"40. Архиепископ отказался из уважения к покойному королю.

Фактически Яков предпринял попытку сформировать новый слой политической элиты из католиков и преданных людей других конфессий. Но единоверцам он, естественно, доверял больше и стремился максимально улучшить их положение. То была не совсем "Католическая революция" - король был слишком самостоятелен и не желал зависеть ни от Франции, ни от Рима, ни от подданных. Но абсолютно независимым быть невозможно. И в 1685 - 1686 гг. Яков II попытался примирить католиков и англиканскую церковь.

Он выступил за отмену уголовного законодательства против инакомыслящих в Англии, Шотландии и Ирландии, исключая тех, кто не ходатайствовал об этой отмене. Католики к последним не относились. Король направил письмо в Шотландский парламент при его открытии в 1685 г., объявив о своем желании ввести новые уголовные законы против упорных пресвитериан. В ответ парламент принял закон о том, что "тот, кто будет проповедовать 'в молельне под крышей, или присутствовать, либо в качестве проповедника, либо в качестве слушателя, в молельне на открытом воздухе, должен быть наказан смертью и конфискацией имущества". В марте 1686 г. Яков призвал шотландский Тайный совет объявить терпимость к католикам, и вызвал отказавшихся уступить его желанию членов Совета в Лондон. Те объяснили, что они будут терпимы к католикам только при условии простых послаблений для пресвитериан, и если Яков пообещает не вредить протестантской религии. Король согласился несколько облегчить положение пресвитериан, но в условиях полной терпимости к католикам, заявил, что протестантская религия ложная, а он не собирается покровительствовать ложной религии.

Яков разрешил католикам занимать высшие посты в королевстве и принял при дворе папского нунция Фердинандо д'Адда, первого представителя Рима в Лондоне со времен королевы Марии Тюдор (1516 -1558). И когда началась замена должностных лиц при дворе на католиков, Яков стал терять доверие англиканских сторонников, поскольку католики составляли не более 1/15 населения Англии. В мае 1686 г. он пытался получить постановление от судов общего права, чтобы законно обходиться без актов парламента, и уволил не согласившихся судей вместе с генеральным прокурором Финчем. Была создана Комиссия по церковным делам для предоставления полномочий королю в качестве верховного правителя англиканской церкви, и ее первым актом было запрещение епископу Лондона Генри Комптону критиковать политику Якова. А в начале 1687 г. своих постов лишились графы Кларендон и Рочестер41.

В историографии есть мнение, что слишком быстрый ход так называемой "Католической революции" способствовал ее краху. Мол, если бы Яков проводил ее постепенно, как советовал папа римский, или не так демонстративно, как советовал французский посол Барильон, то, возможно, кое-что бы удалось, ибо Англия слишком устала от политических потрясений, смут и заговоров. Англиканская церковь в мышлении и полуторавековой исторической памяти англичан со времен Реформации при Генрихе VIII (1509 - 1547) связывалась с понятием свободы. И пусть Генрих на самом деле был королем-деспотом, многие предали это забвению - зато он освободил свое королевство от Рима42. Англичан, прежде всего, пугало усиление власти короля, идеологически связанное с католицизмом.

Каждый новый день правления Якова Стюарта приводил в уныние- добрых англичан. Исповедник Якова иезуит Эдвард Петри был особым объектом ненависти протестантов. Общество Иисуса стало интеллектуальным центром при дворе. Королевская часовня в Сент-Джеймсском дворце стала католической, монахи наводнили Уайтхолл и весь Лондон, открывались католические школы, активно работала католическая пропаганда. Местная администрация, Тайный совет и компании Сити освобождались от представителей англиканской веры, хотя новые лица католического исповедания имели не лучшую квалификацию. В Оксфорде и Кембридже стали преподавать католики-профессора, в армии все чаще на командные посты назначали офицеров-католиков, на каждый корабль был назначен католический священник, а судьи, которые протестовали против этих нововведений, лишались своих мест. Даже генерал-майору Джону Черчиллю стало казаться, что к нему, несмотря на его заслуги перед королем, относятся с подозрением.

В своем намерении изменить конфессиональную принадлежность армии Яков зашел слишком далеко. В Ирландии лорд Тирсоннел занялся военным обучением ирландских католиков, которые по первому же сигналу могли быть переброшены в Англию. Кроме того, вокруг Лондона расположились лагерем регулярные войска в составе 15 тыс. человек - солидное подспорье в деле наведения дисциплины в парламенте, в церкви и удаления строптивых судей43.

В условиях зреющего недовольства проводимой им политикой, Яков сам себя фактически сделал зависимым от единственного института в государстве - армии. А из кого эта армия состояла? Из нескольких тысяч человек различной степени лояльности короне, организованных в полки. Из нескольких сотен офицеров, разделенных на католиков, призванных ревностно служить католическому королю, и протестантов, которые сейчас рассматривали перспективы своей службы в мрачном свете, поскольку возможности продвижения для людей их веры были весьма сомнительными.

Хотя король вел себя так, как будто ничего не происходило, он не мог не видеть, что англиканская церковь настроена против него. В 1687 - 1688 гг. он сделал ставку на всеобщую веротерпимость, чтобы привлечь на свою сторону протестантских нонконформистов. Католицизм в Англии набирал силу параллельно с легализацией и свободой деятельности нонконформистских сект. Яков все более убеждался, что диссентеры во многом сохраняют авторитет благодаря своей стойкости к преследованиям. Об этом ему сказал квакер Уильям Пенн. 4 апреля 1687 г. вышла в свет королевская Декларация о веротерпимости, отменявшая уголовные законы против католиков и нонконформистов. В ней говорилось, что король будет защищать всех архиепископов, епископов и духовенство англиканской церкви44. Игра на чувствах свободы вероисповедания на фоне негативной реакции на отмену Нантского эдикта во Франции казалась Якову II почти беспроигрышной. Тем не менее, католические сообщества в Англии были плохо подготовлены к тому, чтобы воспользоваться возможностями, которые предоставил им король. В Ирландии, наоборот, католическое духовенство было лучше организовано и успело в какой-то мере использовать ситуацию, что впоследствии затрудняло проведение политики Вильгельма III.

Декларация о веротерпимости Якова II отличалась в ряде важных аспектов от Декларации Карла II 1672 г., согласно которой католики и диссентеры освобождались от уголовного преследования, могли отправлять свои службы в частном порядке, но не получали полных гражданских прав. Яков II же предоставлял полную свободу публичного богослужения и равенство представителям всех вероисповеданий в гражданских правах. С точки зрения современного понимания демократических свобод Декларация от 4 апреля 1687 г. была прогрессивным явлением. Но оппозиция рассматривала ее как хитрую политическую уловку короля. Сам Яков признавался французскому послу, что хотел бы, чтобы только католики могли свободно отправлять свою религию45. В любом случае, на фоне гегемонистских притязаний Франции и гонений на гугенотов предоставление свободы католикам все равно вызывало протест.

В июле Яков II распустил парламент, а в сентябре начал интенсивную кампанию, чтобы завоевать доверие протестантских диссентеров и обеспечить созыв нового парламента, более восприимчивого к его желаниям. На протяжении года архиепископ Сэнкрофт и епископ Тернер активно агитировали в Лондоне против политики короля. Недовольство выражало и провинциальное духовенство. В то же время "Лондонская газета" пестрела многочисленными изъявлениями благодарности от нонконформистов и католиков всех графств и городов Англии, Шотландии и Ирландии. А "Французская газета" писала о "бегстве нескольких его (Якова. - Л. И.) офицеров в Голландию. Эти люди были приняты статхаудером на службу, чтобы завоевать Англию"46.

Неожиданная новость в ноябре 1687 г. о беременности королевы, обозначившая перспективу католического престолонаследия, произвела огромное впечатление на англичан. Уже с весны этого года лидеры оппозиции начали переговоры с Вильгельмом Оранским. В Англии постепенно назревало то, что Король-Солнце назовет "величайшим заговором". Этот заговор возник как в среде английской аристократии, среди которой были представители партий вигов и тори, так и в ближайшем окружении Вильгельма Оранского. В конце 1687 г. Яков II путешествовал по Западной Англии с эскортом кавалерии и католическими священниками. Сопровождал короля Джон Черчилль. Тогда, по мнению ряда его биографов, он прямо сказал своему монарху, что намерен жить и умереть протестантом. Яков заметил Черчиллю, что тот волен исповедовать религию, к какой лежит его душа, а он, король, будет благоприятствовать своим католическим подданным и быть отцом для подданных-протестантов. Быть отцом - не значит благоприятствовать: отец может быть излишне строгим. Черчилль, да и другие недовольные тори, могли сделать соответствующие выводы47.

Весной 1688 г. Лондон бурлил. Еще в феврале 1688 г. Яков II выпустил прокламацию о запрещении антиправительственных и нелицензированных книг и памфлетов. Распространялись слухи, что "папистские легионы" Тирсоннела готовы выступить из Дублина. Бывший министр Карла II лорд Денби начал собирать видных вигов с целью конкретизировать действия против короля. Шла активная агитация в армии, некоторые даже предлагали убить Якова.

Искру, вызвавшую огонь оппозиции, высек сам Яков, когда 27 апреля 1688 г. переиздал Декларацию о веротерпимости, а 4 мая приказал ее прочесть в церквях. Это встретило теперь уже единодушный протест англиканского духовенства и объединявшейся оппозиции тори и вигов. Архиепископ Кентерберийский и шесть епископов воспротивились этому приказу и подали королю петицию с просьбой отказаться от нее. В петиции утверждалось, что "издание подобных деклараций не есть обязанность Вашего Величества, а только англиканской церкви...". Она была опубликована и распространена. Яков был в ярости, воскликнув: "Это типичное восстание!", и сделал неверный шаг, отправив авторов петиции за крамолу и клевету в Тауэр48. Епископы стали народными героями, а процесс над ними приобрел широкий резонанс во всей Европе. Император Священной Римской империи Леопольд I, ряд германских князей и даже папа римский высказались в защиту их прав. В результате лондонский суд присяжных 30 июня 1688 г. оправдал епископов. Лондон ликовал: когда они были освобождены и вышли на улицу, многие горожане становились перед ними на колени и просили благословения. Важным было отношение к происходящему и в армии. Когда Яков навестил войска в Хаунслоу, он услышал радостные крики. "Что за шум?" - спросил он. Ему ответили: "Ничего, Ваше Величество, просто солдаты радуются тому, что епископы оправданы". "И вы говорите об этом "ничего?"" - возмутился король49.

Яков II считался неудобоваримой фигурой в европейских делах. Несмотря на довольно сильную армию и флот, английское влияние было ограниченным. Конфессиональную политику короля не понимали в Вене и Риме, а нейтральная позиция Англии в международных делах приравнивалась к фактической поддержке Франции. Еще в конце 1686 г. в Лондоне появился анонимный памфлет "Намерения Франции относительно Англии и Голландии". В нем говорилось, что "Франция желает взять Англию под свой контроль, сделать ее...безопасной, ибо знает, что Англия способна предотвратить ее наступление на Европу...Если бы король Англии соизволил открыть глаза и принять во внимание свои силы и интересы, он бы стал играть другую роль среди государей Европы, чем в последние годы...Король Англии должен заслужить любовь народа, добиться взаимопонимания с парламентом и вступить в прочный союз с Голландией". Яков оказался практически в изоляции. Несмотря на смену лордов-наместников в графствах, провинциальные джентри и земельная аристократия отказались заявить о своей благонадежности. Даже незаконный сын короля герцог Бервик в своих "Мемуарах" впоследствии написал: "Король Англии желал править лично,...игнорировал силу парламента и распространял католическую религию...Его Величество не слушался короля Франции, который советовал ему укрепить английский трон, подумать о медленных реформах... Король Яков очень вдохновился отменой Нантского эдикта..."50.

В тот день, когда были освобождены отважные епископы, то есть 30 июня 1688 г., в лондонском особняке лорда Шрюсбери Вильгельму Оранскому было составлено официальное приглашение - занять английский престол, поскольку "народ неудовлетворен нынешним правлением в отношении религии, свобод и собственности". Под письмом подписались семь лидеров заговора - Шрюсбери, Девон, Денби, Лэмли, Рассел, Сидней и лондонский епископ Комптон. А Черчилль 4 августа написал принцу Оранскому: "я буду делать то, чем обязан Богу и своей стране. Мою честь я отдаю в Ваши руки, в которых... она будет спасена. Если...я должен что-то сделать, дайте мне знать...".

Но, как видно, ничего в те дни не могло поколебать веру Якова в то, что он действует верно и по велению Бога. Король пребывал в эйфории - 10 июня 1688 г. у него родился сын, Джеймс Френсис Эдвард, окончательно разбивший надежды на наследование престола Стюартами-протестантами. Это подтолкнуло и самого Вильгельма III ускорить развязку. "Сейчас или никогда", - заявил он, когда услышал о рождении католического наследника английского трона51. Тем временем в Тайном совете готовили списки одобренных королем кандидатов в новый парламент. 24 августа на заседании Совета Яков II заявил, что парламент соберется 27 ноября.

Иностранцу, попавшему тогда на Альбион, могло показаться, что все вокруг пело и шумело. С 1687 г. англичане стали петь балладу "Лиллибурлеро", которая помогала им "делать историю". Воздух был пропитан ее словами на ирландском жаргоне и антипапистским содержанием. В Лондоне ходила ее версия в изложении вигского пропагандиста лорда Тома Уартона, но, скорее всего, эту песню сочинил ирландский солдат. Люди пели о том, что армия ирландских папистов выступает в Англию и перебьет всех протестантов, что королевство продано Людовику XIV, что закон и церковь в опасности. Но если ветер будет дуть с востока, то корабли Тирсоннела не смогут отплыть из гавани Дублина. И, возможно, другой флот с другой армией появится у английских берегов, чтобы защитить "религию и нацию". Освободитель придет из-за моря52.

10 октября в Гааге Вильгельм III опубликовал свою Декларацию, в которой обещал явиться в Англию и помочь англичанам сохранить "протестантскую религию, свободу, собственность и свободный парламент". Она была отпечатана в 50 тыс. экземплярах на английском, голландском, французском и латинском языках. Это была уже европейская пропаганда.

Статхаудеру часто приписывают слова, якобы сказанные на заседании Генеральных Штатов 12 октября 1688 г.: "Я хочу сделать сюрприз всей Европе, обрадовав протестантов и ужаснув католиков"53. Однако Вильгельм не являлся воинствующим протестантом. Человек здравомыслящий, он придерживался принципов веротерпимости там, где было необходимо по политическим мотивам, не был ярым врагом католицизма и не вынашивал идей распространения протестантского вероучения. От него ждали решительных действий не только протестанты. Правители многих европейских государств полагали, что принц Оранский, заняв английский трон, станет достаточно сильным противовесом Людовику XIV, как оно и получилось впоследствии. Еще в 1686 г. под покровительством папы римского Иннокентия XI была создана Аугсбургская лига, объединившая усилия противников Франции. Короля-Солнце, несмотря на высочайшую оценку его достижений, боялись во всей Европе. Очень резко в международном общественном мнении ему повредила "ошибка века" - отмена Нантского эдикта в 1685 году. Она дала лишние козырные карты в руки Вильгельму Оранскому и оттолкнула от Людовика почти всех его немногочисленных союзников. Массовый исход гугенотов из Франции революционизировал кальвинистскую доктрину, объявившую Людовика королем-тираном, сопротивляться которому не будет грехом.

Уже давно Король-Солнце слал тревожные письма в Лондон о том, что Яков II не ощущает нависшей над ним опасности. В Париж ежедневно поступали сведения о приготовлениях Вильгельма III.. Еще в сентябре 1688 г. французский посол в Гааге д'Аво сообщал, что принято решение "высадить десант в Англии с личным участием принца Оранского". Людовик XIV заявлял, что предоставит деньги и военную помощь английскому королю в любой момент54. Решительная французская позиция была спасительной для Якова II, но, что поражало его окружение, он вел себя скорее как противник, а не нейтрал или союзник Франции. Возможно, король до последнего момента сомневался, что собственный зять лишит его престола, и до конца не мог признать, что кризис его власти неминуем. Все же превентивные меры были им приняты. Яков издал прокламацию, в которой обещал восстановить прежние хартии и созвать "свободно избранный парламент". Начался процесс восстановления чиновников и военных англиканского вероисповедания на своих постах. Однако эти судорожные попытки выправить положение запоздали.

Вильгельму помогал не только протестантский ветер. Людовик XIV начал войну за Пфальцское наследство, которую чаще называют войной Аугсбургской лиги (1688 - 1697). В начале сентября 1688 г. 70-тысячная французская армия вступила в Пфальц. Операция затянулась из-за месячного сопротивления крепости Филиппсбург, и это было большой удачей для Вильгельма Оранского, поскольку после Германии Людовик планировал совершить удар по Нидерландам. Предчувствуя беду, Яков II выразил протест против вторжения Людовика в Пфальц через своего посла в Гааге д'Альбувилля, предложившего Генеральным Штатам предпринять с другими государствами совместные усилия против Франции. Но сильно запоздал: Европа была готова к действиям принца Оранского. Почти со всеми противниками Франции у статхаудера имелись договоры либо о нейтралитете, либо о союзе. Вильгельм III письменно заверил императора Леопольда, что не имеет намерений причинять зло Якову II и преследовать католиков в британском королевстве. Нейтральной была и позиция папы римского55.

В окружении Якова II полагали, что голландцы высадятся на восточном побережье, это им ближе и удобнее. В распространении ошибочных слухов был замешан и сам принц Оранский, проинструктировавший своих агентов дезинформировать англичан. Поэтому королем была организована защита городов и портов на юго-восточном побережье Англии.

А голландский статхаудер сумел избежать ошибок испанской Непобедимой Армады в 1588 г., опираясь на успешные примеры высадки на берегах Альбиона Вильгельма Завоевателя в 1066 г. и Генриха VII Тюдора во время войны Алой и Белой Роз (1555 - 1585). Послужили ему уроком и неудачные попытки голландцев достичь берегов Англии во время англо-голландских войн. Он построил прочные укрепления и обеспечил удобные коммуникации на голландском берегу. Другим решающим фактором удачи было направление ветра. Сначала вторжение планировалось в конце сентября, затем 19 октября флот выступил, но разыгрался сильный шторм и вынудил корабли вернуться назад. Любой человек, но только не принц Оранский с его железным характером, подумал бы, что это конец. Он же просто купил новых лошадей взамен той тысячи, которая была утеряна в шторм, и ожидал, когда погода улучшится. Когда 11 ноября "католический" западный ветер сменился на восточный "протестантский", голландский флот вновь снялся с якоря. Любопытно, что в "Лондонской газете" за начало ноября был опубликован не весь список армии Вильгельма, а лишь его часть: пеших - 10692 чел., конных - 3660 чел., итого - 14 353 плюс 635 матросов. Это лишний раз подтверждает активную дезинформацию Якова II агентами статхаудера.

15 ноября 1688 г. флотилия в составе 60 военных кораблей появилась у юго-западных берегов Англии - в гавани Торбей графства Девоншир. После высадки Вильгельм III был провозглашен регентом королевства и начал двигаться к Лондону, остановившись через четыре дня лагерем в Эксетере, чтобы дать возможность Якову II сориентироваться в обстановке и удалиться. Принц Оранский не желал кровопролития. Здесь же он выпустил свою вторую Декларацию, где заявлял, что не имеет намерений захватить абсолютную власть и узурпировать корону, а просит совета пэров королевства, как ему поступить. Декларация обещала, что все паписты будут арестованы и против них будут изданы соответствующие законы56.

Известие о высадке зятя словно не было для Якова, находившегося в тот момент за обеденным столом, громом среди ясного неба. Он закончил прием пищи, затем сел на коня, вызвал к себе принца Георга Датского, Черчилля и других офицеров, и поскакал с ними в Солсбери, где назначил сбор королевской армии. По пути лицо уже немолодого короля так раскраснелось, что пришлось сделать остановку - Якова чуть не хватил удар. Он надеялся запереть силы Вильгельма на западе королевства и блокировать его морские коммуникации. Против статхаудера была собрана армия в 40 тыс. чел. плюс 3 тыс. из Ирландии и 4 тыс. из Шотландии. Командующим был назначен получивший звание генерал-лейтенанта Джон Черчилль. 7 тыс. солдат остались защищать Лондон. 19 ноября король прибыл в Солсбери и был удовлетворен - такой большой и хорошо обученной армии Англия еще не видела. Кроме того, у Якова был в распоряжении флот, проверенный в войнах с Нидерландами - 47 военных кораблей с 12 303 моряками на борту.

Но эта армия была внушительной только с виду. В том морозном и исключительно ясном ноябре на короля сыпались удар за ударом. Первым ушел в лагерь Вильгельма с двумя сотнями всадников старший из трех сыновей графа Кларендона, гвардейский офицер лорд Корнбери. Скоро и младшая дочь Якова принцесса Анна со своей ближайшей подругой Сарой Черчилль выехали с небольшим эскортом в Ноттингем, уже готовый принять Вильгельма. По пути их нагнал принц Датский. Лорд Февершэм, заподозрив Черчилля в неблагонадежности, посоветовал королю арестовать его как изменника.

Медлить было нельзя. Ночью 23 ноября 1688 г. Черчилль собрал военный совет, на котором предложил не препятствовать голландской экспедиции. Возражений почти не было. После этого в сопровождении герцога Графтона и 400 всадников он поспешил к принцу Оранскому. Примечательно, что перед окончательным выбором Черчилль написал письмо королю, в котором объяснял причины своего поступка. Он скромно заметил, что не надеется получить от Вильгельма так много, как получил от Якова, но сейчас наступил тот момент, когда в политике высокие принципы преобладают над личными интересами. Под письмом стояла подпись: "Самый обязательный и послушный придворный и слуга Его Величества"57. Неизвестно, как в душе отреагировал на это король.

Фактически Яков уже потерял королевство. В Йоркшире Вильгельма поддержал граф Дэнби, в Чешире - лорд Дэламер, лорд Бат открыл перед принцем Оранским ворота Плимута, лорд Шрюсбери взял для него Бристоль. Ставший впоследствии адмиралом капитан Бинг прибыл в штаб-квартиру статхаудера и сообщил, что Плимут и весь флот в его распоряжении. Осознав свое положение, Яков отправил королеву вместе с сыном во Францию. Затем он созвал оставшихся в Лондоне членов Тайного Совета и с их согласия попытался вступить в переговоры с принцем Оранским, армия которого шла к столице. Вильгельм выдвинул такие условия: все паписты должны быть удалены из кабинета, Тауэр и форт Тилбери должны перейти в руки Лондонского совета, ни одна из армий (то есть Вильгельма и Якова) не должна подходить ближе 30 миль к столице. Тогда король может быть уверен, что ему дадут покинуть Англию. Поначалу Яков заявил, что ничто не заставит его уехать; затем все-таки бежал.

Ночью 11 декабря он тайно покинул Уайтхолл и устремился к побережью. Напоследок он попытался дезорганизовать управление своим уже бывшим королевством - выбросил в Темзу государственную печать, приказал преданному Февершэму распустить остатки армии, а адмиралу Дармуту - отплыть на оставшихся кораблях в Ирландию. По Англии с быстротой молнии разнеслись слухи об избиениях протестантов в Ирландии. В Лондоне разъяренная толпа напала на иностранные посольства, город охватила паника, за которой последовала волна террора, получившая название "Ирландская ночь". Решительные действия Лондонского Совета успокоили бурю. Совет направил Вильгельму Декларацию о том, что "ожидает счастливого прибытия его милости принца Оранского в Лондон" и просит "защитить протестантскую религию, сохранить королевство от рабства и папства, созвать свободный парламент, гарантировать соблюдение законов и свобод жителей королевства".

Удача окончательно отвернулась от Якова. Корабль, на котором он должен был отправиться во Францию, не был готов к отплытию. Находясь в ожидании, 16 декабря он попал в руки рыбаков, принявших его за иезуита, и был отправлен обратно в Лондон. Ранее бесновавшаяся толпа встретила бывшего короля довольно приветливо - он уже являлся их прошлым. Через несколько дней томительной неопределенности Якову снова позволили бежать. 19 декабря голландский эскорт доставил его на корабль, который навсегда увез его во Францию. Погода была ужасной, мокрый ветер пронизывал до костей, и по пути к берегу кучер кареты, в которой ехал Яков, ворчал: "Бог проклял отца Петри. Без него мы бы не были здесь". Вильгельм разрешил всем сторонникам Якова последовать за своим королем. Исключением являлся судья Джеффрис, который за свои деяния был заключен в Тауэр и вскоре там скончался58.

На рубеже XVII-XVIII вв. Европа все больше осознавала необходимость совершенствования старых и выработки новых норм и механизмов разрешения конфликтов. Славная революция, являясь и "делом Провидения", и включавшая в себя случайные моменты, была естественным "корректирующим" английское политическое и правовое устройство событием с наличием мощного катализирующего внешнего фактора - экспедиции Вильгельма Оранского.

Мировоззрение большинства англичан, пригласивших голландского статхаудера на свой престол и принимавших активное участие в событиях 1688 г., формировалось в политических потрясениях и войнах середины XVII века.

Вообще любой переходный период - это адаптационный этап во всех сферах жизни, отнюдь не предполагающий абсолютной неустойчивости, и не отрицающий тенденцию к стабилизации, которая достигается несколькими способами - либо реформами, либо военными методами, либо тем и другим вместе. Англия не являлась исключением в фарватере развития европейской политики: в Славной революции 1688 г. имели место как альтернатива реформированию, так и лидеры-антиподы - Яков Стюарт и Вильгельм Оранский. Они не являлись абсолютными противоположностями - их объединяла приверженность монархическому способу правления. Но в остальном разница между этими людьми была существенной. Один - властный католик, не терпящий возражений; другой - последовательный протестант, готовый, если нужно, идти на компромисс. Реформы Якова II, несмотря на их конфессиональную составляющую, вели не столько к абсолютной монархии, сколько к военной диктатуре. А довольно мирный характер Славной революции во многом был обусловлен личностью Вильгельма III, готового, путь даже ради повышения своего статуса в среде европейских правителей, идти в рамках монархии на назревшие конституционные реформы.

В целом конфликт, приведший к низложению Якова в 1688 г., носил религиозно-политический характер. Истинный католицизм и политическая веротерпимость короля служили идеологическим оформлением его главной цели - усилению института монархической власти, а в рамках этого института - усилению собственной власти. Абсолютизм Людовика XIV, представляющего государство и ограниченного государством, уже не был для него идеалом. Яков не желал никаких ограничений со стороны государства, зашедшего в своем правовом развитии куда дальше, чем Франция. Хотя политический курс Якова был консервативным, свою цель он видел в приспособлении к новым реалиям, а не в возвращении к прошлому. В наше время такой курс назвали бы диктаторским. Перестав править, Яков превратился в фокус и символ нового сопротивления. Выдвинувшиеся при нем и оттесненные от власти после Славной революции лица, часть религиозных диссидентов, военных и населения Шотландии и Ирландии поддержали его и стали основой движения якобитов.

Изгнанный Стюарт был принят Людовиком XIV, который предоставил в его распоряжение дворец Сен-Жермен-ан-Ле и содержание. А Вильгельм собрал Конвенционный парламент, который заявил, что король, бежав во Францию и бросив Великую печать в Темзу, тем самым отрекся от престола, и трон стал вакантным. Чтобы заполнить эту вакансию, дочь Якова Мария была провозглашена королевой, она должна была править совместно со своим мужем Вильгельмом, который тоже станет королем. В декабре 1689 г. парламент принял Билль о правах, который, кроме фиксации ограничений прав монарха в его пользу, осудил Якова за злоупотребление властью. В билле было также заявлено, что отныне ни один католик не может стать английским королем, и ни один король не может жениться на католичке. 11 апреля и шотландский парламент утвердил детронизацию Якова59.

К лету Вильгельм III столкнулся с двойной опасностью. Переодеваясь на коронацию, он услышал плохие новости: Яков высадился в Кинсале и поднял в Ирландии восстание. Одновременно Людовик послал к границам Фландрии огромную армию. Похоже, не случайно на коронации Вильгельм даровал титул графа Мальборо Джону Черчиллю.

Шотландские дела решались быстрее и легче, нежели ирландские. "Билль о веротерпимости" 1689 г. разрешал пресвитерианское вероисповедание, и шотландский епископат признал Вильгельма III своим королем. И все же вооруженное сопротивление шотландских кланов под предводительством графа Джона Грэма Данди было достаточно сильным. Осенью 1689 г. в битве при Каллик-ранки Данди нанес поражение войскам Вильгельма. Но единичные успехи шотландских якобитов не изменили ситуацию, а вождь восставших вскоре был схвачен и казнен60.

В Ирландии же сопротивление английскому завоеванию имело глубокие корни и подавлялось с особой жестокостью по отношению к местным жителям, преимущественно католикам. Земельные собственники, которых затронули кромвелевские конфискации, мечтали о восстановлении своих владений и политического влияния; торговцы желали вернуть свои привилегии; поэты выступали за употребление своего языка; политики и церковь хотели восстановить католицизм. Поэтому не удивительно, что Людовик XIV избрал Ирландию своей базой для войны против Вильгельма Оранского: сторонников свергнутого монарха здесь было более чем достаточно. В 1686 - 1688 гг. Яков II гарантировал ирландским католикам не только свободу богослужения, но и преобладание в местных органах власти. В итоге к ноябрю 1688 г. они контролировали ирландское судопроизводство, армию, милицию и другие институты. Английскую администрацию в Дублине представлял ярый католик граф Тирсоннел, ставший после Славной революции главой ирландского сопротивления и союзником Франции. Он пользовался особым расположением короля, перестроил ирландскую армию по его совету и убедил Якова предоставить местной администрации более полную автономию от Лондона. 1688 год нарушил далеко идущие планы Тирсоннела.

В конце февраля 1689 г. военно-морские силы Франции в составе 14 кораблей переправили свергнутого короля в Ирландию, в местечко Кинсале, где он мог соединиться с Тирсоннелом. Людовик XIV поддержал Якова, но преимущественно финансированием из-за ведения войны на континенте, поэтому с экс-монархом высадилось лишь несколько тысяч французов. Советником у него был граф д'Аво. В апреле 1689 г. англичане еще не были готовы оказать достойное сопротивление вторжению, тогда как французы получали из Бреста необходимые подкрепления. 11 мая французский флот адмирала Шато-Рено и английский адмирала Герберта встретились у Бентри-Бей. Битва была недолгой - флоты вскоре разошлись, понеся небольшие потери. Перед возвращением в Брест Шато-Рено еще успел доставить ирландцам около 10 тыс. французских солдат. Но ему не удалось помешать появлению 22 августа около Белфаста кораблей с войсками служившего Вильгельму маршала Шомберга. Примерно в это же время адмирал Рук осадил Лондондерри. Поэтому в июне 1690 г. Вильгельм III без особых потерь и трудностей высадился в Ирландии с большой армией.

По прибытии в Белфаст, по словам французского гугенота и участника тех событий Исаака Дюмона де Бостака, Вильгельм "ожидал полного успеха кампании, как это было в Англии"61. Около 50 тыс. человек, именуемых ирландской армией (за исключением французских солдат), представляли собой полуголодную толпу, состоявшую, в основном, из необученных крестьян-фанатиков, потрясавших палками вместо ружей. Граф д'Аво и французские офицеры предлагали бывшему королю оставить регулярную армию - 20 тыс. пехотинцев, 3 тыс. кавалерии и 2 тыс. драгун, а остальных отправить по домам. Яков отказался и в итоге стал командовать не понимавшей приказы толпой. Д'Аво отметил, что "он старается утаить от самого себя все, что может его огорчить". Кроме того, протестантские землевладельцы в Ирландии и лишившаяся своих мест при Якове английская администрация поддержали Вильгельма, организовав партизанское движение на севере Ирландии и в районе Лондондерри. 11 июля в сражении при Боуне новый король одержал победу над бывшим монархом. Эта победа вполне компенсировала неудачи на море.

10 июля 1690 г. французская армада адмирала Торвилля встретилась с англо-голландским флотом лорда Торрингтона у Бичи-Хед. Торвилль располагал сотней прекрасно оснащенных кораблей, тогда как у Торрингтона их было всего 68. Французский флот одержал внушительную победу, однако после поражения Якова на суше основная его миссия заключалась в эвакуации несчастного монарха и французских войск из Ирландии.

После битвы при Боуне злой и глубоко разочарованный Яков отправился в Дублин, и там горько пожаловался сестре Сары Черчилль леди Тирсоннел: "Мадам, Ваши соотечественники бежали!" - "Мне кажется, Ваше Величество одержали моральную победу, поскольку ирландцы не заслужили такого вождя, как Вы", - ответила супруга вице-короля.

Тирсоннелы отправились во Францию. Согласно одним историкам, Яков, скрепя сердце и признав поражение, сделал то же самое. К тому же у него тогда родилась дочь Луиза Мария Тереза - последний его ребенок. Другие же считают, что он, вдохновившись морской победой французов и надеявшийся на их высадку в Ирландии, принял в Дублине роковое решение вернуться в Сен-Жермен. В это время 5 тыс. французских солдат еще оставались на юге Ирландии, держался осажденный Вильгельмом Лимерик, стратегически важные гавани на юге Корк и Кинсале были верны Якову. Поскольку Яков оставил своих ирландских сторонников до завершения кампании, они рассматривали его отъезд как дезертирство, и прозвали его "нагадивший Яков"62.

19 мая 1692 г. французский флот, уступая по численности английскому в два раза, потерпел поражение у мыса Ла Хоуг. Ла Хоуг похоронил надежды Якова (но не якобитов) отвоевать английский трон. Эта морская победа имела большое значение и для Мальборо. Тайный совет разобрался в ранее предъявленных ему обвинениях в участии в якобитском заговоре, найдя их фикцией. Мальборо был отпущен под залог и покинул Тауэр. Ему предстояло великое будущее.

Надо сказать, что уже с 1690 г. немало тори и вигов были недовольны активной военной политикой Вильгельма III и вызванным ею ростом налогов. Наконец, английскую элиту раздражала практика нового монарха раздавать высшие государственные должности, титулы и поместья иностранцам, в первую очередь, голландцам. Некоторые надеялись, что Славная революция заставила Якова II пересмотреть свои политические взгляды, и поэтому есть возможность достичь с ним компромисса. Отсюда происходили якобитские заговоры внутри самой Англии, например, "заговор Престона" конца 1690 г., главной фигурой которого был отнюдь не виконт Престон, который со своими двумя спутниками должен был передать изгнанному монарху предложения якобитской оппозиции, а граф Кларендон. Послам заговорщиков не суждено было доплыть до французского берега: их заподозрили в контрабанде, а затем обнаружили компрометирующие документы. Сторонники Якова в Англии попытались восстановить его на престоле путем ликвидации Вильгельма III и в 1696 г., но заговор не удался, а бывший монарх стал менее популярен. Предложение Людовика XIV принять участие в выборах короля Речи Посполитой в том же году Яков отклонил, опасаясь, что в умах англичан принятие польской короны сделает невозможным его возвращение на английский трон63.

В феврале 1697 г. большинство участников войны за Пфальцское наследство начало подготовку к мирной конференции, которая должна была открыться в Рисвике около Гааги в мае того же года. Камнем преткновения в переговорах между Лондоном и Версалем являлось английское престолонаследие и статус Якова II. Вильгельм предложил Марии Моденской пенсию в размере 50 тыс. ф.ст. в год, равнявшуюся сумме, которую парламент выделил для принцессы Анны. Более того, он соглашался признать сына Якова своим наследником, если тот примет англиканскую веру. Упрямый Яков не принял оба предложения. В октябре 1697 г. мир был подписан. Вильгельм III подтвердил свое право называться королем Англии "Божьей милостью", Людовик XIV признал его, дал обязательство не поддерживать его противников, но отказался изгнать Якова из Франции64.

Надо сказать, двор английского короля-изгнанника в Сен-Жермене дорого стоил казне Людовика XIV. Он был довольно пышным даже в сравнении с двором Карла И, известного своим распутством, частыми балами и пирами. Если Карл II получал ежегодную пенсию от французского короля в размере 192 тыс. ливров, то Яков II и затем его сын Яков III (Старый Претендент) ежегодно располагали 600 тыс. ливров. В 1652 г. в окружении Карла II находилось 76 придворных, тогда как двор Якова III состоял из 140 человек. Франция оберегала достоинство и силу Стюартов и таким образом65. Правда, последние годы своей жизни Яков провел в строгом покаянии. По описанию его духовника-иезуита, обычный день короля в изгнании большей частью был посвящен религии: "кроме своих личных молитв и духовного чтения, которое занимало, по крайней мере, час, он каждый день слушал две мессы, а иногда и три. Он также проводил некоторую часть дня в секретных молитвах в своем небольшом кабинете...". Мария Моденская тоже была религиозна до такой степени, что племянница морганатической супруги Людовика мадам де Ментенон полагала, что набожность королевы исключительна даже для Франции66. Своему сыну Яков советовал, как править Англией, отмечая при этом, что католики должны занимать посты государственного секретаря, лорда канцлера и военного секретаря, а также представлять большинство среди армейских офицеров. Как видно, и в изгнании он ни на йоту не изменил своих позиций.

Рисвикский мир и договоры о разделах испанского наследства 1698 и 1700 гг. между Францией, Англией и Нидерландами заставили, было, якобитов пасть духом, но смерть сына свояченицы и наследницы бездетного Вильгельма III принцессы Анны Стюарт герцога Глостера 30 июля 1700 г. вновь оживила их надежды. Однако Яков II уже не мог возглавить силы якобитов. В марте 1701 г. с ним случился инсульт, в результате чего у опального монарха парализовало половину тела. 16 сентября 1701 г. он скончался в Сен-Жермене.

Ко времени своей смерти Яков являлся последним выжившим ребенком Карла I и Генриэтты-Марии. Его тело в ожидании перемещения после планируемого возвращения Стюартов на трон в традиционное место успокоения английских монархов - капеллу Генриха VII в Вестминстерском аббатстве, положили в гробницу в капелле Святого Эдмунда в церкви английских бенедиктинцев на улице Сен-Жак в Париже. Его сердце отдали на хранение в монастырь Шайло, мозг попал в Шотландский Колледж в Париже, части кишок, черепа и плоти были отправлены на бальзамирование в церковь Сен-Жермена, а оставшиеся внутренности - в Английский Колледж в Сен-Омере. Многие во Франции верили, что Яков II скончался в ореоле святости, и в 1734 г. архиепископ Парижа искал доказательства в поддержку канонизации Якова, но у него ничего не вышло. Во время Французской революции его гробница подверглась разграблению67.

В 1701 г. Людовик XIV по совету своего военного министра Шамийяра и вняв мольбам Марии Моденской, признал права на английский престол Джеймса Фрэнсиса Эдварда под именем Якова III и VIII (Шотландского). Людовик считал, что "некогда король - всегда король". Мария Моденская была согласна с тем, что пока Вильгельм III является королем Англии, ее сын останется частным лицом, но если он откажется от королевского титула, то откажется и от своих легитимных прав по рождению. Но, прежде всего Людовик, как король-профессионал, руководствовался политическими мотивами. Этот акт мог быть ответом на союз Вильгельма Оранского с императором Леопольдом I. И, возможно, права Якова III юридически и идеологически идентифицировались во Франции с правами внука Людовика на ставший вакантным к тому времени испанский трон, на который претендовал и сын Леопольда. Как видно, это был второй политический просчет французского короля после "ошибки века". В Европе вспыхнет Война за испанское наследство (1701 - 1714), в которой Франция продемонстрирует свою силу, но потеряет гегемонию.

Признание претендента Версалем заставило Вильгельма III сплотить общественное мнение в Англии вокруг своей дипломатии. В июне 1701 г. парламент принял обеспечивавший протестантское престолонаследие в Англии "Акт об Устроении", в соответствии с которым преемницей Анны Стюарт на троне назначалась ее двоюродная тетка, дочь сестры Карла I Елизаветы ганноверская курфюрстина София68. В 1702 г. Вильгельм умер, и его наследницей стала младшая дочь Якова Анна. Поскольку София умерла за месяц с небольшим до Анны, в 1714 г. на британский престол вступил ее сын ганноверский курфюрст под именем Георга I. Джеймс Френсис Эдвард не сложил оружия, и в 1715 г. поднял восстание в Шотландии, надеясь на помощь Испании и Франции, но был разбит. В 1745 г. якобиты поднялись опять под знаменами внука Якова II Чарльза Эдварда Стюарта и опять потерпели поражение. С тех пор серьезных попыток вернуть Стюартам британский престол не предпринималось. Притязания Чарльза перешли к его младшему брату Генри Бенедикту Стюарту, дьякону Коллегии Кардиналов католической церкви. Генри был последним из легитимных наследников Якова и после своей смерти в 1807 г. не имел родственников, которые могли бы публично заявить о правах Стюартов. Тем не менее, потомство внебрачных детей Якова II существует и сегодня: в частности, потомками Генриэтты Фитцджеймс (и, соответственно, Черчиллей) через свою мать Диану Спенсер являются внуки Елизаветы II принцы Уильям и Гарри.

В заключение скажем, что объяснять мировоззрение и политику Якова II только католицизмом, совмещенным со стремлением к абсолютной власти, или только борьбой за власть придворно-аристократических элит, или субкультур, будет неполным. Любые элиты всегда конкурируют, а в данном случае шла борьба за власть между религиозно-политическими союзами, что являлось продолжением "конфессионального века", не сразу сошедшего с европейской сцены после 1648 г. и рационально совместившегося с "разумным эгоизмом" англичан. Жизнь Якова Стюарта, являвшего собой, по сути, прообраз военного диктатора, действительно походила на драму - драму чужака, дважды изгнанника, воспринявшего континентальную культуру и причудливо преломившего ее через свое восприятие мира, психологически надломленное в юном возрасте политическими потрясениями в Англии середины XVII столетия.

Примечания

1. ASHLEY M. The House of Stuart. It's Rise and Fall. L. -Melbum-Toronto. 1980, p. IX.

2. BOYER A. The History of King William the Third. L. 1702, part 2; BURNET G. Bishop Burnet's History of the Reign of King James the Second. Notes by the Earl of Dartmouth, Speakers Onslow, and Dean Swift. Additional Observations now Enlarged. Oxford. 1852; HUME D. The History of England from the Invasion of Julius Caesar to the Revolution in 1688. L. 1822, vol. 8.

3. CLARKE J.S. The Life of James the Second King of England, etc. Collected out of Memoirs Writ of His Own Hand. Together with The King's Advice to His Son, and His Majesty's Will. Published from the Original Stuart Manuscripts in Carlton-House. L. 1816, vol. 1 - 2; MACPHERSON J. The History of Great Britain, from the Restoration, to the Accession of the House of Hannover. Dublin-L. 1775.

4. MACAULAY T.B. The History of England from the Accession of James the Second. Popular Edition in Two Volumes. London. 1889; JAMES II of England. Dictionary of National Biography. London. 1885 - 1900.

5. BELLOC H. James the Second. Philadelphia. 1928; ASHLEY M. The Glorious Revolution of 1688. New York. 1966; JONES J.R. The Revolution of 1688 in England. L. 1972; CHILDS J. The Army, James II and the Glorious Revolution. Manchester, 1980; GIBSON W. James II and the Trial of the Seven Bishops. L. 2009.

6. MILLER J. The Stuarts. L. 2006; SPECK W.A. James II and VII (1633 - 1701), Oxford Dictionary of National Biography. Oxford. 2004.

7. HARRIS T. Revolution: The Great Crisis of the British Monarchy, 1685 - 1720. L. 2006, p. 478 - 479.

8. PINCUS S. 1688: The First Modern Revolution. New Haven-London. 2009, p. 475.

9. Anglo-Dutch Moment. Essays on the Glorious Revoluiton and its world impact. Cambridge. 1991, p. 66; SZECHI D. The Jacobites: Britain and Europe, 1688 - 1788. Manchester-N.Y. 2009, p. 12.

10. KAPEEB Н. И. Две английские революции XVII века. Петроград. 1924, с. 215 - 217; Английская буржуазная революция XVII века. Т. 2. М. 1954, с. 146 - 157; История Европы. Т. 4. М. 1994, с. 131 - 138. СТАНКОВ К. Н. Яков II Стюарт: человек и миф. Материалы Научной сессии 16 - 30 апреля 2007 г. Волгоград. 2007; ЕГО ЖЕ: Военные реформы короля Якова II Стюарта. Вестник Волгоградского университета, серия 4. Волгоград. 2010, вып. 17.

11. MILLER J. Op. cit., p. 181.

12. Memoires du Due d'York sur les e'venements arrives en France pendant les annees 1652 a 1659. Nouvelle collection des Memoires pour servir a l'Histoire de France. Par M. Michaud. T. X. P. 1888, p. 133 - 137; Correspondance inedite de Turenne avec Le Tellier et Louvois. P. 1874, p. 16 - 25.

13. Memoires de Turenne. T. II. P. 1914, p. 108, 114; Lettres du Cardinal Mazarin pendant son ministere. T. III. P. 1858, p. 90.

14. GODLEY E. The Great Conde, a life of Louis II de Bourbon, Prince of Conde. L. 1915, p. 190.

15. Memoires du Due d'York, p. 160 - 165; Observations on the Wars of Marshal Turenne, dictated by Napoleon at St Helena. P. 1823, p. 33.

16. CALLOW J. The Making of King James II: The Formative Years of a King. Gloucestershire. 2000, p. 104; MILLER J. Op. cit., p. 42.

17. Ideology and Foreign Policy in Early Modern Europe, p. 16.

18. The illustrated Pepus: extracts from the Diary. 12 September 1664. L. 1978, p. 78; MILLER J. Op. cit., p. 46.

19. Ibid., p. 59.

20. THOMSON G. M. The First Churchill. The Life of John, IмDuke of Marlborough. L. 1979, p. 99.

21. WALLER M. Ungrateful Daughters: The Stuart Princesses who Stole Their Father's Crown. L. 2002, p. 16 - 17, 30 - 31.

22. MILLER J. Op. cit., p. 43 - 44.

23. THOMSON G. M. Op. cit., p. 102.

24. English Historical Documents. L. 1953, vol. V, p. 857 - 859.

25. ЧЕРЧИЛЛЬ У. Британия в новое время. Смоленск. 2001, с. 349.

26. БОРИСОВ Ю. В. Дипломатия Людовика XIV. М. 1991, с. 147; LOSSKY A. Louis XIV and the French Monarchy. Princeton. 1994, p. 76 - 77.

27. MILLER J."Op. cit., p. 84; WALLER M. Op. cit., p. 94 - 97.

28. MILLER J. Op. cit., p. 87; THOMSON G.M. Op. cit., p. 108.

29. ЧЕРЧИЛЛЬ У. Ук. соч., с. 365.

30. Там же, с. 371; The Stuart Court and Europe. Essays in politics and political culture. Cambridge. 1996, p. 97 - 101.

31. THOMSON G.M. Op. cit., p. Ill; Private correspondence of Sarah, Duchess of Marlborough. Vol. II. L. 1838, p. 48.

32. MILLER J. Op. cit., p. 115 - 116.

33. Ibid., p. 182 - 184.

34. THOMSON G.M. Op. cit., p. 114.

35. COBBET's Parliamentary History of England. T. IV. L. 1809, p. 1362.

36. CHANDLER D. Marlborough as Military Commander. L. 1989, p. 77; The illustrated Pepus, p. 82.

37. MLLER J. Op. cit., p. 189 - 192.

38. Anglo-Dutch Moment, p. 70 - 71.

39. English Historical Documents. L. 1953, vol. V, p. 81 - 82.

40. MACAULAY T.B. Op. cit., p. 349 - 350.

41. Gazette de France. 1686, p. 321. MACAULAY T.B. Op. cit., p. 445; HARRIS T. Op. cit., p. 195 - 196.

42. Anglo-Dutch Moment, p. 29; SCOTT J. England's Troubles. Seventeenth Century English Political Instability in European Context. Cambridge. 2000, p. 188; Recueil des instructions donnees aux ambassadeurs et ministres de France depuis des Traites de Westphalie jusqu'a la Revolution Franchise. Par A. Sorel. T. VII. P. 1884, p. 111.

43. London Gazette. N 2136; Gazette de France. 1687; English Historical Documents, vol. V, p. 81- 82; CHANDLER D. Marlborough as Military Commander, p. 131.

44. London Gazette. N 2225, 2231; English Historical Doc, vol. VIII, p. 395 - 397; Stuart Constitution. 1603 - 1688. Vol. II. Cambridge. 1966, p. 410 - 413.

45. MILLER J. Op. cit., p. 193 - 194.

46. London Gazette. N 2202, 2252, 2260; Gazette de France. 1687, p. 49, 61, 156 - 157.

47. THOMSON G.M. Op. cit., p. 124.

48. MILLER J. Op. cit., p. 197, 201 - 203.

49. English Historical Documents, vol. VIII, p. 84; ЧЕРЧИЛЛЬ У. Ук. соч., с. 113

50. Memoires du marechal de Berwik, due et pair de France, et generafissime des armees de sa Majeste. A la Haye. 1737 - 1738, t. 1, p. 17 - 19.

51. Gazette de France. 1688, p. 206; THOMSON G.M. Op. cit., p. 126 - 127.

52. JONES J.R. Marlborough. Cambridge. 1993, p. 199 - 200.

53. Archives ou correspondence inedite de la Maison d'Orange-Nassau. T. V. Leyde. 1909, p. 375, 377 - 379.

54. Memoires de Louis XIV. P. 1884, p. 42 - 48.

55. Archives, t. V, p. 598; Louis XIV et Innocent XI d'apres les correspondences diplomatiques inedites. T. I. P. 1882, p. 140, 150 - 152.

56. The Prince of Orange. His Declaration: Shewing the Reasons why he invades England with a shot Preface and Some modest remarks on it. L. 1688; Corps Universelle diplomatique. T. VII. Amsterdam. 1728, pt. II, p. 178 - 179.

57. The Marlborough-Godolphin Correspondence. Oxford. 1975, vol. I. p. 370; THOMSON G. M. Op. cit., p. 153 - 155.

58. Archives, t. V, p. 616 - 617; THOMSON G.M. Op. cit., p. 170 - 171; ЧЕРЧИЛЛЬ У. Ук. соч., с. 409 - 411.

59. COBBET'S Parliamentary History of England, vol. V, p. 22 - 23; THOMSON G.M. Op. cit., p. 175.

60. McLYNN Fr. The Jacobites. L. -N.Y. 1988, p. 10 - 12; DICKSON D. New Foundations: Ireland 1660 - 1800. Dublin. 1987, p. 22 - 40; FOSTER R. Modern Ireland. 1600 - 1972. L. 1988, p. 138 - 153; FITZPATRICK B. Seventeenth Century Ireland: The War of Religions. Dublin. 1988, p. 24, 245 - 246.

61. Memoires d'lsaac Dumont de Bostaquet sur les temps qu ont precede te suivi la Revocation de 1 'edit de Nantes sur le Refuge et les expeditions de Guillaume III en Angleterre et en Irlande. P. 1968, p. 17.

62. McLYNN Fr. Op. cit., p. 13 - 5.

63. THOMSON G. M. Op. cit., p. 181; СТАНКОВ К. Н. Заговор виконта Престона 1690 года. -Вестник Волгоградского государственного университета, сер. 4, 2011, N 1 (19), с. 59 - 63.

64. Memoires pour servir a l'histoire des negotiations depuis le traite de Riswick jusqu'a la paix d'Utrecht. La Haye. 1756, t. I, p. 3 - 4.

65. CORP E.T. A court in Exile: the Stuarts in France, 1689 - 1718. Cambridge. 2004, p. 4 - 5.

66. GREGG E. The Exiled Stuarts: Martyrs for the Faith. Monachy and Religion. The Transformation of Royal Culture in Eighteenth Century Europe. Oxford. 2007, p. 202 - 203.

67. McLYNN Fr. Op. cit., p. 25; GREGG Ed. Op. cit., p. 206 - 207.

68. NORDMANN С Louis XIV and the Jacobites. Louis XIV and Europe. L. 1976, p. 90 - 91; METZDORF J. Protestantische Thronfolge und Verteidigung der Prerogative. Die frineuzeitliche Monarchie und ihr Erbe. Munster. 2003, S. 111 - 112.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Граф М. Т. Лорис-Меликов и его "Конституция"
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
    • Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
      Деятельность графа М. Т. Лорис-Меликова как фактического руководителя внутренней политики самодержавия в 1880-1881 гг. столько раз привлекала внимание исследователей и публицистов, что желание вновь вернуться к ее характеристике нуждается, пожалуй, в объяснении. Ведь еще на рубеже XIX-XX вв. свою оценку ей давали М. М. Ковалевский, Л. А. Тихомиров, В. И. Ульянов, к ней обращался в известной "конфиденциальной записке" "Самодержавие и земство" С. Ю. Витте1. Биографические очерки с развернутой характеристикой Лорис-Меликова оставили близко знавшие его Н. А. Белоголовый, А. Ф. Кони, К. А. Скальковский, воспоминаниями о встречах с ним делились Л. Ф. Пантелеев, А. И. Фаресов2. В годы Первой мировой войны и во время революции публиковались всеподданнейшие доклады графа, журналы возглавлявшейся им Верховной распорядительной комиссии. Ценные публикации появились в 1920-е гг.3
      В 1950-1960-х гг. обширный круг источников ввел в научный оборот П. А. Зайончковский. Его монография "Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х годов", в которой анализировались важнейшие мероприятия правительственной политики тех лет, занимает видное место в отечественной историографии4. Опираясь на исследование П. А. Зайончковского, отдельные аспекты деятельности М. Т. Лорис-Меликова освещали в своих работах Л. Г. Захарова, В. А. Твардовская, В. Г. Чернуха5. Со временем интерес к событиям 1880-1881 гг. не только не ослабевал, но даже усиливался, что было связано как с накоплением богатого научного материала, так и с начавшимися с конца 1980-х гг. поисками нереализованной "реформаторской альтернативы" революциям XX в.6 Поиски эти, при всей сомнительности достигнутых результатов, заметно оживили изучение реформ, реформаторских замыслов и в целом правительственной политики XIX - начала XX в., способствовали появлению новых публикаций о государях и государственных деятелях России7.
      Неудивительно, что интерес к "альтернативе" вновь и вновь возвращал исследователей к событиям рубежа 1870-1880-х гг., когда в правительственных сферах шел напряженный поиск внутриполитического курса, связанный с подведением итогов политики 1860-1870-х гг. и определением дальнейшего пути развития страны. И здесь на первый план неизбежно выдвигались деятельность М. Т. Лорис-Меликова и его предложения, намеченные во всеподданнейшем докладе 28 января 1881 г. - в "конституции графа Лорис-Меликова", как прозвали доклад публицисты конца XIX в. и как его до сих пор еще именуют многие историки. Однако, несмотря на неоднократное описание политики Лорис-Меликова и его инициатив, в исследованиях последних лет практически не было представлено ни новых материалов, ни новых интерпретаций уже известных данных. Как правило, рассуждения по-прежнему вращались вокруг ленинского тезиса, согласно которому "осуществление лорис-меликовского проекта могло бы при известных условиях быть шагом к конституции, но могло бы и не быть таковым"8.
      Расхождения между исследователями политики Лорис-Меликова и теперь сводятся к тому, проводилась ли она добровольно или "была новой, сугубо вынужденной и очень малой уступкой со стороны царизма", нет единодушия и в том, стремились ли либеральные министры во главе с Лорис-Меликовым к сохранению или к изменению государственного строя империи. Так, если В. Л. Степанов в своей фундаментальной работе о Н. Х. Бунге пишет, что сторонники Лорис-Меликова "рассматривали возврат к реформаторскому курсу как единственную гарантию сохранения в России существующего  строя", то В. Г. Чернуха, основательно и разносторонне изучавшая внутреннюю политику самодержавия пореформенного времени, видит проблему совсем иначе. "... Один из спорных вопросов политики М. Т. Лорис-Меликова, - по ее мнению, - состоит в том, пришел ли Лорис-Меликов в петербургскую бюрократическую верхушку уже с убеждением в необходимости конституционных шагов или позже обрел его, исчерпав иные средства, подвергшись воздействию событий и своего окружения". При этом, однако, ускользает из вида то, что наличие у Лорис-Меликова "убеждения в необходимости конституционных шагов" до сих пор подтверждается исключительно убежденностью самих исследователей и каких-либо положительных свидетельств на сей счет (если только таковые существуют в природе) пока не приводилось9. Тем более нельзя не согласиться с В. Г. Чернухой в том, что убеждения, взгляды, намерения Лорис-Меликова, цели и мотивы проводившейся им политики, ее внутренняя логика (а ведь сам Михаил Тариелович говорил о ней как о "системе") все еще нуждаются в изучении.
      В настоящей статье, не давая общего очерка государственной деятельности графа М. Т. Лорис-Меликова, хотелось бы, однако, подробнее рассмотреть, каким образом и с чем граф появился в 1880 г. в правящих кругах империи, что обеспечило ему преобладающее влияние на правительственную политику и в чем, собственно, состояла предложенная им программа.

      К концу 1870-х гг. Лорис-Меликов обладал солидным административным опытом, приобретенным за почти 30-летнюю службу на Кавказе, состоял в звании генерал-адъютанта и был лично известен императору. Война 1877-1878 гг. не только принесла Лорис-Меликову графский титул и лавры победителя Карса, но и позволила ему вновь проявить свои способности администратора10. Даже в тяжелейшее время неудач лета 1877 г. генерал-контролер Кавказской армии, рисуя мрачную картину снабжения войск и безответственности интендантства, признавал, что "хорошо дело идет лишь при главных силах корпуса", которыми командовал Лорис-Меликов11. При этом, установив благоприятные отношения с местным населением, Лорис-Меликов всю кампанию вел исключительно на кредитные билеты (тогда как на Балканах платили золотом), чем сохранил казне около 10 млн. металлических руб.12 "Скупость" Лорис-Меликова в обращении с казенными деньгами была хорошо известна13.
      В январе 1879 г. административные способности графа Лорис-Меликова вновь были востребованы. С 22 декабря 1878 г. "Правительственный вестник" регулярно печатал известия об эпидемии, вспыхнувшей в станице Ветлянка Астраханской губ. и распространившейся на близлежащие селения. Характер заболевания определяли различно: одни видели в нем тиф, другие - чуму. Последнее предположение, подкрепляемое высокой смертностью среди заболевших, быстро укоренилось в общественном мнении. Газеты подхватили его, и вскоре появились сообщения о чуме в Царицыне, под Москвой, под Киевом. Слухи не подтверждались, но и не проходили бесследно. Паника переметнулась в Европу: Германия, Австро-Венгрия, Румыния и Турция вводили на границе с Россией карантинные меры, Италия установила карантин на все восточные товары14. Видя, что дело грозит серьезными осложнениями, император по докладу Комитета министров принял решение назначить Лорис-Меликова временным генерал-губернатором Астраханской и сопредельных с нею губерний. Александр II внимательно следил за ходом ветлянской эпидемии и лично инструктировал графа перед отъездом на Волгу15.
      Внимание царя к делам на Волге придавало особое значение командировке Лорис-Меликова. Не случайно хорошо знавший расстановку сил в правительственных сферах министр государственных имуществ П. А. Валуев по собственной инициативе берет на себя роль корреспондента астраханского генерал-губернатора, регулярно сообщая ему о происходящем в Петербурге и делая весьма лестные намеки на будущее. "...Ваше имя слишком громко, чтобы его сопоставить, purement et simplement (просто-напросто. - A. M.), с ветлянскою эпидемиею, почти угасшею до Вашего приезда, - писал Валуев 12 февраля. - Будет ли выставлено на вид государственное, а не медицинское значение Вашей поездки?" При этом он явно стремился влиять на характер ожидаемых "результатов" и, в частности, не жалел красок для обличения "ехидной и преступной деятельности органов так называемой гласности"16.
      Лорис-Меликов смотрел на печать иначе, но отталкивать влиятельного сановника не хотел. Для него не составляло секрета, с чего это вдруг "глубокопочитаемый Петр Александрович" "избаловал" его своими письмами. Во всяком случае, упомянув 17 марта о предстоящем ему отчете, Лорис-Меликов спешил оговориться: "...Нужно ли упоминать, что предварительно представления отчета, я воспользуюсь теми советами и указаниями, в которых Вы, конечно, не пожелаете отказать мне". Письма Валуева были важны для понимания обстановки и настроений в Петербурге, его участие значительно облегчало сношения с министром внутренних дел Л. С. Маковым, многим обязанным Валуеву, а поддержка их обоих могла оказаться полезной в будущем17.
      Получив назначение в Астрахань, М. Т. Лорис-Меликов, видимо, с самого начала не собирался ограничивать себя сугубо санитарными задачами. Об этом свидетельствовало уже то, что, помимо профессоров, медиков, журналистов и иностранных представителей, он включил в свою свиту молодых представителей столичной аристократии, не забывая впоследствии извещать Петербург об их успехах. Столь нехитрым способом он в течение двух месяцев поддерживал интерес высшего общества к астраханским делам. "...В Петербурге, - вспоминала графиня М. Э. Клейнмихель, - во всех салонах его чествовали как героя"18.
      Как сам Лорис-Меликов видел свою задачу на Волге? Самарскому губернатору А. Д. Свербееву прибывший "новый ген[ерал]-губернатор показался... толковым энергичным человеком, мало верующим в искореняемую им чуму, но решившимся во имя ее бороться с грязью и запустением русск[их] городов, на что указывал и мне, обещая свое всесильное покровительство"19. Однако заявление, вскоре сделанное Лорисом перед астраханскими купцами, жаловавшимися на карантинные меры и соляной налог, шло уже гораздо дальше "грязи и запустения". "Я приехал к вам, - говорил генерал-губернатор, - не с тем, чтобы разорять, гнуть и ломать, а, напротив, чтобы успокоить и помочь, как вам, так и всему народу, к которому пришла беда. Я понимаю весь вред соляного налога и употреблю все усилия избавить Россию от этого вреда". 18 февраля заявление это появилось в газете "Отголоски", выходившей под негласной редакцией П. А. Валуева20. Выступая за отмену налога на соль, граф вторгался в область высшей государственной политики. Впрочем, это была не единственная проблема, понятая и поднятая тогда Лорис-Меликовым. 17 марта 1879 г., отмечая в письме к Валуеву недостатки местной администрации, он продолжал: "...Я не сомневаюсь, что и ветлянская эпидемия раздулась и приняла необъятные размеры благодаря существующей в [Астраханской] губернии классической дисгармонии между властями".
      Здесь же, возмущаясь покушением террористов на жизнь А. Р. Дрентельна, Лорис-Меликов спрашивал Валуева: "...Что же это такое? Неужели и за сим не примут решительных и твердых мер к тому, чтобы положить конец настоящему безобразному порядку дел?... Неужели и теперь правительство не сознает необходимости выступить на арену со строго определенною программою, которая не подвергалась бы уже колебаниям по капризам и фантазиям наших доморощенных филантропов и дилетантов всякого закала? Время бежит, обстоятельства изменяются, и возможное сегодня окажется, пожалуй, уже поздним назавтра"21.
      Но указывая на необходимость правительственной программы, астраханский генерал-губернатор отнюдь не думал ограничивать ее "твердыми мерами" против революционеров. В той же речи, опубликованной в "Отголосках", М. Т. Лорис-Меликов, разъясняя свое видение стоящих перед ним задач, вместе с тем выразил и свое понимание целей и методов внутренней политики. "...Не в покоренный край приехали мы, - напоминал он, - а в родной, наша задача не ломать и коверкать то, что создано уже народною жизнью, освящено веками, а поддерживать, развивать и продолжать лучшее в этом создании. Что толку в наших красивых писаных проектах, если они не будут поняты и усвоены теми, ради пользы и нужд которых они пишутся? Не породят ли эти проекты недоверия и недовольства? Ради пользы дела необходимо, чтобы все наши меры непосредственно вытекали из жизни и опирались на народное сознание, тогда они будут прочны, живучи"22.
      2 апреля 1879 г., когда угроза эпидемии была устранена, граф Лорис-Меликов получил назначение на пост временного Харьковского генерал-губернатора. Решение о создании временных генерал-губернаторств в Петербурге, Харькове и Одессе император принял, по сути, экспромтом, в первые же часы после покушения Соловьева23.
      Соответствующий указ появился 5 апреля. Однако генерал-губернаторы не получили никаких инструкций или указаний, не имели на первых порах ни утвержденных штатов, ни людей, ни денег. Обширные полномочия неизбежно обрекали их на конфликт как с местной администрацией, так и с руководителями ведомств, которые видели в лице генерал-губернаторов угрозу собственной власти и самостоятельности.
      Лорис-Меликову также пришлось столкнуться с глухим сопротивлением и в Харькове, и в столице. Однако вскоре ему удалось практически полностью обновить состав губернского начальства, усилить и дисциплинировать полицию, прекратить беспорядки в учебных заведениях. В то же время генерал-губернатор, по его словам, сумел "привлечь к себе деятелей земства", изъявлявших готовность "содействовать исполнению всех административных распоряжений правительства". Высок был и его личный авторитет. "...В Харькове и вообще в здешнем крае, - доносил осенью начальник Харьковского жандармского управления, - генерал-адъютант граф Лорис-Меликов весьма популярен, его и боятся, и видимо сочувственно расположены к нему..."24 Сходки прекратились, агитаторам, приговорившим графа к смерти, пришлось затаиться. При этом собственно репрессии в крае нельзя было не признать минимальными: 67 административно высланных (из них 37 по политической неблагонадежности), ни одной смертной казни25.
      Несмотря на напряженную деятельность в шести губерниях Харьковского генерал-губернаторства, граф внимательно следил за происходившим в столице. Он поддерживал тесную связь с салоном Е. Н. Нелидовой, где сблизился с председателем Департамента государственной экономии Государственного совета А. А. Абазой. Произведенные в Харькове перестановки, вызвав недовольство А. Р. Дрентельна и графа Д. А. Толстого, в то же время одобрялись и поддерживались вел. кн. Константином Николаевичем, Л. С. Маковым и П. А. Валуевым. Последний по-прежнему делился с Лорис-Меликовым своими наблюдениями и советами26, рассчитывая с его помощью добиться осуществления собственных политических планов. "...Надежда лишь на то, - говорил Валуев 15 апреля 1879 г. сенатору А. А. Половцову, - что Гурко и Меликов, окончив свою задачу, приедут сказать Государю, что так дело продолжаться не может". На сомнение же Половцова в том, "могут ли два генерала, хотя бы и отличившиеся на войне, составить программу политической деятельности", Валуев ответил, что программа у него уже есть, тут же посвятив сенатора в историю своего проекта реформы Государственного совета, обсуждавшегося еще в 1863 г.27С проведением этой реформы Валуев связывал пересмотр всей внутренней политики 1860-1870-х гг. в интересах поддержания "охранительных сил" государства и в первую очередь "русского помещика".
      Создавая Лорис-Меликову репутацию государственного человека, Валуев привлек его летом 1879 г. к участию в деятельности Особого совещания, разрабатывавшего меры против распространения социалистической пропаганды28. Одобрение совещанием предложений Лорис-Меликова, касавшихся положения учебных заведений и ставивших под сомнение эффективность политики министра народного просвещения Д. А. Толстого, являлось, помимо прочего, и личным успехом Михаила Тариеловича. В то же время харьковский генерал-губернатор далеко не всегда одобрял начинания, исходившие от Валуева и Макова. Так, несомненно вредным Лорис-Меликов считал проведенное ими и утвержденное императором положение Комитета министров 19 августа 1879 г., как писал граф позднее, "предоставлявшее губернаторам бесконтрольное право устранять и не допускать сомнительных лиц к служению в общественных учреждениях"29.
      18 ноября 1879 г., возвращаясь из Ливадии, Александр II проезжал по территории Харьковского генерал-губернаторства. «...Провожая его величество по своему краю, - вспоминал А. А. Скальковский, - граф доложил ему о положении дел, о принятых им мерах, и как результате их - о полном спокойствии во вверенных ему губерниях, достигнутом не путем устрашения, а обращением к благомыслящей части общества с приглашением помочь правительству в борьбе его с крамолою. Государь, одобрив все его распоряжения, горячо его благодарил и несколько раз повторил: "Ты вполне понимаешь мои намерения"». Разговор этот, состоявшийся накануне очередного покушения, вероятно, должен был запомниться императору30.
      Уже в декабре 1879 г. Ф. Ф. Трепов советовал Александру II, ссылаясь на опыт подавления польского мятежа, образовать две комиссии "с верховными обширными полномочиями"31. К идее создания "верховной следственной комиссии с диктаторскими на всю Россию распространенными компетенциями" вернулись после взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г. Император, отклонив 8 февраля соответствующее предложение наследника, на следующий день (когда дежурным генерал-адъютантом состоял Лорис-Меликов) собрал министров и, как рассказывал позже Валуев, "прямо указал на необходимость соединить в одни руки все силы для розыска и подавления крамолы, а затем, обратясь к Лорис-Меликову, внезапно сказал, что на это место он его назначает". "...Лорис-Меликов, - вспоминал Валуев, - бледный как полотно, сказал, что если на то воля его величества, то ему ничего более не остается, как вполне ей подчиниться". Вся обстановка свидетельствовала об очередной  импровизации, однако это неожиданное для всех, не исключая и Лориса, назначение не было случайным32.
      Судя по воспоминаниям И. А. Шестакова (пользовавшегося рассказами Михаила Тариеловича), Александра II несколько смущала известная мягкость политики "милостивого графа", как иронично он называл тогда Лорис-Меликова. Но давняя мысль Лориса о потребности в "общем направлении всех деятелей", облеченных властью, заявленная им императору 30 января 1880 г., после взрыва в Зимнем дворце была признана соответствующей требованиям момента33.
      Какие же возможности предоставлялись Лорис-Меликову в феврале 1880 г. и в чем, собственно, состояла "диктатура", о которой заговорили на следующий же день после его назначения Главным начальником Верховной распорядительной комиссии? Указ 12 февраля 1880 г. наделял начальника Комиссии правом "делать все распоряжения и принимать все вообще меры, которые он признает необходимыми для охранения государственного порядка и общественного спокойствия", и требовал их исполнения "всеми и каждым". Прочие члены Комиссии назначались лишь для содействия ее начальнику. Впрочем, столь широко очерченные полномочия оказывались довольно скупо обеспеченными34.
      Определить состав Комиссии поручалось Главному начальнику. Формировать ее приходилось, естественно, из высокопоставленных чиновников ведомств, обеспечивающих "охрану государственного порядка"; у тех, в свою очередь, было и собственное начальство, и соответствующие (и немалые) обязанности по службе, от которых они, конечно, не освобождались и за которые несли непосредственную ответственность, в отличие от своей по сути консультативной роли в Комиссии. Ни с кем из членов Комиссии ее начальник ранее близко знаком не был, полагаясь при назначениях преимущественно на рекомендации цесаревича, А. А. Абазы, П. А. Валуева и др. Хотя по личным качествам членов состав Комисиии получился в результате достаточно сильным (в нее вошли М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский, К. П. Победоносцев, П. А. Черевин и др.), она не представляла собой ни сплоченной команды единомышленников, ни специального, регулярно функционирующего государственного органа.
      Комиссия не располагала собственными исполнительными органами. Сознавая ненормальность такого положения, Лорис-Меликов добился 26 февраля 1880 г. временного подчинения себе III отделения собственной Е. И. В. канцелярии. Но и теперь Комиссии фактически приходилось опираться в своих действиях именно на то ведомство, неэффективность которого вызвала ее учреждение. Кроме чиновников III отделения, к которым Лорис не питал большого доверия, в его распоряжении находилось всего около двадцати чиновников, прикомандированных к Комиссии. Такое положение давало повод сомневаться в успехе ее деятельности. По свидетельству Л. Ф. Пантелеева, Лорис-Меликов "скоро почувствовал", что Комиссия "оказалась на воздухе"35. Постепенно она все более приобретала характер органа, наблюдающего за III отделением и готовившего его ликвидацию. Причем по мере усиления влияния Лорис-Меликова на императора значение возглавляемой им Комиссии падало. С 4 марта по 1 мая состоялось 5 ее заседаний, после чего она не собиралась вплоть до своего упразднения 6 августа 1880 г. Показательно, что до закрытия Комиссии, подводя итог ее работе, И. И. Шамшин, один из наиболее близких к Лорису и деятельных ее членов, говорил А. А. Половцову, что "незачем оставаться членом в действительности не существующей комиссии, комиссии, не знающей, какая ее цель"36.
      Как правительственное учреждение Верховная комиссия отнюдь не создавала своему начальнику положения руководителя внутренней политики или "диктатора". Валуев, разработавший указ 12 февраля 1880 г., не без оснований записал позднее: "...Никакого диктаторства или полудиктаторства я не имел и не могу иметь в виду"37. "...Повторяю, - уверял он уже в апреле 1883 г. М. И. Семевского, - пределы власти, до которых расширилось значение и влияние графа Лорис-Меликова, не были предуказаны ни Комитетом гг. министров, ни, полагаю, самим государем императором, а вышло это как-то само собою, под влиянием лиц совершенно второстепенных, завладевших Лорис-Меликовым..."38 Действительно, проектируя указ 12 февраля 1880 г., Валуев был убежден, т. е. убедил самого себя, что Комиссия и ее начальник не выйдут за рамки организации полиции и следственной части, создавая благоприятный фон для его, Валуева, политических инициатив. Собственно Комиссия, сразу же погрузившаяся в бесконечные споры между жандармским ведомством и прокуратурой, в запутанное делопроизводство III отделения, в многочисленные дела об административно высланных, попросту и не могла заниматься чем-то иным. Однако получив, в соответствии с тем же указом, право ежедневного доклада императору, Лорис-Меликов получал и возможность реализовать собственное видение порученной ему задачи, развивая мысль об "общем направлении всех деятелей", указание которого он теперь мог взять на себя. "... Он (Лорис-Меликов. - A. M.), очевидно, не входит в свою роль, а видит перед собою другую - устроителя по всем частям государственного управления, — не без удивления констатировал 18 февраля 1880 г. Валуев (Комиссия, кстати, еще и не собиралась). - Куда идем мы и куда придем при такой путанице понятий в тех, кто призваны распутывать уже известные, определенные путаницы и охранять безопасность данного status quo?"39 Именно всеподданнейшие доклады, в первые четыре месяца почти ежедневные, явились главным средством усиления и поддержания влияния графа Лорис-Меликова40. Пользовался он им весьма умело. "...Михаил Тариелович, - рассказывал М. И. Семевскому М. С. Каханов, - великий мастер доклада. Столь удачно и своевременно доложить, как докладывает он, едва ли кто может"41.
      При этом Михаил Тариелович действовал крайне осторожно. Лишь через 2 месяца после своего назначения, 11 апреля 1880 г., он счел возможным очертить в докладе "программу охранения государственного порядка и общественного спокойствия" и испросить право непосредственно вмешиваться в деятельность любого ведомства, определяя своевременность или несвоевременность того или иного начинания. Наиболее ярким выражением такого вмешательства в самом же докладе являлось настойчивое указание на своевременность отставки министра народного просвещения42.
      "Программный" доклад готовился втайне от министров; даже в дневнике Д. А. Милютина, обычно отмечавшего свои беседы с Лорис-Меликовым и раскрывавшего их содержание, нет записи, свидетельствующей о его знакомстве с текстом доклада. "...Опасаюсь лишь одного, - писал в самый день доклада Лорис-Меликов наследнику престола, - чтобы его величество не передал записки кому-либо из министров, для которых можно будет составить особую записку, имеющую более служебную форму, чем та, которая представлена государю - для личного сведения"43.
      В первые месяцы "диктатуры" Лорис-Меликов явно не стремился афишировать свое намерение определять политику других ведомств. Лишь после одобрения "программы" 11 апреля и последовавшей вскоре отставки Д. А. Толстого Лорис-Меликов начинает вести себя увереннее. 6 мая 1880 г. Валуев записывает в дневнике: "...В первый раз я заметил со стороны графа Лорис-Меликова прямой пошиб влияния надела..."44
      Большое значение имели в политике Лориса и "личные отношения к государю"45. В течение 1880 г. он становится одним из наиболее близких к Александру II людей. «...В настоящее время, — говорил Лорис-Меликов в узком кругу уже осенью, — я пользуюсь милостью и доверием государя; признаюсь, и не вижу, что должно бы мне внушать опасения. Государь недавно сказал мне: "Был у меня один человек, который пользовался полным моим доверием. То был Я. И. Ростовцев, из-за него я даже имел ссоры в семействе, тебе скажу, что ты имеешь настолько же мое доверие и, может быть, несколько более"»46. Сравнение с Ростовцевым было и лестно, и знаменательно. Сохранившиеся телеграммы Александра II к Лорис-Меликову (как и резолюции на докладах) показывают, что в этих словах едва ли было преувеличение. Доверительные отношения уже с февраля 1880 г. установились между Лорис-Меликовым и цесаревичем, которого граф посвящал во все свои политические инициативы.
      Впоследствии Лорису удалось добиться и расположения кн. Е. М. Юрьевской. Фактически за интригующим образом "диктатора" скрывалось не что иное, как положение временщика, пользующегося особым доверием самодержца. Но только это положение и позволяло выдвинуть и провести широкую программу преобразований. "... Это человек, - говорил А. А. Половцову А. А. Абаза в сентябре 1880 г., - который при своем огромном уме, чрезвычайной ловкости, необыкновенной честности сумел приобрести выходящее из ряду положение при государе. Мы не в Швейцарии и не в Америке, а потому такое положение составляет огромную, первостепенную силу, которую Лорис положительно стремится употребить на пользу общую, а не на удовлетворение личных честолюбивых помыслов..."47
      В чем же состояла программа, выдвинутая М. Т. Лорис-Меликовым? Несмотря на то, что основные предложения, содержавшиеся в его докладах Александру II, давно и хорошо известны, эта программа требует реконструкции и как целое, как единая "система" правительственных мер, и во многих своих существенных деталях. При этом следует учитывать и то, что вплоть до самой отставки графа, программа его находилась в процессе разработки. В самом начале 1880 г. едва ли она шла дальше осознания потребности в единстве правительственной политики как в центре, так и на местах (где это единство выражалось, в частности, в генерал-губернаторской власти), а также признания необходимости опираться при ее проведении на "народное сознание". В докладе 11 апреля 1880 г. были намечены лишь самые общие контуры нового курса (реформа губернской администрации, облегчение крестьянских переселений, податная реформа и пересмотр паспортной системы, поддержание духовенства, дарование прав раскольникам, изменение политики в отношении печати). Полное одобрение доклада императором и наследником открывало путь для последующего развития программы.
      Однако и в дальнейшем далеко не все ее составляющие получили развернутое изложение в докладах, не всегда четко раскрывалось в них и то, какой характер предполагалось придать проектируемым мерам, какой виделась перспектива их осуществления. Здесь хотелось бы остановиться лишь на некоторых содержательно значимых моментах замыслов Лорис-Меликова.
      Залог успеха в борьбе с революционными тенденциями, столь резко проявившимися в пореформенной России, как и в целом залог будущего страны граф видел в консолидации русского общества вокруг правительственной власти, учитывающей интересы населения и опирающейся на поддержку общественного мнения. Собственно, саму "революционную деятельность" он, по свидетельству А. Ф. Кони, "считал наносным явлением"48. Питательной средой нигилизма Лорис-Меликов считал брожение учащейся молодежи, где по неопытности и незрелости "крайние теории" смешивались с обычной "неудовлетворенностью общим ходом дел"49. Он даже готов был признать в 1880 г., что "интересы крестьянства исключительно волновали молодежь", действовавшую совершенно бескорыстно50. Однако, по его мнению, высказанному А. И. Фаресову (проходившему по "процессу 193-х"), "русская молодежь уже несколько десятков лет игнорирует практическую, относительную точку зрения и расходует свои силы на абсолютные утопии и гибнет без всякой пользы для практического дела", хотя "как только эта молодежь становится самостоятельной и примыкает к общественному делу", от ее революционности не остается и следа.
      Причину брожения молодежи Лорис-Меликов искал в общественном недовольстве, вызванном непоследовательностью правительственной политики 1860-1870-х гг., в оппозиционных настроениях интеллигенции. "...Безверие в свое собственное правительство, — говорил он Фаресову, — выходящее из тех же рядов интеллигенции, является главным источником революционных движений"51. Но бороться с недовольством или "безверием в правительство" полицейскими мерами было, очевидно, невозможно. Поэтому, не забывая усиливать полицию, Лорис-Меликов, по его собственному выражению, "десятки раз докладывал и письменно, и на словах государю, что одними полицейскими мерами мы не уничтожим вкоренившегося у нас, к несчастью, нигилизма", который "может пасть тогда, когда общество всеми своими силами и симпатиями примкнет к правительству"52.
      Для этого, по его мнению, "надо было реформы 60-х годов не только очистить от позднейших урезок и наслоений циркулярного законодательства, но и дать началам, положенным в основу этих реформ, дальнейшее развитие"53. "...Великие реформы царствования вашего величества, - отмечалось в докладе 28 января 1881 г.,-представляются до сих пор отчасти не законченными, а отчасти не вполне согласованными между собою". Без учета преемственности по отношению к Великим реформам, постоянно акцентировавшейся Лорис-Меликовым, инициативы 1880-1881 гг. верно поняты быть не могут, хотя сам граф предостерегал от того, чтобы смешивать "основные их начала и неизбежные недостатки"54.
      Для устранения последних, по убеждению графа, в первую очередь "надлежало прямо приступить к пересмотру всего земского положения, городского самоуправления и даже губернских учреждений". "...На них, - полагал он, - зиждется все дело, и с правильным их устройством связано все наше будущее благосостояние и спокойствие"55. Губернская реформа, предполагавшая реорганизацию местных административных и общественных учреждений всех уровней, представляла собой центральное звено программы Лорис-Меликова. Конечная цель ее состояла в том, чтобы при некоторой децентрализации власти (т.е. освобождении центрального правительства от рассмотрения массы текущих, незначительных вопросов, решавшихся на уровне императора), как записывал со слов Лориса Половцов, "уменьшить число должностных лиц по различным отраслям и соединить управление в одном Соединенном собрании при участии и выборных представителей"(от земства)56. Намеченная реформа включала бы земские учреждения в единую систему местного управления, снимая антагонизм между ними и администрацией. В целом, консолидация власти на местах обещала сделать местное управление более эффективным.
      Проект губернской реформы еще до возвышения графа Лорис-Меликова разрабатывался М. С. Кахановым, который стал в 1880 г. одним из ближайших сотрудников Михаила Тариеловича и фактически руководил при нем всей текущей работой МВД. Вопрос о реформе губернской администрации рассматривался в 1879 г. и Комиссией о сокращении расходов под председательством другого близкого Лорису государственного деятеля - А. А. Абазы57. Ключевую роль в Комиссии играл тот же Каханов. Сенатор Половцов в 1880 г. называл губернскую реформу "любимой мыслью" Каханова. Неудивительно, что близко знавший его по службе в Комитете министров А. Н. Куломзин в августе 1880 г., вскоре после назначения Лорис-Меликова министром внутренних дел, а Каханова - его товарищем, писал своему начальнику кн. А. А. Ливену: "...Вероятно, очень скоро получит ход проект преобразования местных губернских учреждений. Имею основание это полагать. Проект этот давно готов у Каханова"58.
      Губернская реформа должна была включать в себя и преобразование полиции, подчинение губернатору жандармских управлений и объединение в его руках всей полицейской власти. Преобразование началось с высших органов политической полиции. В августе 1880 г. одновременно с ликвидацией Верховной комиссии и назначением Лорис-Меликова министром внутренних дел было упразднено III отделение собственной Е. И. В. канцелярии, функции которого перешли к Департаменту государственной полиции МВД. Руководство нового департамента, по словам его вице-директора В. М. Юзефовича, стремилось к "возможно быстрому очищению департамента от элементов, завещанных нам покойным III отделением"59. Успешные аресты начала 1881 г. и, в частности, разоблачение внедрившегося в III отделение народовольца Клеточникова явно оправдывали произведенные перемены.
      Скептически относясь к силам революционеров, Лорис-Меликов при этом вовсе не склонен был недооценивать угрозу террора. На протяжении 1880-1881 гг. и в самый день 1 марта он не раз предупреждал, что новые покушения по-прежнему "и возможны, и вероятны"60. Единственным эффективным средством против заговорщиков граф считал хорошо устроенную полицию, понимая, однако, что правильно организовать ее деятельность в одночасье не удастся.
      В то же время программа Лорис-Меликова не сводилась исключительно к административным преобразованиям. Значительное место в его замыслах занимало улучшение положения крестьян. С этой целью ему удалось добиться отмены соляного налога (в ноябре 1880 г.), получить согласие императора на снижение выкупных платежей. Большая работа проводилась Лорис-Меликовым в неурожайном 1880 г. по организации продовольственной части, а зимой 1880-1881 гг. эта проблема оказалась в центре его внимания61. В докладах графа ставился вопрос о "дополнении, по указаниям опыта, Положений 19 февраля", о преобразовании податной и паспортной систем62. В сохранившемся черновике доклада осталось указание на направление предполагаемых "дополнений": речь шла об "устройстве льготного кредита для облегчения крестьянам покупки земель" и о "правильной организации переселений"63. Последняя мера рассматривалась и как один из способов усиления позиций империи на окраинах (в частности, на Кавказе, особенно близком Лорису)64.
      К положению на окраинах Лорис-Меликов относился с особым вниманием, полагая, что "связь частей в России еще очень слаба; и Поволжье, и Войско Донское очень мало тянут к Москве". Поэтому и политика на окраинах требовала гибкости. В пример Лорис приводил Петра I, который "не дразнил отдельных национальностей". "...Под знаменами Москвы, - доказывал Лорис-Меликов уже Александру III, - Вы не соберете всей России, всегда будут обиженные... Разверните штандарт империи - и всем найдется равное место"65. В этом направлении в начале 1881 г. в правительственных сферах начался весьма осторожный поиск более гибкой политики в Польше, где предполагалось "распространить блага общественных реформ"66.
      Принадлежала ли выдвинутая графом Лорис-Меликовым программа ему самому или являлась результатом влияния на него чиновников, окружавших его в Петербурге?
      Многим, особенно тем, кто, как П. А. Валуев, сам был не прочь руководить действиями Лорис-Меликова, казалось неправдоподобным, что генерал сам может формировать правительственный курс. Среди предполагаемых вдохновителей графа чаще других назывались А. А. Абаза, М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский67. Однако при всем своем влиянии, особенно, когда речь шла о вопросах, требовавших специальной подготовки - финансах, крестьянском деле или реорганизации губернской администрации - ни один из них не имел преобладающего влияния на направление политики в целом. В специальных вопросах Лорис-Меликов не боялся признавать свою некомпетентность, отнюдь не считая себя преобразователем-энциклопедистом. "...Среди тысяч моих недостатков, - говорил он А. Ф. Кони, - у меня есть одно достоинство: я откровенно говорю, когда не знаю или не понимаю, и прошу научить меня. Так делал я и со своими директорами"68. Но такие задачи, как упразднение III отделения, реорганизация Министерства внутренних дел, назначения на высшие административные должности, указание политических приоритетов и своевременности той или иной инициативы, определялись непосредственно Лорис-Меликовым69.
      Следует отметить, что в окружении графа не было признанного "теневого" лидера, который играл бы роль, принадлежавшую, к примеру, Н. А. Милютину при С. С. Ланском, как не было и какого-либо центра, где сводились бы воедино и согласовывались разнообразные взгляды и предложения, исходившие от окружавших Лорис-Меликова людей. Роль такого центра всецело принадлежала самому Михаилу Тариеловичу.
      Характеристично и то, что в его окружении (о котором остались, впрочем, самые скупые сведения) его самостоятельность и руководящая роль не вызывали сомнения. Оказывать влияние на политику Лорис-Меликова стремились не только петербургские сановники, но и многие известные публицисты - А. И. Кошелев, К. Д. Кавелин, Р. А. Фадеев, А. Д. Градовский и даже М. Н. Катков70. С Фадеевым и Градовским общение было особенно продолжительным. Лорис-Меликов не скупился на внимание к людям, формирующим "народное сознание" и "общественное мнение", в котором он видел важнейшую опору правительственной политики. И следует признать, он умел произвести впечатление на собеседника и создать представление, будто именно его идеалы он намерен осуществить на практике. Однако проследить прямое воздействие идей того или иного публициста на планы Лорис-Меликова весьма затруднительно. При всей близости его взглядов к идеям, выражавшимся в либеральной публицистике 1860-1870-х гг. (в частности, в брошюрах и статьях Кошелева или Градовского), едва ли следует усматривать в основе программы графа какую-либо отвлеченную доктрину.
      Вместе с тем, не ограничиваясь выдвижением различных инициатив, Лорис-Меликов энергично создавал и условия для их реализации. Исключительное доверие Александра II позволило графу в течение 1880 г. существенно изменить состав правительства. После отставки в апреле Д. А. Толстого Министерство народного просвещения возглавил А. А. Сабуров, взявший себе в товарищи П. А. Маркова - члена Верховной комиссии, пользовавшегося доверием Лориса; обер-прокурором Синода стал другой член Верховной комиссии - К. П. Победоносцев. В августе, инициировав упразднение Верховной комиссии, Лорис-Меликов занял должность министра внутренних дел. В конце октября он добился назначения А. А. Абазы министром финансов (еще раньше товарищем министра финансов стал Н. Х. Бунге). В начале 1881 г. ожидались перемены в руководстве министерств юстиции, путей сообщения и государственных имуществ. Созданное в августе 1880 г. специально для Л. С. Макова Министерство почт и телеграфов предполагалось в ближайшее время вновь включить в состав МВД в качестве департамента.
      В результате произведенных перестановок Лорис-Меликов стал к концу 1880 г. не только доверенным лицом императора, составляющим тайные программы, но и фактическим руководителем правительства, влиявшим на политику большинства ведомств (вне его влияния находились, пожалуй, лишь министерства путей сообщения, а также почт и телеграфов). Вокруг Лорис-Меликова со временем складывается круг государственных деятелей, активно поддерживавших его политику и вместе с ним участвовавших в ее формировании. Из руководителей ведомств наиболее близки к Лорису были А. А. Абаза, Д. А. Милютин, Д. М. Сольский. К этой же группе примыкали А. А. Сабуров и отчасти - А. А. Ливен. Немалая роль в окружении Лорис-Меликова принадлежала М. С. Каханову, М. Е. Ковалевскому, И. И. Шамшину. Близки к этому кругу были товарищи министров народного просвещения и государственных имуществ П. А. Марков и А. Н. Куломзин. Лорис-Меликов всячески старался привлекать к правительственной деятельности и таких ветеранов реформ, как К. К. Грот, К. И. Домонтович.
      Преобразования, соответствовавшие духу программы Лорис-Меликова, готовились в министерствах финансов, народного просвещения, государственных имуществ. Победоносцев ревностно принялся за "возвышение нравственного уровня духовенства", названное Лорис-Меликовым в докладе 11 апреля 1880 г. среди приоритетов правительственной политики71. Перемены произошли и в управлении печатью. 4 апреля 1880 г. Главное управление по делам печати возглавил либерал Н. С. Абаза (племянник А. А. Абазы, в мае вошедший в состав Верховной комиссии). Усиление позиций Лорис-Меликова привело к резкому изменению всей политики в отношении печати. Граф был убежден, что пресса "должна идти несколько впереди правительственной деятельности, но все затруднение заключается в том, чтобы определить - насколько"72. При этом он учитывал особое положение печати, по его словам, "имеющей у нас своеобразное влияние, не подходящее под условия Западной Европы, где пресса является лишь выразительницею общественного мнения, тогда как у нас она влияет на самое его формирование"73. Стремясь использовать это влияние, Лорис-Меликов поддерживал тесные связи с ведущими столичными газетами "Голос" и "Новое время" (в последней большой вес тогда имел брат правителя канцелярии графа - К. А. Скальковский, руководивший газетой в отсутствие А. С. Суворина)74. Сознательно снижая прямое административное давление на прессу, готовя новый закон о печати, предполагавший ее преследование только в судебном порядке, не препятствуя появлению новых изданий и тем оживляя общественную мысль, Лорис-Меликов шел на значительный риск, поскольку именно на него ложилась ответственность за разного рода критические публикации и выходки журналистов. Так, разрешая И. С. Аксакову издавать газету "Русь", Лорис-Меликов заранее предвидел, что это вызовет недовольство в Берлине и может обернуться личной враждой к "диктатору" императора Вильгельма75. Именно управление печатью было наиболее уязвимой частью "либеральной системы" Лорис-Меликова. Большая, чем прежде, свобода печати вызывала явное раздражение как при дворе, так и у самого императора, не скрывавшего своего недовольства76.
      Проведение столь рискованного курса было возможно лишь при отсутствии весомой оппозиции в правительственных сферах. Довольно слабое, преимущественно декларативное противодействие Лорис-Меликову оказывал только Валуев, к осени 1880 г. окончательно разошедшийся с ним во взглядах. Между тем возможности председателя Комитета министров были весьма ограничены, а над ним самим уже нависла угроза из-за ревизии сенатора Ковалевского, посланного Лорисом расследовать расхищение башкирских земель, происходившее в то время, когда Валуев руководил Министерством государственных имуществ. Исход ревизии полностью находился в руках Лорис-Меликова. Осмотрительный Петр Александрович, не скрывая своих разногласий с "ближним боярином", как он называл Лориса в дневнике, старался сохранить с ним хорошие личные отношения. Еще менее прочным было положение Л. С. Макова и К. Н. Посьета.
      Победоносцев вплоть до начала 1881 г. оставался вполне лоялен к Лорис-Меликову и лишь вел "обычные свои споры" с ним по поводу проекта закона о печати77. Только 31 января 1881 г. Каханов в письме к М. Е. Ковалевскому не без удивления отметил: "...Победоносцев стал чуть ли не открыто в лагерь врагов и тянет к допетровщине..."78 Предположение об ухудшении зимой 1880-1881 гг. отношений между Лорис-Меликовым и цесаревичем остается гипотезой, которую трудно как подтвердить, так и опровергнуть79.
      Сам Лорис-Меликов, по-видимому, считал свое положение в начале 1881 г. вполне прочным и 28 января представил императору доклад, в котором изложил свое видение механизма разработки задуманных преобразований. Готовить их обычным канцелярским путем значило заведомо загубить дело. Практически все вопросы, поставленные Лорис-Меликовым, не раз поднимались на протяжении 1860-1870-х гг. и затем тонули в различных комитетах и комиссиях. Необходим был такой механизм подготовки реформ, который, с одной стороны, обеспечивал бы их адекватность нуждам и ожиданиям общества, а с другой - позволил бы избежать выхолащивания и продолжительной задержки проектов в ходе бесконечных межведомственных согласований. В докладе 28 января 1881 г. предлагалось решение этой двуединой задачи. Доклад хорошо известен, однако некоторые связанные с ним обстоятельства до сих пор не привлекали внимания исследователей. Обстоятельства эти отчасти раскрывает датированное 31 января 1881 г. письмо вице-директора Департамента государственной полиции В. М. Юзефовича к М. Е. Ковалевскому, пользовавшемуся особым доверием Лорис-Меликова. "...Самым крупным событием настоящей минуты, - несколько шероховато писал Юзефович, — это поданная графом государю записка, в которой он, ссылаясь на способ, принятый при разрешении крестьянского вопроса, предлагает по окончании сенаторской ревизии образовать сперва две комиссии, одну административную, а другую финансовую, призвав к участию в них как лиц служащих, так и представителей общественных учреждений по приглашению от правительства, а затем, по изготовлении этими комиссиями проектов необходимых преобразований, пригласить от 300 до 400 человек, избранных земскими собраниями и городскими думами, для обсуждения этих проектов и внесения их затем со всеми нужными изменениями и дополнениями в Государственный совет. В записке своей граф предлагал, чтоб и в состав Государственного совета было приглашено известное число общественных представителей, но государь просил его сделать ему в этом отношении уступку, на все же остальное выразил полное согласие, предварив, что подробности он предполагает обсудить первоначально при участии наследника, графа и Милютина, а затем в Совете министров под своим председательством. Полагают, что все это состоится и самый указ обнародуется в непродолжительном времени... Если б проект графа не был принят, то он имел твердое намерение тотчас же сойти со сцены". Новость сообщалась под большим секретом (письмо шло не по почте), причем оговаривалось, что о деле знает "едва ли более пяти-шести человек"80.
      Работа над докладом, по всей видимости, началась еще в конце 1880 г. (именно так, кстати, датировал свой проект сам Лорис-Меликов в письме к А. А. Скальковскому81). Во всяком случае, И. Л. Горемыкин, ездивший в декабре 1880 г. в Петербург по поручению сенатора И. И. Шамшина (ревизовавшего Саратовскую и Самарскую губ.) и вернувшийся 12 января 1881 г. на Волгу, говорил, что "гр[аф] М. Т. Л[орис]-М[еликов] собирается образовать комиссию для обсуждения вопроса о необходимых реформах даже до окончания сенаторских ревизий"82. 26 февраля 1881 г. Шамшин в письме к А. А. Половцову, проводившему ревизию Киевской и Черниговской губ., более подробно изложил содержание "продолжительного разговора" Горемыкина с Лорис-Меликовым. ".. .Из этого разговора он узнал, - писал Шамшин, - что о комиссии или комитете, о котором шла речь при нашем отъезде, уже составлен доклад и учреждение его предполагается 19 февраля.[Горемыкин] возражал против последнего предположения, что необходимо дождаться конца наших работ. Возражение было принято с изъявлением желания, чтобы работы пришли в результате к положительным предположениям (выделено Шамшиным. - A. M.), которые послужили бы материалом для работ комиссий..."83 "...Работа организационная начнется с Вашим возвращением, - сообщал 30 января 1881 г. М. Е. Ковалевскому Каханов. - Способ производства их будет до того времени подготовлен в возможно удовлетворительной форме"84.
      Все это позволяет предположить, что замысел механизма дальнейшей разработки реформ (ревизии - подготовительные комиссии - выборные - Государственный совет), изложенный в докладе 28 января 1881 г., в общих чертах сложился еще в августе 1880 г., когда, став министром, Лорис-Меликов убедил императора направить в ряд губерний сенаторские ревизии с целью "усмотреть общие неудобства нашего провинциального правительственного порядка". В дневнике Половцова глухо говорится о том, каким тогда виделся Лорис-Меликову исход ревизий. «...Он стал мне высказывать свои предположения о том, чтобы по возвращении всех нас, ревизующих сенаторов, собрать в одно совещание, свести итоги привезенных нами сведениям. "И тогда, — сказал он, - эти заключения я представлю государю и его припру. Не хотите, так отпустите меня; я служу государю и обществу только до тех пор, пока считаю, что могу быть полезным"»85. Заботясь о том, чтобы ревизии дали достаточный материал для подготовки задуманных преобразований, Лорис-Меликов беспокоился о масштабности сенаторских расследований. "...Граф Мих[аил] Тар[иелович] все опасается, чтобы ревизии не впали в мелочность, - предупреждал Каханов осенью 1880 г. Ковалевского и от себя добавлял, - но оснований к такому опасению пока нет"86.
      Что же по существу предлагалось Лорис-Меликовым в докладе? В 1881 г. подготовительные комиссии должны были на основе "положительных предположений" сенаторов составить законопроекты о "преобразовании местного губернского управ-ления", дополнении Положений 19 февраля 1861 г., пересмотре земского и городового положения, об организации системы народного продовольствия87. В январе (1882 г.?) намечалось собрать Общую комиссию, которой, что важно, предлагалось предоставить возможность корректировать составленные проекты, поступавшие затем в Государственный совет88. Председателем Общей комиссии предстояло стать цесаревичу, его помощниками были бы Д. А. Милютин и Лорис-Меликов, который признавался, что "боялся кому-либо вверить председательство и хотел фактически быть им сам"89. Но даже номинальное председательство наследника престола (не говоря уже о фактическом - министра внутренних дел) напрочь лишало комиссию какой-либо конституционной окраски и, вместе с тем, ставило ее мнение не ниже мнения Государственного совета.
      «...Государь (Александр II), - рассказывал Лорис-Меликов Л. Ф. Пантелееву о своем проекте, - говорил мне, что это найдут недостаточным, а я отвечал: "Поверьте, государь, по крайней мере на три года этого хватит. Будет сделан опыт, который покажет, насколько в России есть достаточно политически развитой класс"»90. Таким образом, предложения, выдвинутые 28 января 1881 г. (в годовщину приезда из Харькова), Лорис-Меликов рассчитывал осуществить за 3 года. Было ли у него намерение провести через 3 года более радикальную или даже конституционную реформу? Едва ли. Лорис-Меликов не раз и не только в официальных докладах высказывал свое убеждение в том, что какое-либо конституционное учреждение в России не будет иметь под собою почвы. "...Гр[аф] Лор[ис]-Мел[иков] и на словах, и на письме всегда был против конституции и ограничения самодержавной власти", - уже в мае 1881 г., после отставки Лориса, писал в доверительном письме к своему брату Борису В. М. Юзефович91.
      "...Я знаю, - говорил Лорис отправляемым на ревизию сенаторам, - что есть люди, мечтающие о парламентах, о центральной земской думе, но я не принадлежу к их числу. Эта задача достанется на дело наших сыновей и внуков, а нам надо лишь приготовить к тому почву"92. Александр II, одобрив 1 марта 1881 г. проект правительственного сообщения, которое доводило до сведения подданных о готовящихся реформах, также сказал сыновьям (великим князьям Александру и Владимиру Александровичам): "Я дал свое согласие на это представление, хотя и не скрываю от себя, что мы идем по пути к конституции". Однако та легкость, с которой царь поддержал план Лорис-Меликова, еще в январе дав на него принципиальное согласие, заставляет думать, что и он полагался на длительность пути, которого хватит и на сыновей, и на внуков.
      Характеристично, что Д. А. Милютин, записавший в дневнике рассказ вел. кн. Владимира Александровича о словах отца, с недоумением отметил: "...Затрудняюсь объяснить, что именно в предложениях Лорис-Меликова могло показаться царю зародышем конституции..."93
      Действительно, проект Лорис-Меликова, направленный на продолжение преобразований 1860-х гг., не столько приближал к конституции, сколько возвращал самодержавие к концепции инициативной монархии94. Разработка и осуществление по инициативе и под контролем правительства масштабных реформ, намеченных программой Лорис-Меликова, надолго снимали бы и сам вопрос об ограничении самодержавия.
      "...Скажу более, - писал Лорис-Меликов А. А. Скальковскому уже в октябре 1881 г., - чем тверже и яснее будет поставлен вопрос о всесословном земстве, приноровленном к современным условиям нашей жизни, и чем скорее распространят земские учреждения на остальные губернии империи, тем более мы будем гарантированы от стремлений известной, хотя и весьма незначительной, части общества к конституционному строю, столь непригодному для России. Широкое применение земских учреждений оградит нас также и от утопических мечтаний любителей московской старины, Аксакова и его сторонников, желающих облагодетельствовать отечество земским собором со всеми его атрибутами..."95
      Вместе с тем, видя в поддержке и содействии "общества" условие sine qua поп успеха правительственной политики, Лорис-Меликов вовсе не был склонен переоценивать "общественные силы". Неэффективность общественных учреждений отмечалась им и в докладе 11 апреля 1880 г., и в инструкции для сенаторских ревизий, назначенных по инициативе графа в августе 1880 г.96 "...Будучи харьковским генерал-губернатором, - говорил он посылаемым на ревизию сенаторам, - я убедился, что население недовольно земством, которое дорого ему стоит и мало делает дела, а здесь я увидел, что земство просто презренно в глазах главных органов власти..." Сенаторам следовало установить, "заслужена ли земством такая репутация и нельзя ли его деятельность сделать более плодотворною"97. Характеризуя во всеподданнейшем докладе "ожидания русского общества", граф не мог не обратить внимания на их пестроту и разобщенность, констатируя, что "ожидания эти самого разного свойства и основываются, более или менее, на личных воззрениях и заветных желаниях каждого"98.
      В самом общественном недовольстве и оппозиционных настроениях интеллигенции графу виделось не притязание на власть той или иной общественной силы, но свидетельство внутренней слабости общества и его неблагополучного состояния. Именно поэтому в его докладах речь шла не о сделке с той или иной частью общества, не о том, чтобы опереться на земство в борьбе с революционно настроенной молодежью, а об исправлении недостатков пореформенного строя, ослабляющих страну и вызывающих оппозиционные настроения, о том, чтобы преодолеть эти настроения, демонстрируя желание и готовность правительства улучшать положение подданных и привлекая само общество через его представителей к участию в правительственной политике.
      Образование Общей комиссии в тех формах, которые рекомендовал Лорис-Меликов, способствовало бы появлению так и не появившегося лояльного власти "политически развитого класса". Доклад 28 января 1881 г. фактически предлагал решение той задачи, которую еще в конце 1861 г. ставил Н. А. Милютин, говоря о необходимости создать сверху вокруг программы далеко не конституционных реформ "правительственную партию", способную противостоять в обществе оппозиции "крайне правых и крайне левых". "...Такая оппозиция, - предупреждал Милютин, - бессильна в смысле положительном, но она бесспорно может сделаться сильною отрицательно"99.
      Программа реформ, развиваемая Лорис-Меликовым, требовала усиленной деятельности, а не ограничения самодержавной власти, и Михаил Тариелович вполне отдавал себе в этом отчет, не находя иной силы, способной сохранить страну и провести необходимые для этого преобразования. Уже находясь в отставке, за границей, граф заявил И. А. Шестакову: "Все Романовы гроша не стоят, но необходимы для России"100. При всей хлесткости такой характеристики, она отражала и положение дел в стране, и уровень государственных способностей членов императорской фамилии того времени. "...Я смотрю на дело практически, не ссылаясь на науку и Европу, - излагал Михаил Тариелович в марте 1881 г. свое видение политического развития страны А. И. Фаресову. - Для моего непосредственного ума ясно, что при Николае Павловиче общество состояло из Фамусовых, а не из декабристов; что и в 1861 году реформы застали нас беззаконниками и их легко было отнять и что в настоящее время, каково бы ни было правительство, но приходится делать русскую историю с этим правительством, а не выписывать его из Англии..."101
      Катастрофа 1 марта 1881 г. нанесла сокрушительный удар по планам Лорис-Меликова. Убийство Александра II стало для него и личным потрясением. Тем не менее ни сам граф, ни поддержавшие его министры (в первую очередь, Милютин и Абаза) не считали необходимым вносить принципиальные изменения в программу, которую успел одобрить Александр II и поддерживал, будучи наследником, Александр III. Цареубийство не устраняло потребности в преобразованиях. Как выразил взгляд сторонников Лорис-Меликова А. А. Абаза: "Не следует бить нигилистов по спине всей России"102.
      Были ли обречены предложения графа Лорис-Меликова после 1 марта? Такое впечатление может сложиться, если знать исход борьбы в правительственных сферах весной 1881 г.103 Однако вплоть до появления манифеста 29 апреля 1881 г. исход этой борьбы для ее участников не был очевиден. На заседании Совета министров 8 марта Победоносцеву удалось сорвать одобрение проекта правительственного сообщения о предстоящем создании подготовительных и Общей комиссий, однако он не смог добиться от императора ни удаления Лориса, ни прямого отклонения его программы. Александр III занял уклончивую позицию. Более того, из немногих сановников, выступивших 8 марта против Лорис-Меликова, - Л. С. Маков был уволен уже через неделю (в связи с упразднением Министерства почт и телеграфов), престарелый граф С. Г. Строганов никогда более в совещания не призывался, а К. Н. Посьет не имел никакого влияния в правительственных делах.
      Свое одиночество Победоносцев почувствовал, видимо, уже 8 марта, что и подтолкнуло его написать Лорис-Меликову любезно-лицемерное письмо с просьбой не переводить принципиальный спор в "роковую минуту" на личности (тогда как сам он еще 6 марта в письме к императору ставил вопрос именно о "личностях"104). Влияние обер-прокурора на Александра III было отнюдь не безусловным. Во всяком случае, после отставки в конце марта А. А. Сабурова (выбор которого, кстати, принадлежал Д. А. Толстому и уже зимой 1880-1881 гг. признавался Лорис Меликовым неудачным) Победоносцев не сумел отстоять кандидатуру И. Д. Делянова, неприемлемую для министра внутренних дел. Проведенное же им назначение Н. М. Баранова петербургским градоначальником трудно было считать удачным. Ноты отчаяния звучат в частных письмах Победоносцева все чаще и резче. "...Положение ужасное, - жалуется он Е. Ф. Тютчевой 18 апреля, - и я не вижу человеческого выхода. Все это испорченные, исковерканные люди, но спросите меня, кого дать на их место, и я не умею назвать цельного человека"105.
      Лорис-Меликов находился в не менее мрачном настроении, все чаще заговаривая об отставке и сетуя на "бездействие высшей власти и принимаемое ею ложное направление"106. Тем не менее понимание того, что направление еще окончательно не выбрано и не принято, оставляло известную надежду и заставляло Лорис-Меликова и его сторонников "оставаться в выжидательном положении, пока не выяснится, который из двух противоположных путей будет выбран императором"107. "...В окружающем пока тумане трудно оглядеться и неверно произносить суждения, - писал 5 апреля Каханов М. Е. Ковалевскому. - Лорис задержан, но надолго ли, тоже не знаю. Наш К. П. [Победоносцев] чадит страшно, но долго ли будет от него чад стоять - неизвестно... Как видите, главное - это неопределенность. К ней присоединяются миллионы интриг, миллионы всякого рода предположений, более или менее диких. Выводить что-либо из этих общих черт положительно преждевременно..."108
      Казалось, Лорис-Меликову есть что противопоставить влиянию Победоносцева. Ему удалось заручиться поддержкой вел. кн. Владимира Александровича и кн. И. И. Воронцова-Дашкова - людей, наиболее близких в то время к молодому монарху. На стороне графа было большинство министров. Наконец, преимуществом Лорис-Меликова являлось наличие у него ясной программы правительственной политики, 12 апреля 1881 г. вновь представленной во всеподданнейшем докладе императору109. Победоносцев мог противопоставить ей лишь общие рассуждения о том, чего делать не следует. Со всей очевидностью это проявилось 21 апреля на совещании у Александра III. Итог этого совещания, завершившегося взаимным обещанием министров, не исключая и Победоносцева, действовать сообща и поручением императора вновь обсудить подробности правительственной программы, был расценен Лорис-Меликовым как победа. Александр III, напротив, сделал вывод, что "Лорис, Милютин и Абаза положительно продолжают ту же политику и хотят так или иначе довести нас до представительного правительства"110.
      Манифест о незыблемости самодержавия, подготовленный Победоносцевым втайне от министров, заподозренных в конституционных стремлениях, и изданный 29 апреля 1881 г., резко менял ситуацию. Он не содержал какой-либо позитивной программы, однако самим фактом своего неожиданного появления не только означал отказ от соглашений 21 апреля, не только указывал, с кем именно намерен теперь советоваться самодержец, но и служил знаком монаршего недоверия министрам, которым было отказано участвовать в подготовке манифеста. Логическим следствием выражения недоверия в столь грубой и почти оскорбительной, по представлениям того времени, форме стали добровольные отставки М. Т. Лорис-Меликова, А. А. Абазы и Д. А. Милютина.
      Примечания
      1. Ковалевский М. М. Конституция графа Лорис-Меликова. Лондон, 1893; Тихомиров Л. А. Конституционалисты в эпоху 1881 г. М., 1895; Самодержавие и земство. Конфиденциальная записка министра финансов статс-секретаря С. Ю. Витте. Stuttgart. 1901; Ульянов В. И. (В. Ленин) Гонители земства и аннибалы либерализма // Ленин В. И. ПСС. Т. 5. М., 1979. С. 21-72.
      2. Белоголовый Н. А. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Белоголовый Н. А. Воспоминания и статьи. М., 1898. С. 182-224; Кони А. Ф. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Кони А. Ф. Собр. соч. В 8 т. Т. 5. М., 1968. С. 184—216; Пантелеев Л. Ф. Мои встречи с гр. М. Т. Лорис-Меликовым // Голос минувшего. 1914. № 8. С. 97-109; Скальковский К. А. Наши государственные и общественные деятели. СПб., 1890. С. 201-214; Фаресов А. И. Две встречи с графом М.Т. Лорис-Меликовым // Исторический вестник. 1905. № 2. С. 490-500.
      3. Всеподданнейший доклад гр. П. А. Валуева и документы к Верховной распорядительной комиссии касательные // Русский Архив. 1915. № 11-12. С. 216-248; Гр. Лорис-Меликов и Александр II о положении России в сентябре 1880 г. // Былое. 1917. № 4. С. 34-38; Голицын Н. В. Конституция гр. М. Т. Лорис-Меликова. Материалы для ее истории // Былое. 1918. №4-5. С. 125-186; "Исповедь графа Лорис-Меликова"(письмо Лорис-Меликова к А. А. Скальковскому 14 октября 1881 г.) // Каторга и ссылка. 1925. № 2. С. 118-125; Переписка Александра III с гр. М. Т. Лорис-Меликовым (1880-1881) // Красный архив. 1925. № 1. С. 101-131; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). М.; Л., 1927; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. М., 1925.
      4. 3айончковский П. А. Кризис самодержавия в России на рубеже 1870-1880-х годов. М., 1964.
      5. Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. М., 1968; Твардовская В. А. Александр III // Российские самодержцы. М., 1993. С. 216—306; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма с середины 50-х до начала 80-х годов XIX века. Л., 1978.
      6. Эйдельман Н. Я. "Революция сверху" в России. М., 1989; Литвак Б. Г. Переворот 1861 г. в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива? М., 1991.
      7. См., в частности: Российские самодержцы. М., 1993; Российские реформаторы. М., 1995; Российские консерваторы. М., 1997.
      8. Ленин В.И. Указ. соч. С. 43.
      9. Степанов В. Л. Н. Х. Бунге. Судьба реформатора. М., 1998. С. 111; Чернуха В. Г. Внутренний кризис: 1878-1881 гг. // Власть и реформы. От самодержавной к советской России. СПб., 1996. С. 364.
      10. О предшествующей деятельности Лорис-Меликова см.: Ибрагимова З. Х. Терская область под управлением М. Т. Лорис-Меликова (1863-1875). М., 1998.
      11. ОР РГБ, ф. 169, к. 62, д. 36, л. 7-8.
      12. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 204; Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 104.
      13. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 40; Скальковский А. А. Воспоминания о графе Лорис-Меликове // Новое время. 1889. № 4622, 10(23) января.
      14. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 572; Милютин Д. А. Дневник. Т. 3. М.,1950. С. 112-113.
      15. РГАЛИ, ф. 472, оп. I, д. 83, л. 18-19, 40; Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 112-113.
      16. П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову (1878-1880) // Россия и реформы. Вып. 3. М., 1995. С. 100-109.
      17. РГИА, ф. 908, оп. 1, д. 572, л. 1-2.
      18. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18; Клеинмихель М. Э. Из потонувшего мира. Берлин, [Б.г.] С. 84-85.
      19. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18.
      20. Отголоски. 1879. № 7.
      21. РГИА, ф. 908, on. I, д. 572, л. 2-5.
      22. Отголоски. 1879. № 7.
      23. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 134.
      24. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4.
      25. Там же, ф. 569, оп. 1, д. 16, л. 9; д. 26; л. 28; Скальковскии А. А. Указ. соч.
      26. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 140; РГИА, ф. 866, оп. 1, д. 125, л. 2-3; П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову. С. 109-115.
      27. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 14, л. 9-10. Подробнее о проекте П. А. Валуева см.: Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. С. 44-52; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма...
      28. Программа эта хорошо известна благодаря книге П. А. Зайончковского, однако с его оценкой предложений Лорис-Меликова далеко не во всем можно согласиться. См.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 116-119.
      29. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4-5. 30 Скальковский А.А. Указ. соч.
      31. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 129-131, 165-166; ГА РФ, ф. 1718, оп. 1,д. 8, л. 53; ОР РГБ, ф. 120, к. 12, д. 21, л. 24.
      32. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      33. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 673-675.
      34. Собрание распоряжений и узаконений правительства. 1880. № 15.
      35. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 106-107.
      36. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 15, с. 201-202.
      37. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). Пг., 1919. С. 61-62.
      38. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      39. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 67.
      40. ГА РФ, ф. 678, оп. 1, д. 334, л. 16-52.
      41. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 164.
      42. Былое. 1918. №4-5. С. 154-161.
      43. Переписка Александра III с ф. М. Т. Лорис-Меликовым... С. 107-108.
      44. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 92.
      45. Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 8.
      46. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      47. Там же. С. 169-170.
      48. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 193.
      49. Там же. С. 157-158.
      50. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 495.
      51. Там же. С. 499.
      52. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      53. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      54. Былое. 1918. № 4-5. С. 163.
      55. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 119-121.
      56. ГА РФ,ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 14-17.
      57. РГИА, ф. 1250, оп. 2, д. 37, л. 51-52.
      58. Там же,ф. 1642, оп. 1,д. 189,л. 16-17.
      59. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 42, л. 1-2.
      60. Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 124; ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 94; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 14.
      61. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919, л. 11.
      62. Былое. 1918. № 4-5. С. 160-164, 182.
      63. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 96, л. 25-26.
      64. Белоголовый Н. А. Указ. соч. С. 209-210.
      65. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 201.
      66. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102-103.
      67. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 62, 145, 157; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 194.
      68. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 197.
      69. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 166; ОРРНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 19.
      70. РГИА, ф. 919, оп. 2, д. 2454, л. 4-8, 31-32. Письмо К. Д. Кавелина к М. Т. Лорис-Меликову // Русская мысль. 1905. № 5. С. 30-37; Записки А. И. Кошелева. М., 1991. С. 190-191; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 188, 197.
      71. Былое. 1918. №4-5. С. 160.
      72. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 142-143.
      73. Былое. 1918. № 4-5. С. 160.
      74. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919. См. также: Луночкин А. В. Газета "Голос" и режим М. Т. Лорис-Меликова // Вестник Волгоградского университета. 1996. Сер. 4 (история, философия). Вып. 1. С. 49-56.
      75. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      76. Былое. 1917. № 4. С. 36-37; "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 123.
      77. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. С. 302-303.
      78. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 2-3.
      79. 3айончковский П. А. Указ. соч. С. 232-233.
      80. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 1-2.
      81. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      82. ИРЛИ, ф. 359, д. 525, л. 12.
      83. ОР РНБ, ф. 600, оп. 1, д. 198, л. 7.
      84. Там же. ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 2-3.
      85. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 137.
      86. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 7-8.
      87. Былое. 1918. № 4-5. С. 164.
      88. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 101-102.
      89. Кони А. Ф. Указ. соч. Т. 5. С. 197.
      90. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      91. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 5.
      92. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 12-17.
      93. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 62.
      94. Подробнее см.: Захарова Л. Г. Самодержавие и реформы в России. 1861-1874. (К вопросу о выборе пути развития) // Великие реформы в России. 1856-1874. М., 1992. С. 24-43.
      95. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 120.
      96. Былое. 1918. № 4-5. С. 157; Русский архив. 1912. № 11. С. 421 - 422.
      97. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 16-17.
      98. Былое. 1918. № 4-5. С. 158-159.
      99. Письмо Н. А. Милютина к Д. А. Милютину (публикация Л. Г. Захаровой) // Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII-XX вв. Вып. 1. М., 1995. С. 97.
      100. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1,д. 7, л. 101.
      101. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 500.
      102. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 18, с. 204-205.
      103. Подробнее см.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 300-378.
      104. Былое. 1918. № 4-5. С. 180. Письма Победоносцева Александру III. Т. 1. С. 315-318.
      105. ОР РГБ, ф. 230, п. 4410, д. 1, л. 50.
      106. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 54.
      107. Там же. С. 40-41.
      108. ОР РНБ,ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 4-5.
      109. Былое. 1918. № 4-5. С. 180-185.
      110. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Письма и записки. Т. 1. Полутом 1. М.; Пг., 1923. С. 49.
    • Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик
      Автор: Saygo
      Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик // Отечественная история. - 1998. - № 1 - С. 42 - 55.
      Вторая половина XIX и начало XX в. были одной из самых напряженных эпох в истории России, когда решалось - устоит ли "старый порядок" или страна свернет на путь, ведущий к революции. В 1860-1870-е гг. самодержавие провело серию Великих реформ, глубоко обновивших социально-политические структуры страны; однако резкая, сжатая модернизация "сверху" оказалась весьма болезненной. Экономика с трудом перестраивалась на новый лад; росла социальная напряженность, зачатки самоуправления плохо уживались с бюрократией, общество раскололось на яростно враждующие течения. Апогеем кризиса стала гибель в 1881 г. царя-реформатора Александра II от бомбы террориста. В этот момент на авансцену вышел политик, настоявший на крутом разрыве с курсом реформ, предложивший свою альтернативу развития России. Советам этого деятеля следовали Александр III и Николай II, он глубоко повлиял на политику правительства, а в начале XX в. казался многим главным виновником революции. "Его деятельность в течение двадцати пяти лет - история России за этот период, - писала в 1907 г. одна из российских газет. - По его воле мы неуклонно шли назад, хотя все чувствовали необходимость идти вперед"1.
      Кем же он был - Константин Петрович Победоносцев? Об отдельных сторонах его политической карьеры написано немало, но до сих пор в историографии недостает обобщающего взгляда на жизнь и деятельность этого сановника, ученого, публициста2.




      * * *
      Победоносцев родился в 1827 г. Он был сыном профессора словесности Московского университета и внуком приходского священника. Окончив в 1846 г. Училище правоведения, Победоносцев служил в московских департаментах Сената и к 1863 г. стал действительным статским советником, обер-прокурором восьмого департамента. Одновременно Константин Петрович изучал историю русского гражданского права, с 1858 г. начал публиковать свои работы, а в 1859-1865 гг. состоял профессором Московского университета. Главный труд Победоносцева-правоведа - "Курс гражданского права" - выдержал пять изданий, став настольной книгой для ряда поколений русских юристов. Литературных и ученых занятий Константин Петрович не оставлял до конца жизни: он написал свыше 70 статей, 17 книг, перевел 19 книг, издал 11 сборников исторических и юридических материалов. Победоносцев был почетным членом Российской и Французской академий наук, Московского, Петербургского, Киевского, Казанского и Юрьевского университетов.
      В 1881 г. Константин Петрович был приглашен в царскую семью преподавать правоведение. Он был наставником цесаревича Николая, великих князей Александра (стал наследником после смерти Николая) и Владимира, цесаревны Марии Федоровны. В 1865 г. Победоносцев перебрался в Петербург, приобщившись к высшей государственной деятельности и придворным сферам через салоны графини А. Д. Блудовой и великой княгини Елены Павловны. В 1868 г. он стал сенатором, в 1872 г. - членом Государственного совета, состоял в комиссиях по рассмотрению отчетов Министерства народного просвещения (1875-1876) и по тюремной части (1877). В 1880 г. Победоносцев был назначен обер-прокурором Святейшего Синода и членом Комитета Министров.
      Эпоха Александра III стала апогеем могущества Победоносцева, но заметную роль играл он и позднее. В 1894 г. Победоносцев получил звание статс-секретаря, а спустя два года был награжден орденами Святого Владимира первой степени и Андрея Первозванного. Обер-прокурор входил в совещание, рассматривавшее петиции литераторов о смягчении цензуры (1895); возглавил два совещания по рабочему вопросу (1896 и 1898); играл видную роль в комиссии о законодательстве для Финляндии (1898-1899). В отставку обер-прокурор подал через два дня после выхода Манифеста 17 октября 1905 г. и в марте 1907 г. скончался.
      Молодость Победоносцева, казалось бы, ничем не предвещала ни громкой государственной роли, ни мрачной славы врага прогресса. "Это был прелестный человек, - вспоминал о Победоносцеве начала 1860-х гг. его коллега-профессор Б. Н. Чичерин. - Тихий, скромный, глубоко благочестивый... с разносторонне образованным и тонким умом, с горячим и любящим сердцем, он на всем существе своем носил печать удивительной задушевности, которая невольно к нему привлекала"3.
      Победоносцев вырос в большой патриархальной семье, где десять братьев и сестер были намного старше его. С детства замкнутый и одинокий, он привык к упорному труду, страстно любил чтение и был необычайно привязан к церкви. "Если бы не случай, - замечал о Победоносцеве сановник и литератор Е. М. Феоктистов, - из него вышел бы замечательный деятель на ученом или литературном поприще"4.
      Впоследствии Константин Петрович с тоской вспоминал годы уединенных занятий наукой, "когда он жил без забот, тихо и незнаемый людьми, в Москве, в родительском доме".
      Многие современники соглашались с тем, что научно-литературная стезя больше всего подошла бы Победоносцеву. И внешность, и манеры его до конца жизни несли печать академизма. "В его сухой, худой фигуре, - вспоминал литератор Е. Поселянин, - в пергаменте выбритого лица, в глазах, бесстрастно глядевших на вас сквозь стекла больших черепаховых очков, было что-то удивительно напоминавшее немецкого ученого"5.
      Начало Великих реформ Победоносцев встретил с энтузиазмом. Как и многие современники, он возмущался произволом и бюрократизмом николаевских времен, мечтал приобщить Россию к новейшим успехам науки и цивилизации. В 1859 г. Константин Петрович защитил магистерскую диссертацию о реформе гражданского судопроизводства (опубликована в "Русском вестнике" М. Н. Каткова), отослал Герцену в Лондон памфлет против министра юстиции графа В. Н. Панина, а с 1861 г. активно участвовал в разработке судебной реформы.
      Что же погасило либеральные стремления молодого реформатора? Что толкнуло замкнутого московского ученого на широкое политическое поприще? Истоки этого поворота восходили к давнему прошлому, к духовной атмосфере родительского дома, наложившей глубокую печать на мировоззрение Победоносцева.
      Отец будущего обер-прокурора Петр Васильевич (1771-1843) был типичным разночинцем-поповичем, интеллигентом в первом поколении. Усердно занимаясь всеми видами умственного труда для того, чтобы "выбиться в люди", Петр Васильевич благоговел перед наукой, просвещением, европейской культурой, но воспринимал их главным образом внешне. Переводя западных авторов, он и не предполагал, что их идеи могут болезненно столкнуться с основами российского жизнеустройства. Судя по публикациям Победоносцева-старшего, он никогда не задумывался над справедливостью окружавших его социально-политических порядков, принимал их как данность и непоколебимо верил в неизбежный прогресс посредством распространения просвещения, утверждения морали и хорошего вкуса6.
      Сходным было отношение Победоносцева-младшего к либеральным началам в эпоху Великих реформ. Он твердо отстаивал гласный, устный, состязательный и независимый суд (т.е. переустройство в рамках механизма юстиции), но умалчивал о расширении прав общества (выборный мировой суд, присяжные). Живая деятельность духа в суде, писал Победоносцев, "явилась бы сама собою, и те же судьи стали бы действительно судьями, когда бы вместо немой бумаги стали бы перед ними живые люди... Если бы притом в залу присутствия проник свет... тогда в священном и торжественном обряде суда не было бы... неправды". Успех, полагал Победоносцев, придет и без глубоких перемен. "Не нужно писать новых законов; стоит только понять и применить к делу учреждения уже существующие"7.
      Что же должен был испытать Победоносцев, когда реформы начали выходить из намеченного им русла, казавшегося столь разумным и спокойным? "Я... протестовал, - вспоминал впоследствии Константин Петрович, - против безрассудного заимствования из французского кодекса форм, несвойственных России и, наконец, с отвращением бежал из Петербурга в Москву, видя, что не урезонишь людей"8.
      Сознание Победоносцева, не осмыслившего либеральные идеи во всей их сложности и глубине, пережило в пореформенную эпоху катастрофический перелом. Он не смог более или менее плавно скорректировать свои взгляды, перейдя к безусловному отрицанию прежних оценок. "Царствование Николая как будто отодвинуло нас далее в глубину минувших эпох", - доказывал Победоносцев в герценовской публикации, а спустя четверть века он тосковал по тому времени: тогда "просты и ясны казались те задачи жизни, которые с тех пор усложнились и запутались невообразимо". В 1859 г. Победоносцев порицал николаевский режим за "суровое отдаление от народа", а в 1896 г. утверждал, что плодотворные меры исходят лишь «от центральной воли государственного деятеля и меньшинства, просветленного высокой идеей и глубоким знанием... а масса, как всегда и повсюду, состояла и состоит из толпы "vulgus"». "Правда не боится света. Что прячется от света и скрывается в тайне, в том, верно, есть неправда", — категорично заявлял Победоносцев в магистерской диссертации. "В наше время, когда задумывается доброе и чистое дело, надобно тщательно укрывать его от гласности, как курица ищет тайного угла, чтобы снесть яйцо свое", - утверждал он двадцать лет спустя9.
      Подобный мировоззренческий сдвиг не был плодом холодного расчета - за ним стояли человеческие эмоции и переживания. Константина Петровича страшило развитие пореформенной России, где все менялось с небывалой быстротой, исчезла привычная опека власти, рушился патриархально-сословный уклад с его вековой размеренностью и определенностью. "Как же тяжел этот мир, - жаловался Победоносцев своей доверенной собеседнице Е. Ф. Тютчевой. - Как и куда от него укрыться, чтобы не видеть и не слышать!.. Есть что-то фантастически дикое и страшное в этом трепетании жизни"10.
      Фактически все социальные и идейные новшества 1860-1870-х гг. с ужасом и презрением отвергались Победоносцевым. "Накопилась в нашем обществе, - писал он, - необъятная масса лжи, проникшей во все отношения, поразившей саму атмосферу, которой мы дышим, среду, в которой мы движемся и действуем, мысль, которой мы направляем свою волю, и слово, которым выражаем мы мысль свою"11. Константина Петровича глубоко травмировало исчезновение прежней ясности и предсказуемости, постепенное размывание сословных и бюрократических "рамок", избавлявших в прежние времена от необходимости мучительного личного выбора.
      В пугающе жестком мире Победоносцев после переезда в Петербург пытался создать теплый "микрокосм" - узкий круг доверенных собеседников. К их числу принадлежали сестры А. Ф. и Е. Ф. Тютчевы, хозяйка известного интеллектуального салона баронесса Э. Ф. Раден, профессор-ботаник и сельский педагог С. А. Рачинский, а также супруга Константина Петровича - Екатерина Александровна, урожденная Энгельгардт, бывшая его ученица. В кругу литературно-научных тем, в личных отношениях сановник был подчеркнуто учтив и деликатен, что резко контрастировало с его жесткой политической позицией.
      От "испорченного" общества пореформенной эпохи Победоносцев стремился бежать в уединение, на лоно природы, в мир религиозных чувств. "Я смог позабыться, - писал он в 1864 г. А. Ф. Тютчевой из смоленского имения будущего тестя, - и пожить органической жизнью простого человека, отложив в сторону всякие заботы... которые не дают перевесть дух... в кругу так называемой общественной деятельности. Для того, чтобы так пожить и так забыться, лучше нет места, как русский монастырь или русская деревня"12. Победоносцев истово любил богослужение, часто посещал храм, ежегодно Страстную (последнюю предпасхальную) неделю проводил с женой в Троице-Сергиевой пустыни под Петергофом.
      Что же касается официальной столицы, то она вызывала у Победоносцева крайнюю неприязнь. "Пока живу в Петербурге, - жаловался он Е. Ф. Тютчевой, - мне все кажется, что я в чужом городе - и где-то в гостинице". Космополитичный "град Петра" с его бюрократической сухостью и контрастными индустриального прогресса казался после старозаветной Москвы наваждением, фантасмагорией. Порой Победоносцев страшился даже выйти на улицу. "В сырости, в слякоти, в мерцании фонарей, - описывал он прогулку по Невскому, - со всех сторон шмыгали какие-то фигуры странного, казалось, вида - было что-то мрачно-таинственное в этом движении. Я подумал: если бы это привиделось во сне, человек проснулся бы с тяжелым ощущением"13.
      Вообще переезд в северную столицу стал для Победоносцева своеобразным шоком, чем-то вроде психологической травмы. "Вдруг, - писал он Е. Ф. Тютчевой, - однажды раскрылось окно... и меня выперло на большую дорогу, на рынок житейских дел, на берега Невы, на остров блаженного законодательства". Особенно горька была для бывшего профессора необходимость поминутно отрываться от книги, погружаясь в нелюбимую чиновничью суету и рутину. "Мой кабинет возле самой передней и звонка, - жаловался он Тютчевой, - так что всякий желающий может достать меня немедленно и кто только не достает меня. И так книгу постоянно у меня вырывают. А их так много, и таких интересных"14.
      Строгий моралист из арбатских переулков неодобрительно поглядывал на царившую вокруг расточительность и "вольные нравы" высшего света. Въехав в 1880 г. с женой в обер-прокурорский дом, Победоносцев писал Тютчевой: "Не поверите, как неприятно видеть всю эту роскошь... Мы ходили тут с задней мыслью о том, что не наша вина, что мы право не виноваты". В своей публицистике он клеймил "великолепные чертоги", "где разряженные дамы рассказывают друг другу про любовные игры свои, где слышится во всех углах щебетание взаимного самодовольства и беззаботной веселости, где извиняют друг другу все - кроме строгого отношения к нравственным началам жизни"15. Дважды Константин Петрович предлагал Е. Ф. Тютчевой начать среди светских дам движение против роскоши в одежде - обзавестись общей портнихой, уговориться шить недорогие платья.
      В свою очередь и свет платил Победоносцеву неприязнью, награждая его за глаза обидными кличками: "попович", "пономарь", "просвирня". Все это углубляло природный пессимизм и мизантропию Победоносцева: лейтмотивом его писем были болезни, смерти, похороны, всегдашняя усталость и безысходность. По мнению многих современников, Победоносцев в 1870-е гг. оказался попросту не на своем месте, однако сам он никогда не пытался уйти с раздражавшего его поприща: все повороты в своей судьбе Константин Петрович связывал с волей Провидения и страстно стремился искоренить в окружающем мире все, что не вписывалось в его взгляды.
      Чем же, по Победоносцеву, были вызваны беды пореформенной России? Их корнем сановник считал порочный принцип, положенный в основу реформ, - веру в добрую природу человека, стремление максимально освободить его. "Печальное будет время... - доказывал Константин Петрович, - когда водворится проповедуемый ныне культ человечества. Личность человека немного будет в нем значить; снимутся и те, какие существуют теперь, нравственные преграды насилию и самовластию"16.
      Порочная идея "народовластия", по мнению Победоносцева, дала буйную поросль проникнутых ложью учреждений. Выборное начало вручает власть толпе, которая, будучи не в силах осмыслить сложные политические программы, слепо идет за броскими лозунгами. Так как непосредственное народоправство невозможно, народ передоверяет свои права выборным представителям, однако те, поскольку человек эгоистичен, оказавшись у власти, помнят лишь о своих корыстных интересах. Свобода печати дает огромную и по сути бесконтрольную власть случайным людям, сулит успех лишь изданиям, рассчитанным на низменные вкусы; в суде присяжных решения выносят люди некомпетентные и подверженные сторонним влияниям.
      Все пороки, полагал Победоносцев, приходят вместе с усложнением, отходом от "естественных", исторически сложившихся форм социальной жизни. Опорой порядка Победоносцев считал "простой народ", интуитивно, на основе традиции и опыта отделяющий добро от зла. "Во всяком деле жизни действительной, - настаивал сановник-публицист, - мы более полагаемся на человека, который держится упорно и безотчетно мнений, непосредственно принятых и удовлетворяющих инстинктам и потребностям природы, нежели на того, кто способен изменять свои мнения по выводам своей логики"17. Носителями деструктивных тенденций виделись "беспочвенные" слои - интеллигенция и бюрократия, склонные перестраивать жизнь по рациональным схемам на основе западных образцов.
      Бывший московский профессор с большим недоверием относился к теоретическим конструкциям, опасался насилия отвлеченной догмы над жизнью. В его научных трудах царил культ "факта" при неприязненном отношении к выводам, теории, умозаключениям. "Самые драгоценные понятия, какие вмещает в себя ум человеческий, находятся в глубине поля и в полумраке, - подчеркивал Победоносцев. - Около этих-то смутных идей, которые мы не в силах привесть в связь между собою, - вращаются ясные мысли"18.
      Победоносцев с опаской воспринимал и яркие проявления индивидуальности, способные поколебать прочность сложившегося уклада. «Самолюбия, выраставшие прежде ровным ростом... стали разом возникать, разом подниматься во всю безумную высоту человеческого "я", - писал он. - Прежде было больше довольных и спокойных людей, потому что люди не столько ожидали от жизни, довольствовались малой, средней мерою, не спешили расширять судьбу свою»19. Оптимальным историческим путем при таком подходе виделся механизм, максимально близкий к животному или растительному росту, огражденный от всяких волевых вторжений.
      Неоднозначность и противоречивость пореформенного развития казались Победоносцеву признаком деградации, ему хотелось внести во все безусловную четкость и определенность. «Главная наша беда в том, - писал обер-прокурор царю, - что цвета и тени у нас перемешаны. Мне всегда казалось, что основное начало управления - то же, которое явилось при сотворении мира Богом. "Различа Бог между светом и тьмою" - вот где начало творения вселенной»20. В соответствии с этой схемой вся власть должна была сосредоточиться в руках самодержавия, а общество по сути своей являлось ведомым, управляемым началом. Страна спокойна, доказывал обер-прокурор, когда правительство твердо следует раз усвоенным принципам; все смуты связаны с политикой уступок, лавирования, маневров, за которыми, по Победоносцеву, стояло лишь малодушие и тщеславие правителей.
      Политические выкладки Победоносцева перекликались с его историческими штудиями: он полагал, что у России "не было своих средних веков", здесь не сформировалось "третьего сословия" с присущими ему склонностями и понятиями. Все служилые и тяглые корпорации в России были "собственностью государства"; на русской почве не могло сложиться ни полноценной частной собственности, ни понятия о "самостоятельной гражданской личности"21.
      Самодержцу, согласно взглядам Победоносцева, отводилась в обществе исключительно большая роль. "Вся тайна русского порядка и преуспеяние - наверху, в лице верховной власти... - наставлял Победоносцев Александра Александровича. - Ваш труд всех подвинет на дело, ваше послабление и роскошь зальют всю землю послаблением и роскошью... Нигде, а особливо у нас, в России, ничего само собою не делается, без правящей руки, без надзирающего глаза, без хозяина"22. Власть рассматривалась как высший арбитр абсолютно во всех вопросах, к которому можно обратиться за разрешением любой коллизии.
      При этом самодержавие Победоносцева вовсе не было "диктатурой дворянства" - монарху надлежало стоять над классами и сословиями, выражая общенациональные интересы. "Вот неудобство - оттенять то или другое сословие в смысле какого-то преимущественного права на преданность престолу и отечеству. В этом все равны, - писал обер-прокурор Александру III23. Социальным идеалом Победоносцева был гармоничный союз традиционных сословий - патриархального крестьянства, купечества, "коренного" дворянства, живущего в своих имениях. Важнейшим залогом стабильности виделось духовное единство власти и народа, исключавшее, по мысли Победоносцева, свободу совести, отделение Православной церкви от государства и уравнение исповеданий.
      Каково было предназначение каждого верноподданного в рамках "двухцветной" (власть - народ) государственной системы? Ему надлежало выбрать определенный, строго очерченный круг занятий и замкнуться на нем, не задаваясь общими вопросами. Сам Победоносцев как администратор не доверял официальным управленческим структурам, казавшимся слишком сложными и разветвленными. "Часто думаешь, - писал Победоносцев Тютчевой, - что во всей нашей призрачной, самообольстительной, суетной деятельности одно лишь не призрачно: дело в самой простой его форме - алчущего накормить, жаждущего напоить, нагого одеть"24.
      Образцом такого "дела" виделась филантропия, которой Победоносцев занимался всю жизнь: его жена вспоминала, как по праздникам Константин Петрович заказывал массу игрушек, которые лакей разносил по квартирам бедным, а по воскресеньям после церковной службы много денег раздавал нищим25.
      Обратной стороной "черно-белого" видения мира было стремление относить все беды на счет чьих-то происков. "Я не имею никакого сомнения, - писал Победоносцев Тютчевой в 1879 г., - что весь нынешний террор того же происхождения, как и террор 1862 г.: тот же польский заговор, только придуманный искуснее прежнего, а наши безумные, как всегда, идут, как стадо баранов... Главным сознательным орудием служат жиды - они ныне повсюду первое орудие революции"26. Подобный взгляд на мир порождал гнетущее чувство бессилия перед таинственным заговором, состояние паники, истерии на крутых поворотах истории: "Я живу... в каком-то кошмаре, от которого лишь изредка как будто просыпаешься, а потом опять что-то ложится на грудь и давит" (1876); "Как печально, как бестолково, как безнадежно... Свету нет, нет воздуха, нет движения, нет мысли и воли" (1879)27.
      На излете эпохи реформ обличения Победоносцева встречали сочувствие в разных общественных кругах, отнюдь не только ортодоксально-реакционных. "Он производил очень хорошее впечатление, - вспоминал о Победоносцеве конца 1870-х гг. А. Ф. Кони. - Ум острый и тонкий, веское и живое слово были им обыкновенно обращаемы на осуждение правительственных порядков царствования, которое началось так блестяще, а кончалось так плачевно"28. Четкость и ясность идей Победеносцева казалась желанным ориентиром в запутанной ситуации конца 1870-х гг.: не случайно к Победоносцеву тянулся, считал его своим другом и наставником в последние годы жизни Ф. М. Достоевский. Все сильнее попадал под влияние Победоносцева и наследник престола Александр Александрович - человек волевой и упорный, однако весьма ограниченный, жаждавший простого объяснения причин неурядиц пореформенной России и столь же простых рецептов их искоренения.
      Доверительные отношения между бывшим учителем и учеником постепенно приобретали оттенок оппозиции курсу правительства, особенно по церковному и национальному вопросам. В 1867 г. Победоносцев рекомендовал наследнику поехать в Москву на похороны митрополита Филарета (Александр II счел это неуместным). По совету своего наставника цесаревич прочел запрещенные в России "Письма из Риги" Ю. Ф. Самарина, принял (несмотря на возможный протест Вены) опальных славянских деятелей из Австро-Венгрии.
      Балканский кризис 1875-1876 гг. Победоносцев встретил на позициях панславизма, резко порицал пассивность правительства, а после начала войны с Турцией слал наследнику, возглавившему Рущукский отряд, подробные реляции об обстановке в России. Эти письма стали для цесаревича фактически единственным источником политических новостей из России (по официальным каналам до наследника доводили только военную информацию). Воспользовавшись этим, Победоносцев повел большую и опасную политическую игру: в своих письмах он твердил (со ссылками на "толки" и "слухи") о воровстве и развале в ведомствах либералов - Морском министерстве великого князя Константина Николаевича и Военном министерстве Д. А. Милютина. В 1878 г. Победоносцев занял и официальный пост при цесаревиче, возглавив состоявший под его патронажем Добровольный флот. Между тем либералы проглядели возвышение Победоносцева, считая его взгляды немыслимым и неопасным анахронизмом. Победоносцева называли "человеком из XVII, а не из XIX века", "русским китайцем", а глава правительства М. Т. Лорис-Меликов с улыбкой говорил ему: "Вы оригинально честный человек и требуете невозможного"29. По ходатайству Лорис-Меликова, искавшего контактов с наследником, "русского китайца" ввели в Верховную распорядительную комиссию, а затем и в правительство.
      1 марта 1881 г. смешало все карты и в одночасье вознесло "дьячкова внука" на вершины государственной власти. «Хотя Победоносцев не кичился и не рисовался своим влиянием, - вспоминал Кони, - все немедленно почувствовали, что это "действительный тайный советник" не только по чину». Большинство ораторов в Государственном совете "стало постоянно смотреть в его сторону, жадно отыскивая в сухих чертах его аскетического лица знак одобрения"30. Обер-прокурор сыграл главную роль в разгроме всех покушений на незыблемость самодержавия - "конституции" Лорис-Меликова (март-апрель 1881 г.), Земского собора Н. П. Игнатьева (май 1882 г.), аристократической Святой дружины (ноябрь 1882 г.)31. Однако, когда пришло время воплощать в жизнь общие политические декларации, Победоносцев стал проявлять удивившие многих колебания и нерешительность. В чем же заключалось своеобразие позиции обер-прокурора?
      Для ответа на этот вопрос необходимо осмыслить поведение Победоносцева весной 1881 г., когда решалась и судьба России, и личная карьера обер-прокурора. На одном из правительственных совещаний (21 апреля), опровергая заявления либеральных бюрократов о том, что болезни России коренятся в незавершенности реформ, Победоносцев говорил: "Все беды нашего времени происходят от страсти к легкой наживе, от недобросовестности чиновников, от недостатка нравственности и веры в высших слоях общества, от пьянства в простом народе"32. Либералы попросту не приняли эту тираду всерьез, между тем для обер-прокурора она была исполнена глубокого смысла. Прямым ее продолжением стал написанный Победоносцевым Манифест 29 апреля 1881 г., не только отвергавший покушения на самодержавие, но и намечавший определенную позитивную программу - "Мы призываем всех верных подданных Наших... к утверждению веры и нравственности, к доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения"33.
      Думается, сердцевиной речей и деклараций обер-прокурора, основой его взглядов был принцип "люди, а не учреждения". К этому его подталкивало и воспитание в духе морализаторских концепций XVIII в., и былой профессорский опыт, и своеобразие политической ситуации 1880-х гг. Глубже и раньше других осознавший сложность положения правительства (либеральные реформы не принесли благоденствия, но их отмена в перспективе грозила общественными потрясениями), Победоносцев попытался предложить "третий путь": заморозить статус-кво в сфере "учреждений", а тем временем переродить людей внутренне. "Мы живем в век трансформации всякого рода в устройстве администрации и общественного управления, - писал Победоносцев Рачинскому. - До сих пор последующее оказывалось едва ли не плоше предыдущего... У меня больше веры в улучшение людей, нежели учреждений"34.
      Следует отметить, что Победоносцев действовал в русле давней традиции консервативной политической мысли. Еще в начале XIX в., протестуя против конституционных проектов М. М. Сперанского, Н. М. Карамзин писал: "Не формы, а люди важны"; "общая мудрость рождается только от частной"; "дела пойдут как должно, если вы найдете в России пятьдесят мужей умных, добросовестных"35. За несколько месяцев до 1 марта старая коллизия "ожила" в полемике вокруг Пушкинской речи Достоевского, причем сам писатель, защищавший приоритет внутреннего совершенствования человека, прямо ссылался в своих письмах на советы и наставления Победоносцева36.
      В сфере государственного управления опора на "людей" предполагала назначение достойных правителей вместо административных реформ, напряженный личный труд царя, контроль за всеми сферами государственной жизни. "Устроить порядок, - внушал Победоносцев Александру Александровичу, - можно только людьми способными и горячими и толковыми... А для того, чтобы их выбрать, нужно иметь, кроме ума, горячее сердце и быть в живом общении с живыми людьми"37. Связывать монарха с народом призван был честный и близкий к народной жизни советник, в этой роли Победоносцев видел прежде всего себя. "Я русский человек, живу посреди русских и знаю, что чувствует народ и чего требует, - писал он царю. - Вы, конечно, чувствуете, при всех моих недостатках, что я при вас ничего не искал, и всякое слово мое было искренним"38.
      В то же время контрреформы, переделку институтов 1860-1870-х гг. обер-прокурор воспринял настороженно - ведь это было столь нелюбимое им волевое вмешательство в статус-кво, пусть и реакционное. "Зачем строить новое учреждение... когда старое учреждение потому только бессильно, что люди не делают в нем своего дела как следует?" - говорил Победоносцев царю при обсуждении университетского устава 1884 г., первого законодательного акта в цепи контрреформ39. Эту же мысль Победоносцев внушал своему однокашнику государственному секретарю А. А. Половцову, надеясь через него повлиять на судьбу законопроекта. "Приходит Победоносцев и в течение целого часа плачет на тему, что учреждения не имеют важности, а что все зависит от людей, а людей нет", - отмечал Половцов в дневнике в мае 1884 г. «Победоносцев не перестает восклицать "Нету людей! Художника нету, чтобы все это сводить к единству"», - записал он месяц спустя40.
      Идейные установки Победоносцева отчетливо проявились в его практической деятельности. Он подбирал кандидатов на ключевые посты в правительстве (министра внутренних дел, народного просвещения, юстиции, финансов), следил за замещением постов начальников государственной полиции и цензуры, генерал-губернаторов окраинных земель. Иногда обер-прокурор напрямую вмешивался в текущую деятельность администраторов - например, главы цензуры Е. М. Феоктистова, министра внутренних дел Н. П. Игнатьева. Последнему за год его министерства (1881-1882) Победоносцев отправил 79 директивных писем.
      Стремясь внести справедливость и порядок в жизнь государства, Победоносцев обращался непосредственно к царю по всем вопросам, которые казались ему важными. "Простите, Ваше Величество, - писал обер-прокурор императору, - что я слишком, может быть, часто утруждаю Ваше внимание своими писаниями. Но что же делать, когда сердце не терпит в таких делах, в коих только у Вашего Величества можно искать крепкую опору живого движения к правде"41. С недоверием относясь к "столичной публике", обер-прокурор во время многочисленных разъездов по стране пытался выявить и поощрить "на местах" каждого отдельного усердного работника, отсылая царю подробные реляции о состоянии дел в провинции и детальные характеристики местной администрации.
      Победоносцеву в высшей степени был присущ "синдром педагога" - желание всех наставлять, всем указывать, ничего не пускать на самотек. Порой его подозрительность принимала маниакальный характер. Так, он затеял особую переписку с министром внутренних дел, заметив в продаже конверты подозрительного красного цвета; водяной знак на почтовой бумаге, по мнению Победоносцева, напоминал "галльского петуха" и мог быть понят как намек на революцию.
      Особо строго Победоносцев надзирал за духовной жизнью общества - репертуаром театров и выставок, работой народных читален, составом библиотечных фондов, развитием литературы и периодики. "Я всегда изумлялся, - вспоминал Феоктистов о Победоносцеве, — как у него хватало времени читать не только наиболее распространенные, но и самые ничтожные газеты, следить в них не только за передовыми статьями и корреспонденциями, но даже (говорю без преувеличения) за объявлениями, подмечать в них такие мелочи, которые не заслуживали ни малейшего внимания. Беспрерывно я получал от него указания на распущенность нашей прессы, жалобы, что не принимается против нее достаточно энергичных мер"42. С 1882 г. обер-прокурор вошел в Верховную комиссию по печати, получившую право административным путем закрыть любое издание. Под давлением и при личном участии Победоносцева до 1887 г. было ликвидировано 12 газет и журналов, в том числе "Голос" А. А. Краевского и "Отечественные записки" Салтыкова-Щедрина, резко ограничено открытие новых изданий43.
      Одним из первых Победоносцев осознал важность "идеологического обеспечения" для государственной политики: в 1880-1890-е гг. им было организовано 17 массовых церковно-общественных торжеств - 1000-летие кончины св. Мефодия (1886, Петербург), 900-летие крещения Руси (1888, Киев), 500-летие кончины Сергия Радонежского (1892, Москва) и др.
      Поощрялась реставрация древних святынь (Успенских соборов в Москве и Владимире, Софии Новгородской, Ростовского Кремля) и строительство новых храмов в "самобытном" стиле - Владимирского собора в Киеве, храма Спаса на Крови в Петербурге. Администрация была призвана блюсти и "чистоту нравов": обер-прокурор стремился подчинить общественный быт церковным нормам, препятствовал женской эмансипации и реформе законодательства о браке.
      Важнейшее, если не главное место в планах Победоносцева занимала церковь. Именно в ней обер-прокурор видел основной рычаг "внутреннего перерождения" людей, призванного решить острейшие проблемы российской действительности. Церковная проповедь покорности, смирения, дисциплины виделась Победоносцеву главной плотиной на пути пореформенного "хаоса" и "своеволия". При активном содействии обер-прокурора за 1881-1905 гг. количество монастырей выросло с 631 до 860, число церквей - с 41 683 до 48 375, численность монашествующих - с 28 500 до 63 080, численность белого духовенства - с 94 437 до 103 437. Особенно бурным был рост церковных школ для народа: их число увеличилось почти в 10 раз (с 4 404 до 42 884), количество учащихся в них - в 20 раз (с 104 781 до 2 006 847)44. Политика Победоносцева заметно отличалась от привычного обер-прокурорского утилитаризма по отношению к церкви и заставила многих говорить о начале "новой эры" в церковно-государственных отношениях. Не случайно светская бюрократия заподозрила обер-прокурора в "клерикализме", в намерении поставить церковь выше государства и даже прозвала его "русским папой".
      Победоносцев наметил и пытался воплотить в жизнь обширную программу социальных акций церкви: развитие проповеди, внебогослужебных собеседований, благотворительности, учреждение библиотек, распространение церковных братств. За 1880-е гг. примерно вдвое выросло число церковных журналов и газет, втрое - продукция синодальных типографий45.
      Обер-прокурор и сам активно брался за перо, публиковал множество сочинений по вопросам религии, семьи и школы, а квинтэссенция его публицистики - "Московский сборник" - вышел пятью изданиями и был переведен на несколько языков.
      В школьных и издательских программах Победоносцева явно просвечивало наследство идей просветительства - вера во всемогущество "учения" и "воспитания". Со сходных "просветительских" позиций оценивались и негативные (для Победоносцева) процессы: так, религиозное брожение в пореформенной России объяснялось "невежеством" масс и "подстрекательствами" извне. В связи с этим просветительские меры по отношению к "инаковерующим" дополнялись ужесточением репрессий. Старообрядцам было отказано в ходатайстве о распечатании алтарей на Рогожском кладбище, об отмене порицаний на старые обряды в синодальных изданиях, сорвано признание старообрядческой иерархии Константинопольским патриархатом. Русским баптистам (штундистам) запретили молитвенные собрания, чем фактически поставили это движение вне закона.
      В Прибалтике возбуждались уголовные дела против пасторов, совершавших требы для формально приписанных к православию (в 1890-е гг. в крае по данным властей числилось 15 тыс. "упорствующих" бывших лютеран)46. В Западном крае бывших униатов, обращавшихся за требами к ксендзам, облагали штрафами, конфисковывали их имущество, сажали под арест, высылали из края (в западных губерниях по официальным данным числилось 74 тыс. "упорствующих"). Победоносцев лично следил за производством дел в суде, полиции и прокуратуре, требуя как можно шире трактовать законы о вероисповедных преступлениях. "Всякая уступка с нашей стороны, хотя бы во имя формальной справедливости, становится победным успехом для противной стороны", - доказывал он47.
      Вплоть до первой русской революции Победоносцев казался публике могущественным "серым преосвященством", наделенным огромной и таинственной властью. Литераторы-символисты видели в обер-прокуроре чуть ли не воплощение вселенского зла: Андрей Белый сделал его прототипом сенатора Аблеухова в романе "Петербург", Блок описывал, как "Победоносцев над Россией простер совиные крыла". Между тем реальное влияние стареющего сановника пошло на убыль уже через семь-восемь лет после его взлета48. Осведомленных современников в конце 1880-х гг. поражал катастрофически пустевший кабинет Победоносцева, еще недавно переполненный просителями и прожектерами. Объясняли этот факт по-разному: сам Победоносцев жаловался на "интриги", в "свете" судачили о тех или иных промахах обер-прокурора, но главное было в другом - сама жизнь год за годом неумолимо выявляла неприменимость большинства рецептов Победоносцева.
      Попытки поставить массу мельчайших вопросов под личный контроль самодержца расшатывали механизм управления. Сам обер-прокурор, вмешиваясь абсолютно во все, провоцировал бесконечные межведомственные войны, оказался буквально затоплен волной людей и бумаг. "У меня, - жаловался друзьям Победоносцев, - сидят люди с утра до вечера и до ночи и совсем отнимают у меня время, нужное для... изучения больших вопросов, коих множество... Удивляюсь, как голова моя выдерживает такой напор с утра до ночи. Иногда в середине дня я не в силах припомнить раздельно, кто был у меня и кто о чем говорил мне"49.
      Нельзя было улучшить ход государственного управления лишь за счет личного фактора. К тому же Победоносцев, будучи человеком кабинетным, плохо разбирался в людях: его любимцами были такие авантюристы, как петербургский градоначальник Н. М. Баранов и "завоеватель" Абиссинии Н. И. Ашинов. Мысль же о том, что нужды страны надо узнавать не через представительные учреждения, а советуясь с "честными выходцами из народа", исподволь готовила при дворе почву для появления и триумфа в начале XX в. Распутина50.
      В этих условиях неприязнь обер-прокурора к административно-законодательным переустройствам все чаще казалась странным капризом, до крайности раздражая коллег по охранительному лагерю - министра внутренних дел Д. А. Толстого, М. Н. Каткова, да и самого Александра III. Победоносцева начали осторожно "отодвигать" в сторону как почтенный, но практически бесполезный реликт прошлого. В начале 1890-х гг., вводя С. Ю. Витте в курс государственных дел, царь предупреждал, "что вообще Победоносцев человек очень ученый, хороший... но тем не менее из долголетнего опыта он убедился, что Победоносцев отличный критик, но сам ничего никогда создать не может"51.
      Жизнь всякий раз мстила Победоносцеву за попытку направлять ее приказами. Взявшись упорядочить саморазвитие общества неким контролем сверху, обер-прокурор на деле дал гораздо больше места субъективизму и случайностям: поощрял религиозную живопись В. М. Васнецова, но преследовал картины Н. Н. Ге и И. Е. Репина, выхлопотал у царя денежное пособие П. И. Чайковскому, но боролся против книг Л. Н. Толстого, B. C. Соловьева, Н. С. Лескова. Административные запреты в сфере семьи и брака обернулись ростом проституции, количества внебрачных детей и незаконных сожительств. Что касается "неугодной" прессы, то победоносцевские гонения лишь прибавляли ей популярности. "Нередко случалось, что то же развращающее чтение, которое запретным своим свойством привлекало воспитанников, составляло в то же время любимую духовную пищу... у самих начальников и преподавателей", - признавал обер-прокурор в циркуляре к руководству духовных семинарий52.
      Но самым, пожалуй, тяжким ударом стали для Победоносцева неудачи его церковной политики. При всех заботах о материальных нуждах церкви обер-прокурор решительно отвергал ее самостоятельность: здесь ему чудилась тень ненавистного либерализма. "Идеалисты наши, - писал Победоносцев Тютчевой о славянофилах, - проповедуют... соборное управление церковью посредством иерархов и священников. Это было бы то же самое, что ныне выборы земские и городские, из коих мечтают составить представительное собрание для России"53. Итог не заставил себя ждать: клирики вяло и неохотно подключались к выполнению программы Победоносцева, что вынуждало его ужесточать контроль и принуждение54.
      Стремясь вернуть церковь к "исконным" основам, обер-прокурор ограничивал в ее жизни начала самоуправления и автономии. Упразднялась выборность благочинных (священников, ведавших рядом церквей епархии), съезды приходского духовенства ставились под строгий контроль архиереев. Однако и сами архиереи были бесправны перед лицом обер-прокурора.
      "Кого ни вызови в Синод, - замечал управляющий синодальной библиотекой А. Н. Львов, - результат всегда будет один. Ведь центр тяжести не в Синоде, а в канцелярии его"55. При всем своем личном благочестии Победоносцев не только не изжил "синодальный" бюрократизм, но даже довел его до апогея, что во многом обессилило церковь перед лицом социальных бурь XX столетия.
      Тяжелым ударом стала для церкви и победоносцевская тяга к "опростительству", боязнь самостоятельного духовного творчества и сложной культуры. Духовно-учебные заведения ставились под жесткий контроль администрации, воспрещался доступ посторонних на лекции и диспуты в духовные академии, ограничивалось число студентов-богословов, над их кругом чтения и повседневной жизнью устанавливался бдительный надзор. Усиливался утилитарный и прикладной характер семинарского образования, принятые при Победоносцеве правила для рассмотрения диссертаций фактически блокировали развитие богословской науки. Обер-прокурор попытался и вовсе обойтись без просвещения, организовав широкий приток в клир простолюдинов-начетчиков. "В действительности это было отступление Церкви из культуры, - писал об акциях Победоносцева известный православный богослов Г. В. Флоровский. - Спорные вопросы... снимались. И естественно, что на них искали ответов на стороне. Влиятельность Церкви этим несомненно подрывалась"56.
      К началу XX в. все яснее выявлялись и идейные, и практические провалы Победоносцева. Сочетание репрессий и просветительства в борьбе с иноверием оказывалось безуспешным: священники и миссионеры, имея возможность в любой момент обратиться за помощью к властям, редко утруждали себя духовной работой. Религиозные гонения отталкивали от правительства многих лояльных и консервативных людей, переключали религиозное брожение в русло социального и политического протеста. Деятельность духовного ведомства показывала, что в пореформенной России было крайне трудно организовать преследования на религиозной, идеологической основе: этому мешала и относительно свободная печать, и независимый суд, призванный охранять формальную законность.
      Своими акциями обер-прокурор невольно ставил под сомнение весь сложившийся к концу XIX в. в России политический строй. Разуверившись в собственных замыслах, Победоносцев дал волю пессимизму и цинизму, поражавшим современников. «Слышал, - записывал в дневник Половцов, - как государь, подойдя к Победоносцеву, сказал ему, что был в Александро-Невской лавре и нашел там большой беспорядок, а Победоносцев ответил на это: "Что же мудреного, Ваше Величество, там настоятель целый день пьян"». Обер-прокурор даже утверждал, что "никакая страна в мире не в силах была избежать коренного переворота, что вероятно и нас ожидает подобная же участь и что революционный ураган очистит атмосферу"57.
      В то же время Победоносцев не уставал выступать против всех новшеств, которые расходились с его собственными идеями; именно в этом - чисто отрицательном плане - он и в 1890-1990-е гг. сохранил немалое влияние. Он составил знаменитую речь Николая II перед представителями общества (1895), которая с самого начала задала новому царствованию крайне напряженный тон. В 1904 г. Победоносцев сорвал планы министра внутренних дел П. Д. Святополк-Мирского ввести депутатов от земства в Государственный совет. Последний акцией Победоносцева стал совет царю не допускать созыва церковного собора, способствовавший отсрочке этого события до 1917 г.
      Какое же место занимал Победоносцев в истории пореформенной России? Думается, что его воззрения были плодом того тяжелого, почти катастрофического перелома, который пережила страна на пути от патриархально-сословного уклада к индустриальному. Попытки обер-прокурора "выпрыгнуть из истории", вернуться от сложной культуры, неизбежных формальностей и разветвленных управленческих механизмов к неким элементарным, а потому и безопасным формам были глубоко утопичны и способствовали разрушению самодержавной государственности "изнутри".
      Невозможно было на пороге XX в. обойтись без политической стратегии, волевого конструктивного вмешательства в социально-политическую структуру, решить "терапевтическим" перевоспитанием проблемы, требовавшие "хирургического" вмешательства - реформ. Сам Победоносцев наглядно подтверждал это: он на каждом шагу зримо нарушал собственный принцип "выбрать дело в меру сил своих", лично занимаясь сразу всеми вопросами.
      В антидемократических инвективах Победоносцева человек выступал исключительно с дурной стороны, а воспеваемый им "народ", как только речь заходила о политических свободах, немедленно превращался в "массу" и "толпу". По сути, в этом было столько же упрощения и схематизма, как в либерально-радикальных взглядах, которые обер-прокурор так страстно обличал. Непримиримо воюя с "левыми", Победоносцев в пылу борьбы незаметно для себя отразил их взгляды с зеркальной точностью: "левые" идеализировали свободу, народовластие, обер-прокурор с ходу их отвергал. Такая позиция делала Победоносцева бессильным перед лицом надвигавшейся революции, каждым своим шагом он не столько гасил радикальное движение, сколько разжигал, провоцировал его.
      Чем была вызвана знаменитая непреклонность Победоносцева? Думается, за ней стояла не только духовная несгибаемость, но и боязнь серьезной внутренней работы, тяга к душевному комфорту, нежелание расстаться с раз усвоенными понятиями. Путь тотального отрицания идейных и социальных новшеств с их неизбежными темными сторонами был самым несложным, но он блокировал все попытки совершенствования государственного организма - не только в либеральном, но и в консервативном духе. "Твоя душа, - писал Победоносцеву хорошо знавший его славянофил И. С. Аксаков, - слишком болезненно-чувствительна ко всему ложному, нечистому, и потому ты стал отрицательно относиться ко всему живому, усматривая в нем примесь нечистоты и фальши"58.
      Среди современников, ставших свидетелями жестких мер и циничных высказываний Победоносцева о церкви, родилась легенда о тайном безбожии "русского Торквемады". Думается, с этим нельзя согласиться. Религиозность Победоносцева была, безусловно, искренней и пламенной, но, как заметил Н. А. Бердяев, она обращалась лишь к высшим, потусторонним сферам. В отношении же к человеку и миру Победоносцев по сути был атеистом, не видел в них Божественного начала, не верил в силу добра. Мировоззрение Победоносцева было удачно названо Бердяевым "нигилизмом на религиозной почве"59.
      "Религиозный нигилизм" пронизал практически все сферы деятельности Победоносцева, заставляя его с сомнением относиться ко всем защищаемым им началам. Декларативно превознося на словах "русские устои", он в частных разговорах называл русских "ордой, живущей в каменных шатрах", заявлял, что Россия - "это ледяная пустыня без конца-края, а по ней ходит лихой человек". "В течение более чем двадцатилетних дружеских отношений с Победоносцевым, - вспоминал консервативный публицист В. П. Мещерский, - мне ни разу не пришлось услыхать от него прямо и просто сказанного хорошего отзыва о человеке"60.
      В социокультурном плане Победоносцев был своеобразным отражением российской модернизации XIX в. - зачастую сжатой, торопливой, а потому неорганичной. В сознании советника последних царей смешались, не слившись, черты разных традиций - аскетическая неприязнь к свободному творчеству и сложной культуре и поверхностно-просветительские представления о путях решения общественных проблем. Не сумев реализовать на основе таких воззрений стоявшие перед ним вопросы, Победоносцев перешел к голому отрицанию, став страшным символом исчерпанности творческого потенциала предреволюционного самодержавия.
      Примечания
      1. Пензенские губернские ведомости, 1907, № 60. Цит. по: Преображенский И. В. Константин Петрович Победоносцев, его жизнь и деятельность в представлении современников его кончины. СПб., 1912. С. 8.
      2. Последние работы о Победоносцеве вышли в конце 1960-х гг.: Эвенчик С. Л. Победоносцев и дворянско-крепостническая линия самодержавия в пореформенной России // Ученые записки МГПИ. № 309. М., 1969; Вуrnеs R. Pobedonostsev. His Life and Thought. Bloomington-London, 1968; Simоn G. Konstantin Petrovic Pobedonoscev und die Kirchenpolitik des Heiligen Synod. Gottingen, 1969. Эти обстоятельные, но сравнительно давние труды страдают известной односторонностью: С. Л. Эвенчик рассматривала политику Победоносцева с классовых позиций (как отражение интересов крепостнического дворянства), Бирнс и Зимон обращали главное внимание на субъективный момент - психологические характеристики и особенности управленческой деятельности Победоносцева. Недавний очерк Н. А. Рабкиной (Вопросы истории. 1995. № 2) опирается главным образом на уже известные источники и не дает систематического обзора государственной деятельности Победоносцева.
      3. Чичерин Б. Н. Воспоминания. Земство и Московская дума. М., 1934. С. 102-103.
      4. Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы. Л., 1929. С. 219.
      5. Цит. по: Глинский Б. Б. Константин Петрович Победоносцев (материалы для биографии) // Исторический вестник. 1907. №. 4. С. 273.
      6. См.: Вуrnes R. Op. cit. P. 7-13, 19-20.
      7. Победоносцев К. П. О реформе в гражданском судопроизводстве // Русский вестник. 1859. № 7. С. 17-18; Победоносцев К. П. Граф Панин. Министр юстиции // Голоса из России. L., 1859. С. 32.
      8. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. 1. Полутом 2. М.; Пг., 1923. С. 485.
      9. Победоносцев К. П. Граф Панин. С. 4, 6; Победоносцев К. П. О реформе в гражданском делопроизводстве. С. 176; Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ), ф. 230, к. 4410, е/х. 1. л. 5. Победоносцев К. П. Московский сборник. М., 1896. С. 27, 43; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. П. М., 1926. С. 5.
      10. ОР РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х. 2, л. 19.
      11. Победоносцев К. П. Московский сборник. С. 97.
      12. ОР РГБ, ф. 230, к. 5273, е/х. 2, л. 5 об.
      13. Там же, к. 4409, е/х. 2, л. 48 об, 81 об.
      14. Там же, ф. 230, к. 4408, е/х 13, л. 21; е/х 11, л. 7-7 об.
      15. Там же, ф. 230, к. 4409, е/х 2, л. 66 об-67, Победоносцев К. П. Московский сборник С. 134-135.
      16. Победоносцев К. П. Московский сборник. С. 177.
      17. Там же. С. 73.
      18. Там же. С. 189.
      19. Там же. С. 97, 92.
      20. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 145.
      21. См.: Победоносцев К. П. Исторические исследования и статьи. СПб., 1876.
      22. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. M., 1925. С. 54, 52.
      23. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 46. В 1889 г. обер-прокурор критиковал продворянский закон о земских начальниках, год спустя высказался против автоматического включения в земские собрания крупных землевладельцев. Победоносцев "ко всему, что связано с дворянством, относился почти неприязненно", - замечал известный публицист В. П. Мещерский. (Мещерский В. П. Мои воспоминания. Т. III. СПб., 1912. С. 287). Сам обер-прокурор в письме к С. Ю. Витте предельно четко высказался о сословном начале в государственном управлении: "Создано учреждение земских начальников с мыслью обуздать народ посредством дворян, забыв, что дворяне, одинаково со всем народом, подлежат обузданию" // Красный архив. 1928. Т. 5. С. 101.
      24. ОР РГБ, ф. 230, к. 4408, е/х. 13, л. 10 об.
      25. РГИА, ф. 1574, оп. 1, д. 29, л. 6.
      26. ОР РГБ, ф. 230, к. 4409, е/х. 1, л. 14 об.
      27. Там же, к. 4408, е/х. 12, л. 28; к. 4409, е/х 1, л. 29 об.
      28. Кони А. Ф. Триумвиры // Собр. соч. Т. II. М., 1966. С. 258-259.
      29. ОР ГБЛ, ф. 230, к. 4410, е/х. 1, л. 49, 2 об.
      30. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 255.
      31. См.: Готье Ю. В. Борьба правительственных группировок и манифест 29 апреля 1881 г. // Исторические записки. Т. 2. М., 1938; 3айончковский П. А. Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х гг. М., 1964. С. 302-474.
      32. Цит. по: Перетц Е. А. Дневник Е. А. Перетца. М.; Л., 1927. С. 63.
      33. Полное собрание законов Российской империи. Собрание 3-е Т. I. СПб., 1885. № 118.
      34. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ), ф. 631. Письма к С. А. Рачинскому. Сентябрь-декабрь 1883, л. 44 об.
      35. Карамзин Н. М. О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях // Литературная учеба. 1988. № 4. С. 127.
      36. Достоевский и Победоносцев // Красный архив. 1922. № 2. С. 248.
      37. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. С. 250-251.
      38. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. Полутом 1. С. 48; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. С. 317.
      39. Там же. Т. П. С. 169-170.
      40. Половцов А. А. Дневник государственного секретаря А. А. Половцова. Т. 1. М., 1966. С. 212, 231. Сочувствуя главной цели контрреформ (укрепление сильной власти), обер-прокурор обставлял движение к ней множеством поправок, сводивших на нет существо законопроектов. Он выступал за сохранение выборного ректора в университетах, против введения государственных экзаменов (1884); отвергал чисто сословный характер института земских начальников, слияние в их руках судебной и административной власти (1889); возражал против ликвидации земских управ с превращением земств в консультативный орган при губернаторе (1890). Сам Победоносцев подал только один проект контрреформ (в судебной сфере), но и в этой области на практике он отстаивал прежде всего меры, лежавшие в русле его "морализаторской" концепции (ограничение публичности судов для ограждения общественной нравственности, изъятие дел о многобрачии из ведения присяжных и др.). См.: 3айончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. М., 1970. С. 322-323, 366-368, 388-389, 405-406, 247-250, 255-256.
      41. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 66. Темы лишь некоторых посланий Победоносцева к Александру Александровичу, разработка "воздухоплавательных снарядов" для бомбардировки Англии (июль 1878); сооружение подводной лодки для русского флота (май-декабрь 1878); реформа гимназий и реальных училищ (январь 1882); политика по отношению к князю Николаю Черногорскому (июль 1882); вопрос об иностранном транзите по Кавказско-Бакинской железной дороге (декабрь 1882); открытие женского мусульманского училища в Тифлисе (октябрь 1883); разрешение американской компании строить в России элеваторы и зерновые склады (февраль 1884); споры о сооружении памятника Александру II в Кремле (апрель 1885); война Сербии против Болгарии и возможность переворота в Сербии (ноябрь 1885); протесты против открытия университета в Томске (январь 1886); пожар в г. Белом Смоленской губ. (апрель 1886); расширение полномочий кавказского наместника (июль 1886); вопрос о нормировке сахарного производства (ноябрь 1886); причины падения курса рубля, планы тайной скупки русским правительством акций балканских железных дорог (декабрь 1886); протест против вынесения взыскания Каткову (март 1887); дело о присоединении Ростова-на-Дону к области Войска Донского (март 1887); пожары на уральских горных заводах, обмеление Камы и Волги (июль 1890); протест против возобновления высших женских курсов (1891).
      В социально-экономической сфере Победоносцев выступал за консервацию крестьянской общины, ограничение иностранного предпринимательства в России, против "социальной политики" начала 1880-х гг. (отмена соляного налога, снижение выкупных платежей, учреждение Крестьянского банка) и развития рабочего законодательства в 1890-х гг. В сфере международных отношений Победоносцев стремился укрепить влияние России в славянских землях Австро-Венгрии, на Балканах и на Ближнем Востоке (Палестина, Абиссиния).
      42. Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 220-221.
      43. См.: Зайончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. С. 263-264, 266-267.
      44. Извлечение из всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода К. Победоносцева по ведомству православного исповедания за 1881 г. Приложение. С. 15, 17, 22-23, 91; Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за 1905-1907 гг. СПб., 1910. Приложение. С. 5, 7, 9, 28, 210-211.
      45. Извлечение... за 1881 г. СПб., 1883. С. 80; Всеподданнейший отчет... за 1888-1889 гг. СПб., 1891. С. 404; Рункевич С. Г. Русская церковь в XIX в. СПб., 1902. С. 208-210.
      46. РГИА, ф. 797, on. 60, отд. 2, от. 3, д. 386, л. 87.
      47. Там же, оп. 51, отд. 2, ст. 3, д. 128, л. 57.
      48. См.: Половцов А. А. Дневник... Т. II. М., 1966, С. 271.
      49. ОР РНБ, ф. 631, Письма к С. А. Рачинскому. Январь-июль 1882, л. 1 об.; РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х 1, л. 123.
      50. Нельзя не согласиться с А. Я. Аврехом в том, что появление при дворе Николая II личности, подобной Распутину, во многом было предопределено (См.: Аврех А. Я. Царизм накануне свержения. М., 1989. С. 44—45). К этому неизбежно вела риторика о "необходимости единения царя с народом" при сохранении прежних авторитарно-бюрократических структур. Можно выделить и иные аспекты влияния обер-прокурора на политическое сознание последнего царя (который, как и его отец, был учеником Победоносцева): это и убежденность в необходимости незыблемого самодержавия, и попытки "личного управления" страной, и вера в безусловную преданность "простого народа" царю.
      51. Витте С. Ю. Воспоминания. Т. I. M., 1960. С. 368-369.
      52. РГИА, ф. 797, оп. 60, отд. 1, ст. 2, д. 63, л. И об.
      53. ОР РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х 1, л. 75-75 об.
      54. Характерно, что Победоносцев с недоверием относился ко всякой яркой фигуре в церковной среде, даже придерживавшейся консервативных взглядов - например, к Иоанну Кронштадтскому, епископу Антонию (Храповицкому).
      55. Львов А. Н. Князья церкви // Красный архив. 1930. № 2. С. 114.
      56. Флоровский Г. В. Пути русского богословия. Вильнюс. 1991. С. 417.
      57. Половцов А. А. Дневник. Т. П. С. 35; Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 220.
      58. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. Полутом 1. С. 277.
      59. Бердяев Н. А. Духовный кризис интеллигенции. СПб., 1910. С. 201-207.
      60. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 263; Гиппиус 3. Н. Слова и люди // Литературное обозрение. 1990. № 9. С. 104, Мещерский В. П. Указ. соч. С. 336.
    • Константин Петрович Победоносцев
      Автор: Saygo
      Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик // Отечественная история. - 1998. - № 1 - С. 42 - 55.
    • Минаева Н. В. Никита Иванович Панин
      Автор: Saygo
      Минаева Н. В. Никита Иванович Панин // Вопросы истории. - 2001. - № 7. - С. 71-91.
      Есть в отечественной истории личности, обозначившие определенные вехи, по которым идет отсчет времени. К числу столь значительных людей принадлежит екатерининский вельможа граф Никита Иванович Панин. От него, его мыслей берет начало конституционная идея в России, возникает осознанная критика абсолютной монархии с ее незыблемым патримониальным началом.
      Родился Никита Иванович 18 сентября 1718 г. в Данциге, где отец его служил в комиссариате, снабжавшем русскую армию, и был в чине генерал-поручика. Детские годы Никиты Панина прошли в городке Пернове Ревельской губернии, куда отец был переведен после окончания Северной войны.
      Никите Ивановичу удалось подняться выше всех из всего рода Паниных. А род этот уходил своими корнями в глубокую старину. Сам он, искусный рассказчик, не без гордости признавал, что его род насчитывает более трехсот лет. В год рождения великого князя Ивана Васильевича, будущего царя Ивана Грозного, в 1530 г. - предок Никиты Панина - Василий Панин был убит в неудачном Казанском походе. Не только при Рюриковичах, но и при Романовых Панины не затерялись. При Михаиле Федоровиче, в 1626 г. другой предок Никиты - Никита Федорович Панин значился в числе дворян, пожалованных прибавкою оклада. На земских соборах царя Алексея Михайловича звучал голос думского дворянина Панина, по отцу - Никитича.
      Не угасла слава Паниных и в дальнейшем. При Федоре Алексеевиче (1676-1682) знатный и родовитый дворянин Василий Васильевич Панин был комнатным стольником и участвовал в решении важных дел. Был Василий Васильевич близок к царю и ко всем Милославским - врагам будущего самодержца Петра Алексеевича1. Однако, это не помешало ему отдать своих горячо любимых синовей на службу молодому царю. Немалые дипломатические способности пришлось тогда проявить Василию Васильевичу. Ведь родные матери Петра Алексеевича - бояре Нарышкины - враждовали с Милославскими. Это умение приспособиться к обстоятельствам и одновременно быть на виду, способность постоять за себя - стали родовой чертой Паниных. В походах Петра Великого уже числился генерал-поручик Иван Васильевич Панин и генерал-майор Андрей Васильевич Панин - сыновья ловкого и дальновидного Василия Васильевича. Крепкие родственные связи также отличали это семейство.



      Отец Никиты Ивановича - Иван Васильевич - большой друг детей, был убежден, что хорошее воспитание в детстве, очень помогает в дальнейшей жизни. Если много добрых воспоминаний набрать с собою то спасен человек. И даже, если одно только доброе воспоминание при нас останется, то и оно может когда-нибудь послужить во спасение. Иван Васильевич пережил императора Петра и при Анне Иоанновне снова вошел в фавор и стал сенатором. Мать Никиты Панина - Аграфена Васильевна (урожденная Эверкалова) воспитала своих детей в большой привязанности друг к другу. Она была племянницей светлейшего князя А. Д. Меншикова, водила дружбу с Головиными, С. А. Колычевым. Знакомые и родственники Паниных были близки к придворным и столичной знати. Сенатор и куратор Московского университета В. Е. Ададуров в письме уже двадцатидевятилетнему камергеру Никите Панину, отмечал особенно горячее чувство его к "государыне матушке"2.
      Семья Паниных оставила заметный след в екатерининскую эпоху. Никита был старшим, следующим шел Петр, прославивший себя на военном поприще - он был участником русско-турецких войн, взятия крепости Бендеры. В 1774 г. Екатерина привлекла его к подавлению Пугачевского восстания. Петр Панин вложил много труда в разработку военной реформы и был влиятельным советником по военным вопросам наследника императрицы Павла Петровича.
      Одна из сестер Паниных - Александра Ивановна - была выдана замуж за князя Александра Борисовича Куракина, масона и блестящего светского щеголя, личного друга Павла Петровича, вместе с которым он воспитывался и часто совершал заграничные путешествия. Родственные связи с князем Куракиным использовались Никитой Паниным не единожды. Другая сестра - Анна Ивановна - была выгодно выдана замуж за Ивана Ивановича Неплюева, русского посланника в Константинополе, большого знатока Востока и восточной политики. Он прославился также строительством русских крепостей, позже стал сенатором и начальником Оренбургского края.
      Никита Панин начал военную службу еще при Анне Иоановне вахмистром конной гвардии, а потом корнетом. Его карьера быстро пошла вверх при Елизавете Петровне. Он почувствовал вкус к участию в интригах, тайных кознях придворного мира. Свидетельства современников красноречиво говорят об этом. Он стал опасным соперником А. Г. Разумовскому и И. И. Шувалову. Канцлер А. П. Бестужев-Рюмин поспешил отправить его подальше из Петербурга. Так Панин получил пост русского посланника в Дании. В Копенгаген он отправился в 1747 г., в Берлине, был представлен молодому прусскому королю Фридриху II, который произвел на Никиту Панина сильное впечатление своим пониманием европейской политики. Уже тогда у русского дипломата зародилась мысль о возможном союзе северных европейских государств. В Гамбурге он получил известие о присвоении ему придворного звания камергера и отличительный знак - ключ на голубой ленте.
      В Копенгаген Панин прибыл уже вполне представительным дипломатом. Он был свидетелем открытия датского парламента в Кристианборге. Не успел он привыкнуть к европейской жизни и царящим здесь политическим порядкам, как в 1749 г. его перевели в том же ранге в Швецию, с которой императрица Елизавета Петровна вела весьма оживленную дипломатическую переписку. Стокгольм, в котором Никита Панин провел двенадцать лет, оказал на него очень большое влияние. Благодаря своей общительности и ловкости, проницательности и ироничному уму, он был хорошо принят королевским окружением, стал вхож в королевский дворец, посещал светские рауты, свел знакомство с дипломатами и высшим обществом. Там же и приняли его в одну из известных тогда масонских лож.
      Масонство проникло в Швецию с 1735 года. К моменту прибытия Панина в Стокгольм оно достигло уже такого влияния, что в 1753 г. главным мастером был избран король Адольф Фридрих. Ни в одной европейской стране масонство не пользовалось таким сильным покровительством царствующего дома, как в Швеции. Короли Швеции, как правило, были масонами и гроссмейстерами масонских лож. Шведская масонская система весьма ощутимо повлияла на соседние страны. К этому времени и в России масонство уже давно пользовалось известностью. Источники хранят свидетельства о первой ложе, основанной Петром I или Ф. Лефортом в 1698 году. В начале XVIII в. в России уже действовал основатель масонской ложи генерал Джеймс Кейт, брат лорда-маршала Шотландии Джорджа Кейта. В 1747 г. на допросе в тайной канцелярии графа Николая Головина выяснилось, что и он состоит в масонской ложе, а кроме него масонские взгляды разделяют братья Захар и Иван Чернышевы3.
      В разных странах масонское движение имело свои национальные черты, определявшиеся насущными духовными потребностями общества, христианскими принципами и некоторыми постулатами просветительства. Вполне возможно, что Никита Панин читал масонский катехизис4. Постепенно российские масоны расширяли обычаи и организацию цеха каменщиков до целостного общественного учреждения, а "лекции" средневекового цеха перелились в "конституции"5. Вполне вероятно, что подобную "конституцию" принимал при вступлении в масонскую ложу и Никита Панин. Он должен был быть знаком и с главной книгой масонов - знаменитой "Книгой конституций" Дж. Андерсона6, датированной 1723 годом. Книга эта вобрала в себя "лекции" и "уставы немецких каменщиков", увидевшие свет в 1459 году. В это же собрание вошли и другие документы XV и XVI веков. В "Книге конституций" были собраны руководящие нравственные и общественные идеи всего европейского масонства.
      Знал ли Никита Панин эти сочинения? На этот вопрос нельзя ответить с полной уверенностью. Но очевидно, получив предложение Елизаветы Петровны стать главным воспитателем цесаревича Павла, Панин прибыл в Россию уже с некой "конституцией", в дальнейшем претерпевшей многие изменения и обретшей известность под довольно неопределенным названием "Конституция Н. И. Панина - Д. И. Фонвизина".
      Не только шведское влияние испытывал Панин, разрабатывая свой конституционный проект. Вернувшись в Россию, он застал распространение масонства по английской системе. Лондонская ложа - родоначальница русских лож (основанных И. П. Елагиным, кабинет-секретарем Екатерины II). Английское масонство восходит к истории династии Стюартов в Англии7. В Россию масонство по шведской системе попало значительно позже. Однако, в 70-80-е годы XVIII в. оно приобретает большую значимость. И это связано, прежде всего, с мыслями и занятиями Панина, который пользовался большим влиянием при дворе Екатерины II.
      Еще по пути в Данию, Панин завернул в Дрезден, чтобы поздравить польского короля Августа III по случаю его бракосочетания с принцессой Марией. Это было время политического кризиса в Речи Посполитой и неустойчивого положения польского сейма. Позиция России в Европе тогда еще определялась. В Стокгольм Никита Панин попал как раз вовремя. Предотвратив угрозу войны Швеции против России, он подружился с первыми сановниками шведского королевства.
      Столь незаурядная личность должна была быть востребованной в своем отечестве. И такой момент настал. Еще в 1758 г. канцлер Елизаветы Петровны Бестужев-Рюмин, уверенный в недееспособности будущего императора Петра III, стал выдвигать великую княгиню Екатерину Алексеевну в качестве возможной регентши при ее сыне Павле Петровиче. Да и сама Елизавета Петровна не была уверена в возможностях своего племянника наследовать русский престол. Ее фаворит Иван Шувалов придерживался того же мнения. В 1760 г. и был назначен воспитателем малолетнего Павла Никита Панин. С ним-то и начал Шувалов тайные переговоры об устранении только что воцарившегося Петра III и передаче власти великому князю Павлу при регентстве Екатерины Алексеевны. Шел 1761 год. Екатерина соглашалась на такое развитие событий. Она признавалась датскому посланнику в Петербурге барону Остену: "Предпочитаю быть матерью императора, а не супругой!"
      К июню 1762 г., когда произошел дворцовый переворот, Панин уже имел разработанную программу изменения абсолютной монархии в России. Но победившая партия Орловых, поддерживала Екатерину Алексеевну как абсолютную монархиню, облеченную неограниченной властью. Однако пособничество, которое оказали перевороту Панин и его сторонники не могло пройти бесследно. В манифесте о воцарении Екатерины по настоянию Панина предусматривалось "узаконение особых государственных установлений", что напоминало, кто же должен считаться законным наследником русского престола.
      Об источниках политического проекта Панина можно судить лишь по косвенным свидетельствам. Идея "конституции" могла быть навеяна Панину масонскими документами. И тайна, которой окутан первый политический документ Панина, также, вероятно, объясняется масонской принадлежностью русского вельможи. Известно, что в основу своего политического проекта Панин положил принципы государственного устройства шведского королевства, где власть монарха была ограничена представительным риксдагом. В начале XVIII в. влияние Швеции испытывал князь Я. Ф. Долгорукий. В свое время Панин выступил инициатором создания Постоянного совета при польском короле Станиславе Августе Понятовском и разрабатывал польскую конституцию.
      В 1762 г. Никита Панин представил Екатерине свой политический проект8. При монархе создавался Императорский совет, - из шести или восьми советников. При Совете предполагалось иметь четыре статс-секретаря или министра для наблюдения над четырьмя департаментами: иностранных дел, внутренних дел, военного и морского. Панин информировал императрицу о круге лиц, разделявших его позицию. Среди них был уже упоминавшийся елизаветинский канцлер Бестужев-Рюмин, в 1762 г. первоприсутствующий в Сенате. Кроме него в "партию Панина" входил князь Я. П. Шаховской, граф М. И. Воронцов, генерал Н. В. Репнин - племянник братьев Паниных, Екатерина Романовна Дашкова. Панина поддерживали и некоторые сторонники Екатерины, в том числе Алексей Григорьевич Разумовский.
      В декабре 1762 г. императрица, казалось, решила пойти на уступки панинской партии и скрепить его проект своей подписью 9. Однако, в процессе бурного объяснения с Никитой Паниным о полноте ее власти она в гневе надорвала лист с уже готовой подписью и бросила список сторонников ограничения самодержавия в огонь.
      Настойчивый Панин продолжал бороться за свой проект. Он отстаивал права Павла Петровича на российский престол. Екатерина же, мать законного наследника, может рассчитывать на регентство при малолетнем Павле. Рюльер в "Истории русской революции 1762 года" утверждал, что Екатерина Дашкова и Панин выработали условия, по готорым русские вельможи, отстраняя Петра III, могли передать престол его супруге "посредством формального избрания с ограничением ее власти". Позже Дашкова, рецензируя книгу Рюльера, оставила это положение автора без изменений. Она вспоминала и о том, что, во время разговора с Паниным, последний согласился с ней и добавил: "Недурно было бы также установить правительственную форму на началах шведской монархии"10. Со временем Екатерина постаралась устранить всех единомышленников Панина. Он остался один. Самого автора проекта, которого императрица и ценила, и побаивалась, она не трогала.
      Вступив на престол, Екатерина Алексеевна провозгласила себя самодержицей, одновременно назначив своего сына Павла Петровича законным наследником (ведь, если бы победили приверженцы Петра III, предполагавшего жениться на Елизавете Воронцовой, Павел мог бы лишиться права наследовать престол и повторить печальную участь Ивана Антоновича). Екатерина продолжала воспитывать Павла как цесаревича, как это началось еще при Елизавете Петровне. И Панин нужен был Екатерине в качестве воспитателя цесаревича. Императрица считала своим долгом дать наследнику первоклассное европейское образование. Стать наставником русского цесаревича предлагали французскому просветителю Ж. Л. д'Аламберу, однако тот, ознакомившись с манифестом о воцарении Екатерины II, в котором смерть Петра III приписывалась "геморроидальному припадку", отказался от столь почетного поручения, сославшись на то, что страдает тем же недугом. Его примеру последовали Дидро, Мормонтель и Сорент. Пришлось довольствоваться русскими воспитателями, из которых Никита Панин был самым просвещенным.
      После неудачной попытки 1762 г. создать при Екатерине Императорский совет, Панин сосредоточился на воспитании цесаревича как просвещенного монарха европейского типа, советующегося с представительным органом власти. К этому времени для Панина авторитетом был прусский король Фридрих II. Именно с ним - участником первого раздела Речи Посполитой - обсуждался план политического устройства Польши с Постоянным советом при короле, подобным Императорскому совету в проекте Панина.
      В основу разработанного Паниным плана воспитания будущего монарха11 были положены принципы, заимствованные в Швеции. Предусматривались экзамены по главным дисциплинам, изучаемым цесаревичем (иногда в присутствии императрицы) - истории, географии, математике и другим наукам. Панин приказал перенести свою кровать в опочивальню Павла и зорко следил за его самостоятельными занятиями. Для характеристики воспитания цесаревича весьма важны "Записки" С. А. Порошина, первого учителя Павла, человека простодушного и непосредственного, которого Панин оттеснил, как и других воспитателей, стремившихся влиять на душу цесаревича. Никита Панин, свидетельствует Порошин, оставался главным воспитателем Павла Петровича вплоть до его совершеннолетия. Получив звание гофмейстера двора ее императорского величества, Панин беззастенчиво ограничил влияние других учителей: "Тебе, - обращался он к Порошину,- военные науки, русская история и география Отечества... Не стеснялся граф указывать и другим учителям их скромное место: Андрею Андреевичу Грекову, немцу Францу Ивановичу Эпинусу, тайному советнику Остервальду, французам Гранже и Теду"12.
      Порошин с горечью отмечал, что все помыслы Панина были связаны с Европою, с приобщением России к европейскому миру. Во имя этого Панин прибегал, по его словам, "к хитростям и интригам". И старый учитель не был далек от истины. Стремясь добиться ограничения власти монархии в России, Панин не останавливался перед сопротивлением императрице и ее окружению.
      Панин был сын своего века. Французский посланник в Петербурге М. Д. де Корберон так характеризовал его: "Сладострастный по темпераменту и ленивый, столько же по системе, сколько и по привычке, он старался, однако, вознаградить себя за малое влияние на ум императрицы - своей повелительницы. Величавый, по манере держаться, ласковый, честный против иностранцев, которых очаровывал при первом знакомстве, он не знал слова "нет", но исполнение редко следовало за его обещаниями, и, если, по-видимому, сопротивление, с его стороны - редкость, то и надежды, возлагаемые на его обещания, ничтожны. В характере его замечательна тонкость, но это вовсе не та обдуманная и странная тонкость Мазарини, которую скорее можно назвать двоедушием; тонкость Панина более мелочна, соединенная с тысячью приятных особенностей, она заставляет говорящего с ним о делах забывать, она обволакивает собеседника и он уже в плену обаяния графа, он забывает, что находится перед первым министром государыни; она, эта тонкость, может также заставить потерять из виду предмет дипломатической миссии и осторожность, которую следует соблюдать в этом увлекательном разговоре"13.
      Но это - суждения людей сторонних, иностранцев, сталкивавшихся с русским вельможей в ходе дипломатического противоборства. Суждение о личности Никиты Ивановича сохранилось и в мемуарных записках одного из осведомленных и образованных его современников - Ф. Н. Голицына, собеседника Вольтера и французских королей. Он утверждал, что Никита Панин обладал большими достоинствами и "его отличала какая-то благородность в обращении, во всех его поступках... внимательность, так что его нельзя было не любить и не почитать: он как будто к себе притягивал... Я в жизни моей видел мало вельмож, столь по наружности приятных. Природа его одарила сановитостью и всем, что составить может прекрасного мужчину. Все его подчиненные его боготворили"14.
      Порошин тоже вполне положительно характеризовал Панина, но, по прошествии времени, все более и более проникался критическим к нему отношением, отмечая его недостатки и слабости. Восторгаясь остроумием, обходительностью графа Панина, он все более и более проникается скепсисом. "Подлость и пронырство, подлинная интрига, - писал Порошин, - все восстало против меня. И первый зачинатель всех козней был светлейший граф Никита Панин". Желая показать свое усердие, свое старание и опеку великого князя перед императрицей, главный воспитатель придумал такую игру, которая могла бы удержать цесаревича от шалостей и дурных поступков. Он начал выпускать особые "Ведомости", где в отделе "Из Петербурга" упоминалось о всех проступках великого князя. Панин заверял, что "Ведомости" рассылаются по всей Европе, и он оповестит всю аристократию Европы о проступках цесаревича.
      По словам Порошина, "Панин - большой обжора и лентяй, у него лучшая в столице поварня, где шведский повар готовит ему любимые кушанья". Зачастую сам вельможа занимался стряпней. "Как-то, находясь во дворце, приказал поставить около себя, конфор и принялся варить устриц с английским пивом. Так старался, что прожег себе манжет. Великий князь тоже приказал себе приступочек к стулу, залез на него и стал с превеликим интересом смотреть, как этот суп варится, веселился, в суп хлеб бросая". Страсть графа хорошо покушать часто была предметом насмешек молодого Павла Петровича. Когда наследнику было лет девять, что-то занемог его воспитатель и все спрашивал у доктора, скоро ли ему можно покушать. "Боюсь, - смеялся великий князь, - как бы Вам, ваше превосходительство, не остаться голодным!" Этой страсти воспитатель пытался обучить и ученика. Подали раз на стол омара и очищенные рачьи клешни и хвостики. Все кушанье было сдобрено перцем и уксусом. Великий князь отведал этого кушанья, поднес к носу и с ужасом отшвырнул от себя. Порошин язвительно заметил: "Можно, конечно, любить устриц, омаров, объедаться арбузом и восторгаться бужениной, но не иметь при этом других пороков".
      "Был он, - утверждает Порошин, - сластолюбец. Никогда не женился, а любовных историй было у него предостаточно". Женитьба на А. П. Шереметевой, правда, так и не состоялась в связи со смертью невесты, заболевшей оспой в 1768 году. О похождениях молодого Никиты содержатся слухи, распространявшиеся в столичном свете, в воспоминаниях британского посла в Петербурге Джона Бэкингэмшира. Оба брата Паниных были большими охотниками до женщин. Много двусмысленных историй было связано с их именами. Как-то Петр Панин уезжал из Петербурга и наказывал своему старшему брату Никите Ивановичу: "Ты, уж, Никитушка, моих любовных дел не продолжай, сам приеду - справлюсь".
      Беседы с цесаревичем и в петербургских гостиных были пересыпаны остротами на излюбленную тему. Никита Иванович не церемонился в выражениях и охотно, даже с особым вкусом, передавал все придворные сплетни и слухи. Любил он читать великому князю о любовных похождениях Жиль Блаза, а если сам был занят, привлекал к чтению книги А.-Р. Лесажа графа 3. Г. Чернышева. Когда прочитали первый том, и приступили ко второму, где повествовалось о любовных приключениях главной героини Бланки, великий князь не выдержал и вскричал: "Перестаньте же читать такую непристойность!"
      Никита Иванович любил детей и, не имея своих, все силы свои отдавал воспитаннику, а также любимому племяннику - сыну своего брата Петра, от его первого брака. Английский посланник в Петербурге Гаррис вспоминал: "Сэр Панин, - добрая душа, огромное тщеславие и необыкновенная неподвижность, - вот три его отличительные черты"15.
      Стремление гофмейстера не могло не беспокоить императрицу. Чтобы несколько ограничить влияние Панина на цесаревича, она на следующий же год после воцарения назначает его главой департамента иностранных дел, полагая, что именно он наиболее подходит для этой должности благодаря своим связям в ряде европейских стран. (К общему хору друзей и врагов Панина, может быть присоединен голос такого искателя приключений как Джовани Казанова, который был знаком с Паниным еще по Дании и Швеции16.) Отношения Екатерины со своим первым министром были довольно сложными, но между ними сохранялись все атрибуты придворного этикета. В рождество, 25 декабря 1765 г. ее величество изволила плясать с Никитою Паниным в аудиенц-комнате, где "трон стоял": плясали по-русски, танцевали по-польски менуэты и контрадансы17.
      Титула графа оба брата Панины были удостоены в 1767 году. По какой-то необъяснимой причине, братья постепенно присвоили себе право быть независимыми в воспитании цесаревича, как законного наследника престола. Никита Панин настоятельно формировал у цесаревича тщеславную страсть к власти, непременному участию в делах государственных.
      В 1768 г. в Петербурге случилась эпидемия оспы. Болезнь перекинулась на Царское село, где находился цесаревич со своим воспитателем. Екатерина 5 мая 1768 г. пишет верному человеку, статс-секретарю Потемкина И. П. Елагину, главному масону, гроссмейстеру ложи, куда входил и Панин: "Иван Перфильевич, я в превеликом затруднении по причине оспы А. П.18, если бы я следовала моей склонности, я бы тотчас сюда великого князя перевезла, а Никита Иванович дня через два за ним бы приехал; но я думаю, что Никите Ивановичу сие тягостно покажется; вы знаете, как он не любит места переменять, сверх того, это его с невестою разлучит; оставить сына моего в городе опять и то опасаюсь, чтоб частые переезды не причинили сыну моему какую опасность; знаю и то, что приезд сюда мне причинит неприязни, ибо конференции с министрами, следовательно их приезд сюда меня будет женировать; однако лишь бы великий князь был цел, то на то не посмотрю; Никите Ивановичу же о сем писать не могу, чтоб не умножить и его, без того неприятные обстоятельства, ибо (от чего Боже сохрани) если Великому князю сделается оспа и сию минуту, то публика не будет без попрекания. Сделаем , милость, хоть от себя уважай все сие и Никитою Ивановичем"19. Екатерина так и не решилась пригласить наследника и его воспитателя в Петербург до той поры, пока не был вызван из Англии доктор Фома Димсталь и 12 октября ей, а позже и наследнику, была сделана прививка против оспы.
      Никита Панин был привлечен Екатериной к работе Уложенной комиссии 1767-1769 гг., созванной императрицей как бы в осуществление обещаний, данных в "манифесте" о твердых "государственных установлениях". Этот временный коллегиальный всесословный орган, предусматривавший разработку и обсуждение законов по важнейшим проблемам в государстве, был мало эффективен, но к сотрудничеству в нем были привлечены многие талантливые люди, в том числе Д. И. Фонвизин, в то время уже известный писатель. Там и состоялось первое знакомство, а позже завязалась его крепкая дружба с Паниным.
      В проекте Панина одна из частей была посвящена преобразованному Сенату, который нес в себе большие возможности для организации в дальнейшем представительного правления. Не случайно многие предложения о политических преобразованиях конца XVIII - начала XIX вв. предусматривали реорганизацию Сената (записки А. Р. Воронцова, проекты М. М. Сперанского).
      С 1769 г. Панин привлек Фонвизина к работе в департаменте иностранных дел. С тех пор их сотрудничество, как по службе в департаменте, так и в качестве соавтора и единомышленника в разработке основных положений "конституции" стало постоянным. К тому же оба принадлежали к масонству, которое в 60-е годы XVIII в. продолжало влиять на фон общественной жизни русской аристократической верхушки. К 1756 г. относятся показания М. Олсуфьева о масонской ложе в Петербурге20. В 1763 г. Екатерина потребовала обстоятельного отчета о распространении масонских лож. Проявляя особую осторожность и осмотрительность в этом вопросе, она объявила себя покровительницей московской ложи "Клио". О влиянии масонства в эти годы свидетельствует процесс и следствие по делу поручика Смоленского полка В. Я. Мировича, пытавшегося в 1764 г. освободить из Шлиссельбургской крепости Ивана Антоновича. Была установлена принадлежность Мировича к масонской ложе21. Лонгинов приводит сведения о существовании в Архангельске масонской ложи, созданной купцами в 1766 году. Многие русские аристократы вступали в масонские ложи во время путешествий по Европе. Граф А. Мусин-Пушкин был принят в ложу "Строгого наблюдения" в Гамбурге. Возвращающиеся в Россию "братья" распространяли свое влияние. В 1768-1769 годы появилась "Тамплиерская система" масонства, на основе которой возникает в России крупнейшая ложа "Феникса". "Великая провинциальная ложа" в Петербурге известна с 1770 года. Она наладила связи с берлинской ложей той же системы. На следующий год генерал-аудитор гвардии Рейхель открыл ложу "Аполлона" в Петербурге по Циннендорфской системе. Братья Панины, входившие сразу в несколько лож, были активными участниками масонского движения. Их связи были хорошо известный Екатерине II.
      Панины, время от времени, давали императрице почувствовать свою волю. Было использовано для этого и восстание Пугачева. 9 апреля 1774 г. скончался генерал-аншеф А. И. Бибиков, руководивший всей кампанией по подавлению восстания. Пугачев набирал силу, была захвачена Казань, разорен Саратов. Необходимо было срочно назначить нового опытного командующего карательной армией. Тогда-то ловкий Никита Панин и напомнил императрице о своем брате - генерале Петре Панине, который был в опале и жил в Москве. После героической баталии и взятия турецкой крепости Бендеры (27 ноября 1770 г.) Петр Панин был отстранен от дел, получив орден Святого Георгия. Его оппозиционные настроения были известны императрице. По свидетельству М. Пассек, Петр Панин стал инициатором московского восстания ("чумного бунта") 15 сентября 1771 года. Но теперь в трудный момент Екатерина II как бы закрыла на это глаза. А. С. Пушкин, изучая историю Пугачевского бунта, замечал: "В сие время вельможа, удаленный от двора и, подобно Бибикову, бывший в немилости, граф Петр Иванович Панин, сам вызвался принять на себя подвиг, недовершенный его предшественником. Екатерина с признательностью увидела усердие благородного своего подданного"22.
      29 июля 1774 г. Екатерина подписала рескрипт военной коллегии, объявляющий Петра Панина командующим войсками, направленными против Пугачева. Зная политические амбиции братьев Паниных, Екатерина не чувствовала себя уверенно, и призвала на помощь князя Г. А. Потемкина. Императрица рассчитывала, что именно он первым известит ее о поимке Пугачева. Но Петру Панину удалось послать курьера раньше. Общественное мнение сложилось в пользу генерала Панина. Весть об этом облетела всю Россию. Казалось, братья Панины обошли императрицу. Однако спустя некоторое время императорским рескриптом Петр Панин был вновь отправлен в отставку. Пожалованный за поимку Пугачева должностью "властителя" Оренбургского края, похвальною грамотой, мечом, алмазами украшенным, орденом св. Андрея Первозванного и шестью тысячами рублей серебром, он вновь оказался в опале.
      Недоверие Екатерины к братьям Паниным возрастало по мере приближения совершеннолетия цесаревича. Императрица называла Петра Панина "первым вралем и персональным ее оскорбителем". В письме к М. Н. Волконскому от 25 сентября 1773 г. она открыто выражала свою неприязнь: "Что касается до дерзких выходок Вам известного болтуна (Петра Панина - Н. М.), то я здесь кое-кому внушила, чтобы до него дошло, что, если он не уймется, то я принуждена буду его унять, наконец. Но как богатством я брата его осыпала выше его заслуг на сих днях, то я чаю, что и он уймется, а мой дом очистит от каверзы"23.
      Письмо это было написано за несколько дней до совершеннолетия Павла Петровича. Встал вопрос о его бракосочетании. Екатерина заблаговременно стала подбирать невесту. Она повела переговоры с ландграфиней гессендармштадтской насчет смотрин ее трех дочерей. Выбор пал на Вильгельмину, образованную молодую принцессу, жаждущую известности.
      В эти переговоры тайно вмешался Никита Панин, в чем был уличен Екатериной II, насторожив и напугав ее. По этому поводу она писала барону А. И. Черкасову 30 мая 1773 года: "Граф Панин скрывает от меня до сих пор полученное им письмо; он не хочет, чтобы я видела надежду его довести свою ладью до пристани, да и меня он хорошо знает и не может верить, чтобы подобные дела могли мне нравиться". Барон Черкасов вторил ей: "Удивляюсь смелости, с которой граф Панин посягает на то, чтобы скрыть от Вас письмо подобного содержания... Граф Панин сильно ошибается, желая вести Ваши дела на свой манер. Он едва сам умеет вести себя, да и то довольно худо"24.
      Озлобление сановников, настороженность самой императрицы, усилившаяся к моменту совершеннолетия цесаревича, совпадает с новым витком работы Никиты Панина над конституционным проектом, который, торопясь провести свой проект в жизнь, инспирировал заговор против императрицы. На борту корабля, на котором принцесса Вильгельмина плыла в Россию, она была вовлечена Андреем Разумовским в планы Панина. Первый брак вел. кн. Павла Петровича и крещенной в православную веру принцессы Вильгельмины - Наталии Алексеевны - оказался несчастливым. Вскоре молодая супруга умерла, то ли в результате происков Екатерины, то ли по причине других, личных обстоятельств. Впавший в отчаяние Павел, был принужден матерью открыть замыслы заговорщиков. Императрица вынудила архиепископа исповедать умирающую Наталию Алексеевну, узнать у нее круг заговорщиков и, нарушив тайну исповеди, выдать их имена. Среди заговорщиков был назван и Никита Панин. С этого момента он был отстранен императрицей от должности гофмейстера и воспитателя цесаревича. По своему обычаю Екатерина II сопроводила эту отставку щедрыми дарами. Ему было присвоено звание первого класса в ранге генерала-фельдмаршала с жалованьем и столовыми деньгами. Императрица подарила ему 4512 душ в Смоленской губернии, 3900 душ в Псковской, сто тысяч рублей, дом в Петербурге, провизии и вин на целый год, положила ежегодное жалование по 14 тысяч рублей, экипаж и придворную ливрею. Но огорчению Никиты Панина не было пределов, он был отброшен от своего основного замысла. С досады он раздал часть царских подарков своим секретарям, в том числе Фонвизину - 4 тысячи крепостных из пожалованных ему Екатериной П. Ей тут же об этом донесли и она с негодованием писала: "Я слышала, граф, что Вы вчера расточали столь щедрые подарки подчиненным!" "Не понимаю, - парировал Панин, - о чем, Ваше величество, изволите говорить?" "Как, разве Вы не подарили несколько тысяч душ своим секретарям?" "Так это Вы называете моими щедротами Ваши собственные, государыня?" - ответствовал ей Панин25.
      Сведения о заговоре 1773-1774 гг. относительно скупы. Лишь, спустя много лет, о нем повествовал племянник Д. Фонвизина - Михаил Александрович Фонвизин, декабрист, участник Союза благоденствия26, в своих, написанных уже в ссылке воспоминаниях о рассказах отца, очевидца событий 1773-1774 годов. Михаил Фонвизин утверждал, что, когда великий князь Павел достиг совершеннолетия и женился на Наталии Алексеевне, граф Никита Панин, его брат Петр, княгиня Дашкова, княь Н. В. Репнин, митрополит Гавриил и несколько гвардейских офицеров составили заговор с целью свергнуть Екатерину и посадить на трон наследника, который должен был принять написанную Паниным "Конституцию". Судя по всему, именно к этой редакции "конституции" и было написано секретарем Панина Д. И. Фонвизиным пространное введение - "Рассуждение о непременных государственных законах". В основу его положен проект панинской конституции 1762 года. Весь проект не сохранился. Он был сожжен - во время гонения на масонов - братом Д. Фонвизина Павлом Ивановичем, директором Московского университета. Сохранившаяся часть Известна в литературе. С нее была снята копия, получившая широкое хождение в обществе.
      Введение Д. И. Фонвизина начиналось следующим заявлением: "Верховная власть вверяется государю для единого блага его подданных". Далее идет рассуждение в духе идей Просвещения в тесной связи с феодальным патримональным правом: "Государь, подобие Бога на земле,.. не может равным образом ознаменовывать ни могущества, ни достоинства своего, иначе, как поставя в государстве своем правила непреложные, основанные на благе общем и которых не мог бы нарушить сам".
      Просветительский принцип примата, главенства закона явственно звучит в следующем положение Д. Фонвизина: "Без сих правил..., без непременных государственных законов, непрочно ни состояние государства, ни состояние государя". Влияние масонства, призывов к всеобщему примирению обнаруживается в ряде тезисов, например: "Кроткий государь не возвышается никогда унижением человечества. Сердце его чисто, душа права, ум ясен"27.
      Но было бы заблуждением считать, что этот документ был оторван от реальной жизни. Специальный раздел "О злоупотреблениях произвола власти" посвящен порокам общества и власти в России. Примечательно, что именно здесь приведена любимая поговорка Никиты Панина: "В России кто может - грабит, кто не может - крадет!" Это лишний раз подтверждает общее авторство данной редакции конституции: и Панина, и Фонвизина.
      Некоторые положения из текста редакции 1773-1774 гг. включены во введение Фонвизина, другие восстановлены историком М. М. Сафроновым28. Конституция исходила из главного постулата, появившегося лишь в редакции 1773-1774 гг.: о роли дворянства, как опоры государя. Императорский совет теперь заменялся Верховным сенатом, часть несменяемых членов которого назначалась "от короны", а другая избиралась "от дворянства" дворянскими собраниями в губерниях и уездах. Сенату же передавалась полнота законодательной власти, императору предоставлялась исполнительная власть и право утверждения законов, принятых Сенатом29.
      Спустя полвека, Александр I, занимаясь правкой Государственной уставной грамоты 1818-1820 гг., остановил свое внимание именно на том параграфе, где шла речь о компетенции законодательной власти, и сделал замечание: "Избиратели могут, таким образом, назначать сами кого вздумается: Панина, например!"30. Очевидно Александр I знал и хорошо помнил текст той самой редакции конституции Панина - Фонвизина!
      Об участии Дениса Фонвизина в работе над новой редакцией свидетельствует письмо его Петру Панину 1778 г., в котором Денис Фонвизин переслал, как сказано в письме, "одну часть моих мнений, которые мною самим сделаны еще в 1774 году"31. Существование редакции 1773-1774 гг. можно считать доказанным.
      Вторая половина 70-х годов ознаменовалась новым оживлением масонского движения. На собрании ложи "Немезида" в сентябре 1776 г. ложа Рейхеля слилась с ложами Елагина. Были определены общие обряды и "акты трех степеней", великим мастером был избран Елагин, наместным мастером - Никита Панин32. Через месяц, 30 сентября князь А. Б. Куракин отправился в Стокгольм для сообщения королю Швеции о втором браке наследника русского престола Павла Петровича. Куракин вернулся, облеченный особыми масонскими полномочиями и привез специальную масонскую литературу. Среди книг, которые читал Никита Панин в эти годы обращает на себя внимание сочинение Л.-К. Сен-Мартена "О заблуждениях и истине", вышедшее в 1775 году. Оно направлено на развенчание просветительской теории естественного права и обосновывает новый взгляд на политический курс государств в период нарастающего кризиса феодальных монархий. В этом смысле Сен-Мартен был предшественником Луи Габриэля Бональда и Ж. де Местра. Никита Панин познакомил с этой книгой Павла Петровича и его супругу Марию Федоровну. Известно, что в 1777 г. он сам читал книгу Сен-Мартена великокняжеской чете, известны и беседы Панина с Елагиным по сюжетам масонской и мистической литературы33.
      1777 г. знаменателен в истории масонского движения в России. В июне в Петербург прибыл шведский король Густав III. Были устроены торжественные заседания масонских лож по шведской системе. В том же году была учреждена ложа "Благотворительность к Пеликану" под управлением Елагина. По его инициативе произошло слияние английской и шведско-берлинской систем масонства. Шведская система стала в Петербурге преобладающей. В том же году открылась ложа "Святого Александра", гроссмейстером ее был избран родственник Никиты Панина князь Куракин, давний сторонник масонства по шведской системе. Масонство стало прибежищем для преследуемых сторонников Панина. Его мысли об ограничении самодержавия разделяли Куракин, Н. В. Репнин, князь Голицын, адмирал Н. С. Мордвинов, прокурор Василий Пассек, князь Васильчиков. Но и сторонники Екатерины активно участвовали в масонских ложах. Граф 3. Г. Чернышев, генерал-прокурор князь А. А. Вяземский, генерал-полицмейстер, обер-прокурор Зиновьев, сенатор Елагин, граф Я. А. Брюс - все активно поддерживали императрицу и входили в разные масонские ложи34. Особенно приближен к Екатерине был Елагин - сторонник английского масонства. Он занимал должность управляющего петербургскими театрами, помогал императрице в написании пьес и был ею назначен в 1770 г. в совет Российской академии наук.
      Екатерина II приняла известие о прибытии Густава III весьма прохладно. Она сохраняла и большую настороженность в отношении масонов. Панинскому пониманию роли монарха она противоставила собственное толкование характера власти в России. Осуждая крайние проявления деспотии, она признавалась: "Не удивительно, что в России было среди государей много тиранов. Народ от природы беспокоен и полон доносчиков и людей, которые под предлогом усердия ищут лишь как бы обратить в свою пользу все для них подходящее; надо быть хорошо воспитану и очень просвещенну, чтобы отличить истинное усердие от ложного, отличить намерение от слов, и эти последние от дел. Человек, не имеющий воспитания, в подобном случае будет или слабым, или тираном, по мере его ума; лишь воспитание и знание людей может указать настоящую середину".
      Самовластие, облеченное в просвещенные формы, она считала вполне удовлетворительным, чтобы царствовать в России. В этом своем убеждении Екатерина II следовала принципам Фридриха II Великого, который ей покровительствовал еще тогда, когда она была бедной немецкой принцессой Софией Фредерикой Августой. От него же она восприняла и в дальнейшем использовала приемы усения обращаться с людьми: "Изучайте людей, старайтесь пользоваться ими, не вверяясь им без разбора; отыскивайте истинное достоинство, хоть оно было на краю света: по большей части оно скромно и прячется где-нибудь в отдалении... Доблесть не лезет из толпы, не жадничает, не суетится и позволяет забывать о себе. Никогда не позволяйте льстецам осаждать вас: давайте почувствовать, что вы не любите ни похвал, ни низостей. Оказывайте доверие лишь тем, кто имеет мужество при случае вам поперечить и кто предпочитает ваше доброе имя вашей милости. Выслушивайте все, что хоть сколь-нибудь заслуживает внимания; пусть видят, что вы мыслите и чувствуете так, как вы должны мыслить и чувствовать. Поступайте так, чтобы люди добрые вас любили, злые боялись, и все уважали. Храните в себе те великие душевные качества, которые составляют отличительную принадлежность человека честного, человека великого и героя"35.
      Между екатерининским представлением о форме государственного правления и панинскими замыслами преобразования монархии в России лежала глубокая пропасть. Это различие наиболее емко определил А. Г. Тартаковский. Политика "просвещенного абсолютизма", даже включающая самые прогрессивные реформы, глубоко противоречила конституционным замыслам Никиты Панина: конституционное, то есть опирающееся на закон, право, "фундаментальное законодательство", ограничение самодержавия, установление в России конституционной монархии36.
      Отстраненный от обязанностей воспитателя цесаревича Павла Петровича, Панин продолжал влиять на своего бывшего воспитанника. В 1780 г. Екатерина стала искать союза с австрийским императором Иосифом II, стремясь осуществить свои восточные замыслы. Панин же ориентировался на европейскую политику и мечтал о "вечном союзе" с Пруссией. Он настоял на сообщении замыслов Екатерины II прусскому принцу Фридриху Вильгельму и Павел с готовностью это исполнил в июле 1780 г. в присутствии Никиты Панина37. Намерение углубить сближение России и Пруссии не оставляло Панина и в дальнейшем. Современник вспоминал, как 19 сентября 1781 г. из Царского Села отправлялись в заграничное путешествие "их императорские высочества" Павел Петрович и Мария Федоровна. Князь Орлов, князь Потемкин, граф Панин и большая часть придворных чинов провожала их до кареты. Императрица находилась здесь же. Панин стоял ближе всех к карете. Когда великий князь садился в экипаж, Панин что-то прошептал ему на ухо. Путь молодой четы, отправлявшейся под именем графа и графини Северных, лежал через Берлин. Вероятно в Берлине Павел выполнял поручение своего наставника о контактах с королем Пруссии.
      Будучи человеком своего времени, Никита Панин очень чутко воспринимал тенденции в международной политике Европы. Задолго до революции во Франции он с большим интересом изучал политические системы Запада, особенно те, где существовали представительные органы власти - Великобритании, Швеции, Дании, Польши. Еще будучи дипломатом, он с досадой отмечал, что за Россией закрепилось мнение, как о стране второстепенной, международное положение которой определяется не ее собственной политикой, а интересами сильных соседних держав38.
      С приходом к руководству внешней политикой одного из последних "птенцов Петра Великого", А. П. Бестужева-Рюмина, внешняя политика России получила иной характер. Бестужев-Рюмин снискал известность и авторитет в Европе. Никита Панин стал одним из наиболее ярких деятелей международной политики Европы. Усиление Пруссии в Европе с приходом к власти в 1740 г. Фридриха II грозило России ущемлением ее положения на европейской международной арене. Никите Панину пришлось конкурировать с этим выдающимся государственным деятелем, испытавшим влияние французских просветителей, покровителем немецкого просвещения.
      Сильное влияние Фридриха II на Петербург отмечают многие исследователи39. Екатерина II выступала ему достойным партнером. После Семилетней войны расстановка сил на европейском континенте изменилась. Франция и Россия, обрели роль столпов европейского мира. Это отчетливо проявилось и в настроениях французских дипломатов в Петербурге. Л. Беранже - поверенный Франции в Петербурге - в дни дворцового переворота 1762 г., вполне сочувствовал великой княгине Екатерине Алексеевне и ее сторонникам. Он тесно сотрудничал с пьемонтцем Джованни Одаром - секретарем будущей императрицы и непосредственным участником возведения ее на престол40.
      Французские дипломаты пытались подчинить Россию, остающуюся державой "второго сорта" влиянию Франции. Но в Россию проникало влияние передовых идей, распространявшихся в Европе. Французский посланник маркиз де Боссе, назначенный в Петербург в начале 1764 г., высказывал опасение на этот счет41. Франция опасалась продвижения России по пути прогресса и роста ее влияния в Польше и Швеции. Весь 1763 год Россия вынуждена была сопротивляться недоброжелательству французской дипломатии и бороться с ее интригами. Русской императрице требовался опытный и осведомленный советник в европейских делах. Таким и был Никита Панин. Первое время он фигурировал как лишь неофициальный советник по внешнеполитическим делам. Ему необходимо было выдержать конкуренцию со своим давним другом и доброжелателем Бестужевым-Рюминым, и они разошлись по главным вопросам внешней политики. С октября 1763 г. Панину официально было поручено заведование коллегией иностранных дел. С той поры, в течение почти двадцати лет, он был бессменным руководителем российского внешнеполитического ведомства. Не назначенный официально канцлером, он фактически стоял над вице-канцлером князем Голицыным. В особенности сильным было его влияние на внешнюю политику в первые годы царствования Екатерины II, которая не приобрела еще необходимого опыта и уверенности во внешнеполитических и дипломатических делах.
      Панину первому пришлось вступить в противостояние политическим интригам Франции. Русские посланники в Париже доводили до сведения французского правительства его мнение о все возрастающей роли России в торговых и политических делах Европы. Многолетняя борьба Франции за восстановление своего влияния в России закончилась предложением французской стороны о заключении торгового договора42. Однако, Панин сразу же распознал тайный смысл этого предложения, за которым скрывалось стремление помешать подписанию более выгодного для России русско-английского торгового договора. Противоборство России и Франции усугублялось еще и тем, что к этому времени сложился и укрепился союз южноевропейских государств: Франции, Австрии и Испании, который основывался на религиозных (католических), династических и политических связях.
      После Семилетней войны Никите Панину пришлось разрабатывать новую внешнеполитическую доктрину, предусматривающую активную роль страны и защиту национальных интересов на европейском континенте. Не стремясь к военному разрешению противоречий, и, даже избегая его, Никита Панин преследовал цель мирным, дипломатическим путем утверждать активную и сильную роль России в системе европейских государств. В феврале 1764 г. он представил императрице общие соображения о своей внешнеполитической доктрине - "Северном аккорде".
      Главные идеи доктрины были навеяны собственными впечатлениями, вынесенными из долголетних наблюдений сначала в Дании, потом в Швеции. Донесения русских послов в других европейских странах еще более укрепили убеждения Панина. Из Парижа, Мадрида и Вены сообщали о недружественных настроениях Франции, Испании и Австрии в отношении России и развитии южно-европейского союза. А. Корф - русский посланник в Копенгагене предупреждал об опасности создания в центральной и южной Европе католического союза, вынашивающего агрессивные планы против Англии, Пруссии и, в конечном итоге, против России. Инициатором этого блока выступала Франция.
      Корф же первый и выдвинул идею, позже развитую Паниным в обширном трактате. В 1764 г. Корф, обращаясь к императрице, высказывал мысль: "нельзя ли на Севере составить знатный и сильный союз против держав бурбонского союза"?43.
      В проекте Панина эта идея получила обоснование и конкретность. Обладая складывающимися капиталами, Франция привязывала к себе Швецию и Данию, предоставляя им финансовую поддержку. Руководствуясь политическими мотивами, она угрожала этим странам лишением необходимых субсидий в случае, если они откажутся следовать угодной Франции линии. Разрушая сложившуюся традицию, Панин начал переговоры с Англией, убеждая последнюю взять на себя выплату субсидий ради создания северного альянса. Он долго добивался, в том числе и используя свои масонские связи, усиления русского влияния в Швеции. Но шведские партии, не доверяя России, не откликнулись на его инициативу. Однако Панин продолжал настаивать на идее "Северного союза". Переговоры с Англией принесли некоторые результаты. В конечном итоге, Англия согласилась, хотя и в ограниченных размерах, субсидировать Швецию и Данию, подрывая тем самым французское влияние в этих странах.
      Обосновывая доктрину "Северного аккорда", Панин выдвинул концепцию стран "активных" и "пассивных". К первым он относил Россию, Пруссию, Англию, отчасти, Данию; ко вторым Швецию, Польшу и все другие государства, которые можно было бы привлечь к "Северному союзу". "Активные" страны, по его мнению, способны были вступить в открытую борьбу с державами южно-европейского союза. Однако, Панин был далек от мысли о военном столкновении с этими странами. Он вынашивал мысль мирным путем, посредством искусной дипломатической игры усилить роль России на европейском континенте; "поставить Россию способом общего северного союза на такой степени, чтобы она, как в общих делах знатную часть руководства имела, так особливо на севере тишину и покой нерушимо сохранить могла"44.
      Понимая недостаточность еще влияния России в Европе, Панин рассматривал доктрину "Северного аккорда" скорее не как конечную и реальную цель, а, видимо, как средство, орудие, которым можно будет манипулировать во внешней политике. Этот дипломатический прием не сразу был разгадан соседями и дипломатами "южного союза".
      В развитие своего плана Панин приглашал в "Северный союз" Пруссию, Данию, Швецию и Польшу, а если удастся, то и Англию. Эти государства должны были заключить оборонительный договор, обеспечивающий мир на севере Европы. Они же были призваны противостоять агрессивным планам Бурбонской и Габсбургской династиям на юге Европы. Отношения со Швецией и Данией были лишь частью общего плана. Ослабление влияния Франции в этих странах связывалось с тонкой дипломатической игрой в отношении Великобритании. Панину удалось переиграть английских дипломатов и склонить Великобританию к идее создания "Северного аккорда".
      Визиту шведского короля Густава III в Петербург в 1777 г. Панин придавал особенное значение. Не одобряя разгона Густавом III шведского риксдага и Государственного совета, по образцу которого сам Панин разрабатывал конституцию, он приветствовал шведского короля, как реального союзника в европейской политике и возможного участника "Северного аккорда". Екатерина не разделяла надежд Панина.
      Не меньшую трудность для Панина представляли отношения с Пруссией, как партнером по "Северному аккорду". Панин не раз давал понять прусскому послу в Петербурге В. фон Сольмсу, что, если Фридрих II желает сотрудничать с Россией, то должен предоставить твердые гарантии русского влияния в Польше, которую Россия считала сферой своего дипломатического и политического влияния. Русский канцлер граф М. И. Воронцов в своем докладе императору Петру III от 23 января 1762 г. обращал внимание на политическое положение польского общества: "Польша, будучи погружена во внутренние раздоры и беспорядки, упражняется всегда оными, и пока сохраняет она конституцию свою, то и не заслуживает быть почитаема в числе держав европейских. По причине ныне пребывания и частых переходов российских войск, происходят нередко великие беды и крики, но скоро умолкли опять"45.
      В ходе Семилетней войны русские войска беззастенчиво проходили через Польшу и там создавали базы снабжения, провиантские склады, не считаясь с настроениями местного населения. Никита Панин включал Речь Посполитую в орбиту своего внешнеполитического проекта. Екатерина вполне одобряла отношение Панина к Польше и разделяла его позицию. Особенно усилились ее экспансионистские настроения с появлением при русском дворе молодого Станислава Понятовского, попавшего в Россию случайно. Будучи племянником М. Чарторыйского, он вскоре получил пост польско-саксонского посланника в Петербурге. Во время Семилетней войны Понятовский был уличен в агентурных действиях в пользу Фридриха II и выслан из России. Но положение его неожиданно изменилось после переворота 1762 года. Екатерина II, став императрицей, в своей политике в Речи Посполитой решила действовать совместно с Фридрихом II. Польская партия князей Чарторыйских, ранее придерживающаяся прусской ориентации, теперь превратилась в русско-прусскую, а Понятовский из врага России в ее друга.
      В программу партии Чарторыйских входило требование о восстановлении сейма и шляхетской конституции, предусматривающей "вольную элекцию" и "либерум вето", то есть свободные выборы короля и предоставление законодательной инициативы всем участникам сейма. В разгар готовящегося переворота в Речи Посполитой, 5 октября 1763 г. внезапно умер король Август III. Встал вопрос о выборах нового короля. Вмешиваясь в польские дела, Россия, однако, не решилась действовать самостоятельно, а предпочла следовать совету Фридриха II. В 1764 г. был подписан Санкт-Петербургский союзный договор с Пруссией, к которому прилагалась секретная конвенция от 31 марта, содержавшая положение об избрании на польский престол Станислава Понятовского.
      С помощью Екатерины II и Никиты Панина на польский престол и был возведен родственник Чарторыйских - Станислав Август Понятовский. При нем был создан кабинет министров ("конференция"), угодный и послушный Петербургу. Религиозные разногласия в Польше, так называемый "диссидентский вопрос", то есть уравнение в правах при выборах в сейм христиан-некатоликов с католиками, был ловко использован как средство влияния России на Речь Посполитую. Этот тонкий дипломатический маневр был предпринят Паниным вопреки договоренности с Фридрихом II. Прусский посол в Петербурге Ф. А. Бенуа внешне оправдывал такое вмешательство. Екатерина II понимала роль Панина в выборах Станислава Понятовского и с удовлетворением отмечала его заслугу. "Поздравляю Вас,- писала ему императрица, - с королем, которого мы делали; сей случай наивяще умножает к Вам мою доверенность"46.
      Прусский король, казалось, примирился с вмешательством России в польские дела, но он решительно возражал против реформы государственного устройства, на которой настаивал Панин, требовавший заключения договора с Польшей, гарантирующего реформу сейма с его правом "либерум вето" и создание Постоянного совета с совещательным голосом при короле, что перекликалось с его конституционным проектом. Польша рассматривалась как один из участников "Северного аккорда", что предполагало возможность реформирования политического правления и в некоторых других странах - участницах этого союза. Панин рассчитывал на поддержку польской аристократии. Он искал опоры и в шведском обществе, добиваясь расширения прав риксдага. Дания и Англия имели постоянные парламенты, наделенные устойчивыми конституционными правами. Россией были потрачены немалые средства для поддержания своего влияния в Польше и Швеции. Усилиями Панина расширилась прорусская партия в Польше. В Варшаву еще в 1763 г. был назначен русским посланником князь Н. В. Репнин, племянник братьев Паниных. Он сумел войти в партию Чарторыйских, окружение которых обладало к этому времени большим влиянием. При участии Репнина был заключен договор с Польшей, предусматривающий реформу сейма под протекторатом России. По решению сейма в ноябре 1767 г. Россия становилась гарантом государственного устройства Речи Посполитой47. Подписание полнокровного договора с Польшей состоялось в 1768 году. Репнин проявил себя как талантливый дипломат и незаурядный полководец (он участвовал в заключении мирных договоров с Турцией в 1774 и 1791 годах). Верный масонским убеждениям Панина, Репнин выполнял волю своего дяди и "брата" по масонской ложе в польских делах.
      Станислав Понятовский оказался под давлением таких сильных дипломатов как Панин и Репнин. И, несмотря на неудовольствие Фридриха II, реформы в Польше были осуществлены. Польский сейм возобновил свою работу по программе Панина. Создание "Северного аккорда" близилось к концу, однако, сторонники южно-европейского союза вмешались в события. В самый разгар русского вмешательства в польские дела Австрией и Францией была спровоцирована в 1768 г. война России с Турцией.
      Над Паниным сгущались тучи. Екатерина стала проявлять все большую подозрительность к своему советнику. Она стала прислушиваться к голосам оппозиции: Орловым, Разумовскому, Чернышеву, Голицыным, которые придерживались французско-австрийской ориентации. Никита Панин добивался назначения командующим первой армией на Балканах своего брата Петра Ивановича, но Екатерина отдала предпочтение П. А. Румянцеву, умножившему свою славу победами под Рябой Могилой, при Ларге и Кагуле и получившему в 1770 г. титул графа Задунайского. Петр Панин также был отправлен на войну. Братья Панины поддерживали тесную связь. Переписка их, времен русско-турецкой войны, свидетельствует об их крепкой привязанности друг к другу. В апреле 1770 г. Петр сообщал Никите о рождении своего первенца Никиты Петровича, который позже возглавит заговор против Павла48.
      Несмотря на боевые действия на турецком театре войны, польские события продолжали развиваться. Никита Панин все еще не терял надежды выстроить свою "северную систему". Оставалось добиться договоренности с Пруссией. Фридрих II, преследуя, разумеется, свои цели, дал согласие Панину вступить в "Северный аккорд"" при условии, что прусским войскам не помешают вторгнуться в шведскую Померанию с центром в г. Штеттине.
      В декабре 1769 г. удалось привлечь к "Северному аккорду" Данию.
      Труднее всего складывались союзнические отношения с Англией, которая не собиралась расходовать средства на выборы польского короля. Немалые усилия прикладывал русский посол в Стокгольме граф И. А. Остерман для сохранения добрых отношений со Швецией. Но он был отозван в Петербург и назначен на пост вице-канцлера при конференции министров49.
      Фридрих II не преминул воспользоваться трудным положением России, сложившимся в самый разгар турецкой компании. Он стал настаивать на разделе Речи Посполитой. Его план предполагал нейтрализацию Австрии посредством включения ее в состав участниц польского раздела. России предназначалась самая скромная роль и только в том случае, если она выведет свои войска из пределов Польши. По этому поводу еще в 1768 г. Панину была передана нота прусского правительства через русского посла в Константинополе А. М. Обрезкова.
      В июне 1772 г. состоялся первый раздел Речи Посполитой. Россия получила часть Ливонии и несколько воеводств: Полоцкое, Витебское, Мстиславское и частично Минское. К Австрии перешла часть Польши вместе со Львовым. Пруссия получила преимущества в контроле за торговлей зерном в Польше, что было весьма выгодным. 5 августа 1772 г. была подписана конвенция о разделе, и к моменту работы сейма в Варшаву были введены войска всех трех стран-участниц. Русско-турецкая война клонилась к концу. 10 июня 1774 г. был подписан выгодный для России Кючук-Кайнарджийский мир. Россия получила право свободного прохода русских кораблей через черноморские проливы, крепости Керчь и Еникале, а также право держать торговый и военный флот на Черном море.
      С середины 70-ых годов наметился поворот в европейской политике. Французский историк А. Вандаль отмечает, что борьба французского двора с Габсбургами должна была привести Францию к поискам союза с Россией50. Опираясь на мемуары Фредерика Массона, важнейший источник по истории внешних сношений XVIII в., Вандаль прослеживает, как в разные периоды на протяжении XVIII в. Франция искала союза то со Швецией, потом с Польшей, позже - с Турцией и, наконец, с Россией.
      Со своей стороны Россия не могла ограничиться "дружбой" только с северными странами. В ходе русско-турецкой войны укрепился союз с Австрией и Францией. Екатерина II увлеклась восточной политикой. Ею овладела мысль выйти к берегам Средиземного моря. Она начала разрабатывать так называемый "греческий проект". А тем временем - в 1781 году - Панин был отстранен от руководства департаментом иностранных дел.
      Английский посол в 1762-1765 гг. в Петербурге Джон Бэкингэмшир признавал, что "Панин был лучше всего сведущ в делах севера". Однако, он весьма критически расценивал "Северный аккорд": "система, который он (Панин.- Н. М.) придерживался и от которой его не заставило отступить ничто до тех пор, пока не обнаружится ее полная непрактичность ввиду нерасположения к ней других держав"51. Знаток европейского международного права Ф. Ф. Мартенc считал проект Панина "доктринерством в политике"52. В. О. Ключевский признавал достоинство и выгоду "Северного аккорда" для России, но приходил к выводу, что "трудно было действовать вместе государствам, столь разнообразно устроенным, как самодержавная Россия, конституционно-аристократическая Англия, солдатски-монархическая Пруссия, республиканско-анархическая Польша"53. Некоторые авторы еще более узко смотрели на панинский замысел "Северного аккорда". Так П. А. Александров утверждал, что Панин позволил Пруссии сделать Россию орудием, и польза от этой "системы" досталась лишь Пруссии, а не России54. Е. М. Миронова выделяет наиболее существенные шаги по оформлению союза северных государств: договор России с Пруссией - 1764 г., с Данией - в два этапа - в 1766 и 1769 годах, с Польшей - в 1768 г. и оборонительный союз Великобритании и Швеции - в 1765 году55.
      Однако, никто не обратил внимания на то, что "Северный аккорд" складывался одновременно с работой Никиты Панина над конституционным проектом. Рассмотрение "Северного аккорда" в контексте главной идеи Панина придает ей более глубокий смысл. В политических системах северных европейских государств в эпоху нарастающего кризиса абсолютных монархий Никита Панин искал опоры для обоснования своего конституционного проекта.
      Когда же через четырнадцать месяцев Павел Петрович и Мария Федоровна вернулись в Россию, они застали Панина тяжело больным. Павел лишь раз побывал у Панина, опасаясь преследования со стороны Екатерины II. Как свидетельствует в своих "Записках" Голицын, по возвращении в Петербург Павел и Мария Федоровна "безо всякой известной причины, по крайней мере в течение месяца, не только не едут к нему (Никите Панину. - Н. М.), но и не наведаются о его здоровье... Меня уверяли, - пишет Голицын, - что при свидании в чужих краях с герцогиней Виртембергской, родительницей Марии Федоровны, много было говорено о графе Панине... и, что герцогиня в угождение императрице Екатерине, советовала великому князю не столько уже быть подвластному наставлениям графа Панина. Крайне удивило и оскорбило всех родных графа такое по возвращении странное Его Высочества поведение. Наконец, за несколько дней перед кончиной графа, пожаловал к нему на вечер великий князь. Тут было объяснение о всем предыдущем"56.
      Панин оставался тверд в своих намерениях. Работая над текстом конституции, он перефразировал свою поговорку: "На Руси, кто может, тот дерет; кто не может, тот берет; а кто работает, тот страдает!" Последний разговор Никиты Панина с Павлом - своеобразное завещание, записанное великим князем. Сафонову удалось найти в личных бумагах Павла эти важнейшие записи57. Они представляют собой две записки, одна из которых озаглавлена "Рассуждение вечера 28 марта 1783 года". По содержанию они тесно связаны между собой. Первая открывается положением о главной функции государства- оно обязано обеспечить безопасность своим подданным. Далее, развивается принцип разделения властей: законодательная власть отделена от законы хранящей и исполнительной. Законодательная власть остается в руках государя; власть, законы хранящая, - в руках всей нации; исполнительная - "под государем". Здесь же развивается положение о роли дворянства, которое должно участвовать в управлении государством через Сенат и министерства, которые автор этих размышлений мыслит как часть общей системы государственного управления. Вторая записка- о структуре министерств и развитии закона о престолонаследовании с "предпочтением мужской персоны". Сопоставляя содержание "Рассуждения" с предшествующими редакциями (точнее с их отдельными фрагментами), можно считать, что обе записки опережают последнюю редакцию конституции Панина - Фонвизина.
      В ночь с 30 на 31 марта 1783 г. Никита Иванович Панин скоропостижно скончался. Говорили, что цесаревич рыдал над покойным. Поклялся ли он воплотить в жизнь заветы своего воспитателя, нельзя утверждать с уверенностью. Фонвизин глубоко скорбел о потере своего друга и говорил: "Всякий смертию Панина нечто потерял"!58. "Нечто" - это и была та мечта Никиты Панина о твердых законах в России и ограничении самовластия, за которые он боролся столько лет.
      По справедливому замечанию Г. В. Вернадского программа братьев Паниных и Фонвизина сводилась к следующим положениям. 1) Поддержка претендента на престол (Павла Петровича). 2) Поиски дипломатической и международной поддержки. 3) Связи цесаревича с "северными домами" (имеются в виду царствующими в Европе династиями). Все это могло бы быть возможным на основе разрабатываемой конституции и благодаря масонскому движению, своеобразному оппозиционному центру59.
      После смерти Никиты Панина все его бумаги попали к брату Петру, который привел в порядок весь архив по основным вопросам государственного строя, а также составил текст манифеста, с которым Павел должен был обратиться к народу в момент своего воцарения60. В 1789 г. умер и Петр Иванович Панин, передав все бумаги Денису Фонвизину, у которого они находились до кончины последнего в 1792 году. По всей видимости эти документы существовали не в единственном экземпляре. Часть бумаг под титулом "Для вручения государю императору Павлу Петровичу", по договоренности с Петром Паниным, была передана Денисом Фонвизиным петербургскому генерал-прокурору Пузыревскому и оставалась в его семье. Другая часть - возможно полный комплект конституционного проекта - осталась в семье Фонвизиных. Из воспоминаний Михаила Фонвизина известно, что в год смерти писателя, в доме его брата - Павла Ивановича Фонвизина, директора Московского университета, полицией был устроен обыск. Искали масонские документы и улики причастности Павла Фонвизина к масонским ложам. К счастью, у него в гостях оказался младший брат Александр Иванович, который сумел вынести и спасти введение к конституционному проекту. Оно-то и сохранилось в домашней библиотеке младших Фонвизиных. Михаил Фонвизин, тогда еще ребенок, не один раз слышал от отца всю историю облавы на масонов и перипетий создания тайной конституции. Именно из этого дома содержание "Рассуждения о непременных государственных законах" стало известно в декабристских кругах и, в частности, было использовано Никитой Муравьевым в работе над конституцией.
      Поиски текста конституции Панина-Фонвизина уводят в царский дворец. Как бумаги Никиты Панина попали в Зимний дворец, остается невыясненным до сих пор. Когда вдова генерал-прокурора Пузыревского передала Павлу столь опасный пакет - нет документальных свидетельств. Однако известно, что Александр Павлович после убийства Павла I обнаружил в его письменном бюро потаенный ящик, где находились "важные документы". М. И. Семевский нашел подтверждение этому факту. Он пишет: "Все бумаги Павла Петровича после его насильственной смерти перепуганный сын его, ставши императором Александром I, поручил разобрать другу Павла Петровича князю Александру Борисовичу Куракину. Сам молодой царь Александр обнаружил "собственную шкатулку" своего отца, наткнувшись на потайной ящик его письменного бюро"61.
      То, что бумаги Павла разбирал личный друг его, родственник Никиты Панина и масон, придерживающийся как и Панин, шведской масонской системы, не может ни обратить на себя внимание. Александр не мог не знать всех обстоятельств и, очевидно, проявив родственное чувство к отцу, поручил разбирать бумаги его другу Куракину.
      О том, что Александр I знал содержание "бумаг Павла" есть прямое доказательство в истории создания Государственной уставной грамоты 1818 года. О "бумагах Павла" знала и Мария Федоровна. Свидетельство этому - запись на конверте, приложенном к "бумагам", гласящая, что "бумаги" переданы ею сыну - императору Николаю I и проставлена дата - 27 июня 1827 года.
      Из всего этого следует, что усилия и идеи Никиты Панина не пропали. Документы Панина, конечно, вышли и за стены царского дворца. Кроме Фонвизиных они попали и в другие круги русского общества. Куракин, которому Александр I поручил разбирать "собственную шкатулку" Павла I, прежде чем передать подлинники Александру, собственноручно снял копии с этих бумаг и, затем, "озаботился оставлением у себя еще одной копии". В дом Куракина, еще при жизни Павла Петровича в качестве секретаря был вхож М. М. Сперанский. Его пытливость, огромная эрудиция и необычайная тщательность в работе не могли не обратить на себя внимание, и он, конечно, не упустил возможности познакомиться со столь важными документами, хранившимися у Куракина. Не оттуда ли берут свое начало идеи русского реформатора о примате, главенстве закона, о принципе разделения властей и, наконец, о перспективе ограничения самовластия в России?
      В канун Французской революции, обнажившей глубокий кризис абсолютных монархий, Н. И. Панин выступил с настойчивым требованием изменить форму государственного строя, установить в России конституционную монархию. Сторонник мирного решения вопросов без революций и войн, он показал себя как крупная личность своего времени, чутко улавливающая очертания будущего мира.
      Примечания
      1. КОРСАКОВ Д. А. Из жизни русских деятелей XVIII в. Казань. 1891; Материалы для жизнеописания графа Никиты Петровича Панина. 1770-1837. Т. I. СПб. 1888.
      2. Русский архив, 1888, N 10, с. 177, 179.
      3. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Русское масонство в царствование императрицы Екатерины II. Пг. 1917, с. 20; Записки Кушелева. 3.II.1821, с. 467; ЕШЕВСКИЙ С. В. Сочинения. Т. III. М. 1870, с. 445-446; ПЕКАРСКИЙ П. П. Наука и культура при Петре. Т. 2. М. 1862. Дополнения, с. 3.
      4. Текст одного из них - "Нравоучительного катехизиса" - воспроизводится в: ЛОНГИНОВ М. Н. Новиков и московские мартинисты. М. 1867.
      5. ПЫПИНА. Н. Русское масонство в XVIII - перв. пол. XIX вв. Пг. 1916, с. 67.
      6. О. Ф. Соловьев называет ее "Книгой уставов", что не совсем точно. См. Вопросы истории. 1988, N 10 и др.
      7. ПЫПИН А. Н. Ук. соч., с. 35.
      8. СОЛОВЬЕВ С. М. Императорские советы в России в XVIII в. - Русская старина, 1870, т. II, с. 463-468.
      9. О проекте 1762 г. см.: ФОНВИЗИН М. А. Обозрение политической жизни в России. В кн.: Сочинения и письма. Иркутск. 1982, с. 127-129, 369-371; СЕМЕВСКИЙ В. И. Из истории общественного движения в России в XVIII - нач. XIX вв. - Историческое обозрение. СПб. 1897, т. IX, с. 248.
      10. ДАШКОВА Е. Р. Записки. М. 1990; ГОЛИЦЫН Ф. Н. Записки.- Русский архив, 1874, кн. 5, стб. 1282.
      11. План воспитания Павла Петровича.- Русская старина, 1882, т. XXXVI, с. 315 и ел.
      12. Записки С. А. Порошина. - Русский архив, 1865, N 7.
      13. Письмо Корберона от 9 апреля 1778 г. См. ЛЕБЕДЕВ П. Опыт разработки новейшей русской истории по неизданным источникам. М. СПб. 1863, с. 45-46.
      14. ГОЛИЦЫН Ф. Н. Ук. соч., стб. 1321.
      15. Секретные материалы, относящиеся к кабинету в Санкт-Петербурге 1764 - 1765 гг. - Вопросы истории, 1999, N 4-5, с. 116. См. также: ВИЛЬБУА Ф. Рассказы о российском дворе. - Вопросы истории, 1992, N 1, 4-5; ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 46.
      16. КАЗАНОВА Дж. Записки венецианца. - Русская старина, 1871, т. 9, с. 540.
      17. ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 46.
      18. А. П. - невеста Н. И. Панина, графиня Шереметева.
      19. ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 309-310.
      20. ЛОНГИНОВ М. Н. Ук. соч., с. 93.
      21. ПЕКАРСКИЙ П. П. Ук. соч. Дополнения, с. 8-11.
      22. ПУШКИНА. С. Собр. соч. в 10-ти тт. Т. 7. М. 1976, с. 5.
      23. БАНТЫШ-КАМЕНСКИЙ Д. Словарь достопамятных людей. Т. 4. М. 1890, с. 74.
      24. ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 149-150.
      25. БАНТЫШ-КАМЕНСКИЙ Д. Ук. соч., с. 105.
      26. ФОНВИЗИН М. А. Сочинения и письма. Иркутск. 1982. Т. II, с. 127-129.
      27. ФОНВИЗИН Д. И. Рассуждение о непременных государственных законах. Собр. соч. Т. 2. М.-Л. 1959, с. 254.
      28. САФОНОВ М. М. Конституционный проект Н. И. Панина-Д. И. Фонвизина. - Вспомогательные исторические дисциплины. Т. VI. Л. 1974, с. 261-281; Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 1 ед. хр. 57, л. 1.
      29. Списки "Рассуждения о непременных государственных законах" сохраняются в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ), ф. 48, on. 1, д. 265, ч. 1; РГАДА, ф. 1, д. 17; Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ), ф. 195, оп.,1, д. 1150. Впервые изложение "Конституции Н. И. Панина - Д. И. Фонвизина", переданное М. А. Фонвизиным в его "Записках" было опубликовано А. И. Герценом в "Историческом сборнике" Вольной русской типографии в Лондоне в 1861 г. (кн. 2, с. 169-189). Кроме того см.: ШУМИГОРСКИЙ Е. С. Император Павел. Жизнь и царствование. СПб. 1907. Приложение, с. 3-14; ВЯЗЕМСКИЙ П. А. Полн. собрание соч. Т. 5. СПб. 1880, с. 185; его же, Старая записная книжка. Собр. соч., т. 9, с. 3; ПИГАРЕВ К. В. Рассуждение о непременных государственных законах в переработке Никиты Муравьева. - Литературное наследство. Т. 60, кн. 1. М. 1956, с. 339-369; ЭЙДЕЛЬМАН Н. Я. Герцен против самодержавия. М. 1975, с. 117-120; ТАРТАКОВСКИЙ А. Г. Павел I. Романовы.- Исторические портреты. Т. II. М. 1997, с.196-203.
      30. Это известно из беседы Н. И. Тургенева с П. А. Вяземским, которую они вели в период подготовки русской конституции в имперской канцелярии в Варшаве. См. Избранные социально-политические произведения декабристов. Т. I. M. 1951, с. 22.
      31. Цит. по ТАРТАКОВСКИЙ А. Г. Ук. соч., с. 196.
      32. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Ук. соч., с. 36-38.
      33. Объяснение на книгу "Заблуждение и истина" Елагина.- Русский архив, 1864, с. 94-95. См. также Вернадский Г. В. Ук. соч., с. 81, 162.
      34. О принадлежности этих лиц к масонским ложам см. в кн.: ЛОПУХИН И. В. Записки. - Русский архив, 1884, т. 1, с. 18-19; ГЕБЕР. Записки.- Русский вестник, 1868, т. 14, с. 581-582; Русская старина, 1861, т. I, с. 24-25.
      35. Записки императрицы Екатерины II. СПб. 1907, с. 367, 658.
      36. ТАРТАКОВСКИЙ А. Г. Ук. соч., с., 196.
      37. КОБЕКОД. Цесаревич Павел Петрович. СПб. 1887, с. 191.
      38. ЧЕЧУЛИНЫ. Д. Внешняя политика России в начале царствования Екатерины II. СПб. 1896, с. 23.
      39. СОЛОВЬЕВ С. M. История России. Кн. V. т. 1, M. 1985, с. 142; кн. VI, т. 1, M. 1986, с. 32; КОСТОМАРОВ Н. И. Последние годы Речи Посполитой. т. 1, с. 142; СОРЕЛЬ А. Европа и Французская революция. Т. 1, с. 32; ЧЕЧУЛИН Н. Д. Ук. соч., с. 54.
      40. Беранже-графу де Шуазелю. СПб. 1762. Сб. РИО, т. 140, с. 2.
      41. Архив Министерства иностранных дел Франции. Дипл. переписка. Russia, т. 77, с. 292-295; т. 140, с. 499.
      42. ЧЕЧУЛИН Н. Д. Ук. соч., с. 185.
      43. Цит. по А. И. БРАУДО. А. И. Панин, Н. И. Панин. - Русский биографический словаре. СПб. 1902, с. 195.
      44. ЧЕЧУЛИН Н. Д. Ук. соч., с. 184.
      45. История Польши. Т. 1. M. 1956, с. 319.
      46. БРАУДО А. И. Ук. соч., с. 196.
      47. ГЕРАСИМОВА Г. И. Северный аккорд гр. Панина. - Российская дипломатия в портретах. M.1992, с.78.
      48. БРИКНЕР А. Материалы для жизнеописания графа Никиты Петровича Панина. (1770- 1837). СПб. 1888, с. 2-3.
      49. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. 93, on. 6, ед. хр. 312, л. 65-68.
      50. ВАНДАЛЬ А. Елизавета Петровна и Людовик XV. СПб. 1912, с. 9.
      51. Секретные материалы, относящиеся к кабинету в Санкт-Петербурге (1764-1765 гг.), с. 111-127.
      52. МАРТЕНС Ф. Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами. СПб. 1895, т. VI, с. 39.
      53. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Соч. Т. V. M. 1989, с. 39.
      54. АЛЕСАНДРОВ П. А. Северная система. M. 1914, с. 11.
      55. МИРОНОВА Е. M. Складывание "северной системы" Н. И. Панина (60-ые гг. XVIII в.) - Вестник МГУ, сер. 8. История. 1999, N 6, с. 41-51.
      56. ГОЛИЦЫН Ф. Н. Ук. соч., стб. 1284.
      57. САФОНОВ M. M. Ук. соч., с. 280.
      58. ФОНВИЗИН Д. И. Из жизни графа Никиты Ивановича Панина. - Собр. соч. Т. 2. M. Л. 1959, с.288.
      59. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Ук. соч., с. 226.
      60. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Ук. соч., с. 231. См. также: ШУМИГОРСКИЙ Е. С. Ук. соч., с. 23.
      61. СЕМЕВСКИЙ M. И. Материалы к русской истории ХVIII в. 1788. - Вестник Европы, 1867, март, год второй, т. 1, с. 301.