Ивонина Л. И. Джон Черчилль, герцог Мальборо

   (0 отзывов)

Saygo

Сейчас практически невозможно найти человека, который бы не слышал слова "Мальборо". У далеких от истории людей оно прежде всего ассоциируется с одноименной маркой сигарет. Но многие наверняка знают о том, что премьер-министр Великобритании У. Черчилль, сыгравший значительную роль в мировой политике во время второй мировой войны и после нее, происходил из рода Мальборо. Здесь же пойдет речь о знаменитом предке английского премьера, ставшем своеобразным мифом этого рода, - британском полководце и политике конца XVII - начала XVIII вв. Джоне Черчилле, первом герцоге Мальборо.

В мировой литературе о Мальборо и его эпохе написаны сотни книг, первые из которых вышли в свет еще при жизни герцога. Независимо от политических пристрастий и научных направлений авторов этих работ, большинство из них и по сей день носят довольно апологетический характер. Мальборо предстает прежде всего великим полководцем, дипломатом и национальным героем, внесшим огромный вклад в развитие новой Англии, защиту ее конституционных принципов и быстрый рост влияния и силы на международной арене. Мало кто из англичан достиг одновременно таких высот полководческого и дипломатического искусства: знаменитый адмирал Нельсон сражался на море, а командующий союзной армией в битве при Ватерлоо в 1815 г. герцог Веллингтон лишь благодаря случаю одержал победу над Наполеоном. Но в данном случае совсем не следует сбрасывать со счетов то обстоятельство, что практически все жизнеописания Мальборо вплоть до XX столетия основывались на первых сочинениях о нем, принадлежавших перу известного английского священнослужителя, ученого, пропагандиста вигской политики, верховного капеллана английских войск на континенте во время войны за испанское наследство, его преданного друга и защитника Ф. Хэа. В октябре 1704 г. Хэа написал памфлет "Краткий обзор кампании в Германии 1704 г. под руководством Его Светлости герцога Мальборо, капитан- генерала войск Ее Величества", а в августе 1705 г. появилась первая биография герцога "Жизнь и славная история Джона Мальборо, князя Империи, капитан-генерала союзных сил и т.д.". В 1706 и 1711 гг. были опубликованы вторая и третья части биографии, в которые были добавлены другие "славные кампании" полководца и защита его принципов и методов ведения войны1. Эта большая работа с претензией на абсолютную объективность заканчивается 1711 г. и отражает титанические усилия генерала в течение десяти лет войны, опуская его дальнейшую отставку как "неблагоприятный конец великой карьеры на английской службе". В 1712 г. биография Мальборо по инициативе вигов была переведена на голландский и французский языки, затем переиздана в Амстердаме и таким образом распространилась на континенте2. Она стала частью европейской пропаганды деяний герцога и образцовым сочинением о патриоте и рыцаре без страха и упрека. Эту работу активно использовали биографы Мальборо и историки войны за испанское наследство от Т. Ледьярда, выпустившего в 1736 г. трехтомную биографию герцога, до Т. Маколея, Дж. Тревельяна и, наконец, У. Черчилля3.

Все эти сочинения, за исключением объемистого труда английского премьера, написаны в духе вигской традиции, где история нации рассматривается как история политических усилий одной партии, деятельность Мальборо - как начало британской военной традиции, а мир в Утрехте 1713 г., вслед за епископом Г. Бернетом, автором "Истории моего времени", - как постановка сценария в духе стюартовско-католической Реставрации. Вигское видение истории вполне оправданно подверглось критике в начале 30-х гг. XX в. Г. Баттерфилдом, но сам Мальборо здесь был задет немного4.

Пожалуй, в Великобритании нет ни одного человека, который бы не читал принадлежащий перу У. Черчилля трехтомный труд "Мальборо, его жизнь и время", основанный также на семейных документах родового гнезда Мальборо - дворца Бленхайм. Эта работа, опубликованная в 1933-1938 гг., - самая популярная в мире биография герцога Мальборо XX столетия, переведенная на многие языки мира5. Вообще эта книга была призвана продемонстрировать роль военного фактора в истории, но вместе с тем показать, что политический и военный гений Мальборо не смог бы ничего сделать, если бы в том не было исторической необходимости. Сэр Уинстон был рационалистом и поэтому понял, в чем заключается главная суть славы его великого предка. Он не только продолжил его мифологизацию, но и параллельно направил дальнейшее поколение английских биографов Мальборо на более объективное и многоплановое рассмотрение личности и деятельности этого человека.

Конечно же, далеко не все отзывались о знаменитом герцоге столь положительно. Относившийся к числу его сторонников виг лорд Семеро утверждал, что "его амбиции безграничны, а алчность неутолима". Английские просветители Дж. Свифт, Д. Дефо, и даже ярчайший представитель вигской традиции Т. Маколей критиковали Мальборо в том смысле, что этот "славный генерал любил не только воевать, но и грабить". Его обвиняли в предательстве национальных интересов Англии на завершающем этапе войны за испанское наследство6. Примечательно, что Наполеон Бонапарт не включил британского военачальника в число выделенных им знаменитых полководцев в истории: "Истинные правила ведения войны это те, которыми руководствовались семь великих полководцев, подвиги коих сохранила для нас история: Александр, Ганнибал, Цезарь, Густав Адольф, принц Евгений и Фридрих Великий"7 - Возможно, плененный на Святой Елене император и таким образом выразил свою неприязнь к англичанам, один из которых в конечном итоге одержал над ним победу у бельгийской деревни.

В настоящее время герцог Мальборо рассматривается как талантливый полководец и политический деятель, бесстрашный военный гений и беспримерный карьерист, сложная личность, в которой параллельно уживались патриотизм и инстинкт самосохранения, отчаянность и жажда наживы. Современные английские оценки Мальборо как личности в целом совпадают с более критической в этом вопросе европейской и американской историографией, однако на чаше весов его деятельности военные достижения значительно перевешивают ряд негативных личностных характеристик8. Он - один из столпов британской истории, заслуги которого нельзя опровергнуть или переоценить. В европейской же историографии даже военные достижения Мальборо иногда подвергаются ревизии. Нередко отмечается, что военная карьера герцога была тесно связана и даже зависела от сотрудничества с имперским главнокомандующим Евгением Савойским9.

Говоря о герцоге Мальборо, мы не будем акцентировать внимание исключительно на его военных и дипломатических успехах. Война за испанское наследство 1701-1714 гг. выдвинула кроме него целую плеяду талантливых полководцев - упомянутого Наполеоном принца Евгения Савойского, французских маршалов Бервика, Вандома, Виллара и др. Помимо всего прочего, Мальборо являлся ловким и гибким политиком нового времени. Воспитывавшийся в семье роялистов и тори, он умел в менявшихся исторических условиях пересматривать свои позиции. Как известно, его достойный потомок У. Черчилль дважды переходил из одной политической партии в другую.

Вообще на появление на исторической сцене Англии и Европы такой личности как Мальборо во многом повлияла эпоха. В "век революций" и первых общеевропейских войн XVII - начала XVIII вв. Англия несомненно должна была выдвинуть на международную арену талантливых политиков и полководцев. В английской историографии со свойственным ей и по сей день англоцентризмом войну за испанское наследство чаще всего называют "войной Мальборо", во многом опираясь, впрочем, на мнение современников полководца: "Война Мальборо была не просто результатом национальных амбиций или территориальных планов, а войной за жизнь и свободу не только Англии, но и всей протестантской Европы"10. Хотя это высказывание и ограничено конфессиональными рамками, в нем верно подмечено, что военные и политические деяния Мальборо принадлежат всему континенту. Для своего времени этот англичанин был самым известным человеком в Европе.

В 1650 г. в семье джентльмена-роялиста Уинстона Черчилля из Хэртфордшира (Восточная Англия) и леди Элизабет Дрейк, одним из предков которой был известный пират елизаветинской эпохи Фрэнсис Дрейк, родился старший сын Джон. Отец будущего герцога был активным роялистом, а после Реставрации на английском престоле Карла II Стюарта (1660) стал членом парламента и управляющим королевским имуществом. Семья же матери в гражданских войнах середины столетия находилась на стороне парламента и Кромвеля, что, однако, не помешало счастливому браку Уинстона и Элизабет.

Детство Джона нельзя было назвать спокойным и безоблачным. При Кромвеле жизнь отца постоянно находилась в опасности, а семья не раз оказывалась на пороге бедности. Очевидно, это наложило свой отпечаток на характер формирующейся личности Джона, отличавшегося впоследствии крайней мнительностью, непомерными амбициями и сребролюбием. По мнению ряда европейских историков, впоследствии Мальборо даже имел тенденцию к маниакально-депрессивному состоянию11. Но, скорее всего, он уже тогда понял, что быть гонимым - опасно для жизни и вредит здоровью, что необходимо делать карьеру при существующем в настоящий момент правителе. Поэтому он процветал при дворе Карла II, предал Якова II и сотрудничал с Вильгельмом III Оранским.

Карьеру молодой Джон делал на редкость быстро. Появившись при дворе в 14 лет, он сразу попал в окружение брата короля Якова Йорка и стал одним из любимцев последнего. Такое молниеносное возвышение произошло не только благодаря дипломатическим талантам и внешности молодого карьериста. В принципе, он умел служить, не теряя своего "я". На портрете 1700 г. это уверенный в себе человек, излучающий силу и превосходство. Джон Черчилль был среднего роста, но при этом имел статную фигуру военного и умел элегантно одеваться. Его лицо, не отличавшееся абсолютной правильностью черт, было исключительно выразительным и мужественным. Казалось, весь мир создан для него. Возможно, так оно и было, поскольку с ранней молодости он умел вызывать уважение окружающих, а также любовь и покровительство представительниц прекрасного пола. Джону не было еще и 20 лет, когда он стал любовником одной из красивейших дам королевского двора герцогини Кливленд, которая научила его искусству любви, быть галантным в общении с людьми и разбираться в моде. Впоследствии в пылу политической борьбы противники Мальборо заявляли, что он начинал карьеру в качестве "жиголо" весьма состоятельной особы, которая была старше его по возрасту12.

Для той эпохи не являлось из ряда вон выходящим то, что возвышению Джона Черчилля во многом способствовали женщины. Однако успех прежде всего выпал на долю его старшей сестры Арабеллы. В своей интересной работе об Уинстоне Черчилле В. Г. Трухановский привел цитату американского историка Л. Брода о том, что "Черчилли, как и другие герцогские фамилии, обязаны своим первоначальным взлетом падению женщины". Бесцветная, высокая, тощая фрейлина герцогини Йоркской Арабелла Черчилль поначалу находилась на заднем плане. Но однажды во время прогулки верхом ее лошадь пустилась в галоп, и Арабелла упала, потеряв при этом сознание. Молодая женщина лежала в весьма небрежной позе, и подоспевший первым оказать ей помощь Яков Йорк увидел ноги такой изумительной красоты, что даже растерялся. Подъехавшая тем временем свита также была поражена этим открытием. Так очнувшаяся и ничуть не пострадавшая Арабелла опровергла неблагоприятное мнение о своей персоне, а герцог Йорк не на шутку в нее влюбился13. Арабелла стала любовницей будущего английского короля Якова II, лишенного трона в результате Славной революции 1688 г., и родила ему четырех детей. Один из них - Джеймс Фитцджеймс, герцог Бервик, последовал за отцом в изгнание во Францию, и впоследствии сделал блестящую карьеру при дворе Людовика XIV, став одним из самых выдающихся французских маршалов в годы войны за испанское наследство. По иронии истории племянник и дядя оказались в разных политических лагерях.

Несмотря на то, что молодой Черчилль находился в фаворе у принца-католика, против наследования короны которым выступали виги в палате общин (билль "Об исключении..." 1679 г.), он был популярен в среде обеих политических партий. Не теряя достоинства, он обладал удивительной гибкостью и дипломатичностью, и, кроме того, был сдержан, храбр и умел создавать впечатление, что на него всегда можно положиться. Ему доверяли. Черчилль делал быструю военную карьеру и умел справляться с самыми деликатными дипломатическими поручениями. В 1682 г. Джон совершил вояж на континент с целью получить денежные субсидии от французского короля для Карла II и его брата, чтобы те могли успешно бороться с вигской оппозицией14.

Ранним утром 13 июня 1685 г. два всадника скакали по направлению к Уайтхоллу. Они уже преодолели 200 миль и испытывали сильную жажду. Их главной целью было как можно скорее доставить важное письмо от майора Л. Региса члену парламента и слуге короля сэру Уинстону Черчиллю, в котором говорилось о высадке на берегах Альбиона с трех иностранных кораблей полуторатысячной армии. Так начиналось поддержанное вигами восстание незаконного сына Карла II герцога Монмута, имевшее целью посадить его на трон и тем самым обеспечить протестантское престолонаследие в Англии. Сэр Уинстон и его сын капитан Джон были первыми, кто узнал об этом, и не замедлили сообщить о происшедшем королю. В определенном смысле благодаря своевременному известию и участию в борьбе против Монмута самого Джона Черчилля это восстание было подавлено. Только что взошедший на английский престол Яков II Стюарт остался благодарным за эти услуги и сделал капитана Черчилля бароном и пэром Шотландии15.

Второй женщиной, способствовавшей карьере будущего герцога Мальборо и ставшей его другом на всю жизнь, была его жена Сара Дженнингс, красивая придворная дама второй дочери Якова Йорка Анны Стюарт. Дженнингсы, как и Черчилли, были роялистами во время гражданских войн в Англии середины XVII века. Джон женился на Саре в 1678 г. и прожил с нею всю жизнь. Между супругами установились исключительно близкие духовно-интеллектуальные отношения. Сара занимала особое место в жизни Джона, была его лучшим советником, активно вмешивалась в политику и очень долгое время являлась лучшей подругой Анны Стюарт, ставшей королевой Англии после смерти Вильгельма III в 1702 году. Собственная жена была неотъемлемой частью величия Мальборо, и одновременно одной из причин его падения.

John_Churchill_Marlborough_portr%C3%A4tterad_av_Adriaen_van_der_Werff_(1659-1722).jpg

James_II%2C_when_Duke_of_York_(1633-1701).png

Яков II

481px-Sarah_Churchill_Duchess.jpg

Сара Черчилль

494px-John_Churchill%2C_1st_Duke_of_Marlborough_by_John_Closterman.jpg

Герцог Мальборо. Портрет кисти Джона Клостермана

472px-King_William_III_of_England%2C_(1650-1702).jpg

Вильгельм III

Duke-of-Marlborough-signing-Despatch-Blenheim-Bavaria-1704.jpg

Битва при Бленхейме

483px-Sidney_Godolphin%2C_1st_Earl_of_Godolphin_by_Sir_Godfrey_Kneller%2C_Bt_(2).jpg

Сидни Годолфин

386px-Anne%2C_Queen_of_Great_Britain.jpg363px-Anne1705.jpg

Королева Анна

Супруги не были лишены чувства юмора. Джон в шутку часто отзывался о Саре, как о "худшей женщине на земле", а его жена в том же духе отвечала: "Вы самое лживое создание для меня на этом свете". В действительности же Сара являлась для Джона, как он сам писал ей, "любовью, комфортом, вдохновением и... чумой". Жена Черчилля выглядела очень соблазнительной особой, хотя первой красавицей при дворе считалась ее родная сестра Френсис. Но, как отмечали современники, она имела дух и темперамент, которые редко встречаются в женщине. Сара обладала чрезвычайно энергичным и властолюбивым характером, твердой волей и незаурядным умом. Эта блондинка с огромными голубыми глазами буквально окутывала пеленой своего обаяния любого собеседника, словно привораживала его. Единственный, кто мог сопротивляться этому, был Джон, за что она и обратила на него внимание16. По сути же супруги составили идеальную пару: были исключительно умны, чрезвычайно любили деньги п стремились к вершинам власти.

История беспощадна по отношению к людям в том, что в свои самые ответственные и переломные моменты перед каждым конкретным человеком ставит прямой вопрос: как жить дальше? В преддверии высадки голландского статхаудера на берегах Альбиона преуспевающий Джон Черчилль столкнулся с дилеммой, возникшей перед всеми тори: на чью сторону встать в неизбежном противостоянии - своего благодетеля Якова II или принца Оранского? Недавний барон пока еще недолюбливал вигов и был семейными узами тесно связан с домом Стюартов. Но вместе с тем он являлся убежденным приверженцем англиканской церкви, беспримерным карьеристом и, что самое важное, человеком, видевшим дальше многих своих современников. Черчиллю не нравилось, что католики получили исключительную власть в королевстве, что Англия установила тесные связи с Римом и находится в финансовой и моральной зависимости от Людовика XIV. Но, скорее всего, он понял, что падение нынешнего короля неизбежно: значительная часть тори уже перешла на сторону Вильгельма Оранского.

Поэтому в ноябре 1688 г. уже генерал-лейтенант и главнокомандующий армии Якова II Джон Черчилль собирает военный совет, после чего, сопровождаемый 400 всадниками, спешно едет к армии. Он делает предложение офицерам и солдатам не препятствовать голландской экспедиции. Возражений почти не было. Таким образом, Черчилль внес свой весомый вклад в то, что Славная революция началась мирно и проходила в довольно спокойном ритме.

Любопытно, что перед окончательным выбором Джон написал письмо королю, в котором объяснял причины своего поступка. Он скромно заметил, что не надеется получить от Вильгельма так мною, как получил от Якова, но сейчас наступил именно тот момент, когда высокие принципы превалируют в политике более чем личные интересы. Под письмом стояла подпись: "Самый обязательный и послушный придворный и слуга Его Величества". Неизвестно, как в душе отреагировал на это король. Раньше для Черчилля открытый цинизм не был характерен. Яков II лишь приказал арестовать леди Черчилль, но было уже поздно17.

"Это одна из наиболее странных катастроф, когда-либо случавшихся в истории", - писал Г. Бернет о "неожиданной революции" 1688 г, лишившей трона короля Якова. Обе палаты Конвенционною парламента - палата лордов и палата общин 1689 г. были единодушны в характеристике этого события, как "чудесного освобождения от папства и рабства", а позднее в "Билле о правах" нашло свое отражение положение о "божественном провидении". Вообще ряд представителей современных постревизионистских концепций вигского направления рассматривают Славную революцию в качестве особого исторического феномена и придерживаются мнения, выраженного еще в 1688 г. одним английским политиком: "Прежде чем желание нации осуществилось, произошло несколько случайных и непредсказуемых событий, приведших к революции"18. Здесь подразумевались отмена Нантского эдикта во Франции в 1685 г., обострившая религиозно-политическую ситуацию в Европе, "Декларация о веротерпимости" 1688 г. в Англии, выпущенная Яковом II, да и сама вооруженная экспедиция голландского статхаудера на Альбион. Такое мнение основывается на том, что в Англии никто тогда не был способен выступить против существующей власти: тори боялись гражданской войны, виги были разгромлены еще в 1685 г., католики и большинство нонконформ истов поддерживали Якова. Но основываясь на том, что в Англии конца 80-х гг. XVII в. никто не был способен на восстание, интерпретировать Славную революцию как чисто случайное событие будет неточным. Примечательно, что придерживавшийся в прошлом консервативного направления, а ныне подвергший свои взгляды ревизии, известный английский историк X. Тревор-Ропер считает, что база Славной революции была подготовлена событиями 1640-1660 гг. и дальнейшим развитием Англии и Европы второй половины XVII в., так как мировоззрение англичан, принимавших участие в событиях 1688 г., формировалось в середине столетия19. В принципе. Славная революция, являясь и "делом провидения", и включавшая в себя немало случайных моментов, была естественной "уточняющей революцией" с наличием весьма сильного, можно сказать, определяющего и катализирующего внешнего фактора - экспедиции Вильгельма Оранского.

Революция 1688 г. в Англии породила немало внутренних и внешних проблем. В первую очередь, это политические и экономические трудности формирования первого правового государства нового времени, тесно связанные с необходимостью защиты протестантского престолонаследия от внутренних и внешних врагов; во-вторых, страна была вовлечена в борьбу с Францией за политическое и экономическое преобладание в Европе, слившейся с сопротивлением европейских государств имперским амбициям Людовика XIV. Эта борьба вылилась в две великие войны - Девятилетнюю (1688-1697) и войну за испанское наследство.

Так или иначе, Вильгельм Оранский оценил переход в его лагерь командующего армией короля-католика. Черчилль остался в ранге генерал-лейтенанта, а в 1689 г. получил титул герцога Мальборо. Поначалу он был активно задействован в Девятилетней войне, развязанной французским королем в Европе в 1688 г., успешно осуществляя операции английских войск во Фландрии. В 1690-1691 гг. Мальборо вместе с Вильгельмом III участвовал в ирландском походе.

Карьера практически любого политика не проходит без срывов. В январе 1692 г. Мальборо был внезапно смещен королем со всех своих постов, арестован и заключен в Тауэр. Позже многие современники, и за ними английские историки говорили о "неисторическом характере обвинений против Мальборо", имея в виду прежде всего связи его жены20. Конечно, здесь сыграла свою роль тесная дружба герцогини Мальборо с принцессой Анной Стюарт. Но причина опалы заключалась не только в этом.

Поскольку Вильгельм III был бездетным, в английском парламенте по-прежнему шла непрерывная борьба по вопросу о престолонаследии. Виги единодушно утверждали, что трон никогда не будет вакантным для католиков - наследников Якова II. Многие тори единственное конституционное решение проблемы видели в объявлении Вильгельма Оранского регентом при отсутствующем в стране монархе, дети которого имеют право наследовать престол. А тори - сторонники свергнутого Якова получили кличку "якобиты" и отказались принять новый режим в целом. Мальборо их серьезно и не воспринимал, но был замечен в связях с якобитами и поддержал требование умеренных тори прекратить назначение голландцев на командные посты в армии в Европе. Вильгельм III усмотрел в действиях своего командующего тайный заговор, который отождествляли с интригами Сары в окружении принцессы Анны, сочувствовавшей отцу. Вильгельм Оранский потребовал от герцогини отказаться от службы у Анны, чего та не сделала. Впрочем, ряд авторов считают, что Мальборо был прямо замешан в заговоре против Вильгельма и даже планировал поднять восстание против нового короля21. Так или иначе, но как политик Вильгельм понимал, что если Мальборо изменил своему монарху один раз, то и вторично сможет повернуть руль своего корабля.

Опала длилась целых три года вплоть до смерти жены Вильгельма III королевы Марии. Затем последовало примирение между королем и Анной Стюарт, как возможной наследницей престола. Сыграло свою роль и то, что в 1694 г. Англию преследовали военные неудачи. Вполне возможно, что Вильгельм не раз сожалел о том, что сам себя лишил талантливого военачальника. К тому же тогда в кабинете усилились разногласия. Война велась прежде всего в интересах вигов, на военных поставках наживались финансисты и подрядчики. Тори же, как представители земельного интереса, осуждали военные действия и требовали от короны их немедленного прекращения. Все это привело в 1694 г. к правительственным перестановкам и удалению из кабинета многих тори. В 1695 г. репутация Мальборо была восстановлена, но прошло еще три года, прежде чем тучи, сгустившиеся над ним в 1692 г., окончательно разошлись.

Девятилетняя война завершилась Рисвикским миром осенью 1697 г., по которому Людовик XIV признал Вильгельма Оранского английским королем и отказался от покровительства Якову II. Англичане славили Вильгельма три месяца, но затем усилилось недовольство в связи с кризисом послевоенных лет и экономической политикой правительства. Государственный долг достиг 16 млн ф. ст. В результате на выборах 1698 г. тори одержали победу и заняли лидирующее место в кабинете министров. В том же году Мальборо был назначен воспитателем младшего сына принцессы Анны герцога Глостера с ежегодным доходом в 3 200 ф. ст. Его собственный сын лорд Блэндфорд возглавил кавалерию при молодом герцоге с доходом 500 ф. ст., а брат Джордж получил пост в Адмиралтействе с 1 000 ф. ст. в год. Таким образом, семья Мальборо неплохо поправила свое материальное положение, пошатнувшееся в годы опалы.

Большое значение в дальнейшей карьере Мальборо имело его восстановление в Тайном Совете. Годы опалы ничуть не поколебали ни честолюбия, ни чувства собственного превосходства в этом человеке, он только заметно поседел - переживания личного порядка, тревога за судьбу семьи немало его тревожили. Впрочем, седые волосы хорошо скрывал парик. Мальборо слыл интриганом и весьма эффектно выступал в дебатах в палате лордов. Его друзья-министры - герцог Глостер, лорд Годолфин, граф Джерси - являлись видными тори и имели большое влияние в правительстве. В неплохих отношениях был Мальборо и с премьером тогдашнего кабинета вигом лордом Джоном Сомерсом. Перед ним открывалась блестящая перспектива светской карьеры. В этом плане важную роль в его жизни сыграла дружба с Сиднеем, первым графом Годолфином. Джон и Сидней дружили с детских лет, но по политическим вопросам особенно сблизились при дворе Якова Стюарта. Сын Мальборо был женат на дочери Годолфина.

После смерти герцога Глостера 30 июля 1700 г. Мальборо был назначен чрезвычайным и полномочным послом Вильгельма III в Соединенных Провинциях и одновременно командующим английскими войсками на континенте. При этом герцог сохранил свое место в Тайном Совете и влияние на короля и тори. В октябре 1701 г- Вильгельм поручил Годолфину и государственному секретарю Р. Харли сформировать новое правительство. Годолфин вернулся на свой пост лорда-канцлера. Он, Мальборо, Харли, граф Рочестер, который получил лорд-лейте нантство в Ирландии, накануне войны за испанское наследство стали главными фигурами в правительстве22.

Правительство Мальборо-Годолфина считается уникальным в английской истории в связи с двойной природой лидерства. Эти политики были не без причины названы "дуумвирами", фактически управлявшими государством в первое десятилетие XVIII века. В этом "дуумвирате" Мальборо был молчаливым старшим партнером, следившим за ходом внутренних дел с континента. Его военно-политические обязанности в Европе делали невозможным играть активную роль в Тайном Совете, и он, первая скрипка, предпочитал как можно больше непосредственных текущих дел оставлять на Годолфина. Но и последний не являлся просто тенью или агентом Мальборо в правительстве. Годолфин был опытным администратором, знал все ходы и выходы в Уайтхолле. Он прислушивался к советам герцога по политическим вопросам и старался отвлечь его, насколько это было возможно, от кропотливых внутренних проблем. Между дуумвирами всегда существовало взаимопонимание. Лорд Сидней осуществлял связь между кабинетом министров, парламентом и короной, а консультации с Мальборо были для него чрезвычайно важным элементом процесса принятия решений. Между двумя политиками существовала постоянная переписка, которая в настоящее время издана почти в полном объеме23.

Сколько бы мы не рассуждали о политической карьере Мальборо, остается непреложным тот факт, что мировую известность этому человеку принесла именно война за испанское наследство. Искусством войны Мальборо обладал в совершенстве, и именно в военные годы проявились его главные особенности как политика и дипломата.

Главным принципом международных отношений со второй половины XVII в. была защита состояния равновесия сил, хотя само это понятие было сформулировано лишь в начале XVIII века. Этот принцип постоянно нарушался со времени окончания Тридцатилетней войны (1618-1648) прежде всего самими гарантами Вестфальских соглашений 1648 г. - Францией и Швецией, что неизбежно приводило к созданию блоков против них и континентальным войнам с целью поддержания европейского равновесия. Самыми крупными военными конфликтами явились война за испанское наследство и Северная война. Бездетный Карл II Испанский непрерывно болел. Со дня на день ждали его смерти. Вопрос об испанском наследстве стал весьма актуален для всего континента, для сохранения системы европейского равновесия, тем более что претендентов, имевших династические права на трон в Мадриде, было более чем достаточно. Первыми из них значились дети и внуки Людовика XIV и императора Леопольда I Габсбурга, женатых на сестрах Карла II. Первый раздел испанских владений осенью 1698 г. прошел почти безболезненно. Наследником испанского престола стал малолетний Фердинанд-Иосиф, сын баварского курфюрста Макса-Эммануэля и внук Леопольда I. Но спустя год он в результате приступа аппендицита скончался, и последующие разделы Испании, которые осуществляли, в основном, французы и англичане, не удовлетворяли императора. 1 ноября 1700 г. Карл II умер, оставив завещание в пользу Филиппа V Бурбона, внука Людовика XIV, и последний не замедлил сосредоточить в своих руках власть в обоих государствах. Более того, Людовик XIV после смерти в октябре 1701 г. Якова II Стюарта признал права на английский престол его сына Якова III и стал активно поддерживать якобитов в Англии24.

Вдохновителем и организатором антифранцузской коалиции выступила Англия, поскольку действия французского короля затрагивали как ее внутренние интересы, прежде всего вопрос о протестантском престолонаследии, так и интересы ее сателлита на континенте - Голландии. В конце ноября 1701 г. между Вильгельмом III, Леопольдом I и Великим Пенсионарием Соединенных Провинций Хейнсиусом был заключен Великий союз с целью "удовлетворить претензии Его Императорского Величества на испанское наследство". Собравшаяся в январе 1702 г. палата общин единодушно вотировала субсидии на приготовления к новой войне, объявила Якова III незаконным претендентом на трон и потребовала от всех должностных и духовных лиц принесения клятвы верности Вильгельму и отречения от Стюартов. А 4 мая того же года Англия и Соединенные Провинции объявили войну Франции, чтобы "сохранить свободу и баланс сил в Европе, уничтожив гегемонию одного государства". В годы войны Британия становилась арбитром Европы, а Мальборо был призван заложить под это прочный фундамент. Так он стал вторым человеком после короля в Англии. 31 мая 1701 г., еще до официального объявления войны, Мальборо был утвержден командующим союзными войсками на континенте (с жалованьем 10 ф. ст. в день), а 28 июня выехал в Гаагу в качестве чрезвычайного и полномочною представителя английского монарха. Он имел инструкции договориться с французами о запрете нарушать границы Соединенных Провинций, сохранении "голландского барьера" и английских торговых привилегий в испанских владениях, а также, "насколько это возможно", удовлетворить протесты императора. Параллельно он готовил почву для заключения Великого союза, который фактически стал делом его рук, успехом его дипломатии. И, как можно было ожидать, переговоры с французами окончились безрезультатно25.

Людовик XIV обладал превосходной армией, насчитывавшей 400 тыс. солдат, плюс испанские, южноамериканские и итальянские ресурсы. Одно из крупнейших немецких княжеств - Бавария - была его союзником. В преддверии и в начале войны престол Святого Петра смотрел на действия французского монарха с явным одобрением. Кто мог ему серьезно воспрепятствовать? Голландцы с их армией в 40 тыс. человек? Леопольд I, зависевший от поддержки немецких князей? Англичане с их противоречивым парламентом?

С наступлением войны начался новый этап борьбы английских политических партий. Для вигов победа в войне означала торжество принципов Славной революции 1688 г.; якобиты и крайние тори надеялись осуществить повторную реставрацию Стюартов. Признание французским королем Претендента (Якова III) привело к поддержке войны умеренными тори, надеющимися, что она продлится недолго. По мнению Мальборо, принадлежавшего к этой группе, это была опасная линия, но другого выхода для него как политика пока не существовало26. С началом военных действий изменились и его политические пристрастия: долгое пребывание на континенте в качестве представителя английской короны и главнокомандующего существенно расширило его взгляды. Он лучше владел ситуацией, поскольку находился в самой гуще политических и военных событий. В 51 год этот человек достиг пика своей карьеры. К тому же его пост открывал широкую возможность личного обогащения за счет государственной казны, что в немалой степени облегчалось назначением на пост министра финансов лорда Годолфина.

Непосредственно перед объявлением войны Франции Вильгельм III столкнулся с обстоятельством, которое обострило его болезнь, вызванную падением с лошади в феврале 1702 года. Это было принятое торийским большинством в парламенте положение о наследовании престола Анной Стюарт, затруднявшее возможность немедленной передачи всех государственных дел в руки вигов, чего больше всего желал умирающий английский король. Анна была ревностной тори, а Вильгельм опасался за будущие результаты войны на континенте для Англии. Оставалась одна надежда на Мальборо. 2 марта 1702 г. Вильгельм Оранский умер, но герцог на протяжении всей войны продолжал политическую стратегию короля в чрезвычайно сложных для Англии внутренних и внешних условиях. Ему это долго удавалось, поскольку он мог влиять на королеву через посредничество жены и Годолфина. Взойдя на трон, Анна сразу же призвала в свое правительство Мальборо и Годолфина. Военным министром тогда стал знаменитый Генри Сент-Джон, лорд Болингброк, в будущем английский просветитель, автор известных "Писем об изучении и пользе истории"27.

В жизни Мальборо Анна Стюарт стала третьей женщиной на пути его восхождения. Королева получила плохое образование, была интеллектуально ограниченной, слабохарактерной, нездоровой и некрасивой особой. Она долгое время слепо восхищалась талантами своего умного министра и доверяла ему, пока ее фавориткой являлась жена герцога Сара. Вообще притворство, скрытность, своенравие этой королевы, все симпатии которой были на стороне тори, смягчались и уживались в ней с подчинением воле какой- нибудь придворной дамы, превращавшейся в весьма влиятельное лицо при дворе. Последней с 1683 г. являлась Сара Дженнингс-Мальборо, с которой Анна делалась необыкновенно мягка и покорна. Пока королева поддавалась обаянию герцогини, Мальборо мог управлять положением дел в стране.

Но влияние Мальборо на внутрианглийские дела не только зависело от военных побед на континенте и покровительства королевы. На протяжении войны его политические позиции все более смещались в сторону вигов. Уже в начале XVIII в. торийский парламент был вынужден пойти навстречу политическим планам этой партии. Было принято решение об увеличении численности армии, проведены акты, направленные против Претендента и обеспечение протестантской линии престолонаследия. Все это предвосхищало триумф вигской партии в будущем. В 1702- 1714 гг. шел постепенный процесс перехода власти от гори к вигам, приведший к краху крайних тори (фракция лорда Рочестера), вошедших в состав коалиционного кабинета в начале войны. А перипетии военных действий отражались на постоянной смене вигских кабинетов торийскими и наоборот. Главой кабинета в начале войны стал виг лорд Сомерс, а Мальборо вместе с Юдолфином управлял Англией до 1708 года.

Между тем, война диктовала свои условия. Англии пришлось не только дать командующего союзными силами, но и оплачивать военные действия из собственного кармана. Это потребовало крайнего напряжения людских и материальных ресурсов, Однако многие денежные суммы были предоставлены в долг под огромные проценты (например, Леопольду I), что впоследствии способствовало усилению позиций финансовой верхушки королевства. В 1702 г. на театр военных действий в Испанские Нидерланды из Англии была послана армия в количестве 52 тыс. человек (из них 31 тыс. являлись иностранными наемниками) и выделено субсидий на военные цели в размере 900 тыс. ф. ст. В 1712 г. субсидии достигли суммы 1 527 112 ф. ст.28.

В антифранцузском лагере было неспокойно. В первую очередь большой опасности подвергалась маленькая Голландия, союзник Англии. Великий Пенсионарий Хейнсиус постоянно подозревал коалиционное английское правительство в ограниченности его политических задач на континенте. Мальборо все время приходилось прикладывать немалые дипломатические усилия, чтобы успокоить его, о чем наглядно свидетельствует его переписка с Хейнсиусом, Накануне кампании 1702 г. герцог писал Великому Пенсионарию: "Вы увидите, что я джентльмен, и как джентльмен обещаю действовать в интересах Голландии. Для общего успеха я сделаю все от меня зависящее"29. Любопытно, что Мальборо-дипломат в литературе иногда оценивается выше, чем Мальборо-полководец. Для того, чтобы руководить разношерстной коалицией в экстремальных условиях, он использовал лесть и обман в одних случаях, придирки и угрозы в других. Несомненно, многое на войне давалось ему ценой больших умственных, дипломатических и финансовых усилий.

В принципе, назначение Мальборо главнокомандующим союзными войсками было вполне оправданным решением покойного короля Вильгельма Оранского. Война на протяжении 1702-1710 гг. была его войной. Как отметит в будущем его политический противник лорд Болингброк, "...Мальборо встал во главе армии и фактически во главе конфедерации, в которой он, новый и частный человек, подданный, приобрел благодаря своим достоинствам и умелому руководству более решающее влияние, чем то, каким обладал король Вильгельм благодаря высокому рождению, признанному авторитету и даже короне Великобритании. Не только более сплоченным и целостным стал огромный механизм Великого союза,.. все театры военных действий пришли в энергичное движение. Все те, на которые он являлся лично, и многие из тех, где он выступал... как вдохновитель, были свидетелями поистине триумфальных успехов"30. Победы английского полководца при Бленхайме (1704), Рамильи (1706), Оденарде (1708), Мальплаке (1709) в английской истории стали легендарными. Подобно Кромвелю, с которым его не раз сравнивали и потому боялись, он обладал гениальной военной интуицией, которая позволяла ему выступать против значительно превосходящих сил и побеждать. Он был агрессивен и храбр, но не порывист, и это было ключом к его военным успехам.

В начале своей первой кампании на континенте 1702 г Мальборо располагал реальной властью только над английскими войсками. У голландцев и немцев были свои честолюбивые военачальники, не желавшие попасть под полный контроль англичан. Согласовывать военные действия было сложно, и герцог настаивал в Гааге на общем командовании объединенными силами, которые в количестве 30 батальонов и 36 эскадронов он предполагал перебросить на Нижний Рейн. Голландцы же хотели защищать прежде всего свою территорию, поскольку французский маршал Буффлер уже находился вблизи границ Соединенных Провинций. В отличие от многих английских исследователей, французские и немецкие историки склоняются к тому, что первые три года войны были все же отмечены французским превосходством. В Италии (Савойя) большинство побед в это время принадлежало герцогу Ван-дому, в Нидерландах маршал Буффлер стремительно продвинулся до самого Нимвегена (июнь 1702 г.), в ноябре того же года Людовик XIV назначает Макса-Эммануэля Баварского статхаудером Испанских Нидерландов31. Но вскоре положение несколько исправляется. Голландские генералы согласились двинуться в сторону Брабанта, и кампания 1702 г. прошла довольно согласованно. Первые победы между Маасом и Рейном сняли угрозу захвата Соединенных Провинций, появились возможности для активных действий в Германии. Кампания 1703 г. повторила предыдущую, несмотря на некоторые затруднения во Фландрии.

Тем временем положение Филиппа Бурбона в Испании становится все более шатким. В декабре 1703 г. Португалия вступила в Великий союз и открыла свою территорию и территорию Бразилии для британской торговли. Это позволило имперскому претенденту на испанский трон эрцгерцогу Карлу под именем Карла III прибыть в Лиссабон на английских кораблях в марте 1704 г. и двинуться по направлению к Мадриду. Только срочно посланный французским королем с 12-тысячной армией в Испанию герцог Бервик остановил продвижение "второго" испанского короля. Тем не менее, победы в Средиземном море адмирала Рука и взятие им Гибралтара позволили англичанам вторично высадить Карла III в Испании и захватить Жерону и Барселону.

Но война между Рейном и Дунаем вначале определенно развивалась в пользу Франции. Мальборо был пессимистически настроен, когда в декабре 1703 г. посетил Лондон, откуда он писал Хейнсиусу: "Если мы не будем сильнее в следующей кампании, Франция может победить нас"32. Зимой 1703 г. семья Мальборо переживает еще одно тяжелое испытание - умирает единственный оставшийся в живых наследник герцога (старшего сына он потерял еще младенцем), и он еле успевает прибыть в Лондон, чтобы побыть еще несколько часов у его смертного одра. Сара была в отчаянии, но Джон, найдя в себе силы, утешал ее тем, что у них есть дочери, о которых следует позаботиться. Переживания полководца отразились и в его корреспонденции. В апреле 1704 г. он писал жене из Голландии; "Люби меня, это делает меня сильнее... В этом мире больше горестей, чем счастья"33. Война помогла Мальборо преодолеть боль от потери сыновей. Он стал готовить планы большой союзной кампании в Империи. Военная удача у Маастрихта, проведенная по всем правилам осада Бонна и успехи имперского главнокомандующего Евгения Савойского в Ломбардии в начале 1704 г. вдохновили Мальборо. Его стратегия основывалась на том, чтобы, не вступая в крупные сражения, сначала разрушить французские военные укрепления на Рейне, сооруженные по проекту талантливого инженера Вобана, а затем провести массированное наступление и завоевать земли союзников Франции. Мальборо планировал двинуть армию в Южную Германию, вместе с принцем Савойским провести кампанию на Мозеле и Дунае, захватить территорию Баварии и тем самым выбить из серьезной игры главного союзника Людовика XIV баварского курфюрста Макса-Эммануэля. Голландцы продолжали настаивать на проведении кампании во Фландрии, немецкие союзники - в Пфальце. Только Мальборо понимал, что Бавария была ключом к войне в Германии. В острых дискуссиях в Гааге планы союзного главнокомандующего, наконец, были одобрены.

Знаменитый "поход на Дунай", в результате которого Мальборо получил европейскую известность и признание, начался маршем на юг 5 мая 1704 года. Через три дня союзники достигли Кобленца, где английский полководец впервые встретился с имперским главнокомандующим принцем Евгением Савойским. Он увидел маленького человека, больше похожего на монаха, чем на солдата, но вскоре последний сумел завоевать его расположение и они стали понимать друг друга с полуслова. С этого времени история дает нам яркий и редкий пример дружбы и сотрудничества двух великих героев и политиков. Между ними на всем протяжении войны существовало тесное взаимопонимание. При этом манеры, внешний вид и особенно характеры этих двух людей существенно различались. Мальборо был храбр, но расчетлив, а Евгений, внучатый племянник фактического правителя Франции в 1643-1661 гг., Мазарини, являлся страстной и героической натурой. Но оба они, обладая умом государственного масштаба, прекрасно дополняли друг друга: Евгений сразу признал за Мальборо верховное командование, а последний не принимал серьезных решений без мнения главы имперских сил34.

Оба полководца договорились удерживать от французов Рейн, пока один из союзных генералов маркграф Людвиг- Вильгельм Баденский не присоединиться к ним, а затем они все вместе собирались последовать в Баварию. По пути не обошлось без трудностей. Неуживчивый по характеру маркграф желал скорректировать планы Мальборо относительно Баварии: он выступал против прямого захвата ее территории и за переговоры с Максом-Эммануэлем. Компромисс не был найден, и недалеко от Аугсбурга Людвиг-Вильгельм покинул со своим 10-тысячным войском союзную армию. Любопытно, что тогда как Евгений Савойский горячо осуждал маркграфа Баденского и засомневался в успехе предприятия, английский командующий не тратил время на комментарии происшедшего и обосновывал дальнейшее продвижение на юг военной необходимостью35.

Вечером 12 августа 1704 г. союзники подошли к небольшому селению Бленхайм, недалеко от которого уже расположилась лагерем франко-баварская армия. Противник располагал 78 батальонами и 143 эскадронами общей численностью 55 тыс. человек, Мальборо и принц Евгений - 66 батальонами и 160 эскадронами (около 45 тыс. человек). 13 августа Мальборо одержал здесь одну из своих самых значительных побед. Общие потери армии Людовика XIV составили 30 тыс. человек. Было взято в плен 11 тыс. и захвачено 150 орудий. Победители же потеряли 11 тыс. солдат (поданным самого Мальборо - 10 тыс.)36.

Восхищение современников вызвал сам английский главнокомандующий, который лично принял участие в битве во главе пяти эскадронов. Хэа писал в его биографии: "Милорд Мальборо был повсюду на самых опасных участках сражения. Один раз ядро пролетело между ног его лошади, забрызгало грязью его лицо и одежду, но, благодаря Богу, он не получил ни царапины". Для Мальборо, согласно Хэа, "эта битва была полной победой на всех фронтах"37.

Лондон отпраздновал это событие с большой помпой. Мальборо стал национальным героем, получив личную благодарность королевы, безоговорочное доверие вигов и денежный подарок от Сити в размере 1 млн. ф. ст., который пошел на сооружение "монумента славы" дворца Бленхайм в Вудстоке, выстроенного в честь победы на Дунае. Кроме того, император наградил герцога имением Миндельхайм и даровал титул князя Священной Римской империи. Впрочем, имение было утрачено в результате Утрехтского мира 1713 г., но титул, связанный с ним, до сих пор принадлежит потомкам герцога. Последним также была установлена пенсия в 4 тыс. ф. ст., которая выплачивалась в течение 173 лет, пока права на нее не были выкуплены государством38.

Значение победы при Бленхайме было весьма весомым для всего континента. Марш французов и баварцев на Вену остановлен, Бавария оккупирована, угроза завоевания Империи предотвращена. Примечательно, что известный немецкий историк К. фон Аретин высказался по этому поводу в том смысле, что "в этот день принц Евгений и Мальборо сохранили Империю на целое столетие". Так или иначе, но военные действия отныне уже не развивались на территории наследственных земель Габсбургов, а в самой Империи изменилось соотношение сил, связанное с потерей былого значения и влияния на императора баварских курфюрстов. Международный авторитет Великобритании и ее главнокомандующего неизмеримо вырос. На внутриполитической жизни Англии эта победа отразилась сильным ударом по позициям якобитов и крайних тори, возглавляемых лордом Рочестером. Они теряют много сторонников, а Мальборо окончательно рвет некогда теплые отношения с Рочестером. Авторитет вигов, поддерживавших военные действия (лорды Сандерленд, Уолпол, Сомерс, Галифакс, Купер), стремительно рос. Весной 1705 г. виги получили право формирования кабинета министров, и с подачи Мальборо "умеренные" тори вступают с ними в союз. Политика "дуумвирата" продолжается, а Мальборо и его супруга, заинтересованные в дальнейшем продолжении войны и, соответственно, личном влиянии и обогащении, все больше склоняются на сторону вигов, из-за чего королева Анна начинает постепенно охладевать к Саре Мальборо39.

На континенте же герцогу много приходится заниматься проблемами дипломатического характера. Он умело распределяет доверенные ему войска голландцев и немецких союзников по фронтам, постоянно устраняя ссоры между их командующими, чаще всего, правда, с помощью английских субсидий, своевременно определяет перспективу развития международной ситуации и предотвращает ее неблагоприятные последствия для Англии. Так, Мальборо усмотрел тесную взаимосвязь между войной на Западе и Северо-Востоке Европы. Когда в 1704-1706 гг. Петр I пожелал вступить в Великий союз он столкнулся с противодействием Мальборо, который был заинтересован в продолжении русско- шведской войны. Швецию как сильного союзника хотели заполучить в начале войны за испанское наследство оба враждовавших лагеря. Но в первое десятилетие XVIII в. многим в Европе казалось, что Карл XII примет сторону Людовика XIV. В феврале 1707 г. Мальборо писал Хейнсиусу: "Король Швеции имеет намерения помешать успехам Империи, опасения венского двора велики, да и я склонен разделить их". Поэтому он был заинтересован в отвлечении шведских сил от западноевропейского театра военных действий, и приложил все усилия к тому, чтобы мнение королевы и парламента склонилось не в пользу Петра I40. Впрочем, победа русской армии под Полтавой 1709 г. положила конец надеждам французского монарха на выступление Карла XII против императора, которое могло повернуть в пользу Франции ход войны. Результаты этою сражения не только изменили баланс сил в Восточной Европе, но и подвели черту под призрачной возможностью восстановления гегемонии Франции в Западной Европе.

После Бленхайма Людовик XIV был отнюдь не сломлен. В 1705 г. вновь казалось, что чаша весов в войне заколебалась в его пользу. Так в июне 1705 г. французы пресекли все попытки союзных войск к вторжению в Шампань. Но параллельно с временными неудачами в Германии довольно успешно развивалась союзная кампания в Испании. В октябре 1705 г. граф Питерсборо завоевал Барселону и ряд других каталонских городов, а граф Галвей с португальцами "повел" эрцгерцога Карла к Мадриду, и тот вскоре будет там провозглашен королем под именем Карла III. Правда, продержался тот во враждебно настроенной столице Испании недолго. По сути, не только дипломатия Людовика XIV, таланты маршалов Бервика и Вандома спасли Испанию, но и упорное сопротивление ее населения "незаконному", с его точки зрения, монарху, чужаку, завоевывавшему трон на штыках иностранных армий. К чести Филиппа V Бурбона надо заметить, что в Испании его скоро полюбили за несвойственные его возрасту (ко времени занятия трона ему было 17 лет) выдержку, бесстрашие и самостоятельность в принятии многих решений41.

Кампания 1706 г. в Испанских Нидерландах в целом проходила удачно для Мальборо и союзников, а для Франции этот год был "верхом несчастий". Было выиграно несколько сражений, отвлекших значительную часть французских сил от Испании и Италии. 23 мая 1706 г. Мальборо одерживает у местечка Рамильи во Фландрии свою вторую военную победу при поддержке того же Евгения Савойского. В этой битве маршал Вильруа и курфюрст Макс-Эммануэль потеряли около 10 тыс. человек, 5 тыс. было взято в плен, и около 1 тыс. дезертировало. В итоге весь Брабант перешел к союзникам за неделю. Глава кабинета Харли заметил по этому поводу: "Эта славная победа имела успешное продолжение, а милорд Мальборо за 5 дней совершил то, что мы бы сделали за 4 года. Он принес радость своим друзьям, и горе врагам"42. Параллельно талантливый Вандом все же выиграл битву в Северной Италии и осадил Турин, который 7 сентября спас Евгений Савойский. По результатам кампании 1706 г. французский король впервые попытался прощупать почву для мирных переговоров. Но предложенные Сент-Джоном его секретарю Торси условия (отказ от претензий на Испанские Нидерланды, Милан, испанские владения в Америке, отказ Филиппа Бурбона от испанской короны в пользу Карла Габсбурга) были с возмущением отвергнуты. Моральные и материальные ресурсы Франции и ее монарха, казалось, были неисчерпаемы.

В 1707 г. состоялось важное совещание между Мальборо, Хейнсиусом и принцем Евгением, на котором были определены цели ведения войны на различных театрах военных действий. Но как будто чередование побед и поражений стало правилом в этой войне! Теперь многим было ясно, что испанцы предпочитают французов, а Карл III в Мадриде долго не продержится. Для союзников война в Испании превратилась в фиаско и пустую трату ресурсов. 25 апреля 1707 г. в битве при Альмансе (Юго-Восточная Испания) лорд Галвей потерпел поражение от войск Бервика. В начале августа Мальборо сосредоточил англо-голландский флот вместе с имперско-савойскими войсками под Тулоном. Атака города прошла для союзников неудачно, и 22 августа они были вынуждены снять осаду. После этих неудач в сентябре 1707 г. ставший открытым противником Мальборо лорд Харли сказал, что "Англия так погрязла в войне, что с готовностью отвергнет добрый мир". Харли и Сент-Джон потребовали, чтобы английские войска к концу года ушли из Испании и сосредоточились во Фландрии, где бы дали решающую битву43.

Все эти неблагоприятные внешние обстоятельства способствовали тому, что в зимний парламентский период 1707/1708 гг. Мальборо и вигам пришлось выдержать настоящую битву, начатую тори под руководством Харли и Сент-Джона. На фоне парламентской критики верховного командования последние решили настроить королеву против вигов. Доверенное лицо Харли прелестная фрейлина Абигайль Хилл постепенно вытесняла Сару Черчилль из души королевы Анны. С помощью Абигайль тори попытались уже тогда изгнать из кабинета Годолфина, вигских министров Сомерсета и Пемброка, и вообще покончить с дуумвиратом. Но влияние юной Абигайль само по себе ничего не могло решить. Виги повели ответную атаку. Они достали информацию о связях Харли с французским шпионом Греггом, что должно было сильно задеть патриотические чувства англичан. Дважды Мальборо и Годолфин предлагали королеве убрать Харли при поддержке вигов - госсекретаря Г. Боула, будущего военного министра Р. Уолпола и спикера Дж. Смита. Но, несомненно, победить на выборах 1708 г. Мальборо, Годолфину и вигам помог внешний фактор. Весной 1708 г. потерпело полное фиаско организованное Людовиком XIV якобитское вторжение в Шотландию, в котором участвовали Претендент и 6000 французов. Это событие повлияло на победу вигов на выборах в мае 1708 г и отставку Харли и Сент-Джона44.

Виги сформировали однопартийный кабинет, но устранение умеренных тори из правительства было их серьезной ошибкой, поскольку с этого времени они окончательно потеряли расположение королевы, несмотря на парламентскую победу. Виги и герцог Мальборо, окончательно перешедший на позиции этой партии, были настроены продолжать войну любой ценой. "Нет мира без Испании" - был их главный лозунг. Уверенность в своей правоте подогревалась еще тем, что кампания 1708 г. принесла полный успех. 11 июля Мальборо и принц Евгений одерживают очередную крупную победу при Оденарде. Значительные военные успехи были достигнуты в Италии (Неаполь перешел к Карлу III), союзные силы вторглись в Бургундию, прусская армия прочно обосновалась в Седане. Война распространилась на французскую территорию, а казна Людовика XIV была почти истощена45. Войска Мальборо расположились на зимние квартиры в Брюгге и Генте.

Под влиянием военных и политических побед лидеры вигов и сам Мальборо, основательно оторвавшийся от внутренних дел, стали терять способность адекватно реагировать на события. Внутриполитическое положение Англии в 1709-1710 гг. отличалось ростом недовольства политикой правительства.

Между тем, Людовик XIV, чтобы избежать полного поражения, стал серьезно задумываться о мире. К такому решению его подтолкнула "грозная зима" во Франции 1708/1709 гг., когда мороз достигал 20 градусов, в результате чего весной разразился тяжелейший экономический кризис, вызвавший волнения и грабежи по всему королевству. За один только февраль в Париже умерло 24 тыс. человек. Впрочем, эти бедствия почти не мешали развлечениям в Версале - балы устраивали каждые два дня. Но под блестящей видимой беззаботностью все же не удавалось скрыть ужас, болезни и смерть. Во французских церквях часто звучала молитва: "Отец наш, прости врагам, разорившим страну нашу, но не генералам, что допустили их до этого..." Чаще всего основную причину своих бедствий французы усматривали в "некоронованной королеве Франции" мадам де Ментенон, по их мнению, втянувшей короля в войну. В одной из песенок тех лет звучало: "Из-за этой старой шлюхи мы дошли до голодухи!" Сама же Ментенон уже с конца 1706 г. уговаривала Людовика пойти на переговоры, а в 1708 г. ее поддержал даже храбрый Виллар: "Нам нужен мир любой ценой"46.

Тогда же французский король официально предложил Англии и ее союзникам начать мирные переговоры. Предложения противника вызвали ожесточенную полемику в парламенте, а виги пошли на сознательный срыв переговоров в Гааге, где друг другу противостояли герцог Мальборо и Торси. В мае 1709 г. Франции были представлены в виде ультиматума "прелиминарии" союзников, среди которых значились следующие: Карл Габсбург должен стать испанским королем; Людовик XIV признает протестантское престолонаследие в Англии и ее права на Ньюфаундленд и Дюнкерк; границы Франции устанавливаются согласно условиям Вестфальского мира 1648 года. Конечно, эти предложения выглядели заведомо неприемлемыми для французского короля за исключением английского вопроса. Торси пытался, даже с помощью прямого денежного подкупа Мальборо, пойти на ряд весьма унизительных для Франции условий, но не в вопросе об Испании и французских границах. К тому же сами испанцы были категорически против окончания войны таким образом. В результате, как и ожидал Мальборо, Торси был вынужден отвергнуть "прелиминарии", и война была возобновлена. Единственное, что удалось французскому министру на личных переговорах с Хейнсиусом, так это заключения тайного договора о государственных границах между Голландией и Францией в октябре 1709 года. Но еще в июле Мальборо заметил Хейнсиусу: "Должен признаться, что если бы я был на месте короля Франции, я скорее пожертвовал бы ресурсами своей страны, чтобы объединить войска и форсировать мои гарнизоны"47. Разумеется, это совпадало с его собственными желаниями.

В Англии поведение Мальборо в Гааге вызвало глубокое возмущение: главнокомандующего обвинили в том, что он нарочно затягивает войну ради выгод собственного кармана. Оппозицию возглавили Харли и Сент-Джон, фактически подготовившие условия для прихода тори к власти. Своими речами в парламенте они инспирировали массовые выступления низов Лондона против войны. Непопулярность вигского правления особенно усилилась в связи с так называемым "делом Сечверелла". 5 ноября 1709 г. проповедник Генри Сечверелл в соборе Св. Павла провозгласил "божественное право" королей, осудил принципы Славной революции и политику вигов. Правительство призвало его к ответу за оскорбление конституции и клевету на министров. Процесс в палате лордов над Сечвереллом, признанным виновным, имел широкий резонанс. В глазах уставших от войны англичан проповедник предстал мучеником и жертвой злоупотреблений вигов-министров. 10 800 экземпляров его запрещенной проповеди мгновенно разошлись по всей стране. Виновника процесса везде встречали колокольным звоном и иллюминацией, восторженная толпа носила его на руках. Это дело окончательно подорвало доверие к вигским министрам и парламенту48. Даже новые победы своего славного главнокомандующего англичанам уже не были нужны, поскольку к 1708 г. угроза безопасности Англии и протестантскому престолонаследию была устранена. Падение вигского кабинета стало вопросом времени.

Понимали ли это Мальборо и его сторонники? Скорее всего, да. По сути, теперь для Англии война продолжалась в интересах политиков и дельцов, преследующих свои личные цели. Может, она отвечала честолюбивым устремлениям герцога, желавшего быть вечным триумфатором и первым лицом в королевстве? Возможно. Как возможно и то, что Мальборо уже трудно было остановиться и найти выход из создавшегося положения. Он слишком долго находился вне дома, был первым человеком на континенте, на равных общавшимся с коронованными особами и зачастую диктовавшим им свои условия. Кем станет он, окончательно возвратившись в Лондон? Размышления о том, что будут потеряны столь удобные возможности для стремительного обогащения, также были не последними для него в ряду причин для продолжения военных действий. Представляется также вероятным наличие у Мальборо определенного чувства долга перед союзниками и, не исключено, сильных имперских амбиций, желания на место Франции в Европе после войны возвести Англию.

12 июня 1709 г. Мальборо писал Годолфину. "Я продлеваю конец войны... Мои желания и обязанности остаются теми же, что и раньше"49. Три месяца спустя, 11 сентября, он одержал свою последнюю победу при Мальплаке. Силы герцога и принца Евгения теперь значительно превосходили противника, что во многом предрешило исход битвы, хотя французы под командованием Виллара и Буффлера сражались отчаянно. В битву была брошена вся французская военная элита, старые полки, швейцарская гвардия. Это обусловило особенность этою сражения, фактически состоявшего из нескольких отдельных столкновений. Мальборо со своим 110-тысячным войском выиграл битву у 70000 солдат Виллара. Союзники ушли с поля боя после французов, но стали номинальными победителями. День спустя Мальборо писал лорду Тауншенду: "Полагаю, обе стороны потеряли сейчас больше убитых, чем во всех сражениях этой войны". Так или иначе, по итогам этой "пирровой" победы союзники потеряли 25 тыс., французы - 15 тыс., а самого Мальборо на родине стали называть "мясником". Болингброк заметил госсекретарю Боулу: "Положение нашего государства немногим лучше, чем у противника. Мир в интересах всех". Мальборо и виги, напротив, некоторое время находились в эйфории, говорили о "решающем ударе", о том, что "Англия может иметь мир, какой пожелает", что "Мальплак уничтожил французский дух, и теперь можно уничтожить саму Францию"50. Были ли союзники действительно победителями? Известная народная песенка "Мальбрук в поход собрался", использованная А. С. Пушкиным, появилась именно после этого сражения. Ф. Блюш, отразивший, в принципе, мнение французских биографов Людовика XIV, считает, что битва при Мальплаке "ознаменовала собой (в какой-то степени) конец победоносной стратегии непобедимого до сих пор Мальборо"51. Если это и был успех, то он имел свои положительные результаты для Англии и антифранцузской коалиции, но только не для Мальборо. Не как полководец, а как политик, он был близок к падению.

К 1710 г. все ресурсы Английского банка были уже исчерпаны. Государственный долг вырос до неимоверных размеров, так как еще в 1709 г. голландцы объявили себя неплатежеспособными, а финансирование войны достигло 20 млн фунтов в год. Королева испытывала головную боль при виде попавшегося ей на глаза вига, а тори, используя настроения в обществе, развернули активную пропаганду в прессе и при дворе. Кузина супруги Мальборо Абигайль Хилл (Мэшэм) теперь окончательно оттесняет на задний план Сару и становится официальной фавориткой Анны. Абигайль находилась в тесных связях с Харли и Сент-Джоном, а ее родной брат Джек служил в союзных войсках в Испании. В 1707 г. Абигайль вышла замуж за офицера С. Мэшэма, познакомившись с ним через брата. Принятый при дворе красивый Мэшэм обратил на себя внимание старой и болезненной королевы и стал быстро делать военную карьеру. Анна, следуя советам Абигайль, продвигала его в армии в пику Мальборо. Параллельно торийская пресса кричала о том, что война ведется исключительно в интересах дуумвиров, что сила "нового Кромвеля" может стать неконтролируемой, если в стране сохранится влияние вигов"52.

Годолфин забил тревогу. Прибывший в Англию Мальборо поначалу был вовлечен в бесплодные и только обострившие ситуацию диспуты между королевой и Сарой, стремившейся вернуть свое влияние. Но тщетно. 8 августа 1710 г. Годолфин теряет свой пост лорда-канцлера, в сентябре Харли назначен лордом-казначеем (в мае 1711 г. он станет лордом- канцлером), а Сент-Джон, получивший титул виконта Болингброка, - государственным секретарем. На выборах в парламент в октябре того же года тори получают 151 место. Французский король воспрянул духом, и не зря: согласно инструкциям Харли граф Джерси начал переговоры с агентом Торси аббатом Готье. Мирные инициативы тори уже давно были готовы53.

В 1710г. герцог еще имел беспрекословную поддержку в армии, но не в парламенте и кабинете, в котором произошла смена власти. Мальборо без энтузиазма смотрел на мирные предложения тори, желая продолжить кампанию в Испании, где перед тем союзники потерпели поражение от герцога Вандома. К нему даже поступали предложения войти в новое министерство, но главнокомандующий не принял их и попытался сорвать мирные переговоры в Гертруденберге. В результате он подвергся атакам со стороны правительства и потерял расположение при дворе. В Англии развернулась настоящая идеологическая война между сторонниками и противниками мира. Пропагандистским рупором Мальборо и вигов стал Хэа, прибывший в Лондон из Брюсселя, где тогда расположилась союзная армия, и начавший с этого времени активную жизнь публициста. В начале 1711 г. он опубликовал патриотический трактат "Переговоры о заключении мирного договора...", фактически явившийся панегириком английскому полководцу и политику. В этом сочинении отмечалось, что "ничего нет более абсурдного, чем обвинять в желании затягивать войну человека, который лучше всех исполнял наши желания... Милорд Мальборо был склонен... взять на себя всю ответственность на переговорах. Это плохая роль для человека, который возглавил Союз, и худшее, что герцог мог сделать для себя лично". Трактат был полон яростных атак натори, которых Хэа называл не иначе, как "якобитами" и "сообщниками французов". Несомненно, это была ответная реакция на "нового Кромвеля". В итоге автор приходит к выводу, что "ничто так не поможет достичь хорошего мира, как добрая война"54.

Неопределенная атмосфера как на мирных переговорах, так и в общественном мнении Англии разрядилась со смертью императора Священной Римской империи Иосифа I 17 апреля 1711 г. и переходом имперской короны к его брату эрцгерцогу Карлу (ставшему императором под именем Карл VI). В связи с этим необходимо было создать новый идеологический базис для дальнейшего развития международной ситуации. Ведь формула баланса сил являлась центральным фактором внешнеполитической концепции Вильгельма III и ориентировала на "европейский концерт" как сбалансированную систему суверенных государств, религиозную терпимость и расширение торговых связей. Концепция баланса сил издавна отводила Англии роль арбитра между Габсбургами и Бурбонами. Нынешняя же смерть Иосифа I поставила Великобританию в сложную ситуацию: по сути, она завоевывала для нового императора еще и испанский трон. В Европе вновь возник призрак Империи Карла V Габсбурга в XVI в., поскольку нарушение баланса сил в случае утверждения на престоле в Мадриде Карла III становилось очевидным. Даже Мальборо признал этот факт в письме к Годолфину от 11 мая 1711 г.: "Смерть императора повлекла за собой значительные изменения... что касается Испании, то здесь придется многое решить заново, или мы столкнемся с большими трудностями"55. Поэтому в новых условиях английское правительство стало ориентироваться на установление европейского равновесия путем утверждения династии Бурбонов в Мадриде. Фактически именно 1711 г. означал выход Англии из антифранцузского союза. Важным было и то, что страна в экономическом отношении была существенно ослаблена, политическая общественность устала от войны, да и благодаря миру с Францией можно было ожидать нового подъема торговли. Непосредственная угроза протестантскому престолонаследию была снята, а вот угроза новой габсбургской гегемонии в Европе стала реальностью. Поэтому переговоры вступили в новую фазу, мирные инициативы англичан и голландцев в лице Болингброка и Хейнсиуса стали более удобными для французов, а изменение в соотношении сил стало важным аргументом оправдать заключение мира перед немецкими союзниками и отход от них. Последние же были явно несогласны с подобным поведением, считая уступки в испанском вопросе предательством. В конце апреля 1711 г. аббат Готье возвратился в Лондон с конкретными конечными контрпредложениями французской стороны насчет территориальных изменений в Европе, торговых привилегий Англии и статуса Испанских Нидерландов. А Мальборо по- прежнему продолжал оставаться на милитаристских позициях, хотя его силы и влияние были уже на исходе. Он уже не считался главой Союза, а только командующим британскими и голландскими войсками в Нидерландах. Не принесшая особых успехов военная кампания 1711 г. только ослабила его позиции. Мальборо уже сам ощущал усталость от войны, хотя не признавался в этом. Он считал англо-французские прелиминарии предательством национальных интересов и пренебрежением к тому, чего он достиг своими победами. Его поддерживали Уолпол, отец и сын Годолфины, Хэа и, конечно же, жена, создавшие группу Холиуэлл (Holywell), начавшую в прессе кампанию за демонтаж торийского правительства, обвинив его в том, что предполагаемый мир - часть нового якобитского заговора. Хэа писал тогда: "Более оправдана война, чем скандальный и небезопасный мир"56.

В ответ торийское правительство ограничило свободу оппозиционной прессы, введя цензуру на ряд изданий. А 7 декабря 1711 г. королева Анна произнесла в парламенте гневную речь против своего командующего армией и вигов. Харли, отныне уже граф Оксфорд, вновь стал настаивать на отставке Мальборо и суде над ним. Однако этот шаг необходимо было юридически обосновать, и на парламентской сессии 22 декабря 1711 - 17 января 1712 гг. "дело" герцога рассматривалось специально. Мальборо обвинили в непомерной жадности и любви к деньгам, растрате средств, выделяемых на военные цели, сговоре с поставщиками оружия и амуниции, получении крупных денежных подарков как от союзников, так и от противников. Было подсчитано, что главнокомандующий за 10 лет получил от оптовых поставщиков для армии 63 тыс. ф. ст., и что в его карман шло 2,5 процента от сумм, выплаченных английским казначейством на содержание иностранных войск в Европе. Королева поручила генеральному прокурору возбудить против Мальборо судебное дело, чтобы вернуть хоть часть денег. Ведь помимо этого он и его жена получали из казны ежегодно 64 325 ф. ст. Уже немолодой и страдающий подагрой Мальборо нашел в себе силы для активной защиты, а его оправдания мгновенно получили огласку и были изданы отдельной брошюрой. Герцог признался, что он был единственным контролером расходования финансов в эту войну, и поэтому, по его мнению, реального положения вещей никто не знает. Между тем то, что он брал 2,5 процента от общих сумм для себя, было установлено еще Вильгельмом Оранским, остальное же уходило на наем войск, на подкуп тех же союзников (175 тыс. ф. ст.), а что же касается так называемых "подарков", то они тоже расходовались на военные нужды. Получение взяток от Торси он отрицал, как скрывал и то, откуда взялись деньги на королевское убранство дворца Бленхайм, самые дорогие и красивые при дворе наряды его жены Сары и огромное приданое дочерям57.

Мальборо был не один. В парламенте в его защиту выступали герцоги Сомерсет, Гамильтон, при дворе - принц Евгений, в прессе - Хэа. 5 января 1712 г. Евгений Савойский прибыл в Лондон (конечно, здесь не обошлось без инициативы императора Карла VI) и демонстративно остановился в доме своего военного соратника и друга. Королеве пришлось устроить бал в честь принца, на который были приглашены виги, и дать аудиенцию Евгению. Несмотря на то, что имперскому полководцу были оказаны все знаки глубочайшего уважения, его миссия в защиту Мальборо и параллельно переговоры о продолжении войны не удались. "Визит принца Савойского был последней надеждой, которую потеряли враги мира в Утрехте", - отметили тогда многие английские газеты58. Тем не менее, для торийского кабинета это были тяжелые дни, поскольку правительство опасалось проявления народной симпатии к победителю-принцу, а вместе с ним - к Мальборо и вигам. Хэа же постоянно публиковал панегирические статьи в различных изданиях. В них особо отмечался почти спартанский стиль жизни герцога на войне: "Какой разительный контраст по сравнению с образом жизни Великого монарха (т. е. Людовика XIV) являет нам главнокомандующий! Ни любовниц, ни актеров, ни даже историков". "Исключая капеллана, доктора Хэа", - впоследствии добавит к этой фразе английский премьер У. Черчилль59. Думается, в этом аспекте и Хэа, и Черчилль действительно были правдивы. Мальборо был скорее непомерно честолюбив, чем непомерно алчен. Его алчность была производной от честолюбия, а не наоборот. Относительно остального можно только сказать - война есть война, и поведение командующих армиями того времени чаще всего отнюдь не являлось безупречным.

Тем не менее уже задолго до окончания парламентской сессии, 29 декабря 1711 г. Анна подписала отставку герцога, а 31 декабря он был официально смещен со всех своих постов. Одновременно велось массивное пропагандистское наступление на Мальборо со стороны тори. Анонимные памфлеты такого рода были тогда повсеместным явлением: "Где наши свободы и права, если нечем платить и не на что жить? Все ушло Ему на подарки, и ни его руководство, ни его храбростьне могут возвратить погибших солдат". Особенно же популярен стал памфлет, где Мальборо изображается как жирный и дерзкий кот королевы Анны, которого бы следовало напугать парламентской собакой60. В нападках на герцога правительство поддержали известные английские просветители Дж. Свифт и Д. Дефо, считавшие, что народ уже изрядно устал от войны, а Англия достигла своих политических целей. К примеру, Свифт в "Examiner" отмечал, что "его (т. е. Мальборо) завоевания финансировались хлебом половины его солдат". Дефо же в письме к графу Оксфорду писал: "Я надеюсь, Бог направит Милорда принять необходимость отставки и разоблачения человека-идола. Ведь он претендует на самое великое"61.

Однако на деле в самых широких кругах английского общества, в том числе и среди народа, отставка популярного и непобедимого главнокомандующего вызвала неподдельное удивление. Он уже стал идолом, желали этого его противники, или нет. Среди торийских министров были даже опасения, что виги способны поднять восстание. Поэтому Болингброк в палате общин выступил против его заключения в Тауэр и освобождения от всех регалий. Зато глава вигов Уолпол был обвинен в коррупции во время выполнения своих функций военного министра в 1708-1710 гг. и посажен в Тауэр на пять месяцев. Так Мальборо уже тогда фактически начал становиться легендарной личностью. По-прежнему уверенный в своей силе и влиянии, Мальборо после парламентского "судилища" уезжает из Англии сначала в Антверпен, затем в Ганновер, и после во Франкфурт-на-Майне. Он до последнего стремится помешать переговорам в Утрехте при помощи императора и ганноверской курфюрстины Софии, сын которой Георг служил под его началом в союзных войсках. На родине Хэа так комментировал его деятельность: "Дело Европы Вы сделали своим собственным. Многие у нас сожалеют, но не могут помочь бедному императору и остальным союзникам, оставленным Англией. Все это заставляет нас быть несогласными зрителями разворачивающегося действа"62.

Весной 1713 г. тори торжественно заключили с Францией Утрехтский мир, условия которого дали Великобритании ряд ощутимых политических и экономических выгод на международной арене и место в формирующейся пятерке самых влиятельных европейских держав (т. н. Пентархии). В 1714 г. в Раштатте и император Карл был вынужден пойти на мир с Францией и Испанией, получив при этом немало территориальных приращений в Нидерландах и Италии. При этом не совсем "удовлетворенные" союзники не преминули обвинить торийских министров и прежде всего Болингброка - творца Утрехтского мира - в неблагодарности по отношению к Мальборо: мол, он, а не они, одерживал победы на континенте63.

Тем временем в Англии снова начала меняться политическая конъюнктура. Королева Анна была тяжело больна, и к концу 1713 г. в партии тори активизировалось правое крыло. В причастности к якобитскому заговору подозревали графа Оксфорда и стремившегося к посту первого министра Болингброка. 6 июня 1714 г. умирает курфюрстина София, и официальным наследником английского престола согласно "Акту о престолонаследии" 1701 г. становится ганноверский курфюрст Георг. Виги воспряли духом и развернули активную пропагандистскую кампанию, в результате чего перед смертью Анна не осмелилась доверить пост главы кабинета лорду Болингброку. Первым министром стал виг - герцог Шрюсбери. Примечательно, что кончина королевы 1 августа 1714 г. совпала по времени с возвращением Мальборо на родину и провозглашением Георга I английским королем.

Новый монарх Великобритании, прошедший через горнило войны, и видевший абсолютно во всех тори якобитов, тут же подписывает указ о возвращении герцогу Мальборо его военных постов и регалий и объявляет выборы в парламент. С коронацией Георга фактически закончилось правление тори, и на выборах 1715 г. внушительную победу одержали виги. Болингброк бежал во Францию, а оказавшийся на деле мстительным Уолпол посадил-таки графа Оксфорда в Тауэр точно на такой же срок, сколько сидел сам, - на пять месяцев64.

Казалось, Мальборо мог быть удовлетворен. Но пережитая недавно борьба и личная трагедия надорвали его морально и физически. Уже довольно старый и больной герцог не мог играть хоть сколько-нибудь значительную роль в истории Великобритании. Его эра прошла, и на первый план вышли новые люди. Последние его активные действия относятся ко времени якобитского вторжения в Шотландию в 1715г., возглавленного его племянником герцогом Бервиком. Говорят, что и тогда он не удержался и на переговорах с якобитами получил от Бервика 4 тыс. ф. ст., что, впрочем, не повлияло на печальный исход вторжения. А, может, он просто поговорил с племянником по душам?

В 1716 г. Мальборо разбил паралич, и последующие шесть лет жизни он провел затворником в своем дворце Бленхайм вдали от друзей и всего мира. Превратившись фактически в легенду, старый герцог не желал в немощном состоянии показываться на людях. Прославленный английский полководец и политик умер от апоплексического удара в 1722 г. 73 лет от роду. Он не оставил прямого наследника, но титул и владения рода Мальборо специальным актом парламента были переданы его дочери Генриэтте, от которой перешли к ее племяннику Чарльзу Спенсеру, ставшему третьим герцогом Мальборо65.

В итоге, в анналах британской и европейской истории герцог Мальборо оставил весьма заметный след как великий полководец, незаурядный политик и человек. Характеризуя его личные качества, надо помнить, что носители ярких талантов всегда люди сложные, противоречивые и чаще всего эгоцентричные. Этот знаменитый англичанин являлся полководцем, возглавившим силы, окончательно сокрушившие имперские амбиции Людовика XIV, дипломатом, утверждавшим новые реалии в международных отношениях в Европе. Он был одним из главных государственных деятелей, утвердивших и закрепивших в Англии принципы Славной революции и протестантского престолонаследия. Наконец, Мальборо, несмотря на просчеты последних лет войны, явился одним из первых образцов современного политика, способного сообразовываться с ситуацией и менять свои политические пристрастия в целях личной выгоды и, как это часто бывает, выгоды своего государства.

Примечания

1. METZDORF J. Pofitik-Propaganda-Patronage. Francis Hare und die Englische Publizistik im Spanischcn Erbfolgekrieg. Mainz. 2000, S. 1, 131-132, 232.

2. В Европе более распространен ее французский экземпляр: HARE F. La Conduite De Son Altcsse Le Prince Et Due de Marlborough Dans la Presente Guerre, Avec Plusiers Pieces Originates: Traduite Anglois. Amsterdam. 1712.

3. METZDORF J. Op. cit., S. 444.

4. Ibid., S. 437; BURNET G. The History of His Own Times. Lnd. 1903; BUTTERFIELD H. The Whig Interpretation of History. Lnd. 1931, p. 18, 50.

5. CHURCHILL WINSTON S. Marlborough, sa Vie et son Temps. T. 1-111. P. 1967.

6. Цит. no: METZDORF J. Op. cit., S. 422-424.

7. Наполеон. Избранные произведения. М. 1956, с. 672.

8. BURTON I.F. The Captain-General. The Career of John Churchill, Duke of Marlborough from 1702 to 1711. Lnd. 1972; THOMSON G.M. The First Churchill. The Life of John, Ist Duke of Marlborough. Lnd. 1979; COWLES V. The Great Marlborough and His Duchess. Lnd. 1983; ROTHSTEIN A. Peter the Great and Marlborough. Politics and Diplomacy in Converging Wars. N.Y. 1986; CHANDLER D. Marlborough as Military Commander. Lnd. 1989; JONES J.R. Marlborough. Cambridge. 1993.

9. SCHMIDT H. Prinz Eugen und Marlborough. - Prilnz Eugen von Savoyen und seine Zeit. Freiburg, Wurzburg. 1986, S. 144.

10. Цит. по: BURTON l.F. Op. cit., p. 3-4.

11. SCHMIDT H. Op. cit., S. 144.

12. Ibid., S. 146.

13. Цит. по: ТРУХАНОВСКИЙ В.Г. Уинстон Черчилль. Политическая биография. М. 1968, с. 6, 7.

14. JONES J.R. Op. cit., p. 45-91.

15. THOMSON G.M. Op. cit., p. 64.

16. The Marlborough-Godolphin Correspondence. Vol. 1. Oxford. 1975, p. 57, 76; Vol. II, p. 205; COWLES V. Op. cit., p. 70-81.

17. THOMSON G.M. Op. cit., p. 64-66.

18. BURNET G. Op. cit., p. 30; Cobbets Parliamentary History of England. Vol. V. Lnd. 1809, p. 108-111; PINKHAM L. William III and the Respectable Revolution. Cambridge (Mass.). 1989, p. 7; English Historical Documents. Vol. V. Lnd. 1953, p. 57-58.

19. Anglo-Dutch Moment. Essays on the Glorious Revolution and its World Impact. Cambridge. 1991, p. 481-485.

20. BURNET G. Op. cit., p. 24.

21. SCHMIDT H. Op. cit., S. 146.

22. JONES J.R. Op. cit., p. 75, 77-78.

23. The Marlborough-Godolphin Correspondence. Vol. I, p. 7-8.

24. Archives ou correspondance inedite de la Maison d'Orange- Nassau. 1700-1702. Leide. 1909, p. 210, 216, 546-553, 556-558, 588, 675; ГУРЕВИЧ Я.Г. Происхождение войны за испанское наследство и коммерческие интересы Англии. СПб. 1894, с. 128-130.

25. DUCHHARDT H. Krieg und Fricden in Zeitalter Ludwigs XIV. Dusseldorf. 1987, S. 33-35, 37.

26. The Marlborough-Godolphin Correspondence. Vol. 1, p. 101.

27. БОЛИНГБРОК. Письма об изучении и пользе истории. М. 1978, с. 283.

28. Anglo-Dutch Moment, p. 392, 396.

29. The Correspondence 1701-1711 of John Churchill Ist Duke of Marlborough and Anthonie Heinsius Grand Pensionary of Holland. The Hague. 1951, p. 11.

30. БОЛИНГБРОК. Ук. соч., с. 126.

31. БЛЮШ Ф. Людовик XIV. М. 1998, с. 661-662; METZDORF J. Op. cit., S. 108-109.

32. The Correspondence 1701-1711 of John Churchill, p. 115.

33. The Marlborough-Godolphin Correspondence. Vol. 1, p. 302; METZDORF J. Op. cit., S. 1, 107, 117.

34. SCHMIDT H. Op. cit., S. 144, 147.

35. The Marlborough-Godolphin Correspondence. Vol. I, p. 335, 337.

36. SCHMIDT H. Op. cit., S. 151-153; ШАНДЕРНАГОР Ф. Королевская аллея. Воспоминания Франсуазы д'Обинье, маркизы де Ментенон, супруги короля Франции. М. 1999, с. 483.

37. METZDORF J. Op. cit., S. 109-110.

38. Ibid. S. Ill: ТРУХАНОВСКИЙ В.Г. Ук. соч., с. 9.

39. K.O. VON ARETIN. Das Reich. Fricdensordnung und Europaisches Gleichgewicht 1648-1804. Stuttgart. 1992, S. 232; COWLES V. Op. cit., p. 125.

40. The Correspondence 1701-1711 of John Churchill, p. 300; МОЛЧАНОВ Н.Н. Дипломатия Петра Великого М. 1991, с. 88- 89.

41. KAMEN H. The War of Succession in Spain. 1700-1715. Lnd. 1969, p. 12-13, 17.

42. Цит. по: METZDORF J. Op. cit., S. 115; The Marlborough- Godolphin Correspondence. Vol. II, p. 565, 547.

43. KAMEN H. Op. cit., p. 24; METZDORF J. Op. cit., S. 136.

44. The Marlborough-Godolphin Correspondence. Vol. II, p. 943- 944, 950.

45. METZDORF J. Op. cit., S. 138; БЛЮШ Ф. Ук. соч., с. 627-628.

46. Lettres de Princesse Palatine. P. 1981, p. 268; ШАНДЕРНАГОР Ф. Ук. соч., с. 488, 495-501.

47. The Correspondence 1701-1711 of John Churchill, p. 445; METZDORF J. Op. cit., S. 141.

48. ЛАБУТИНА Т.Л. У истоков европейской демократии. М. 1994, с. 42.

49. The Marlborough-Godolphin Correspondence. Vol. Ill, p. 81.

50. Ibid., p. Ill, 112-113; METZDORF J. Op. cit., S. 142-144.

51. БЛЮШ Ф. Ук. соч., с. 639.

52. BURTON I.F. Op. cit., p. 162-170.

53. The Marlborough-Godolphin Correspondence. Vol. Ill, p. 271- 289.

54. HARE F. The Negotiations for a Treaty of Peace, from the Breaking off of the Conference at the Hague, to the End of those at Gertrudenberg, considerd in a Fourth Letter to a Tory Member. Part II. Lnd. 1711, p. 44, 65, 78.

55. The Correspondence 1701-1711 of John Churchill, p. 1665.

56. METZDORF J. Op. cit., S. 285-287.

57. DEFENSE DE S.A. Le Prince et Due de Marlborough. Traduit de l'Anglois. Amsterdam. 1712, p. 3, 6-7, 21.

58. Например: The Post Boy. Nr. 2602. 12-15 January 1712.

59. CHURCHILL W.S. Op. cit., T. I, p. 413.

60. Anonymus. The Grand Enquiry, or Whats to be done with him. Lnd. 1712, p. 3; Anonymus. A Fable of the Widow and her Cat. 1712, p. 1.

61. METZDORF J. Op. cit., S. 422, 425.

62. Ibid., S. 458.

63. JONES J.R. Op. cit., p. 239.

64. HATTON R. Georg I. Ein deutscher Kurfurst aufdem englischen Thron. Frankfurt a/M. 1982, S. 118-184.

65. JONES J.R. Op. cit., p. 389-401.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Наставление 訓練操法詳晰圖說 (1899)
      Автор: Чжан Гэда
      Интереснейшее наставление по строевой подготовке и обучению владению оружием - "Сюньлянь цаофа сянси тушо" (訓練操法詳晰圖說) - было издано в 1899 г. в Китае.
      Для начала - несколько полезных ссылок:
      Фехтование в кавалерии
      Некоторые страницы (винтовка, строевая подготовка и т.п.)
      Об оригинальном издании
      Некоторые реалии предсиньхайского и синьхайского Китая
      ИМХО, можно и нужно то, что доступно разобрать и перевести.
    • Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик
      Автор: Saygo
      Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик // Отечественная история. - 1998. - № 1 - С. 42 - 55.
      Вторая половина XIX и начало XX в. были одной из самых напряженных эпох в истории России, когда решалось - устоит ли "старый порядок" или страна свернет на путь, ведущий к революции. В 1860-1870-е гг. самодержавие провело серию Великих реформ, глубоко обновивших социально-политические структуры страны; однако резкая, сжатая модернизация "сверху" оказалась весьма болезненной. Экономика с трудом перестраивалась на новый лад; росла социальная напряженность, зачатки самоуправления плохо уживались с бюрократией, общество раскололось на яростно враждующие течения. Апогеем кризиса стала гибель в 1881 г. царя-реформатора Александра II от бомбы террориста. В этот момент на авансцену вышел политик, настоявший на крутом разрыве с курсом реформ, предложивший свою альтернативу развития России. Советам этого деятеля следовали Александр III и Николай II, он глубоко повлиял на политику правительства, а в начале XX в. казался многим главным виновником революции. "Его деятельность в течение двадцати пяти лет - история России за этот период, - писала в 1907 г. одна из российских газет. - По его воле мы неуклонно шли назад, хотя все чувствовали необходимость идти вперед"1.
      Кем же он был - Константин Петрович Победоносцев? Об отдельных сторонах его политической карьеры написано немало, но до сих пор в историографии недостает обобщающего взгляда на жизнь и деятельность этого сановника, ученого, публициста2.




      * * *
      Победоносцев родился в 1827 г. Он был сыном профессора словесности Московского университета и внуком приходского священника. Окончив в 1846 г. Училище правоведения, Победоносцев служил в московских департаментах Сената и к 1863 г. стал действительным статским советником, обер-прокурором восьмого департамента. Одновременно Константин Петрович изучал историю русского гражданского права, с 1858 г. начал публиковать свои работы, а в 1859-1865 гг. состоял профессором Московского университета. Главный труд Победоносцева-правоведа - "Курс гражданского права" - выдержал пять изданий, став настольной книгой для ряда поколений русских юристов. Литературных и ученых занятий Константин Петрович не оставлял до конца жизни: он написал свыше 70 статей, 17 книг, перевел 19 книг, издал 11 сборников исторических и юридических материалов. Победоносцев был почетным членом Российской и Французской академий наук, Московского, Петербургского, Киевского, Казанского и Юрьевского университетов.
      В 1881 г. Константин Петрович был приглашен в царскую семью преподавать правоведение. Он был наставником цесаревича Николая, великих князей Александра (стал наследником после смерти Николая) и Владимира, цесаревны Марии Федоровны. В 1865 г. Победоносцев перебрался в Петербург, приобщившись к высшей государственной деятельности и придворным сферам через салоны графини А. Д. Блудовой и великой княгини Елены Павловны. В 1868 г. он стал сенатором, в 1872 г. - членом Государственного совета, состоял в комиссиях по рассмотрению отчетов Министерства народного просвещения (1875-1876) и по тюремной части (1877). В 1880 г. Победоносцев был назначен обер-прокурором Святейшего Синода и членом Комитета Министров.
      Эпоха Александра III стала апогеем могущества Победоносцева, но заметную роль играл он и позднее. В 1894 г. Победоносцев получил звание статс-секретаря, а спустя два года был награжден орденами Святого Владимира первой степени и Андрея Первозванного. Обер-прокурор входил в совещание, рассматривавшее петиции литераторов о смягчении цензуры (1895); возглавил два совещания по рабочему вопросу (1896 и 1898); играл видную роль в комиссии о законодательстве для Финляндии (1898-1899). В отставку обер-прокурор подал через два дня после выхода Манифеста 17 октября 1905 г. и в марте 1907 г. скончался.
      Молодость Победоносцева, казалось бы, ничем не предвещала ни громкой государственной роли, ни мрачной славы врага прогресса. "Это был прелестный человек, - вспоминал о Победоносцеве начала 1860-х гг. его коллега-профессор Б. Н. Чичерин. - Тихий, скромный, глубоко благочестивый... с разносторонне образованным и тонким умом, с горячим и любящим сердцем, он на всем существе своем носил печать удивительной задушевности, которая невольно к нему привлекала"3.
      Победоносцев вырос в большой патриархальной семье, где десять братьев и сестер были намного старше его. С детства замкнутый и одинокий, он привык к упорному труду, страстно любил чтение и был необычайно привязан к церкви. "Если бы не случай, - замечал о Победоносцеве сановник и литератор Е. М. Феоктистов, - из него вышел бы замечательный деятель на ученом или литературном поприще"4.
      Впоследствии Константин Петрович с тоской вспоминал годы уединенных занятий наукой, "когда он жил без забот, тихо и незнаемый людьми, в Москве, в родительском доме".
      Многие современники соглашались с тем, что научно-литературная стезя больше всего подошла бы Победоносцеву. И внешность, и манеры его до конца жизни несли печать академизма. "В его сухой, худой фигуре, - вспоминал литератор Е. Поселянин, - в пергаменте выбритого лица, в глазах, бесстрастно глядевших на вас сквозь стекла больших черепаховых очков, было что-то удивительно напоминавшее немецкого ученого"5.
      Начало Великих реформ Победоносцев встретил с энтузиазмом. Как и многие современники, он возмущался произволом и бюрократизмом николаевских времен, мечтал приобщить Россию к новейшим успехам науки и цивилизации. В 1859 г. Константин Петрович защитил магистерскую диссертацию о реформе гражданского судопроизводства (опубликована в "Русском вестнике" М. Н. Каткова), отослал Герцену в Лондон памфлет против министра юстиции графа В. Н. Панина, а с 1861 г. активно участвовал в разработке судебной реформы.
      Что же погасило либеральные стремления молодого реформатора? Что толкнуло замкнутого московского ученого на широкое политическое поприще? Истоки этого поворота восходили к давнему прошлому, к духовной атмосфере родительского дома, наложившей глубокую печать на мировоззрение Победоносцева.
      Отец будущего обер-прокурора Петр Васильевич (1771-1843) был типичным разночинцем-поповичем, интеллигентом в первом поколении. Усердно занимаясь всеми видами умственного труда для того, чтобы "выбиться в люди", Петр Васильевич благоговел перед наукой, просвещением, европейской культурой, но воспринимал их главным образом внешне. Переводя западных авторов, он и не предполагал, что их идеи могут болезненно столкнуться с основами российского жизнеустройства. Судя по публикациям Победоносцева-старшего, он никогда не задумывался над справедливостью окружавших его социально-политических порядков, принимал их как данность и непоколебимо верил в неизбежный прогресс посредством распространения просвещения, утверждения морали и хорошего вкуса6.
      Сходным было отношение Победоносцева-младшего к либеральным началам в эпоху Великих реформ. Он твердо отстаивал гласный, устный, состязательный и независимый суд (т.е. переустройство в рамках механизма юстиции), но умалчивал о расширении прав общества (выборный мировой суд, присяжные). Живая деятельность духа в суде, писал Победоносцев, "явилась бы сама собою, и те же судьи стали бы действительно судьями, когда бы вместо немой бумаги стали бы перед ними живые люди... Если бы притом в залу присутствия проник свет... тогда в священном и торжественном обряде суда не было бы... неправды". Успех, полагал Победоносцев, придет и без глубоких перемен. "Не нужно писать новых законов; стоит только понять и применить к делу учреждения уже существующие"7.
      Что же должен был испытать Победоносцев, когда реформы начали выходить из намеченного им русла, казавшегося столь разумным и спокойным? "Я... протестовал, - вспоминал впоследствии Константин Петрович, - против безрассудного заимствования из французского кодекса форм, несвойственных России и, наконец, с отвращением бежал из Петербурга в Москву, видя, что не урезонишь людей"8.
      Сознание Победоносцева, не осмыслившего либеральные идеи во всей их сложности и глубине, пережило в пореформенную эпоху катастрофический перелом. Он не смог более или менее плавно скорректировать свои взгляды, перейдя к безусловному отрицанию прежних оценок. "Царствование Николая как будто отодвинуло нас далее в глубину минувших эпох", - доказывал Победоносцев в герценовской публикации, а спустя четверть века он тосковал по тому времени: тогда "просты и ясны казались те задачи жизни, которые с тех пор усложнились и запутались невообразимо". В 1859 г. Победоносцев порицал николаевский режим за "суровое отдаление от народа", а в 1896 г. утверждал, что плодотворные меры исходят лишь «от центральной воли государственного деятеля и меньшинства, просветленного высокой идеей и глубоким знанием... а масса, как всегда и повсюду, состояла и состоит из толпы "vulgus"». "Правда не боится света. Что прячется от света и скрывается в тайне, в том, верно, есть неправда", — категорично заявлял Победоносцев в магистерской диссертации. "В наше время, когда задумывается доброе и чистое дело, надобно тщательно укрывать его от гласности, как курица ищет тайного угла, чтобы снесть яйцо свое", - утверждал он двадцать лет спустя9.
      Подобный мировоззренческий сдвиг не был плодом холодного расчета - за ним стояли человеческие эмоции и переживания. Константина Петровича страшило развитие пореформенной России, где все менялось с небывалой быстротой, исчезла привычная опека власти, рушился патриархально-сословный уклад с его вековой размеренностью и определенностью. "Как же тяжел этот мир, - жаловался Победоносцев своей доверенной собеседнице Е. Ф. Тютчевой. - Как и куда от него укрыться, чтобы не видеть и не слышать!.. Есть что-то фантастически дикое и страшное в этом трепетании жизни"10.
      Фактически все социальные и идейные новшества 1860-1870-х гг. с ужасом и презрением отвергались Победоносцевым. "Накопилась в нашем обществе, - писал он, - необъятная масса лжи, проникшей во все отношения, поразившей саму атмосферу, которой мы дышим, среду, в которой мы движемся и действуем, мысль, которой мы направляем свою волю, и слово, которым выражаем мы мысль свою"11. Константина Петровича глубоко травмировало исчезновение прежней ясности и предсказуемости, постепенное размывание сословных и бюрократических "рамок", избавлявших в прежние времена от необходимости мучительного личного выбора.
      В пугающе жестком мире Победоносцев после переезда в Петербург пытался создать теплый "микрокосм" - узкий круг доверенных собеседников. К их числу принадлежали сестры А. Ф. и Е. Ф. Тютчевы, хозяйка известного интеллектуального салона баронесса Э. Ф. Раден, профессор-ботаник и сельский педагог С. А. Рачинский, а также супруга Константина Петровича - Екатерина Александровна, урожденная Энгельгардт, бывшая его ученица. В кругу литературно-научных тем, в личных отношениях сановник был подчеркнуто учтив и деликатен, что резко контрастировало с его жесткой политической позицией.
      От "испорченного" общества пореформенной эпохи Победоносцев стремился бежать в уединение, на лоно природы, в мир религиозных чувств. "Я смог позабыться, - писал он в 1864 г. А. Ф. Тютчевой из смоленского имения будущего тестя, - и пожить органической жизнью простого человека, отложив в сторону всякие заботы... которые не дают перевесть дух... в кругу так называемой общественной деятельности. Для того, чтобы так пожить и так забыться, лучше нет места, как русский монастырь или русская деревня"12. Победоносцев истово любил богослужение, часто посещал храм, ежегодно Страстную (последнюю предпасхальную) неделю проводил с женой в Троице-Сергиевой пустыни под Петергофом.
      Что же касается официальной столицы, то она вызывала у Победоносцева крайнюю неприязнь. "Пока живу в Петербурге, - жаловался он Е. Ф. Тютчевой, - мне все кажется, что я в чужом городе - и где-то в гостинице". Космополитичный "град Петра" с его бюрократической сухостью и контрастными индустриального прогресса казался после старозаветной Москвы наваждением, фантасмагорией. Порой Победоносцев страшился даже выйти на улицу. "В сырости, в слякоти, в мерцании фонарей, - описывал он прогулку по Невскому, - со всех сторон шмыгали какие-то фигуры странного, казалось, вида - было что-то мрачно-таинственное в этом движении. Я подумал: если бы это привиделось во сне, человек проснулся бы с тяжелым ощущением"13.
      Вообще переезд в северную столицу стал для Победоносцева своеобразным шоком, чем-то вроде психологической травмы. "Вдруг, - писал он Е. Ф. Тютчевой, - однажды раскрылось окно... и меня выперло на большую дорогу, на рынок житейских дел, на берега Невы, на остров блаженного законодательства". Особенно горька была для бывшего профессора необходимость поминутно отрываться от книги, погружаясь в нелюбимую чиновничью суету и рутину. "Мой кабинет возле самой передней и звонка, - жаловался он Тютчевой, - так что всякий желающий может достать меня немедленно и кто только не достает меня. И так книгу постоянно у меня вырывают. А их так много, и таких интересных"14.
      Строгий моралист из арбатских переулков неодобрительно поглядывал на царившую вокруг расточительность и "вольные нравы" высшего света. Въехав в 1880 г. с женой в обер-прокурорский дом, Победоносцев писал Тютчевой: "Не поверите, как неприятно видеть всю эту роскошь... Мы ходили тут с задней мыслью о том, что не наша вина, что мы право не виноваты". В своей публицистике он клеймил "великолепные чертоги", "где разряженные дамы рассказывают друг другу про любовные игры свои, где слышится во всех углах щебетание взаимного самодовольства и беззаботной веселости, где извиняют друг другу все - кроме строгого отношения к нравственным началам жизни"15. Дважды Константин Петрович предлагал Е. Ф. Тютчевой начать среди светских дам движение против роскоши в одежде - обзавестись общей портнихой, уговориться шить недорогие платья.
      В свою очередь и свет платил Победоносцеву неприязнью, награждая его за глаза обидными кличками: "попович", "пономарь", "просвирня". Все это углубляло природный пессимизм и мизантропию Победоносцева: лейтмотивом его писем были болезни, смерти, похороны, всегдашняя усталость и безысходность. По мнению многих современников, Победоносцев в 1870-е гг. оказался попросту не на своем месте, однако сам он никогда не пытался уйти с раздражавшего его поприща: все повороты в своей судьбе Константин Петрович связывал с волей Провидения и страстно стремился искоренить в окружающем мире все, что не вписывалось в его взгляды.
      Чем же, по Победоносцеву, были вызваны беды пореформенной России? Их корнем сановник считал порочный принцип, положенный в основу реформ, - веру в добрую природу человека, стремление максимально освободить его. "Печальное будет время... - доказывал Константин Петрович, - когда водворится проповедуемый ныне культ человечества. Личность человека немного будет в нем значить; снимутся и те, какие существуют теперь, нравственные преграды насилию и самовластию"16.
      Порочная идея "народовластия", по мнению Победоносцева, дала буйную поросль проникнутых ложью учреждений. Выборное начало вручает власть толпе, которая, будучи не в силах осмыслить сложные политические программы, слепо идет за броскими лозунгами. Так как непосредственное народоправство невозможно, народ передоверяет свои права выборным представителям, однако те, поскольку человек эгоистичен, оказавшись у власти, помнят лишь о своих корыстных интересах. Свобода печати дает огромную и по сути бесконтрольную власть случайным людям, сулит успех лишь изданиям, рассчитанным на низменные вкусы; в суде присяжных решения выносят люди некомпетентные и подверженные сторонним влияниям.
      Все пороки, полагал Победоносцев, приходят вместе с усложнением, отходом от "естественных", исторически сложившихся форм социальной жизни. Опорой порядка Победоносцев считал "простой народ", интуитивно, на основе традиции и опыта отделяющий добро от зла. "Во всяком деле жизни действительной, - настаивал сановник-публицист, - мы более полагаемся на человека, который держится упорно и безотчетно мнений, непосредственно принятых и удовлетворяющих инстинктам и потребностям природы, нежели на того, кто способен изменять свои мнения по выводам своей логики"17. Носителями деструктивных тенденций виделись "беспочвенные" слои - интеллигенция и бюрократия, склонные перестраивать жизнь по рациональным схемам на основе западных образцов.
      Бывший московский профессор с большим недоверием относился к теоретическим конструкциям, опасался насилия отвлеченной догмы над жизнью. В его научных трудах царил культ "факта" при неприязненном отношении к выводам, теории, умозаключениям. "Самые драгоценные понятия, какие вмещает в себя ум человеческий, находятся в глубине поля и в полумраке, - подчеркивал Победоносцев. - Около этих-то смутных идей, которые мы не в силах привесть в связь между собою, - вращаются ясные мысли"18.
      Победоносцев с опаской воспринимал и яркие проявления индивидуальности, способные поколебать прочность сложившегося уклада. «Самолюбия, выраставшие прежде ровным ростом... стали разом возникать, разом подниматься во всю безумную высоту человеческого "я", - писал он. - Прежде было больше довольных и спокойных людей, потому что люди не столько ожидали от жизни, довольствовались малой, средней мерою, не спешили расширять судьбу свою»19. Оптимальным историческим путем при таком подходе виделся механизм, максимально близкий к животному или растительному росту, огражденный от всяких волевых вторжений.
      Неоднозначность и противоречивость пореформенного развития казались Победоносцеву признаком деградации, ему хотелось внести во все безусловную четкость и определенность. «Главная наша беда в том, - писал обер-прокурор царю, - что цвета и тени у нас перемешаны. Мне всегда казалось, что основное начало управления - то же, которое явилось при сотворении мира Богом. "Различа Бог между светом и тьмою" - вот где начало творения вселенной»20. В соответствии с этой схемой вся власть должна была сосредоточиться в руках самодержавия, а общество по сути своей являлось ведомым, управляемым началом. Страна спокойна, доказывал обер-прокурор, когда правительство твердо следует раз усвоенным принципам; все смуты связаны с политикой уступок, лавирования, маневров, за которыми, по Победоносцеву, стояло лишь малодушие и тщеславие правителей.
      Политические выкладки Победоносцева перекликались с его историческими штудиями: он полагал, что у России "не было своих средних веков", здесь не сформировалось "третьего сословия" с присущими ему склонностями и понятиями. Все служилые и тяглые корпорации в России были "собственностью государства"; на русской почве не могло сложиться ни полноценной частной собственности, ни понятия о "самостоятельной гражданской личности"21.
      Самодержцу, согласно взглядам Победоносцева, отводилась в обществе исключительно большая роль. "Вся тайна русского порядка и преуспеяние - наверху, в лице верховной власти... - наставлял Победоносцев Александра Александровича. - Ваш труд всех подвинет на дело, ваше послабление и роскошь зальют всю землю послаблением и роскошью... Нигде, а особливо у нас, в России, ничего само собою не делается, без правящей руки, без надзирающего глаза, без хозяина"22. Власть рассматривалась как высший арбитр абсолютно во всех вопросах, к которому можно обратиться за разрешением любой коллизии.
      При этом самодержавие Победоносцева вовсе не было "диктатурой дворянства" - монарху надлежало стоять над классами и сословиями, выражая общенациональные интересы. "Вот неудобство - оттенять то или другое сословие в смысле какого-то преимущественного права на преданность престолу и отечеству. В этом все равны, - писал обер-прокурор Александру III23. Социальным идеалом Победоносцева был гармоничный союз традиционных сословий - патриархального крестьянства, купечества, "коренного" дворянства, живущего в своих имениях. Важнейшим залогом стабильности виделось духовное единство власти и народа, исключавшее, по мысли Победоносцева, свободу совести, отделение Православной церкви от государства и уравнение исповеданий.
      Каково было предназначение каждого верноподданного в рамках "двухцветной" (власть - народ) государственной системы? Ему надлежало выбрать определенный, строго очерченный круг занятий и замкнуться на нем, не задаваясь общими вопросами. Сам Победоносцев как администратор не доверял официальным управленческим структурам, казавшимся слишком сложными и разветвленными. "Часто думаешь, - писал Победоносцев Тютчевой, - что во всей нашей призрачной, самообольстительной, суетной деятельности одно лишь не призрачно: дело в самой простой его форме - алчущего накормить, жаждущего напоить, нагого одеть"24.
      Образцом такого "дела" виделась филантропия, которой Победоносцев занимался всю жизнь: его жена вспоминала, как по праздникам Константин Петрович заказывал массу игрушек, которые лакей разносил по квартирам бедным, а по воскресеньям после церковной службы много денег раздавал нищим25.
      Обратной стороной "черно-белого" видения мира было стремление относить все беды на счет чьих-то происков. "Я не имею никакого сомнения, - писал Победоносцев Тютчевой в 1879 г., - что весь нынешний террор того же происхождения, как и террор 1862 г.: тот же польский заговор, только придуманный искуснее прежнего, а наши безумные, как всегда, идут, как стадо баранов... Главным сознательным орудием служат жиды - они ныне повсюду первое орудие революции"26. Подобный взгляд на мир порождал гнетущее чувство бессилия перед таинственным заговором, состояние паники, истерии на крутых поворотах истории: "Я живу... в каком-то кошмаре, от которого лишь изредка как будто просыпаешься, а потом опять что-то ложится на грудь и давит" (1876); "Как печально, как бестолково, как безнадежно... Свету нет, нет воздуха, нет движения, нет мысли и воли" (1879)27.
      На излете эпохи реформ обличения Победоносцева встречали сочувствие в разных общественных кругах, отнюдь не только ортодоксально-реакционных. "Он производил очень хорошее впечатление, - вспоминал о Победоносцеве конца 1870-х гг. А. Ф. Кони. - Ум острый и тонкий, веское и живое слово были им обыкновенно обращаемы на осуждение правительственных порядков царствования, которое началось так блестяще, а кончалось так плачевно"28. Четкость и ясность идей Победеносцева казалась желанным ориентиром в запутанной ситуации конца 1870-х гг.: не случайно к Победоносцеву тянулся, считал его своим другом и наставником в последние годы жизни Ф. М. Достоевский. Все сильнее попадал под влияние Победоносцева и наследник престола Александр Александрович - человек волевой и упорный, однако весьма ограниченный, жаждавший простого объяснения причин неурядиц пореформенной России и столь же простых рецептов их искоренения.
      Доверительные отношения между бывшим учителем и учеником постепенно приобретали оттенок оппозиции курсу правительства, особенно по церковному и национальному вопросам. В 1867 г. Победоносцев рекомендовал наследнику поехать в Москву на похороны митрополита Филарета (Александр II счел это неуместным). По совету своего наставника цесаревич прочел запрещенные в России "Письма из Риги" Ю. Ф. Самарина, принял (несмотря на возможный протест Вены) опальных славянских деятелей из Австро-Венгрии.
      Балканский кризис 1875-1876 гг. Победоносцев встретил на позициях панславизма, резко порицал пассивность правительства, а после начала войны с Турцией слал наследнику, возглавившему Рущукский отряд, подробные реляции об обстановке в России. Эти письма стали для цесаревича фактически единственным источником политических новостей из России (по официальным каналам до наследника доводили только военную информацию). Воспользовавшись этим, Победоносцев повел большую и опасную политическую игру: в своих письмах он твердил (со ссылками на "толки" и "слухи") о воровстве и развале в ведомствах либералов - Морском министерстве великого князя Константина Николаевича и Военном министерстве Д. А. Милютина. В 1878 г. Победоносцев занял и официальный пост при цесаревиче, возглавив состоявший под его патронажем Добровольный флот. Между тем либералы проглядели возвышение Победоносцева, считая его взгляды немыслимым и неопасным анахронизмом. Победоносцева называли "человеком из XVII, а не из XIX века", "русским китайцем", а глава правительства М. Т. Лорис-Меликов с улыбкой говорил ему: "Вы оригинально честный человек и требуете невозможного"29. По ходатайству Лорис-Меликова, искавшего контактов с наследником, "русского китайца" ввели в Верховную распорядительную комиссию, а затем и в правительство.
      1 марта 1881 г. смешало все карты и в одночасье вознесло "дьячкова внука" на вершины государственной власти. «Хотя Победоносцев не кичился и не рисовался своим влиянием, - вспоминал Кони, - все немедленно почувствовали, что это "действительный тайный советник" не только по чину». Большинство ораторов в Государственном совете "стало постоянно смотреть в его сторону, жадно отыскивая в сухих чертах его аскетического лица знак одобрения"30. Обер-прокурор сыграл главную роль в разгроме всех покушений на незыблемость самодержавия - "конституции" Лорис-Меликова (март-апрель 1881 г.), Земского собора Н. П. Игнатьева (май 1882 г.), аристократической Святой дружины (ноябрь 1882 г.)31. Однако, когда пришло время воплощать в жизнь общие политические декларации, Победоносцев стал проявлять удивившие многих колебания и нерешительность. В чем же заключалось своеобразие позиции обер-прокурора?
      Для ответа на этот вопрос необходимо осмыслить поведение Победоносцева весной 1881 г., когда решалась и судьба России, и личная карьера обер-прокурора. На одном из правительственных совещаний (21 апреля), опровергая заявления либеральных бюрократов о том, что болезни России коренятся в незавершенности реформ, Победоносцев говорил: "Все беды нашего времени происходят от страсти к легкой наживе, от недобросовестности чиновников, от недостатка нравственности и веры в высших слоях общества, от пьянства в простом народе"32. Либералы попросту не приняли эту тираду всерьез, между тем для обер-прокурора она была исполнена глубокого смысла. Прямым ее продолжением стал написанный Победоносцевым Манифест 29 апреля 1881 г., не только отвергавший покушения на самодержавие, но и намечавший определенную позитивную программу - "Мы призываем всех верных подданных Наших... к утверждению веры и нравственности, к доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения"33.
      Думается, сердцевиной речей и деклараций обер-прокурора, основой его взглядов был принцип "люди, а не учреждения". К этому его подталкивало и воспитание в духе морализаторских концепций XVIII в., и былой профессорский опыт, и своеобразие политической ситуации 1880-х гг. Глубже и раньше других осознавший сложность положения правительства (либеральные реформы не принесли благоденствия, но их отмена в перспективе грозила общественными потрясениями), Победоносцев попытался предложить "третий путь": заморозить статус-кво в сфере "учреждений", а тем временем переродить людей внутренне. "Мы живем в век трансформации всякого рода в устройстве администрации и общественного управления, - писал Победоносцев Рачинскому. - До сих пор последующее оказывалось едва ли не плоше предыдущего... У меня больше веры в улучшение людей, нежели учреждений"34.
      Следует отметить, что Победоносцев действовал в русле давней традиции консервативной политической мысли. Еще в начале XIX в., протестуя против конституционных проектов М. М. Сперанского, Н. М. Карамзин писал: "Не формы, а люди важны"; "общая мудрость рождается только от частной"; "дела пойдут как должно, если вы найдете в России пятьдесят мужей умных, добросовестных"35. За несколько месяцев до 1 марта старая коллизия "ожила" в полемике вокруг Пушкинской речи Достоевского, причем сам писатель, защищавший приоритет внутреннего совершенствования человека, прямо ссылался в своих письмах на советы и наставления Победоносцева36.
      В сфере государственного управления опора на "людей" предполагала назначение достойных правителей вместо административных реформ, напряженный личный труд царя, контроль за всеми сферами государственной жизни. "Устроить порядок, - внушал Победоносцев Александру Александровичу, - можно только людьми способными и горячими и толковыми... А для того, чтобы их выбрать, нужно иметь, кроме ума, горячее сердце и быть в живом общении с живыми людьми"37. Связывать монарха с народом призван был честный и близкий к народной жизни советник, в этой роли Победоносцев видел прежде всего себя. "Я русский человек, живу посреди русских и знаю, что чувствует народ и чего требует, - писал он царю. - Вы, конечно, чувствуете, при всех моих недостатках, что я при вас ничего не искал, и всякое слово мое было искренним"38.
      В то же время контрреформы, переделку институтов 1860-1870-х гг. обер-прокурор воспринял настороженно - ведь это было столь нелюбимое им волевое вмешательство в статус-кво, пусть и реакционное. "Зачем строить новое учреждение... когда старое учреждение потому только бессильно, что люди не делают в нем своего дела как следует?" - говорил Победоносцев царю при обсуждении университетского устава 1884 г., первого законодательного акта в цепи контрреформ39. Эту же мысль Победоносцев внушал своему однокашнику государственному секретарю А. А. Половцову, надеясь через него повлиять на судьбу законопроекта. "Приходит Победоносцев и в течение целого часа плачет на тему, что учреждения не имеют важности, а что все зависит от людей, а людей нет", - отмечал Половцов в дневнике в мае 1884 г. «Победоносцев не перестает восклицать "Нету людей! Художника нету, чтобы все это сводить к единству"», - записал он месяц спустя40.
      Идейные установки Победоносцева отчетливо проявились в его практической деятельности. Он подбирал кандидатов на ключевые посты в правительстве (министра внутренних дел, народного просвещения, юстиции, финансов), следил за замещением постов начальников государственной полиции и цензуры, генерал-губернаторов окраинных земель. Иногда обер-прокурор напрямую вмешивался в текущую деятельность администраторов - например, главы цензуры Е. М. Феоктистова, министра внутренних дел Н. П. Игнатьева. Последнему за год его министерства (1881-1882) Победоносцев отправил 79 директивных писем.
      Стремясь внести справедливость и порядок в жизнь государства, Победоносцев обращался непосредственно к царю по всем вопросам, которые казались ему важными. "Простите, Ваше Величество, - писал обер-прокурор императору, - что я слишком, может быть, часто утруждаю Ваше внимание своими писаниями. Но что же делать, когда сердце не терпит в таких делах, в коих только у Вашего Величества можно искать крепкую опору живого движения к правде"41. С недоверием относясь к "столичной публике", обер-прокурор во время многочисленных разъездов по стране пытался выявить и поощрить "на местах" каждого отдельного усердного работника, отсылая царю подробные реляции о состоянии дел в провинции и детальные характеристики местной администрации.
      Победоносцеву в высшей степени был присущ "синдром педагога" - желание всех наставлять, всем указывать, ничего не пускать на самотек. Порой его подозрительность принимала маниакальный характер. Так, он затеял особую переписку с министром внутренних дел, заметив в продаже конверты подозрительного красного цвета; водяной знак на почтовой бумаге, по мнению Победоносцева, напоминал "галльского петуха" и мог быть понят как намек на революцию.
      Особо строго Победоносцев надзирал за духовной жизнью общества - репертуаром театров и выставок, работой народных читален, составом библиотечных фондов, развитием литературы и периодики. "Я всегда изумлялся, - вспоминал Феоктистов о Победоносцеве, — как у него хватало времени читать не только наиболее распространенные, но и самые ничтожные газеты, следить в них не только за передовыми статьями и корреспонденциями, но даже (говорю без преувеличения) за объявлениями, подмечать в них такие мелочи, которые не заслуживали ни малейшего внимания. Беспрерывно я получал от него указания на распущенность нашей прессы, жалобы, что не принимается против нее достаточно энергичных мер"42. С 1882 г. обер-прокурор вошел в Верховную комиссию по печати, получившую право административным путем закрыть любое издание. Под давлением и при личном участии Победоносцева до 1887 г. было ликвидировано 12 газет и журналов, в том числе "Голос" А. А. Краевского и "Отечественные записки" Салтыкова-Щедрина, резко ограничено открытие новых изданий43.
      Одним из первых Победоносцев осознал важность "идеологического обеспечения" для государственной политики: в 1880-1890-е гг. им было организовано 17 массовых церковно-общественных торжеств - 1000-летие кончины св. Мефодия (1886, Петербург), 900-летие крещения Руси (1888, Киев), 500-летие кончины Сергия Радонежского (1892, Москва) и др.
      Поощрялась реставрация древних святынь (Успенских соборов в Москве и Владимире, Софии Новгородской, Ростовского Кремля) и строительство новых храмов в "самобытном" стиле - Владимирского собора в Киеве, храма Спаса на Крови в Петербурге. Администрация была призвана блюсти и "чистоту нравов": обер-прокурор стремился подчинить общественный быт церковным нормам, препятствовал женской эмансипации и реформе законодательства о браке.
      Важнейшее, если не главное место в планах Победоносцева занимала церковь. Именно в ней обер-прокурор видел основной рычаг "внутреннего перерождения" людей, призванного решить острейшие проблемы российской действительности. Церковная проповедь покорности, смирения, дисциплины виделась Победоносцеву главной плотиной на пути пореформенного "хаоса" и "своеволия". При активном содействии обер-прокурора за 1881-1905 гг. количество монастырей выросло с 631 до 860, число церквей - с 41 683 до 48 375, численность монашествующих - с 28 500 до 63 080, численность белого духовенства - с 94 437 до 103 437. Особенно бурным был рост церковных школ для народа: их число увеличилось почти в 10 раз (с 4 404 до 42 884), количество учащихся в них - в 20 раз (с 104 781 до 2 006 847)44. Политика Победоносцева заметно отличалась от привычного обер-прокурорского утилитаризма по отношению к церкви и заставила многих говорить о начале "новой эры" в церковно-государственных отношениях. Не случайно светская бюрократия заподозрила обер-прокурора в "клерикализме", в намерении поставить церковь выше государства и даже прозвала его "русским папой".
      Победоносцев наметил и пытался воплотить в жизнь обширную программу социальных акций церкви: развитие проповеди, внебогослужебных собеседований, благотворительности, учреждение библиотек, распространение церковных братств. За 1880-е гг. примерно вдвое выросло число церковных журналов и газет, втрое - продукция синодальных типографий45.
      Обер-прокурор и сам активно брался за перо, публиковал множество сочинений по вопросам религии, семьи и школы, а квинтэссенция его публицистики - "Московский сборник" - вышел пятью изданиями и был переведен на несколько языков.
      В школьных и издательских программах Победоносцева явно просвечивало наследство идей просветительства - вера во всемогущество "учения" и "воспитания". Со сходных "просветительских" позиций оценивались и негативные (для Победоносцева) процессы: так, религиозное брожение в пореформенной России объяснялось "невежеством" масс и "подстрекательствами" извне. В связи с этим просветительские меры по отношению к "инаковерующим" дополнялись ужесточением репрессий. Старообрядцам было отказано в ходатайстве о распечатании алтарей на Рогожском кладбище, об отмене порицаний на старые обряды в синодальных изданиях, сорвано признание старообрядческой иерархии Константинопольским патриархатом. Русским баптистам (штундистам) запретили молитвенные собрания, чем фактически поставили это движение вне закона.
      В Прибалтике возбуждались уголовные дела против пасторов, совершавших требы для формально приписанных к православию (в 1890-е гг. в крае по данным властей числилось 15 тыс. "упорствующих" бывших лютеран)46. В Западном крае бывших униатов, обращавшихся за требами к ксендзам, облагали штрафами, конфисковывали их имущество, сажали под арест, высылали из края (в западных губерниях по официальным данным числилось 74 тыс. "упорствующих"). Победоносцев лично следил за производством дел в суде, полиции и прокуратуре, требуя как можно шире трактовать законы о вероисповедных преступлениях. "Всякая уступка с нашей стороны, хотя бы во имя формальной справедливости, становится победным успехом для противной стороны", - доказывал он47.
      Вплоть до первой русской революции Победоносцев казался публике могущественным "серым преосвященством", наделенным огромной и таинственной властью. Литераторы-символисты видели в обер-прокуроре чуть ли не воплощение вселенского зла: Андрей Белый сделал его прототипом сенатора Аблеухова в романе "Петербург", Блок описывал, как "Победоносцев над Россией простер совиные крыла". Между тем реальное влияние стареющего сановника пошло на убыль уже через семь-восемь лет после его взлета48. Осведомленных современников в конце 1880-х гг. поражал катастрофически пустевший кабинет Победоносцева, еще недавно переполненный просителями и прожектерами. Объясняли этот факт по-разному: сам Победоносцев жаловался на "интриги", в "свете" судачили о тех или иных промахах обер-прокурора, но главное было в другом - сама жизнь год за годом неумолимо выявляла неприменимость большинства рецептов Победоносцева.
      Попытки поставить массу мельчайших вопросов под личный контроль самодержца расшатывали механизм управления. Сам обер-прокурор, вмешиваясь абсолютно во все, провоцировал бесконечные межведомственные войны, оказался буквально затоплен волной людей и бумаг. "У меня, - жаловался друзьям Победоносцев, - сидят люди с утра до вечера и до ночи и совсем отнимают у меня время, нужное для... изучения больших вопросов, коих множество... Удивляюсь, как голова моя выдерживает такой напор с утра до ночи. Иногда в середине дня я не в силах припомнить раздельно, кто был у меня и кто о чем говорил мне"49.
      Нельзя было улучшить ход государственного управления лишь за счет личного фактора. К тому же Победоносцев, будучи человеком кабинетным, плохо разбирался в людях: его любимцами были такие авантюристы, как петербургский градоначальник Н. М. Баранов и "завоеватель" Абиссинии Н. И. Ашинов. Мысль же о том, что нужды страны надо узнавать не через представительные учреждения, а советуясь с "честными выходцами из народа", исподволь готовила при дворе почву для появления и триумфа в начале XX в. Распутина50.
      В этих условиях неприязнь обер-прокурора к административно-законодательным переустройствам все чаще казалась странным капризом, до крайности раздражая коллег по охранительному лагерю - министра внутренних дел Д. А. Толстого, М. Н. Каткова, да и самого Александра III. Победоносцева начали осторожно "отодвигать" в сторону как почтенный, но практически бесполезный реликт прошлого. В начале 1890-х гг., вводя С. Ю. Витте в курс государственных дел, царь предупреждал, "что вообще Победоносцев человек очень ученый, хороший... но тем не менее из долголетнего опыта он убедился, что Победоносцев отличный критик, но сам ничего никогда создать не может"51.
      Жизнь всякий раз мстила Победоносцеву за попытку направлять ее приказами. Взявшись упорядочить саморазвитие общества неким контролем сверху, обер-прокурор на деле дал гораздо больше места субъективизму и случайностям: поощрял религиозную живопись В. М. Васнецова, но преследовал картины Н. Н. Ге и И. Е. Репина, выхлопотал у царя денежное пособие П. И. Чайковскому, но боролся против книг Л. Н. Толстого, B. C. Соловьева, Н. С. Лескова. Административные запреты в сфере семьи и брака обернулись ростом проституции, количества внебрачных детей и незаконных сожительств. Что касается "неугодной" прессы, то победоносцевские гонения лишь прибавляли ей популярности. "Нередко случалось, что то же развращающее чтение, которое запретным своим свойством привлекало воспитанников, составляло в то же время любимую духовную пищу... у самих начальников и преподавателей", - признавал обер-прокурор в циркуляре к руководству духовных семинарий52.
      Но самым, пожалуй, тяжким ударом стали для Победоносцева неудачи его церковной политики. При всех заботах о материальных нуждах церкви обер-прокурор решительно отвергал ее самостоятельность: здесь ему чудилась тень ненавистного либерализма. "Идеалисты наши, - писал Победоносцев Тютчевой о славянофилах, - проповедуют... соборное управление церковью посредством иерархов и священников. Это было бы то же самое, что ныне выборы земские и городские, из коих мечтают составить представительное собрание для России"53. Итог не заставил себя ждать: клирики вяло и неохотно подключались к выполнению программы Победоносцева, что вынуждало его ужесточать контроль и принуждение54.
      Стремясь вернуть церковь к "исконным" основам, обер-прокурор ограничивал в ее жизни начала самоуправления и автономии. Упразднялась выборность благочинных (священников, ведавших рядом церквей епархии), съезды приходского духовенства ставились под строгий контроль архиереев. Однако и сами архиереи были бесправны перед лицом обер-прокурора.
      "Кого ни вызови в Синод, - замечал управляющий синодальной библиотекой А. Н. Львов, - результат всегда будет один. Ведь центр тяжести не в Синоде, а в канцелярии его"55. При всем своем личном благочестии Победоносцев не только не изжил "синодальный" бюрократизм, но даже довел его до апогея, что во многом обессилило церковь перед лицом социальных бурь XX столетия.
      Тяжелым ударом стала для церкви и победоносцевская тяга к "опростительству", боязнь самостоятельного духовного творчества и сложной культуры. Духовно-учебные заведения ставились под жесткий контроль администрации, воспрещался доступ посторонних на лекции и диспуты в духовные академии, ограничивалось число студентов-богословов, над их кругом чтения и повседневной жизнью устанавливался бдительный надзор. Усиливался утилитарный и прикладной характер семинарского образования, принятые при Победоносцеве правила для рассмотрения диссертаций фактически блокировали развитие богословской науки. Обер-прокурор попытался и вовсе обойтись без просвещения, организовав широкий приток в клир простолюдинов-начетчиков. "В действительности это было отступление Церкви из культуры, - писал об акциях Победоносцева известный православный богослов Г. В. Флоровский. - Спорные вопросы... снимались. И естественно, что на них искали ответов на стороне. Влиятельность Церкви этим несомненно подрывалась"56.
      К началу XX в. все яснее выявлялись и идейные, и практические провалы Победоносцева. Сочетание репрессий и просветительства в борьбе с иноверием оказывалось безуспешным: священники и миссионеры, имея возможность в любой момент обратиться за помощью к властям, редко утруждали себя духовной работой. Религиозные гонения отталкивали от правительства многих лояльных и консервативных людей, переключали религиозное брожение в русло социального и политического протеста. Деятельность духовного ведомства показывала, что в пореформенной России было крайне трудно организовать преследования на религиозной, идеологической основе: этому мешала и относительно свободная печать, и независимый суд, призванный охранять формальную законность.
      Своими акциями обер-прокурор невольно ставил под сомнение весь сложившийся к концу XIX в. в России политический строй. Разуверившись в собственных замыслах, Победоносцев дал волю пессимизму и цинизму, поражавшим современников. «Слышал, - записывал в дневник Половцов, - как государь, подойдя к Победоносцеву, сказал ему, что был в Александро-Невской лавре и нашел там большой беспорядок, а Победоносцев ответил на это: "Что же мудреного, Ваше Величество, там настоятель целый день пьян"». Обер-прокурор даже утверждал, что "никакая страна в мире не в силах была избежать коренного переворота, что вероятно и нас ожидает подобная же участь и что революционный ураган очистит атмосферу"57.
      В то же время Победоносцев не уставал выступать против всех новшеств, которые расходились с его собственными идеями; именно в этом - чисто отрицательном плане - он и в 1890-1990-е гг. сохранил немалое влияние. Он составил знаменитую речь Николая II перед представителями общества (1895), которая с самого начала задала новому царствованию крайне напряженный тон. В 1904 г. Победоносцев сорвал планы министра внутренних дел П. Д. Святополк-Мирского ввести депутатов от земства в Государственный совет. Последний акцией Победоносцева стал совет царю не допускать созыва церковного собора, способствовавший отсрочке этого события до 1917 г.
      Какое же место занимал Победоносцев в истории пореформенной России? Думается, что его воззрения были плодом того тяжелого, почти катастрофического перелома, который пережила страна на пути от патриархально-сословного уклада к индустриальному. Попытки обер-прокурора "выпрыгнуть из истории", вернуться от сложной культуры, неизбежных формальностей и разветвленных управленческих механизмов к неким элементарным, а потому и безопасным формам были глубоко утопичны и способствовали разрушению самодержавной государственности "изнутри".
      Невозможно было на пороге XX в. обойтись без политической стратегии, волевого конструктивного вмешательства в социально-политическую структуру, решить "терапевтическим" перевоспитанием проблемы, требовавшие "хирургического" вмешательства - реформ. Сам Победоносцев наглядно подтверждал это: он на каждом шагу зримо нарушал собственный принцип "выбрать дело в меру сил своих", лично занимаясь сразу всеми вопросами.
      В антидемократических инвективах Победоносцева человек выступал исключительно с дурной стороны, а воспеваемый им "народ", как только речь заходила о политических свободах, немедленно превращался в "массу" и "толпу". По сути, в этом было столько же упрощения и схематизма, как в либерально-радикальных взглядах, которые обер-прокурор так страстно обличал. Непримиримо воюя с "левыми", Победоносцев в пылу борьбы незаметно для себя отразил их взгляды с зеркальной точностью: "левые" идеализировали свободу, народовластие, обер-прокурор с ходу их отвергал. Такая позиция делала Победоносцева бессильным перед лицом надвигавшейся революции, каждым своим шагом он не столько гасил радикальное движение, сколько разжигал, провоцировал его.
      Чем была вызвана знаменитая непреклонность Победоносцева? Думается, за ней стояла не только духовная несгибаемость, но и боязнь серьезной внутренней работы, тяга к душевному комфорту, нежелание расстаться с раз усвоенными понятиями. Путь тотального отрицания идейных и социальных новшеств с их неизбежными темными сторонами был самым несложным, но он блокировал все попытки совершенствования государственного организма - не только в либеральном, но и в консервативном духе. "Твоя душа, - писал Победоносцеву хорошо знавший его славянофил И. С. Аксаков, - слишком болезненно-чувствительна ко всему ложному, нечистому, и потому ты стал отрицательно относиться ко всему живому, усматривая в нем примесь нечистоты и фальши"58.
      Среди современников, ставших свидетелями жестких мер и циничных высказываний Победоносцева о церкви, родилась легенда о тайном безбожии "русского Торквемады". Думается, с этим нельзя согласиться. Религиозность Победоносцева была, безусловно, искренней и пламенной, но, как заметил Н. А. Бердяев, она обращалась лишь к высшим, потусторонним сферам. В отношении же к человеку и миру Победоносцев по сути был атеистом, не видел в них Божественного начала, не верил в силу добра. Мировоззрение Победоносцева было удачно названо Бердяевым "нигилизмом на религиозной почве"59.
      "Религиозный нигилизм" пронизал практически все сферы деятельности Победоносцева, заставляя его с сомнением относиться ко всем защищаемым им началам. Декларативно превознося на словах "русские устои", он в частных разговорах называл русских "ордой, живущей в каменных шатрах", заявлял, что Россия - "это ледяная пустыня без конца-края, а по ней ходит лихой человек". "В течение более чем двадцатилетних дружеских отношений с Победоносцевым, - вспоминал консервативный публицист В. П. Мещерский, - мне ни разу не пришлось услыхать от него прямо и просто сказанного хорошего отзыва о человеке"60.
      В социокультурном плане Победоносцев был своеобразным отражением российской модернизации XIX в. - зачастую сжатой, торопливой, а потому неорганичной. В сознании советника последних царей смешались, не слившись, черты разных традиций - аскетическая неприязнь к свободному творчеству и сложной культуре и поверхностно-просветительские представления о путях решения общественных проблем. Не сумев реализовать на основе таких воззрений стоявшие перед ним вопросы, Победоносцев перешел к голому отрицанию, став страшным символом исчерпанности творческого потенциала предреволюционного самодержавия.
      Примечания
      1. Пензенские губернские ведомости, 1907, № 60. Цит. по: Преображенский И. В. Константин Петрович Победоносцев, его жизнь и деятельность в представлении современников его кончины. СПб., 1912. С. 8.
      2. Последние работы о Победоносцеве вышли в конце 1960-х гг.: Эвенчик С. Л. Победоносцев и дворянско-крепостническая линия самодержавия в пореформенной России // Ученые записки МГПИ. № 309. М., 1969; Вуrnеs R. Pobedonostsev. His Life and Thought. Bloomington-London, 1968; Simоn G. Konstantin Petrovic Pobedonoscev und die Kirchenpolitik des Heiligen Synod. Gottingen, 1969. Эти обстоятельные, но сравнительно давние труды страдают известной односторонностью: С. Л. Эвенчик рассматривала политику Победоносцева с классовых позиций (как отражение интересов крепостнического дворянства), Бирнс и Зимон обращали главное внимание на субъективный момент - психологические характеристики и особенности управленческой деятельности Победоносцева. Недавний очерк Н. А. Рабкиной (Вопросы истории. 1995. № 2) опирается главным образом на уже известные источники и не дает систематического обзора государственной деятельности Победоносцева.
      3. Чичерин Б. Н. Воспоминания. Земство и Московская дума. М., 1934. С. 102-103.
      4. Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы. Л., 1929. С. 219.
      5. Цит. по: Глинский Б. Б. Константин Петрович Победоносцев (материалы для биографии) // Исторический вестник. 1907. №. 4. С. 273.
      6. См.: Вуrnes R. Op. cit. P. 7-13, 19-20.
      7. Победоносцев К. П. О реформе в гражданском судопроизводстве // Русский вестник. 1859. № 7. С. 17-18; Победоносцев К. П. Граф Панин. Министр юстиции // Голоса из России. L., 1859. С. 32.
      8. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. 1. Полутом 2. М.; Пг., 1923. С. 485.
      9. Победоносцев К. П. Граф Панин. С. 4, 6; Победоносцев К. П. О реформе в гражданском делопроизводстве. С. 176; Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ), ф. 230, к. 4410, е/х. 1. л. 5. Победоносцев К. П. Московский сборник. М., 1896. С. 27, 43; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. П. М., 1926. С. 5.
      10. ОР РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х. 2, л. 19.
      11. Победоносцев К. П. Московский сборник. С. 97.
      12. ОР РГБ, ф. 230, к. 5273, е/х. 2, л. 5 об.
      13. Там же, к. 4409, е/х. 2, л. 48 об, 81 об.
      14. Там же, ф. 230, к. 4408, е/х 13, л. 21; е/х 11, л. 7-7 об.
      15. Там же, ф. 230, к. 4409, е/х 2, л. 66 об-67, Победоносцев К. П. Московский сборник С. 134-135.
      16. Победоносцев К. П. Московский сборник. С. 177.
      17. Там же. С. 73.
      18. Там же. С. 189.
      19. Там же. С. 97, 92.
      20. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 145.
      21. См.: Победоносцев К. П. Исторические исследования и статьи. СПб., 1876.
      22. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. M., 1925. С. 54, 52.
      23. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 46. В 1889 г. обер-прокурор критиковал продворянский закон о земских начальниках, год спустя высказался против автоматического включения в земские собрания крупных землевладельцев. Победоносцев "ко всему, что связано с дворянством, относился почти неприязненно", - замечал известный публицист В. П. Мещерский. (Мещерский В. П. Мои воспоминания. Т. III. СПб., 1912. С. 287). Сам обер-прокурор в письме к С. Ю. Витте предельно четко высказался о сословном начале в государственном управлении: "Создано учреждение земских начальников с мыслью обуздать народ посредством дворян, забыв, что дворяне, одинаково со всем народом, подлежат обузданию" // Красный архив. 1928. Т. 5. С. 101.
      24. ОР РГБ, ф. 230, к. 4408, е/х. 13, л. 10 об.
      25. РГИА, ф. 1574, оп. 1, д. 29, л. 6.
      26. ОР РГБ, ф. 230, к. 4409, е/х. 1, л. 14 об.
      27. Там же, к. 4408, е/х. 12, л. 28; к. 4409, е/х 1, л. 29 об.
      28. Кони А. Ф. Триумвиры // Собр. соч. Т. II. М., 1966. С. 258-259.
      29. ОР ГБЛ, ф. 230, к. 4410, е/х. 1, л. 49, 2 об.
      30. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 255.
      31. См.: Готье Ю. В. Борьба правительственных группировок и манифест 29 апреля 1881 г. // Исторические записки. Т. 2. М., 1938; 3айончковский П. А. Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х гг. М., 1964. С. 302-474.
      32. Цит. по: Перетц Е. А. Дневник Е. А. Перетца. М.; Л., 1927. С. 63.
      33. Полное собрание законов Российской империи. Собрание 3-е Т. I. СПб., 1885. № 118.
      34. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ), ф. 631. Письма к С. А. Рачинскому. Сентябрь-декабрь 1883, л. 44 об.
      35. Карамзин Н. М. О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях // Литературная учеба. 1988. № 4. С. 127.
      36. Достоевский и Победоносцев // Красный архив. 1922. № 2. С. 248.
      37. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. С. 250-251.
      38. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. Полутом 1. С. 48; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. С. 317.
      39. Там же. Т. П. С. 169-170.
      40. Половцов А. А. Дневник государственного секретаря А. А. Половцова. Т. 1. М., 1966. С. 212, 231. Сочувствуя главной цели контрреформ (укрепление сильной власти), обер-прокурор обставлял движение к ней множеством поправок, сводивших на нет существо законопроектов. Он выступал за сохранение выборного ректора в университетах, против введения государственных экзаменов (1884); отвергал чисто сословный характер института земских начальников, слияние в их руках судебной и административной власти (1889); возражал против ликвидации земских управ с превращением земств в консультативный орган при губернаторе (1890). Сам Победоносцев подал только один проект контрреформ (в судебной сфере), но и в этой области на практике он отстаивал прежде всего меры, лежавшие в русле его "морализаторской" концепции (ограничение публичности судов для ограждения общественной нравственности, изъятие дел о многобрачии из ведения присяжных и др.). См.: 3айончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. М., 1970. С. 322-323, 366-368, 388-389, 405-406, 247-250, 255-256.
      41. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 66. Темы лишь некоторых посланий Победоносцева к Александру Александровичу, разработка "воздухоплавательных снарядов" для бомбардировки Англии (июль 1878); сооружение подводной лодки для русского флота (май-декабрь 1878); реформа гимназий и реальных училищ (январь 1882); политика по отношению к князю Николаю Черногорскому (июль 1882); вопрос об иностранном транзите по Кавказско-Бакинской железной дороге (декабрь 1882); открытие женского мусульманского училища в Тифлисе (октябрь 1883); разрешение американской компании строить в России элеваторы и зерновые склады (февраль 1884); споры о сооружении памятника Александру II в Кремле (апрель 1885); война Сербии против Болгарии и возможность переворота в Сербии (ноябрь 1885); протесты против открытия университета в Томске (январь 1886); пожар в г. Белом Смоленской губ. (апрель 1886); расширение полномочий кавказского наместника (июль 1886); вопрос о нормировке сахарного производства (ноябрь 1886); причины падения курса рубля, планы тайной скупки русским правительством акций балканских железных дорог (декабрь 1886); протест против вынесения взыскания Каткову (март 1887); дело о присоединении Ростова-на-Дону к области Войска Донского (март 1887); пожары на уральских горных заводах, обмеление Камы и Волги (июль 1890); протест против возобновления высших женских курсов (1891).
      В социально-экономической сфере Победоносцев выступал за консервацию крестьянской общины, ограничение иностранного предпринимательства в России, против "социальной политики" начала 1880-х гг. (отмена соляного налога, снижение выкупных платежей, учреждение Крестьянского банка) и развития рабочего законодательства в 1890-х гг. В сфере международных отношений Победоносцев стремился укрепить влияние России в славянских землях Австро-Венгрии, на Балканах и на Ближнем Востоке (Палестина, Абиссиния).
      42. Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 220-221.
      43. См.: Зайончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. С. 263-264, 266-267.
      44. Извлечение из всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода К. Победоносцева по ведомству православного исповедания за 1881 г. Приложение. С. 15, 17, 22-23, 91; Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за 1905-1907 гг. СПб., 1910. Приложение. С. 5, 7, 9, 28, 210-211.
      45. Извлечение... за 1881 г. СПб., 1883. С. 80; Всеподданнейший отчет... за 1888-1889 гг. СПб., 1891. С. 404; Рункевич С. Г. Русская церковь в XIX в. СПб., 1902. С. 208-210.
      46. РГИА, ф. 797, on. 60, отд. 2, от. 3, д. 386, л. 87.
      47. Там же, оп. 51, отд. 2, ст. 3, д. 128, л. 57.
      48. См.: Половцов А. А. Дневник... Т. II. М., 1966, С. 271.
      49. ОР РНБ, ф. 631, Письма к С. А. Рачинскому. Январь-июль 1882, л. 1 об.; РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х 1, л. 123.
      50. Нельзя не согласиться с А. Я. Аврехом в том, что появление при дворе Николая II личности, подобной Распутину, во многом было предопределено (См.: Аврех А. Я. Царизм накануне свержения. М., 1989. С. 44—45). К этому неизбежно вела риторика о "необходимости единения царя с народом" при сохранении прежних авторитарно-бюрократических структур. Можно выделить и иные аспекты влияния обер-прокурора на политическое сознание последнего царя (который, как и его отец, был учеником Победоносцева): это и убежденность в необходимости незыблемого самодержавия, и попытки "личного управления" страной, и вера в безусловную преданность "простого народа" царю.
      51. Витте С. Ю. Воспоминания. Т. I. M., 1960. С. 368-369.
      52. РГИА, ф. 797, оп. 60, отд. 1, ст. 2, д. 63, л. И об.
      53. ОР РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х 1, л. 75-75 об.
      54. Характерно, что Победоносцев с недоверием относился ко всякой яркой фигуре в церковной среде, даже придерживавшейся консервативных взглядов - например, к Иоанну Кронштадтскому, епископу Антонию (Храповицкому).
      55. Львов А. Н. Князья церкви // Красный архив. 1930. № 2. С. 114.
      56. Флоровский Г. В. Пути русского богословия. Вильнюс. 1991. С. 417.
      57. Половцов А. А. Дневник. Т. П. С. 35; Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 220.
      58. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. Полутом 1. С. 277.
      59. Бердяев Н. А. Духовный кризис интеллигенции. СПб., 1910. С. 201-207.
      60. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 263; Гиппиус 3. Н. Слова и люди // Литературное обозрение. 1990. № 9. С. 104, Мещерский В. П. Указ. соч. С. 336.
    • Константин Петрович Победоносцев
      Автор: Saygo
      Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик // Отечественная история. - 1998. - № 1 - С. 42 - 55.
    • Случайно понравилось
      Автор: Чжан Гэда
      Случайно наткнулся - "понравилось". Особенно с точки зрения апломба говорящего:
      Буду коллекционировать. Ибо!
      Однако такие перлы приходится комментировать.
      1) в 1900 г. только Россия мобилизовала более 170 тыс. солдат для вторжения в Китай. В боях участвовало не менее 20-30 тыс. солдат. На момент штурма Пекина русский контингент был 2-й по численности после японского. Немцы усиленно перебрасывали свою армию в Китай уже в сентябре 1900 г., после взятия Пекина, но войска союзников под командованием Вальдерзее никуда далеко продвигаться не стали - понимали, что сколько не нагоняй из метрополий войск, все равно наступление захлебнется и покатится назад - придется подписывать Заключительный протокол в иных, совершенно неблагоприятных условиях.
      Помогло европейским карателям именно то, что элита Цинской империи спала и видела - как бы согласиться побыстрее.
      2) если японцы так легко и непринужденно все захватили в 1937 г., то что они делали потом почти 8 лет? И зачем они постоянно рвались на Чанша? 4 сражения, однако. 3 проиграны японцами ...
      Открою секрет - справиться с Китаем японцам было не под силу. Поэтому пустили в ход политические маневры (Китай не собирался мириться с японцами и нужны были политические партнеры, которые смогли бы переломить ситуацию). Так появились Мэнцзян, Маньчжоу диго, Нанкинское правительство Ван Цзинвэя и т.п.
      Наступления были именно японские. И именно против войск гоминьдана, страдавших от банальной нехватки современного оружия. На серьезные действия гоминьдановских войск не хватало - только на более или менее адекватную оборону.
      Поставки вооружения из СССР по вполне понятным причинам были сокращены, а от англо-американцев стали существенными только для Y-force в 1942-1943 гг.
      Коммунисты удачно отмежевались от войны, равно как и Синьцзян, в котором правила клика Ма. Не воевали коммунисты против японцев практически никак после 1937 г. (битва 100 полков).
      Ну а для "знатоков" - Квантунская армия располагалась на северо-востоке Китая, на территории Ляодунского полуострова и Маньчжурии. Поэтому и называлась Квантунской - от другого названия полуострова Ляодун (Гуаньдун - в искаженной русской записи Квантун). Как она наступала на Чанша в Хунани - ума не приложу.
      3) в 1950 г. в Корею послали именно бывших гоминьдановских солдат под руководством военачальников КПК. Так было проще решить проблему "перевоспитания" ненадежных частей, перешедших на сторону КПК незадолго до окончания ГВ в Китае.
      Соответственно, и вооружали их из трофейных японских арсеналов - советское оружие им никто не разбежался давать. Оснащенность техникой была слабая. Но в условиях Кореи много танков роли не сыграют - местность не танкодоступная. Намного лучше пехота, насыщенная мобильными огневыми средствами (пулеметы, минометы, базуки, фаустпатроны и т.п.)
      В этом как раз китайцы сильно уступали. Но, тем не менее, если с высадкой "войск ООН" корейцы стали отступать к границе с КНР, то при вводе китайских "добровольцев" ситуация сразу изменилась и "войска ООН" отступили на юг, линия фронта стабилизировалась примерно в районе современной границы (она же - линия демаркации советской и американской зон оккупации в 1945).
      Очень показательно рисует состав китайских частей ситуация с военнопленными - в 1950-1953 гг. "войска ООН" взяли в плен 21 тыс. китайцев. С ними велась усиленная работа. В результате 14 тыс. вернулись в КНР, а 7 тыс. - уехали на Тайвань, куда с Чан Кайши перебрались их родные и близкие.
      4) Фразу "разбить США в Корее?" (с) я не понял. Ибо попахивает чем-то альтернативным. 
      КНДР выстояла. Благодаря нашей помощи + "китайским добровольцам". Что это для США? Поражение. Что это для СССР? Тоже поражение, т.к. КНДР не поглотила территорию современной РК.
      Только если СССР потерпел политическое поражение, США получили по зубам вполне конкретно.
      Пока наши испытывали там новейшие модели истребителей и т.п., американцы нагоняли туда своих и чужих солдат (даже турки и эфиопы отметились, а небезызвестный Чак Норрис служил именно в Корее во время войн 1950-1953 гг., но лихо откосил от передовой, уже попав в Пусан), которым противостояли зачастую не корейцы, а именно китайцы, т.к. после взаимных чисток 1950-го года корейцы (ни северяне, ни южане) не горели желанием рваться в бой на острие удара.
    • Минаева Н. В. Никита Иванович Панин
      Автор: Saygo
      Минаева Н. В. Никита Иванович Панин // Вопросы истории. - 2001. - № 7. - С. 71-91.
      Есть в отечественной истории личности, обозначившие определенные вехи, по которым идет отсчет времени. К числу столь значительных людей принадлежит екатерининский вельможа граф Никита Иванович Панин. От него, его мыслей берет начало конституционная идея в России, возникает осознанная критика абсолютной монархии с ее незыблемым патримониальным началом.
      Родился Никита Иванович 18 сентября 1718 г. в Данциге, где отец его служил в комиссариате, снабжавшем русскую армию, и был в чине генерал-поручика. Детские годы Никиты Панина прошли в городке Пернове Ревельской губернии, куда отец был переведен после окончания Северной войны.
      Никите Ивановичу удалось подняться выше всех из всего рода Паниных. А род этот уходил своими корнями в глубокую старину. Сам он, искусный рассказчик, не без гордости признавал, что его род насчитывает более трехсот лет. В год рождения великого князя Ивана Васильевича, будущего царя Ивана Грозного, в 1530 г. - предок Никиты Панина - Василий Панин был убит в неудачном Казанском походе. Не только при Рюриковичах, но и при Романовых Панины не затерялись. При Михаиле Федоровиче, в 1626 г. другой предок Никиты - Никита Федорович Панин значился в числе дворян, пожалованных прибавкою оклада. На земских соборах царя Алексея Михайловича звучал голос думского дворянина Панина, по отцу - Никитича.
      Не угасла слава Паниных и в дальнейшем. При Федоре Алексеевиче (1676-1682) знатный и родовитый дворянин Василий Васильевич Панин был комнатным стольником и участвовал в решении важных дел. Был Василий Васильевич близок к царю и ко всем Милославским - врагам будущего самодержца Петра Алексеевича1. Однако, это не помешало ему отдать своих горячо любимых синовей на службу молодому царю. Немалые дипломатические способности пришлось тогда проявить Василию Васильевичу. Ведь родные матери Петра Алексеевича - бояре Нарышкины - враждовали с Милославскими. Это умение приспособиться к обстоятельствам и одновременно быть на виду, способность постоять за себя - стали родовой чертой Паниных. В походах Петра Великого уже числился генерал-поручик Иван Васильевич Панин и генерал-майор Андрей Васильевич Панин - сыновья ловкого и дальновидного Василия Васильевича. Крепкие родственные связи также отличали это семейство.



      Отец Никиты Ивановича - Иван Васильевич - большой друг детей, был убежден, что хорошее воспитание в детстве, очень помогает в дальнейшей жизни. Если много добрых воспоминаний набрать с собою то спасен человек. И даже, если одно только доброе воспоминание при нас останется, то и оно может когда-нибудь послужить во спасение. Иван Васильевич пережил императора Петра и при Анне Иоанновне снова вошел в фавор и стал сенатором. Мать Никиты Панина - Аграфена Васильевна (урожденная Эверкалова) воспитала своих детей в большой привязанности друг к другу. Она была племянницей светлейшего князя А. Д. Меншикова, водила дружбу с Головиными, С. А. Колычевым. Знакомые и родственники Паниных были близки к придворным и столичной знати. Сенатор и куратор Московского университета В. Е. Ададуров в письме уже двадцатидевятилетнему камергеру Никите Панину, отмечал особенно горячее чувство его к "государыне матушке"2.
      Семья Паниных оставила заметный след в екатерининскую эпоху. Никита был старшим, следующим шел Петр, прославивший себя на военном поприще - он был участником русско-турецких войн, взятия крепости Бендеры. В 1774 г. Екатерина привлекла его к подавлению Пугачевского восстания. Петр Панин вложил много труда в разработку военной реформы и был влиятельным советником по военным вопросам наследника императрицы Павла Петровича.
      Одна из сестер Паниных - Александра Ивановна - была выдана замуж за князя Александра Борисовича Куракина, масона и блестящего светского щеголя, личного друга Павла Петровича, вместе с которым он воспитывался и часто совершал заграничные путешествия. Родственные связи с князем Куракиным использовались Никитой Паниным не единожды. Другая сестра - Анна Ивановна - была выгодно выдана замуж за Ивана Ивановича Неплюева, русского посланника в Константинополе, большого знатока Востока и восточной политики. Он прославился также строительством русских крепостей, позже стал сенатором и начальником Оренбургского края.
      Никита Панин начал военную службу еще при Анне Иоановне вахмистром конной гвардии, а потом корнетом. Его карьера быстро пошла вверх при Елизавете Петровне. Он почувствовал вкус к участию в интригах, тайных кознях придворного мира. Свидетельства современников красноречиво говорят об этом. Он стал опасным соперником А. Г. Разумовскому и И. И. Шувалову. Канцлер А. П. Бестужев-Рюмин поспешил отправить его подальше из Петербурга. Так Панин получил пост русского посланника в Дании. В Копенгаген он отправился в 1747 г., в Берлине, был представлен молодому прусскому королю Фридриху II, который произвел на Никиту Панина сильное впечатление своим пониманием европейской политики. Уже тогда у русского дипломата зародилась мысль о возможном союзе северных европейских государств. В Гамбурге он получил известие о присвоении ему придворного звания камергера и отличительный знак - ключ на голубой ленте.
      В Копенгаген Панин прибыл уже вполне представительным дипломатом. Он был свидетелем открытия датского парламента в Кристианборге. Не успел он привыкнуть к европейской жизни и царящим здесь политическим порядкам, как в 1749 г. его перевели в том же ранге в Швецию, с которой императрица Елизавета Петровна вела весьма оживленную дипломатическую переписку. Стокгольм, в котором Никита Панин провел двенадцать лет, оказал на него очень большое влияние. Благодаря своей общительности и ловкости, проницательности и ироничному уму, он был хорошо принят королевским окружением, стал вхож в королевский дворец, посещал светские рауты, свел знакомство с дипломатами и высшим обществом. Там же и приняли его в одну из известных тогда масонских лож.
      Масонство проникло в Швецию с 1735 года. К моменту прибытия Панина в Стокгольм оно достигло уже такого влияния, что в 1753 г. главным мастером был избран король Адольф Фридрих. Ни в одной европейской стране масонство не пользовалось таким сильным покровительством царствующего дома, как в Швеции. Короли Швеции, как правило, были масонами и гроссмейстерами масонских лож. Шведская масонская система весьма ощутимо повлияла на соседние страны. К этому времени и в России масонство уже давно пользовалось известностью. Источники хранят свидетельства о первой ложе, основанной Петром I или Ф. Лефортом в 1698 году. В начале XVIII в. в России уже действовал основатель масонской ложи генерал Джеймс Кейт, брат лорда-маршала Шотландии Джорджа Кейта. В 1747 г. на допросе в тайной канцелярии графа Николая Головина выяснилось, что и он состоит в масонской ложе, а кроме него масонские взгляды разделяют братья Захар и Иван Чернышевы3.
      В разных странах масонское движение имело свои национальные черты, определявшиеся насущными духовными потребностями общества, христианскими принципами и некоторыми постулатами просветительства. Вполне возможно, что Никита Панин читал масонский катехизис4. Постепенно российские масоны расширяли обычаи и организацию цеха каменщиков до целостного общественного учреждения, а "лекции" средневекового цеха перелились в "конституции"5. Вполне вероятно, что подобную "конституцию" принимал при вступлении в масонскую ложу и Никита Панин. Он должен был быть знаком и с главной книгой масонов - знаменитой "Книгой конституций" Дж. Андерсона6, датированной 1723 годом. Книга эта вобрала в себя "лекции" и "уставы немецких каменщиков", увидевшие свет в 1459 году. В это же собрание вошли и другие документы XV и XVI веков. В "Книге конституций" были собраны руководящие нравственные и общественные идеи всего европейского масонства.
      Знал ли Никита Панин эти сочинения? На этот вопрос нельзя ответить с полной уверенностью. Но очевидно, получив предложение Елизаветы Петровны стать главным воспитателем цесаревича Павла, Панин прибыл в Россию уже с некой "конституцией", в дальнейшем претерпевшей многие изменения и обретшей известность под довольно неопределенным названием "Конституция Н. И. Панина - Д. И. Фонвизина".
      Не только шведское влияние испытывал Панин, разрабатывая свой конституционный проект. Вернувшись в Россию, он застал распространение масонства по английской системе. Лондонская ложа - родоначальница русских лож (основанных И. П. Елагиным, кабинет-секретарем Екатерины II). Английское масонство восходит к истории династии Стюартов в Англии7. В Россию масонство по шведской системе попало значительно позже. Однако, в 70-80-е годы XVIII в. оно приобретает большую значимость. И это связано, прежде всего, с мыслями и занятиями Панина, который пользовался большим влиянием при дворе Екатерины II.
      Еще по пути в Данию, Панин завернул в Дрезден, чтобы поздравить польского короля Августа III по случаю его бракосочетания с принцессой Марией. Это было время политического кризиса в Речи Посполитой и неустойчивого положения польского сейма. Позиция России в Европе тогда еще определялась. В Стокгольм Никита Панин попал как раз вовремя. Предотвратив угрозу войны Швеции против России, он подружился с первыми сановниками шведского королевства.
      Столь незаурядная личность должна была быть востребованной в своем отечестве. И такой момент настал. Еще в 1758 г. канцлер Елизаветы Петровны Бестужев-Рюмин, уверенный в недееспособности будущего императора Петра III, стал выдвигать великую княгиню Екатерину Алексеевну в качестве возможной регентши при ее сыне Павле Петровиче. Да и сама Елизавета Петровна не была уверена в возможностях своего племянника наследовать русский престол. Ее фаворит Иван Шувалов придерживался того же мнения. В 1760 г. и был назначен воспитателем малолетнего Павла Никита Панин. С ним-то и начал Шувалов тайные переговоры об устранении только что воцарившегося Петра III и передаче власти великому князю Павлу при регентстве Екатерины Алексеевны. Шел 1761 год. Екатерина соглашалась на такое развитие событий. Она признавалась датскому посланнику в Петербурге барону Остену: "Предпочитаю быть матерью императора, а не супругой!"
      К июню 1762 г., когда произошел дворцовый переворот, Панин уже имел разработанную программу изменения абсолютной монархии в России. Но победившая партия Орловых, поддерживала Екатерину Алексеевну как абсолютную монархиню, облеченную неограниченной властью. Однако пособничество, которое оказали перевороту Панин и его сторонники не могло пройти бесследно. В манифесте о воцарении Екатерины по настоянию Панина предусматривалось "узаконение особых государственных установлений", что напоминало, кто же должен считаться законным наследником русского престола.
      Об источниках политического проекта Панина можно судить лишь по косвенным свидетельствам. Идея "конституции" могла быть навеяна Панину масонскими документами. И тайна, которой окутан первый политический документ Панина, также, вероятно, объясняется масонской принадлежностью русского вельможи. Известно, что в основу своего политического проекта Панин положил принципы государственного устройства шведского королевства, где власть монарха была ограничена представительным риксдагом. В начале XVIII в. влияние Швеции испытывал князь Я. Ф. Долгорукий. В свое время Панин выступил инициатором создания Постоянного совета при польском короле Станиславе Августе Понятовском и разрабатывал польскую конституцию.
      В 1762 г. Никита Панин представил Екатерине свой политический проект8. При монархе создавался Императорский совет, - из шести или восьми советников. При Совете предполагалось иметь четыре статс-секретаря или министра для наблюдения над четырьмя департаментами: иностранных дел, внутренних дел, военного и морского. Панин информировал императрицу о круге лиц, разделявших его позицию. Среди них был уже упоминавшийся елизаветинский канцлер Бестужев-Рюмин, в 1762 г. первоприсутствующий в Сенате. Кроме него в "партию Панина" входил князь Я. П. Шаховской, граф М. И. Воронцов, генерал Н. В. Репнин - племянник братьев Паниных, Екатерина Романовна Дашкова. Панина поддерживали и некоторые сторонники Екатерины, в том числе Алексей Григорьевич Разумовский.
      В декабре 1762 г. императрица, казалось, решила пойти на уступки панинской партии и скрепить его проект своей подписью 9. Однако, в процессе бурного объяснения с Никитой Паниным о полноте ее власти она в гневе надорвала лист с уже готовой подписью и бросила список сторонников ограничения самодержавия в огонь.
      Настойчивый Панин продолжал бороться за свой проект. Он отстаивал права Павла Петровича на российский престол. Екатерина же, мать законного наследника, может рассчитывать на регентство при малолетнем Павле. Рюльер в "Истории русской революции 1762 года" утверждал, что Екатерина Дашкова и Панин выработали условия, по готорым русские вельможи, отстраняя Петра III, могли передать престол его супруге "посредством формального избрания с ограничением ее власти". Позже Дашкова, рецензируя книгу Рюльера, оставила это положение автора без изменений. Она вспоминала и о том, что, во время разговора с Паниным, последний согласился с ней и добавил: "Недурно было бы также установить правительственную форму на началах шведской монархии"10. Со временем Екатерина постаралась устранить всех единомышленников Панина. Он остался один. Самого автора проекта, которого императрица и ценила, и побаивалась, она не трогала.
      Вступив на престол, Екатерина Алексеевна провозгласила себя самодержицей, одновременно назначив своего сына Павла Петровича законным наследником (ведь, если бы победили приверженцы Петра III, предполагавшего жениться на Елизавете Воронцовой, Павел мог бы лишиться права наследовать престол и повторить печальную участь Ивана Антоновича). Екатерина продолжала воспитывать Павла как цесаревича, как это началось еще при Елизавете Петровне. И Панин нужен был Екатерине в качестве воспитателя цесаревича. Императрица считала своим долгом дать наследнику первоклассное европейское образование. Стать наставником русского цесаревича предлагали французскому просветителю Ж. Л. д'Аламберу, однако тот, ознакомившись с манифестом о воцарении Екатерины II, в котором смерть Петра III приписывалась "геморроидальному припадку", отказался от столь почетного поручения, сославшись на то, что страдает тем же недугом. Его примеру последовали Дидро, Мормонтель и Сорент. Пришлось довольствоваться русскими воспитателями, из которых Никита Панин был самым просвещенным.
      После неудачной попытки 1762 г. создать при Екатерине Императорский совет, Панин сосредоточился на воспитании цесаревича как просвещенного монарха европейского типа, советующегося с представительным органом власти. К этому времени для Панина авторитетом был прусский король Фридрих II. Именно с ним - участником первого раздела Речи Посполитой - обсуждался план политического устройства Польши с Постоянным советом при короле, подобным Императорскому совету в проекте Панина.
      В основу разработанного Паниным плана воспитания будущего монарха11 были положены принципы, заимствованные в Швеции. Предусматривались экзамены по главным дисциплинам, изучаемым цесаревичем (иногда в присутствии императрицы) - истории, географии, математике и другим наукам. Панин приказал перенести свою кровать в опочивальню Павла и зорко следил за его самостоятельными занятиями. Для характеристики воспитания цесаревича весьма важны "Записки" С. А. Порошина, первого учителя Павла, человека простодушного и непосредственного, которого Панин оттеснил, как и других воспитателей, стремившихся влиять на душу цесаревича. Никита Панин, свидетельствует Порошин, оставался главным воспитателем Павла Петровича вплоть до его совершеннолетия. Получив звание гофмейстера двора ее императорского величества, Панин беззастенчиво ограничил влияние других учителей: "Тебе, - обращался он к Порошину,- военные науки, русская история и география Отечества... Не стеснялся граф указывать и другим учителям их скромное место: Андрею Андреевичу Грекову, немцу Францу Ивановичу Эпинусу, тайному советнику Остервальду, французам Гранже и Теду"12.
      Порошин с горечью отмечал, что все помыслы Панина были связаны с Европою, с приобщением России к европейскому миру. Во имя этого Панин прибегал, по его словам, "к хитростям и интригам". И старый учитель не был далек от истины. Стремясь добиться ограничения власти монархии в России, Панин не останавливался перед сопротивлением императрице и ее окружению.
      Панин был сын своего века. Французский посланник в Петербурге М. Д. де Корберон так характеризовал его: "Сладострастный по темпераменту и ленивый, столько же по системе, сколько и по привычке, он старался, однако, вознаградить себя за малое влияние на ум императрицы - своей повелительницы. Величавый, по манере держаться, ласковый, честный против иностранцев, которых очаровывал при первом знакомстве, он не знал слова "нет", но исполнение редко следовало за его обещаниями, и, если, по-видимому, сопротивление, с его стороны - редкость, то и надежды, возлагаемые на его обещания, ничтожны. В характере его замечательна тонкость, но это вовсе не та обдуманная и странная тонкость Мазарини, которую скорее можно назвать двоедушием; тонкость Панина более мелочна, соединенная с тысячью приятных особенностей, она заставляет говорящего с ним о делах забывать, она обволакивает собеседника и он уже в плену обаяния графа, он забывает, что находится перед первым министром государыни; она, эта тонкость, может также заставить потерять из виду предмет дипломатической миссии и осторожность, которую следует соблюдать в этом увлекательном разговоре"13.
      Но это - суждения людей сторонних, иностранцев, сталкивавшихся с русским вельможей в ходе дипломатического противоборства. Суждение о личности Никиты Ивановича сохранилось и в мемуарных записках одного из осведомленных и образованных его современников - Ф. Н. Голицына, собеседника Вольтера и французских королей. Он утверждал, что Никита Панин обладал большими достоинствами и "его отличала какая-то благородность в обращении, во всех его поступках... внимательность, так что его нельзя было не любить и не почитать: он как будто к себе притягивал... Я в жизни моей видел мало вельмож, столь по наружности приятных. Природа его одарила сановитостью и всем, что составить может прекрасного мужчину. Все его подчиненные его боготворили"14.
      Порошин тоже вполне положительно характеризовал Панина, но, по прошествии времени, все более и более проникался критическим к нему отношением, отмечая его недостатки и слабости. Восторгаясь остроумием, обходительностью графа Панина, он все более и более проникается скепсисом. "Подлость и пронырство, подлинная интрига, - писал Порошин, - все восстало против меня. И первый зачинатель всех козней был светлейший граф Никита Панин". Желая показать свое усердие, свое старание и опеку великого князя перед императрицей, главный воспитатель придумал такую игру, которая могла бы удержать цесаревича от шалостей и дурных поступков. Он начал выпускать особые "Ведомости", где в отделе "Из Петербурга" упоминалось о всех проступках великого князя. Панин заверял, что "Ведомости" рассылаются по всей Европе, и он оповестит всю аристократию Европы о проступках цесаревича.
      По словам Порошина, "Панин - большой обжора и лентяй, у него лучшая в столице поварня, где шведский повар готовит ему любимые кушанья". Зачастую сам вельможа занимался стряпней. "Как-то, находясь во дворце, приказал поставить около себя, конфор и принялся варить устриц с английским пивом. Так старался, что прожег себе манжет. Великий князь тоже приказал себе приступочек к стулу, залез на него и стал с превеликим интересом смотреть, как этот суп варится, веселился, в суп хлеб бросая". Страсть графа хорошо покушать часто была предметом насмешек молодого Павла Петровича. Когда наследнику было лет девять, что-то занемог его воспитатель и все спрашивал у доктора, скоро ли ему можно покушать. "Боюсь, - смеялся великий князь, - как бы Вам, ваше превосходительство, не остаться голодным!" Этой страсти воспитатель пытался обучить и ученика. Подали раз на стол омара и очищенные рачьи клешни и хвостики. Все кушанье было сдобрено перцем и уксусом. Великий князь отведал этого кушанья, поднес к носу и с ужасом отшвырнул от себя. Порошин язвительно заметил: "Можно, конечно, любить устриц, омаров, объедаться арбузом и восторгаться бужениной, но не иметь при этом других пороков".
      "Был он, - утверждает Порошин, - сластолюбец. Никогда не женился, а любовных историй было у него предостаточно". Женитьба на А. П. Шереметевой, правда, так и не состоялась в связи со смертью невесты, заболевшей оспой в 1768 году. О похождениях молодого Никиты содержатся слухи, распространявшиеся в столичном свете, в воспоминаниях британского посла в Петербурге Джона Бэкингэмшира. Оба брата Паниных были большими охотниками до женщин. Много двусмысленных историй было связано с их именами. Как-то Петр Панин уезжал из Петербурга и наказывал своему старшему брату Никите Ивановичу: "Ты, уж, Никитушка, моих любовных дел не продолжай, сам приеду - справлюсь".
      Беседы с цесаревичем и в петербургских гостиных были пересыпаны остротами на излюбленную тему. Никита Иванович не церемонился в выражениях и охотно, даже с особым вкусом, передавал все придворные сплетни и слухи. Любил он читать великому князю о любовных похождениях Жиль Блаза, а если сам был занят, привлекал к чтению книги А.-Р. Лесажа графа 3. Г. Чернышева. Когда прочитали первый том, и приступили ко второму, где повествовалось о любовных приключениях главной героини Бланки, великий князь не выдержал и вскричал: "Перестаньте же читать такую непристойность!"
      Никита Иванович любил детей и, не имея своих, все силы свои отдавал воспитаннику, а также любимому племяннику - сыну своего брата Петра, от его первого брака. Английский посланник в Петербурге Гаррис вспоминал: "Сэр Панин, - добрая душа, огромное тщеславие и необыкновенная неподвижность, - вот три его отличительные черты"15.
      Стремление гофмейстера не могло не беспокоить императрицу. Чтобы несколько ограничить влияние Панина на цесаревича, она на следующий же год после воцарения назначает его главой департамента иностранных дел, полагая, что именно он наиболее подходит для этой должности благодаря своим связям в ряде европейских стран. (К общему хору друзей и врагов Панина, может быть присоединен голос такого искателя приключений как Джовани Казанова, который был знаком с Паниным еще по Дании и Швеции16.) Отношения Екатерины со своим первым министром были довольно сложными, но между ними сохранялись все атрибуты придворного этикета. В рождество, 25 декабря 1765 г. ее величество изволила плясать с Никитою Паниным в аудиенц-комнате, где "трон стоял": плясали по-русски, танцевали по-польски менуэты и контрадансы17.
      Титула графа оба брата Панины были удостоены в 1767 году. По какой-то необъяснимой причине, братья постепенно присвоили себе право быть независимыми в воспитании цесаревича, как законного наследника престола. Никита Панин настоятельно формировал у цесаревича тщеславную страсть к власти, непременному участию в делах государственных.
      В 1768 г. в Петербурге случилась эпидемия оспы. Болезнь перекинулась на Царское село, где находился цесаревич со своим воспитателем. Екатерина 5 мая 1768 г. пишет верному человеку, статс-секретарю Потемкина И. П. Елагину, главному масону, гроссмейстеру ложи, куда входил и Панин: "Иван Перфильевич, я в превеликом затруднении по причине оспы А. П.18, если бы я следовала моей склонности, я бы тотчас сюда великого князя перевезла, а Никита Иванович дня через два за ним бы приехал; но я думаю, что Никите Ивановичу сие тягостно покажется; вы знаете, как он не любит места переменять, сверх того, это его с невестою разлучит; оставить сына моего в городе опять и то опасаюсь, чтоб частые переезды не причинили сыну моему какую опасность; знаю и то, что приезд сюда мне причинит неприязни, ибо конференции с министрами, следовательно их приезд сюда меня будет женировать; однако лишь бы великий князь был цел, то на то не посмотрю; Никите Ивановичу же о сем писать не могу, чтоб не умножить и его, без того неприятные обстоятельства, ибо (от чего Боже сохрани) если Великому князю сделается оспа и сию минуту, то публика не будет без попрекания. Сделаем , милость, хоть от себя уважай все сие и Никитою Ивановичем"19. Екатерина так и не решилась пригласить наследника и его воспитателя в Петербург до той поры, пока не был вызван из Англии доктор Фома Димсталь и 12 октября ей, а позже и наследнику, была сделана прививка против оспы.
      Никита Панин был привлечен Екатериной к работе Уложенной комиссии 1767-1769 гг., созванной императрицей как бы в осуществление обещаний, данных в "манифесте" о твердых "государственных установлениях". Этот временный коллегиальный всесословный орган, предусматривавший разработку и обсуждение законов по важнейшим проблемам в государстве, был мало эффективен, но к сотрудничеству в нем были привлечены многие талантливые люди, в том числе Д. И. Фонвизин, в то время уже известный писатель. Там и состоялось первое знакомство, а позже завязалась его крепкая дружба с Паниным.
      В проекте Панина одна из частей была посвящена преобразованному Сенату, который нес в себе большие возможности для организации в дальнейшем представительного правления. Не случайно многие предложения о политических преобразованиях конца XVIII - начала XIX вв. предусматривали реорганизацию Сената (записки А. Р. Воронцова, проекты М. М. Сперанского).
      С 1769 г. Панин привлек Фонвизина к работе в департаменте иностранных дел. С тех пор их сотрудничество, как по службе в департаменте, так и в качестве соавтора и единомышленника в разработке основных положений "конституции" стало постоянным. К тому же оба принадлежали к масонству, которое в 60-е годы XVIII в. продолжало влиять на фон общественной жизни русской аристократической верхушки. К 1756 г. относятся показания М. Олсуфьева о масонской ложе в Петербурге20. В 1763 г. Екатерина потребовала обстоятельного отчета о распространении масонских лож. Проявляя особую осторожность и осмотрительность в этом вопросе, она объявила себя покровительницей московской ложи "Клио". О влиянии масонства в эти годы свидетельствует процесс и следствие по делу поручика Смоленского полка В. Я. Мировича, пытавшегося в 1764 г. освободить из Шлиссельбургской крепости Ивана Антоновича. Была установлена принадлежность Мировича к масонской ложе21. Лонгинов приводит сведения о существовании в Архангельске масонской ложи, созданной купцами в 1766 году. Многие русские аристократы вступали в масонские ложи во время путешествий по Европе. Граф А. Мусин-Пушкин был принят в ложу "Строгого наблюдения" в Гамбурге. Возвращающиеся в Россию "братья" распространяли свое влияние. В 1768-1769 годы появилась "Тамплиерская система" масонства, на основе которой возникает в России крупнейшая ложа "Феникса". "Великая провинциальная ложа" в Петербурге известна с 1770 года. Она наладила связи с берлинской ложей той же системы. На следующий год генерал-аудитор гвардии Рейхель открыл ложу "Аполлона" в Петербурге по Циннендорфской системе. Братья Панины, входившие сразу в несколько лож, были активными участниками масонского движения. Их связи были хорошо известный Екатерине II.
      Панины, время от времени, давали императрице почувствовать свою волю. Было использовано для этого и восстание Пугачева. 9 апреля 1774 г. скончался генерал-аншеф А. И. Бибиков, руководивший всей кампанией по подавлению восстания. Пугачев набирал силу, была захвачена Казань, разорен Саратов. Необходимо было срочно назначить нового опытного командующего карательной армией. Тогда-то ловкий Никита Панин и напомнил императрице о своем брате - генерале Петре Панине, который был в опале и жил в Москве. После героической баталии и взятия турецкой крепости Бендеры (27 ноября 1770 г.) Петр Панин был отстранен от дел, получив орден Святого Георгия. Его оппозиционные настроения были известны императрице. По свидетельству М. Пассек, Петр Панин стал инициатором московского восстания ("чумного бунта") 15 сентября 1771 года. Но теперь в трудный момент Екатерина II как бы закрыла на это глаза. А. С. Пушкин, изучая историю Пугачевского бунта, замечал: "В сие время вельможа, удаленный от двора и, подобно Бибикову, бывший в немилости, граф Петр Иванович Панин, сам вызвался принять на себя подвиг, недовершенный его предшественником. Екатерина с признательностью увидела усердие благородного своего подданного"22.
      29 июля 1774 г. Екатерина подписала рескрипт военной коллегии, объявляющий Петра Панина командующим войсками, направленными против Пугачева. Зная политические амбиции братьев Паниных, Екатерина не чувствовала себя уверенно, и призвала на помощь князя Г. А. Потемкина. Императрица рассчитывала, что именно он первым известит ее о поимке Пугачева. Но Петру Панину удалось послать курьера раньше. Общественное мнение сложилось в пользу генерала Панина. Весть об этом облетела всю Россию. Казалось, братья Панины обошли императрицу. Однако спустя некоторое время императорским рескриптом Петр Панин был вновь отправлен в отставку. Пожалованный за поимку Пугачева должностью "властителя" Оренбургского края, похвальною грамотой, мечом, алмазами украшенным, орденом св. Андрея Первозванного и шестью тысячами рублей серебром, он вновь оказался в опале.
      Недоверие Екатерины к братьям Паниным возрастало по мере приближения совершеннолетия цесаревича. Императрица называла Петра Панина "первым вралем и персональным ее оскорбителем". В письме к М. Н. Волконскому от 25 сентября 1773 г. она открыто выражала свою неприязнь: "Что касается до дерзких выходок Вам известного болтуна (Петра Панина - Н. М.), то я здесь кое-кому внушила, чтобы до него дошло, что, если он не уймется, то я принуждена буду его унять, наконец. Но как богатством я брата его осыпала выше его заслуг на сих днях, то я чаю, что и он уймется, а мой дом очистит от каверзы"23.
      Письмо это было написано за несколько дней до совершеннолетия Павла Петровича. Встал вопрос о его бракосочетании. Екатерина заблаговременно стала подбирать невесту. Она повела переговоры с ландграфиней гессендармштадтской насчет смотрин ее трех дочерей. Выбор пал на Вильгельмину, образованную молодую принцессу, жаждущую известности.
      В эти переговоры тайно вмешался Никита Панин, в чем был уличен Екатериной II, насторожив и напугав ее. По этому поводу она писала барону А. И. Черкасову 30 мая 1773 года: "Граф Панин скрывает от меня до сих пор полученное им письмо; он не хочет, чтобы я видела надежду его довести свою ладью до пристани, да и меня он хорошо знает и не может верить, чтобы подобные дела могли мне нравиться". Барон Черкасов вторил ей: "Удивляюсь смелости, с которой граф Панин посягает на то, чтобы скрыть от Вас письмо подобного содержания... Граф Панин сильно ошибается, желая вести Ваши дела на свой манер. Он едва сам умеет вести себя, да и то довольно худо"24.
      Озлобление сановников, настороженность самой императрицы, усилившаяся к моменту совершеннолетия цесаревича, совпадает с новым витком работы Никиты Панина над конституционным проектом, который, торопясь провести свой проект в жизнь, инспирировал заговор против императрицы. На борту корабля, на котором принцесса Вильгельмина плыла в Россию, она была вовлечена Андреем Разумовским в планы Панина. Первый брак вел. кн. Павла Петровича и крещенной в православную веру принцессы Вильгельмины - Наталии Алексеевны - оказался несчастливым. Вскоре молодая супруга умерла, то ли в результате происков Екатерины, то ли по причине других, личных обстоятельств. Впавший в отчаяние Павел, был принужден матерью открыть замыслы заговорщиков. Императрица вынудила архиепископа исповедать умирающую Наталию Алексеевну, узнать у нее круг заговорщиков и, нарушив тайну исповеди, выдать их имена. Среди заговорщиков был назван и Никита Панин. С этого момента он был отстранен императрицей от должности гофмейстера и воспитателя цесаревича. По своему обычаю Екатерина II сопроводила эту отставку щедрыми дарами. Ему было присвоено звание первого класса в ранге генерала-фельдмаршала с жалованьем и столовыми деньгами. Императрица подарила ему 4512 душ в Смоленской губернии, 3900 душ в Псковской, сто тысяч рублей, дом в Петербурге, провизии и вин на целый год, положила ежегодное жалование по 14 тысяч рублей, экипаж и придворную ливрею. Но огорчению Никиты Панина не было пределов, он был отброшен от своего основного замысла. С досады он раздал часть царских подарков своим секретарям, в том числе Фонвизину - 4 тысячи крепостных из пожалованных ему Екатериной П. Ей тут же об этом донесли и она с негодованием писала: "Я слышала, граф, что Вы вчера расточали столь щедрые подарки подчиненным!" "Не понимаю, - парировал Панин, - о чем, Ваше величество, изволите говорить?" "Как, разве Вы не подарили несколько тысяч душ своим секретарям?" "Так это Вы называете моими щедротами Ваши собственные, государыня?" - ответствовал ей Панин25.
      Сведения о заговоре 1773-1774 гг. относительно скупы. Лишь, спустя много лет, о нем повествовал племянник Д. Фонвизина - Михаил Александрович Фонвизин, декабрист, участник Союза благоденствия26, в своих, написанных уже в ссылке воспоминаниях о рассказах отца, очевидца событий 1773-1774 годов. Михаил Фонвизин утверждал, что, когда великий князь Павел достиг совершеннолетия и женился на Наталии Алексеевне, граф Никита Панин, его брат Петр, княгиня Дашкова, княь Н. В. Репнин, митрополит Гавриил и несколько гвардейских офицеров составили заговор с целью свергнуть Екатерину и посадить на трон наследника, который должен был принять написанную Паниным "Конституцию". Судя по всему, именно к этой редакции "конституции" и было написано секретарем Панина Д. И. Фонвизиным пространное введение - "Рассуждение о непременных государственных законах". В основу его положен проект панинской конституции 1762 года. Весь проект не сохранился. Он был сожжен - во время гонения на масонов - братом Д. Фонвизина Павлом Ивановичем, директором Московского университета. Сохранившаяся часть Известна в литературе. С нее была снята копия, получившая широкое хождение в обществе.
      Введение Д. И. Фонвизина начиналось следующим заявлением: "Верховная власть вверяется государю для единого блага его подданных". Далее идет рассуждение в духе идей Просвещения в тесной связи с феодальным патримональным правом: "Государь, подобие Бога на земле,.. не может равным образом ознаменовывать ни могущества, ни достоинства своего, иначе, как поставя в государстве своем правила непреложные, основанные на благе общем и которых не мог бы нарушить сам".
      Просветительский принцип примата, главенства закона явственно звучит в следующем положение Д. Фонвизина: "Без сих правил..., без непременных государственных законов, непрочно ни состояние государства, ни состояние государя". Влияние масонства, призывов к всеобщему примирению обнаруживается в ряде тезисов, например: "Кроткий государь не возвышается никогда унижением человечества. Сердце его чисто, душа права, ум ясен"27.
      Но было бы заблуждением считать, что этот документ был оторван от реальной жизни. Специальный раздел "О злоупотреблениях произвола власти" посвящен порокам общества и власти в России. Примечательно, что именно здесь приведена любимая поговорка Никиты Панина: "В России кто может - грабит, кто не может - крадет!" Это лишний раз подтверждает общее авторство данной редакции конституции: и Панина, и Фонвизина.
      Некоторые положения из текста редакции 1773-1774 гг. включены во введение Фонвизина, другие восстановлены историком М. М. Сафроновым28. Конституция исходила из главного постулата, появившегося лишь в редакции 1773-1774 гг.: о роли дворянства, как опоры государя. Императорский совет теперь заменялся Верховным сенатом, часть несменяемых членов которого назначалась "от короны", а другая избиралась "от дворянства" дворянскими собраниями в губерниях и уездах. Сенату же передавалась полнота законодательной власти, императору предоставлялась исполнительная власть и право утверждения законов, принятых Сенатом29.
      Спустя полвека, Александр I, занимаясь правкой Государственной уставной грамоты 1818-1820 гг., остановил свое внимание именно на том параграфе, где шла речь о компетенции законодательной власти, и сделал замечание: "Избиратели могут, таким образом, назначать сами кого вздумается: Панина, например!"30. Очевидно Александр I знал и хорошо помнил текст той самой редакции конституции Панина - Фонвизина!
      Об участии Дениса Фонвизина в работе над новой редакцией свидетельствует письмо его Петру Панину 1778 г., в котором Денис Фонвизин переслал, как сказано в письме, "одну часть моих мнений, которые мною самим сделаны еще в 1774 году"31. Существование редакции 1773-1774 гг. можно считать доказанным.
      Вторая половина 70-х годов ознаменовалась новым оживлением масонского движения. На собрании ложи "Немезида" в сентябре 1776 г. ложа Рейхеля слилась с ложами Елагина. Были определены общие обряды и "акты трех степеней", великим мастером был избран Елагин, наместным мастером - Никита Панин32. Через месяц, 30 сентября князь А. Б. Куракин отправился в Стокгольм для сообщения королю Швеции о втором браке наследника русского престола Павла Петровича. Куракин вернулся, облеченный особыми масонскими полномочиями и привез специальную масонскую литературу. Среди книг, которые читал Никита Панин в эти годы обращает на себя внимание сочинение Л.-К. Сен-Мартена "О заблуждениях и истине", вышедшее в 1775 году. Оно направлено на развенчание просветительской теории естественного права и обосновывает новый взгляд на политический курс государств в период нарастающего кризиса феодальных монархий. В этом смысле Сен-Мартен был предшественником Луи Габриэля Бональда и Ж. де Местра. Никита Панин познакомил с этой книгой Павла Петровича и его супругу Марию Федоровну. Известно, что в 1777 г. он сам читал книгу Сен-Мартена великокняжеской чете, известны и беседы Панина с Елагиным по сюжетам масонской и мистической литературы33.
      1777 г. знаменателен в истории масонского движения в России. В июне в Петербург прибыл шведский король Густав III. Были устроены торжественные заседания масонских лож по шведской системе. В том же году была учреждена ложа "Благотворительность к Пеликану" под управлением Елагина. По его инициативе произошло слияние английской и шведско-берлинской систем масонства. Шведская система стала в Петербурге преобладающей. В том же году открылась ложа "Святого Александра", гроссмейстером ее был избран родственник Никиты Панина князь Куракин, давний сторонник масонства по шведской системе. Масонство стало прибежищем для преследуемых сторонников Панина. Его мысли об ограничении самодержавия разделяли Куракин, Н. В. Репнин, князь Голицын, адмирал Н. С. Мордвинов, прокурор Василий Пассек, князь Васильчиков. Но и сторонники Екатерины активно участвовали в масонских ложах. Граф 3. Г. Чернышев, генерал-прокурор князь А. А. Вяземский, генерал-полицмейстер, обер-прокурор Зиновьев, сенатор Елагин, граф Я. А. Брюс - все активно поддерживали императрицу и входили в разные масонские ложи34. Особенно приближен к Екатерине был Елагин - сторонник английского масонства. Он занимал должность управляющего петербургскими театрами, помогал императрице в написании пьес и был ею назначен в 1770 г. в совет Российской академии наук.
      Екатерина II приняла известие о прибытии Густава III весьма прохладно. Она сохраняла и большую настороженность в отношении масонов. Панинскому пониманию роли монарха она противоставила собственное толкование характера власти в России. Осуждая крайние проявления деспотии, она признавалась: "Не удивительно, что в России было среди государей много тиранов. Народ от природы беспокоен и полон доносчиков и людей, которые под предлогом усердия ищут лишь как бы обратить в свою пользу все для них подходящее; надо быть хорошо воспитану и очень просвещенну, чтобы отличить истинное усердие от ложного, отличить намерение от слов, и эти последние от дел. Человек, не имеющий воспитания, в подобном случае будет или слабым, или тираном, по мере его ума; лишь воспитание и знание людей может указать настоящую середину".
      Самовластие, облеченное в просвещенные формы, она считала вполне удовлетворительным, чтобы царствовать в России. В этом своем убеждении Екатерина II следовала принципам Фридриха II Великого, который ей покровительствовал еще тогда, когда она была бедной немецкой принцессой Софией Фредерикой Августой. От него же она восприняла и в дальнейшем использовала приемы усения обращаться с людьми: "Изучайте людей, старайтесь пользоваться ими, не вверяясь им без разбора; отыскивайте истинное достоинство, хоть оно было на краю света: по большей части оно скромно и прячется где-нибудь в отдалении... Доблесть не лезет из толпы, не жадничает, не суетится и позволяет забывать о себе. Никогда не позволяйте льстецам осаждать вас: давайте почувствовать, что вы не любите ни похвал, ни низостей. Оказывайте доверие лишь тем, кто имеет мужество при случае вам поперечить и кто предпочитает ваше доброе имя вашей милости. Выслушивайте все, что хоть сколь-нибудь заслуживает внимания; пусть видят, что вы мыслите и чувствуете так, как вы должны мыслить и чувствовать. Поступайте так, чтобы люди добрые вас любили, злые боялись, и все уважали. Храните в себе те великие душевные качества, которые составляют отличительную принадлежность человека честного, человека великого и героя"35.
      Между екатерининским представлением о форме государственного правления и панинскими замыслами преобразования монархии в России лежала глубокая пропасть. Это различие наиболее емко определил А. Г. Тартаковский. Политика "просвещенного абсолютизма", даже включающая самые прогрессивные реформы, глубоко противоречила конституционным замыслам Никиты Панина: конституционное, то есть опирающееся на закон, право, "фундаментальное законодательство", ограничение самодержавия, установление в России конституционной монархии36.
      Отстраненный от обязанностей воспитателя цесаревича Павла Петровича, Панин продолжал влиять на своего бывшего воспитанника. В 1780 г. Екатерина стала искать союза с австрийским императором Иосифом II, стремясь осуществить свои восточные замыслы. Панин же ориентировался на европейскую политику и мечтал о "вечном союзе" с Пруссией. Он настоял на сообщении замыслов Екатерины II прусскому принцу Фридриху Вильгельму и Павел с готовностью это исполнил в июле 1780 г. в присутствии Никиты Панина37. Намерение углубить сближение России и Пруссии не оставляло Панина и в дальнейшем. Современник вспоминал, как 19 сентября 1781 г. из Царского Села отправлялись в заграничное путешествие "их императорские высочества" Павел Петрович и Мария Федоровна. Князь Орлов, князь Потемкин, граф Панин и большая часть придворных чинов провожала их до кареты. Императрица находилась здесь же. Панин стоял ближе всех к карете. Когда великий князь садился в экипаж, Панин что-то прошептал ему на ухо. Путь молодой четы, отправлявшейся под именем графа и графини Северных, лежал через Берлин. Вероятно в Берлине Павел выполнял поручение своего наставника о контактах с королем Пруссии.
      Будучи человеком своего времени, Никита Панин очень чутко воспринимал тенденции в международной политике Европы. Задолго до революции во Франции он с большим интересом изучал политические системы Запада, особенно те, где существовали представительные органы власти - Великобритании, Швеции, Дании, Польши. Еще будучи дипломатом, он с досадой отмечал, что за Россией закрепилось мнение, как о стране второстепенной, международное положение которой определяется не ее собственной политикой, а интересами сильных соседних держав38.
      С приходом к руководству внешней политикой одного из последних "птенцов Петра Великого", А. П. Бестужева-Рюмина, внешняя политика России получила иной характер. Бестужев-Рюмин снискал известность и авторитет в Европе. Никита Панин стал одним из наиболее ярких деятелей международной политики Европы. Усиление Пруссии в Европе с приходом к власти в 1740 г. Фридриха II грозило России ущемлением ее положения на европейской международной арене. Никите Панину пришлось конкурировать с этим выдающимся государственным деятелем, испытавшим влияние французских просветителей, покровителем немецкого просвещения.
      Сильное влияние Фридриха II на Петербург отмечают многие исследователи39. Екатерина II выступала ему достойным партнером. После Семилетней войны расстановка сил на европейском континенте изменилась. Франция и Россия, обрели роль столпов европейского мира. Это отчетливо проявилось и в настроениях французских дипломатов в Петербурге. Л. Беранже - поверенный Франции в Петербурге - в дни дворцового переворота 1762 г., вполне сочувствовал великой княгине Екатерине Алексеевне и ее сторонникам. Он тесно сотрудничал с пьемонтцем Джованни Одаром - секретарем будущей императрицы и непосредственным участником возведения ее на престол40.
      Французские дипломаты пытались подчинить Россию, остающуюся державой "второго сорта" влиянию Франции. Но в Россию проникало влияние передовых идей, распространявшихся в Европе. Французский посланник маркиз де Боссе, назначенный в Петербург в начале 1764 г., высказывал опасение на этот счет41. Франция опасалась продвижения России по пути прогресса и роста ее влияния в Польше и Швеции. Весь 1763 год Россия вынуждена была сопротивляться недоброжелательству французской дипломатии и бороться с ее интригами. Русской императрице требовался опытный и осведомленный советник в европейских делах. Таким и был Никита Панин. Первое время он фигурировал как лишь неофициальный советник по внешнеполитическим делам. Ему необходимо было выдержать конкуренцию со своим давним другом и доброжелателем Бестужевым-Рюминым, и они разошлись по главным вопросам внешней политики. С октября 1763 г. Панину официально было поручено заведование коллегией иностранных дел. С той поры, в течение почти двадцати лет, он был бессменным руководителем российского внешнеполитического ведомства. Не назначенный официально канцлером, он фактически стоял над вице-канцлером князем Голицыным. В особенности сильным было его влияние на внешнюю политику в первые годы царствования Екатерины II, которая не приобрела еще необходимого опыта и уверенности во внешнеполитических и дипломатических делах.
      Панину первому пришлось вступить в противостояние политическим интригам Франции. Русские посланники в Париже доводили до сведения французского правительства его мнение о все возрастающей роли России в торговых и политических делах Европы. Многолетняя борьба Франции за восстановление своего влияния в России закончилась предложением французской стороны о заключении торгового договора42. Однако, Панин сразу же распознал тайный смысл этого предложения, за которым скрывалось стремление помешать подписанию более выгодного для России русско-английского торгового договора. Противоборство России и Франции усугублялось еще и тем, что к этому времени сложился и укрепился союз южноевропейских государств: Франции, Австрии и Испании, который основывался на религиозных (католических), династических и политических связях.
      После Семилетней войны Никите Панину пришлось разрабатывать новую внешнеполитическую доктрину, предусматривающую активную роль страны и защиту национальных интересов на европейском континенте. Не стремясь к военному разрешению противоречий, и, даже избегая его, Никита Панин преследовал цель мирным, дипломатическим путем утверждать активную и сильную роль России в системе европейских государств. В феврале 1764 г. он представил императрице общие соображения о своей внешнеполитической доктрине - "Северном аккорде".
      Главные идеи доктрины были навеяны собственными впечатлениями, вынесенными из долголетних наблюдений сначала в Дании, потом в Швеции. Донесения русских послов в других европейских странах еще более укрепили убеждения Панина. Из Парижа, Мадрида и Вены сообщали о недружественных настроениях Франции, Испании и Австрии в отношении России и развитии южно-европейского союза. А. Корф - русский посланник в Копенгагене предупреждал об опасности создания в центральной и южной Европе католического союза, вынашивающего агрессивные планы против Англии, Пруссии и, в конечном итоге, против России. Инициатором этого блока выступала Франция.
      Корф же первый и выдвинул идею, позже развитую Паниным в обширном трактате. В 1764 г. Корф, обращаясь к императрице, высказывал мысль: "нельзя ли на Севере составить знатный и сильный союз против держав бурбонского союза"?43.
      В проекте Панина эта идея получила обоснование и конкретность. Обладая складывающимися капиталами, Франция привязывала к себе Швецию и Данию, предоставляя им финансовую поддержку. Руководствуясь политическими мотивами, она угрожала этим странам лишением необходимых субсидий в случае, если они откажутся следовать угодной Франции линии. Разрушая сложившуюся традицию, Панин начал переговоры с Англией, убеждая последнюю взять на себя выплату субсидий ради создания северного альянса. Он долго добивался, в том числе и используя свои масонские связи, усиления русского влияния в Швеции. Но шведские партии, не доверяя России, не откликнулись на его инициативу. Однако Панин продолжал настаивать на идее "Северного союза". Переговоры с Англией принесли некоторые результаты. В конечном итоге, Англия согласилась, хотя и в ограниченных размерах, субсидировать Швецию и Данию, подрывая тем самым французское влияние в этих странах.
      Обосновывая доктрину "Северного аккорда", Панин выдвинул концепцию стран "активных" и "пассивных". К первым он относил Россию, Пруссию, Англию, отчасти, Данию; ко вторым Швецию, Польшу и все другие государства, которые можно было бы привлечь к "Северному союзу". "Активные" страны, по его мнению, способны были вступить в открытую борьбу с державами южно-европейского союза. Однако, Панин был далек от мысли о военном столкновении с этими странами. Он вынашивал мысль мирным путем, посредством искусной дипломатической игры усилить роль России на европейском континенте; "поставить Россию способом общего северного союза на такой степени, чтобы она, как в общих делах знатную часть руководства имела, так особливо на севере тишину и покой нерушимо сохранить могла"44.
      Понимая недостаточность еще влияния России в Европе, Панин рассматривал доктрину "Северного аккорда" скорее не как конечную и реальную цель, а, видимо, как средство, орудие, которым можно будет манипулировать во внешней политике. Этот дипломатический прием не сразу был разгадан соседями и дипломатами "южного союза".
      В развитие своего плана Панин приглашал в "Северный союз" Пруссию, Данию, Швецию и Польшу, а если удастся, то и Англию. Эти государства должны были заключить оборонительный договор, обеспечивающий мир на севере Европы. Они же были призваны противостоять агрессивным планам Бурбонской и Габсбургской династиям на юге Европы. Отношения со Швецией и Данией были лишь частью общего плана. Ослабление влияния Франции в этих странах связывалось с тонкой дипломатической игрой в отношении Великобритании. Панину удалось переиграть английских дипломатов и склонить Великобританию к идее создания "Северного аккорда".
      Визиту шведского короля Густава III в Петербург в 1777 г. Панин придавал особенное значение. Не одобряя разгона Густавом III шведского риксдага и Государственного совета, по образцу которого сам Панин разрабатывал конституцию, он приветствовал шведского короля, как реального союзника в европейской политике и возможного участника "Северного аккорда". Екатерина не разделяла надежд Панина.
      Не меньшую трудность для Панина представляли отношения с Пруссией, как партнером по "Северному аккорду". Панин не раз давал понять прусскому послу в Петербурге В. фон Сольмсу, что, если Фридрих II желает сотрудничать с Россией, то должен предоставить твердые гарантии русского влияния в Польше, которую Россия считала сферой своего дипломатического и политического влияния. Русский канцлер граф М. И. Воронцов в своем докладе императору Петру III от 23 января 1762 г. обращал внимание на политическое положение польского общества: "Польша, будучи погружена во внутренние раздоры и беспорядки, упражняется всегда оными, и пока сохраняет она конституцию свою, то и не заслуживает быть почитаема в числе держав европейских. По причине ныне пребывания и частых переходов российских войск, происходят нередко великие беды и крики, но скоро умолкли опять"45.
      В ходе Семилетней войны русские войска беззастенчиво проходили через Польшу и там создавали базы снабжения, провиантские склады, не считаясь с настроениями местного населения. Никита Панин включал Речь Посполитую в орбиту своего внешнеполитического проекта. Екатерина вполне одобряла отношение Панина к Польше и разделяла его позицию. Особенно усилились ее экспансионистские настроения с появлением при русском дворе молодого Станислава Понятовского, попавшего в Россию случайно. Будучи племянником М. Чарторыйского, он вскоре получил пост польско-саксонского посланника в Петербурге. Во время Семилетней войны Понятовский был уличен в агентурных действиях в пользу Фридриха II и выслан из России. Но положение его неожиданно изменилось после переворота 1762 года. Екатерина II, став императрицей, в своей политике в Речи Посполитой решила действовать совместно с Фридрихом II. Польская партия князей Чарторыйских, ранее придерживающаяся прусской ориентации, теперь превратилась в русско-прусскую, а Понятовский из врага России в ее друга.
      В программу партии Чарторыйских входило требование о восстановлении сейма и шляхетской конституции, предусматривающей "вольную элекцию" и "либерум вето", то есть свободные выборы короля и предоставление законодательной инициативы всем участникам сейма. В разгар готовящегося переворота в Речи Посполитой, 5 октября 1763 г. внезапно умер король Август III. Встал вопрос о выборах нового короля. Вмешиваясь в польские дела, Россия, однако, не решилась действовать самостоятельно, а предпочла следовать совету Фридриха II. В 1764 г. был подписан Санкт-Петербургский союзный договор с Пруссией, к которому прилагалась секретная конвенция от 31 марта, содержавшая положение об избрании на польский престол Станислава Понятовского.
      С помощью Екатерины II и Никиты Панина на польский престол и был возведен родственник Чарторыйских - Станислав Август Понятовский. При нем был создан кабинет министров ("конференция"), угодный и послушный Петербургу. Религиозные разногласия в Польше, так называемый "диссидентский вопрос", то есть уравнение в правах при выборах в сейм христиан-некатоликов с католиками, был ловко использован как средство влияния России на Речь Посполитую. Этот тонкий дипломатический маневр был предпринят Паниным вопреки договоренности с Фридрихом II. Прусский посол в Петербурге Ф. А. Бенуа внешне оправдывал такое вмешательство. Екатерина II понимала роль Панина в выборах Станислава Понятовского и с удовлетворением отмечала его заслугу. "Поздравляю Вас,- писала ему императрица, - с королем, которого мы делали; сей случай наивяще умножает к Вам мою доверенность"46.
      Прусский король, казалось, примирился с вмешательством России в польские дела, но он решительно возражал против реформы государственного устройства, на которой настаивал Панин, требовавший заключения договора с Польшей, гарантирующего реформу сейма с его правом "либерум вето" и создание Постоянного совета с совещательным голосом при короле, что перекликалось с его конституционным проектом. Польша рассматривалась как один из участников "Северного аккорда", что предполагало возможность реформирования политического правления и в некоторых других странах - участницах этого союза. Панин рассчитывал на поддержку польской аристократии. Он искал опоры и в шведском обществе, добиваясь расширения прав риксдага. Дания и Англия имели постоянные парламенты, наделенные устойчивыми конституционными правами. Россией были потрачены немалые средства для поддержания своего влияния в Польше и Швеции. Усилиями Панина расширилась прорусская партия в Польше. В Варшаву еще в 1763 г. был назначен русским посланником князь Н. В. Репнин, племянник братьев Паниных. Он сумел войти в партию Чарторыйских, окружение которых обладало к этому времени большим влиянием. При участии Репнина был заключен договор с Польшей, предусматривающий реформу сейма под протекторатом России. По решению сейма в ноябре 1767 г. Россия становилась гарантом государственного устройства Речи Посполитой47. Подписание полнокровного договора с Польшей состоялось в 1768 году. Репнин проявил себя как талантливый дипломат и незаурядный полководец (он участвовал в заключении мирных договоров с Турцией в 1774 и 1791 годах). Верный масонским убеждениям Панина, Репнин выполнял волю своего дяди и "брата" по масонской ложе в польских делах.
      Станислав Понятовский оказался под давлением таких сильных дипломатов как Панин и Репнин. И, несмотря на неудовольствие Фридриха II, реформы в Польше были осуществлены. Польский сейм возобновил свою работу по программе Панина. Создание "Северного аккорда" близилось к концу, однако, сторонники южно-европейского союза вмешались в события. В самый разгар русского вмешательства в польские дела Австрией и Францией была спровоцирована в 1768 г. война России с Турцией.
      Над Паниным сгущались тучи. Екатерина стала проявлять все большую подозрительность к своему советнику. Она стала прислушиваться к голосам оппозиции: Орловым, Разумовскому, Чернышеву, Голицыным, которые придерживались французско-австрийской ориентации. Никита Панин добивался назначения командующим первой армией на Балканах своего брата Петра Ивановича, но Екатерина отдала предпочтение П. А. Румянцеву, умножившему свою славу победами под Рябой Могилой, при Ларге и Кагуле и получившему в 1770 г. титул графа Задунайского. Петр Панин также был отправлен на войну. Братья Панины поддерживали тесную связь. Переписка их, времен русско-турецкой войны, свидетельствует об их крепкой привязанности друг к другу. В апреле 1770 г. Петр сообщал Никите о рождении своего первенца Никиты Петровича, который позже возглавит заговор против Павла48.
      Несмотря на боевые действия на турецком театре войны, польские события продолжали развиваться. Никита Панин все еще не терял надежды выстроить свою "северную систему". Оставалось добиться договоренности с Пруссией. Фридрих II, преследуя, разумеется, свои цели, дал согласие Панину вступить в "Северный аккорд"" при условии, что прусским войскам не помешают вторгнуться в шведскую Померанию с центром в г. Штеттине.
      В декабре 1769 г. удалось привлечь к "Северному аккорду" Данию.
      Труднее всего складывались союзнические отношения с Англией, которая не собиралась расходовать средства на выборы польского короля. Немалые усилия прикладывал русский посол в Стокгольме граф И. А. Остерман для сохранения добрых отношений со Швецией. Но он был отозван в Петербург и назначен на пост вице-канцлера при конференции министров49.
      Фридрих II не преминул воспользоваться трудным положением России, сложившимся в самый разгар турецкой компании. Он стал настаивать на разделе Речи Посполитой. Его план предполагал нейтрализацию Австрии посредством включения ее в состав участниц польского раздела. России предназначалась самая скромная роль и только в том случае, если она выведет свои войска из пределов Польши. По этому поводу еще в 1768 г. Панину была передана нота прусского правительства через русского посла в Константинополе А. М. Обрезкова.
      В июне 1772 г. состоялся первый раздел Речи Посполитой. Россия получила часть Ливонии и несколько воеводств: Полоцкое, Витебское, Мстиславское и частично Минское. К Австрии перешла часть Польши вместе со Львовым. Пруссия получила преимущества в контроле за торговлей зерном в Польше, что было весьма выгодным. 5 августа 1772 г. была подписана конвенция о разделе, и к моменту работы сейма в Варшаву были введены войска всех трех стран-участниц. Русско-турецкая война клонилась к концу. 10 июня 1774 г. был подписан выгодный для России Кючук-Кайнарджийский мир. Россия получила право свободного прохода русских кораблей через черноморские проливы, крепости Керчь и Еникале, а также право держать торговый и военный флот на Черном море.
      С середины 70-ых годов наметился поворот в европейской политике. Французский историк А. Вандаль отмечает, что борьба французского двора с Габсбургами должна была привести Францию к поискам союза с Россией50. Опираясь на мемуары Фредерика Массона, важнейший источник по истории внешних сношений XVIII в., Вандаль прослеживает, как в разные периоды на протяжении XVIII в. Франция искала союза то со Швецией, потом с Польшей, позже - с Турцией и, наконец, с Россией.
      Со своей стороны Россия не могла ограничиться "дружбой" только с северными странами. В ходе русско-турецкой войны укрепился союз с Австрией и Францией. Екатерина II увлеклась восточной политикой. Ею овладела мысль выйти к берегам Средиземного моря. Она начала разрабатывать так называемый "греческий проект". А тем временем - в 1781 году - Панин был отстранен от руководства департаментом иностранных дел.
      Английский посол в 1762-1765 гг. в Петербурге Джон Бэкингэмшир признавал, что "Панин был лучше всего сведущ в делах севера". Однако, он весьма критически расценивал "Северный аккорд": "система, который он (Панин.- Н. М.) придерживался и от которой его не заставило отступить ничто до тех пор, пока не обнаружится ее полная непрактичность ввиду нерасположения к ней других держав"51. Знаток европейского международного права Ф. Ф. Мартенc считал проект Панина "доктринерством в политике"52. В. О. Ключевский признавал достоинство и выгоду "Северного аккорда" для России, но приходил к выводу, что "трудно было действовать вместе государствам, столь разнообразно устроенным, как самодержавная Россия, конституционно-аристократическая Англия, солдатски-монархическая Пруссия, республиканско-анархическая Польша"53. Некоторые авторы еще более узко смотрели на панинский замысел "Северного аккорда". Так П. А. Александров утверждал, что Панин позволил Пруссии сделать Россию орудием, и польза от этой "системы" досталась лишь Пруссии, а не России54. Е. М. Миронова выделяет наиболее существенные шаги по оформлению союза северных государств: договор России с Пруссией - 1764 г., с Данией - в два этапа - в 1766 и 1769 годах, с Польшей - в 1768 г. и оборонительный союз Великобритании и Швеции - в 1765 году55.
      Однако, никто не обратил внимания на то, что "Северный аккорд" складывался одновременно с работой Никиты Панина над конституционным проектом. Рассмотрение "Северного аккорда" в контексте главной идеи Панина придает ей более глубокий смысл. В политических системах северных европейских государств в эпоху нарастающего кризиса абсолютных монархий Никита Панин искал опоры для обоснования своего конституционного проекта.
      Когда же через четырнадцать месяцев Павел Петрович и Мария Федоровна вернулись в Россию, они застали Панина тяжело больным. Павел лишь раз побывал у Панина, опасаясь преследования со стороны Екатерины II. Как свидетельствует в своих "Записках" Голицын, по возвращении в Петербург Павел и Мария Федоровна "безо всякой известной причины, по крайней мере в течение месяца, не только не едут к нему (Никите Панину. - Н. М.), но и не наведаются о его здоровье... Меня уверяли, - пишет Голицын, - что при свидании в чужих краях с герцогиней Виртембергской, родительницей Марии Федоровны, много было говорено о графе Панине... и, что герцогиня в угождение императрице Екатерине, советовала великому князю не столько уже быть подвластному наставлениям графа Панина. Крайне удивило и оскорбило всех родных графа такое по возвращении странное Его Высочества поведение. Наконец, за несколько дней перед кончиной графа, пожаловал к нему на вечер великий князь. Тут было объяснение о всем предыдущем"56.
      Панин оставался тверд в своих намерениях. Работая над текстом конституции, он перефразировал свою поговорку: "На Руси, кто может, тот дерет; кто не может, тот берет; а кто работает, тот страдает!" Последний разговор Никиты Панина с Павлом - своеобразное завещание, записанное великим князем. Сафонову удалось найти в личных бумагах Павла эти важнейшие записи57. Они представляют собой две записки, одна из которых озаглавлена "Рассуждение вечера 28 марта 1783 года". По содержанию они тесно связаны между собой. Первая открывается положением о главной функции государства- оно обязано обеспечить безопасность своим подданным. Далее, развивается принцип разделения властей: законодательная власть отделена от законы хранящей и исполнительной. Законодательная власть остается в руках государя; власть, законы хранящая, - в руках всей нации; исполнительная - "под государем". Здесь же развивается положение о роли дворянства, которое должно участвовать в управлении государством через Сенат и министерства, которые автор этих размышлений мыслит как часть общей системы государственного управления. Вторая записка- о структуре министерств и развитии закона о престолонаследовании с "предпочтением мужской персоны". Сопоставляя содержание "Рассуждения" с предшествующими редакциями (точнее с их отдельными фрагментами), можно считать, что обе записки опережают последнюю редакцию конституции Панина - Фонвизина.
      В ночь с 30 на 31 марта 1783 г. Никита Иванович Панин скоропостижно скончался. Говорили, что цесаревич рыдал над покойным. Поклялся ли он воплотить в жизнь заветы своего воспитателя, нельзя утверждать с уверенностью. Фонвизин глубоко скорбел о потере своего друга и говорил: "Всякий смертию Панина нечто потерял"!58. "Нечто" - это и была та мечта Никиты Панина о твердых законах в России и ограничении самовластия, за которые он боролся столько лет.
      По справедливому замечанию Г. В. Вернадского программа братьев Паниных и Фонвизина сводилась к следующим положениям. 1) Поддержка претендента на престол (Павла Петровича). 2) Поиски дипломатической и международной поддержки. 3) Связи цесаревича с "северными домами" (имеются в виду царствующими в Европе династиями). Все это могло бы быть возможным на основе разрабатываемой конституции и благодаря масонскому движению, своеобразному оппозиционному центру59.
      После смерти Никиты Панина все его бумаги попали к брату Петру, который привел в порядок весь архив по основным вопросам государственного строя, а также составил текст манифеста, с которым Павел должен был обратиться к народу в момент своего воцарения60. В 1789 г. умер и Петр Иванович Панин, передав все бумаги Денису Фонвизину, у которого они находились до кончины последнего в 1792 году. По всей видимости эти документы существовали не в единственном экземпляре. Часть бумаг под титулом "Для вручения государю императору Павлу Петровичу", по договоренности с Петром Паниным, была передана Денисом Фонвизиным петербургскому генерал-прокурору Пузыревскому и оставалась в его семье. Другая часть - возможно полный комплект конституционного проекта - осталась в семье Фонвизиных. Из воспоминаний Михаила Фонвизина известно, что в год смерти писателя, в доме его брата - Павла Ивановича Фонвизина, директора Московского университета, полицией был устроен обыск. Искали масонские документы и улики причастности Павла Фонвизина к масонским ложам. К счастью, у него в гостях оказался младший брат Александр Иванович, который сумел вынести и спасти введение к конституционному проекту. Оно-то и сохранилось в домашней библиотеке младших Фонвизиных. Михаил Фонвизин, тогда еще ребенок, не один раз слышал от отца всю историю облавы на масонов и перипетий создания тайной конституции. Именно из этого дома содержание "Рассуждения о непременных государственных законах" стало известно в декабристских кругах и, в частности, было использовано Никитой Муравьевым в работе над конституцией.
      Поиски текста конституции Панина-Фонвизина уводят в царский дворец. Как бумаги Никиты Панина попали в Зимний дворец, остается невыясненным до сих пор. Когда вдова генерал-прокурора Пузыревского передала Павлу столь опасный пакет - нет документальных свидетельств. Однако известно, что Александр Павлович после убийства Павла I обнаружил в его письменном бюро потаенный ящик, где находились "важные документы". М. И. Семевский нашел подтверждение этому факту. Он пишет: "Все бумаги Павла Петровича после его насильственной смерти перепуганный сын его, ставши императором Александром I, поручил разобрать другу Павла Петровича князю Александру Борисовичу Куракину. Сам молодой царь Александр обнаружил "собственную шкатулку" своего отца, наткнувшись на потайной ящик его письменного бюро"61.
      То, что бумаги Павла разбирал личный друг его, родственник Никиты Панина и масон, придерживающийся как и Панин, шведской масонской системы, не может ни обратить на себя внимание. Александр не мог не знать всех обстоятельств и, очевидно, проявив родственное чувство к отцу, поручил разбирать бумаги его другу Куракину.
      О том, что Александр I знал содержание "бумаг Павла" есть прямое доказательство в истории создания Государственной уставной грамоты 1818 года. О "бумагах Павла" знала и Мария Федоровна. Свидетельство этому - запись на конверте, приложенном к "бумагам", гласящая, что "бумаги" переданы ею сыну - императору Николаю I и проставлена дата - 27 июня 1827 года.
      Из всего этого следует, что усилия и идеи Никиты Панина не пропали. Документы Панина, конечно, вышли и за стены царского дворца. Кроме Фонвизиных они попали и в другие круги русского общества. Куракин, которому Александр I поручил разбирать "собственную шкатулку" Павла I, прежде чем передать подлинники Александру, собственноручно снял копии с этих бумаг и, затем, "озаботился оставлением у себя еще одной копии". В дом Куракина, еще при жизни Павла Петровича в качестве секретаря был вхож М. М. Сперанский. Его пытливость, огромная эрудиция и необычайная тщательность в работе не могли не обратить на себя внимание, и он, конечно, не упустил возможности познакомиться со столь важными документами, хранившимися у Куракина. Не оттуда ли берут свое начало идеи русского реформатора о примате, главенстве закона, о принципе разделения властей и, наконец, о перспективе ограничения самовластия в России?
      В канун Французской революции, обнажившей глубокий кризис абсолютных монархий, Н. И. Панин выступил с настойчивым требованием изменить форму государственного строя, установить в России конституционную монархию. Сторонник мирного решения вопросов без революций и войн, он показал себя как крупная личность своего времени, чутко улавливающая очертания будущего мира.
      Примечания
      1. КОРСАКОВ Д. А. Из жизни русских деятелей XVIII в. Казань. 1891; Материалы для жизнеописания графа Никиты Петровича Панина. 1770-1837. Т. I. СПб. 1888.
      2. Русский архив, 1888, N 10, с. 177, 179.
      3. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Русское масонство в царствование императрицы Екатерины II. Пг. 1917, с. 20; Записки Кушелева. 3.II.1821, с. 467; ЕШЕВСКИЙ С. В. Сочинения. Т. III. М. 1870, с. 445-446; ПЕКАРСКИЙ П. П. Наука и культура при Петре. Т. 2. М. 1862. Дополнения, с. 3.
      4. Текст одного из них - "Нравоучительного катехизиса" - воспроизводится в: ЛОНГИНОВ М. Н. Новиков и московские мартинисты. М. 1867.
      5. ПЫПИНА. Н. Русское масонство в XVIII - перв. пол. XIX вв. Пг. 1916, с. 67.
      6. О. Ф. Соловьев называет ее "Книгой уставов", что не совсем точно. См. Вопросы истории. 1988, N 10 и др.
      7. ПЫПИН А. Н. Ук. соч., с. 35.
      8. СОЛОВЬЕВ С. М. Императорские советы в России в XVIII в. - Русская старина, 1870, т. II, с. 463-468.
      9. О проекте 1762 г. см.: ФОНВИЗИН М. А. Обозрение политической жизни в России. В кн.: Сочинения и письма. Иркутск. 1982, с. 127-129, 369-371; СЕМЕВСКИЙ В. И. Из истории общественного движения в России в XVIII - нач. XIX вв. - Историческое обозрение. СПб. 1897, т. IX, с. 248.
      10. ДАШКОВА Е. Р. Записки. М. 1990; ГОЛИЦЫН Ф. Н. Записки.- Русский архив, 1874, кн. 5, стб. 1282.
      11. План воспитания Павла Петровича.- Русская старина, 1882, т. XXXVI, с. 315 и ел.
      12. Записки С. А. Порошина. - Русский архив, 1865, N 7.
      13. Письмо Корберона от 9 апреля 1778 г. См. ЛЕБЕДЕВ П. Опыт разработки новейшей русской истории по неизданным источникам. М. СПб. 1863, с. 45-46.
      14. ГОЛИЦЫН Ф. Н. Ук. соч., стб. 1321.
      15. Секретные материалы, относящиеся к кабинету в Санкт-Петербурге 1764 - 1765 гг. - Вопросы истории, 1999, N 4-5, с. 116. См. также: ВИЛЬБУА Ф. Рассказы о российском дворе. - Вопросы истории, 1992, N 1, 4-5; ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 46.
      16. КАЗАНОВА Дж. Записки венецианца. - Русская старина, 1871, т. 9, с. 540.
      17. ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 46.
      18. А. П. - невеста Н. И. Панина, графиня Шереметева.
      19. ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 309-310.
      20. ЛОНГИНОВ М. Н. Ук. соч., с. 93.
      21. ПЕКАРСКИЙ П. П. Ук. соч. Дополнения, с. 8-11.
      22. ПУШКИНА. С. Собр. соч. в 10-ти тт. Т. 7. М. 1976, с. 5.
      23. БАНТЫШ-КАМЕНСКИЙ Д. Словарь достопамятных людей. Т. 4. М. 1890, с. 74.
      24. ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 149-150.
      25. БАНТЫШ-КАМЕНСКИЙ Д. Ук. соч., с. 105.
      26. ФОНВИЗИН М. А. Сочинения и письма. Иркутск. 1982. Т. II, с. 127-129.
      27. ФОНВИЗИН Д. И. Рассуждение о непременных государственных законах. Собр. соч. Т. 2. М.-Л. 1959, с. 254.
      28. САФОНОВ М. М. Конституционный проект Н. И. Панина-Д. И. Фонвизина. - Вспомогательные исторические дисциплины. Т. VI. Л. 1974, с. 261-281; Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 1 ед. хр. 57, л. 1.
      29. Списки "Рассуждения о непременных государственных законах" сохраняются в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ), ф. 48, on. 1, д. 265, ч. 1; РГАДА, ф. 1, д. 17; Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ), ф. 195, оп.,1, д. 1150. Впервые изложение "Конституции Н. И. Панина - Д. И. Фонвизина", переданное М. А. Фонвизиным в его "Записках" было опубликовано А. И. Герценом в "Историческом сборнике" Вольной русской типографии в Лондоне в 1861 г. (кн. 2, с. 169-189). Кроме того см.: ШУМИГОРСКИЙ Е. С. Император Павел. Жизнь и царствование. СПб. 1907. Приложение, с. 3-14; ВЯЗЕМСКИЙ П. А. Полн. собрание соч. Т. 5. СПб. 1880, с. 185; его же, Старая записная книжка. Собр. соч., т. 9, с. 3; ПИГАРЕВ К. В. Рассуждение о непременных государственных законах в переработке Никиты Муравьева. - Литературное наследство. Т. 60, кн. 1. М. 1956, с. 339-369; ЭЙДЕЛЬМАН Н. Я. Герцен против самодержавия. М. 1975, с. 117-120; ТАРТАКОВСКИЙ А. Г. Павел I. Романовы.- Исторические портреты. Т. II. М. 1997, с.196-203.
      30. Это известно из беседы Н. И. Тургенева с П. А. Вяземским, которую они вели в период подготовки русской конституции в имперской канцелярии в Варшаве. См. Избранные социально-политические произведения декабристов. Т. I. M. 1951, с. 22.
      31. Цит. по ТАРТАКОВСКИЙ А. Г. Ук. соч., с. 196.
      32. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Ук. соч., с. 36-38.
      33. Объяснение на книгу "Заблуждение и истина" Елагина.- Русский архив, 1864, с. 94-95. См. также Вернадский Г. В. Ук. соч., с. 81, 162.
      34. О принадлежности этих лиц к масонским ложам см. в кн.: ЛОПУХИН И. В. Записки. - Русский архив, 1884, т. 1, с. 18-19; ГЕБЕР. Записки.- Русский вестник, 1868, т. 14, с. 581-582; Русская старина, 1861, т. I, с. 24-25.
      35. Записки императрицы Екатерины II. СПб. 1907, с. 367, 658.
      36. ТАРТАКОВСКИЙ А. Г. Ук. соч., с., 196.
      37. КОБЕКОД. Цесаревич Павел Петрович. СПб. 1887, с. 191.
      38. ЧЕЧУЛИНЫ. Д. Внешняя политика России в начале царствования Екатерины II. СПб. 1896, с. 23.
      39. СОЛОВЬЕВ С. M. История России. Кн. V. т. 1, M. 1985, с. 142; кн. VI, т. 1, M. 1986, с. 32; КОСТОМАРОВ Н. И. Последние годы Речи Посполитой. т. 1, с. 142; СОРЕЛЬ А. Европа и Французская революция. Т. 1, с. 32; ЧЕЧУЛИН Н. Д. Ук. соч., с. 54.
      40. Беранже-графу де Шуазелю. СПб. 1762. Сб. РИО, т. 140, с. 2.
      41. Архив Министерства иностранных дел Франции. Дипл. переписка. Russia, т. 77, с. 292-295; т. 140, с. 499.
      42. ЧЕЧУЛИН Н. Д. Ук. соч., с. 185.
      43. Цит. по А. И. БРАУДО. А. И. Панин, Н. И. Панин. - Русский биографический словаре. СПб. 1902, с. 195.
      44. ЧЕЧУЛИН Н. Д. Ук. соч., с. 184.
      45. История Польши. Т. 1. M. 1956, с. 319.
      46. БРАУДО А. И. Ук. соч., с. 196.
      47. ГЕРАСИМОВА Г. И. Северный аккорд гр. Панина. - Российская дипломатия в портретах. M.1992, с.78.
      48. БРИКНЕР А. Материалы для жизнеописания графа Никиты Петровича Панина. (1770- 1837). СПб. 1888, с. 2-3.
      49. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. 93, on. 6, ед. хр. 312, л. 65-68.
      50. ВАНДАЛЬ А. Елизавета Петровна и Людовик XV. СПб. 1912, с. 9.
      51. Секретные материалы, относящиеся к кабинету в Санкт-Петербурге (1764-1765 гг.), с. 111-127.
      52. МАРТЕНС Ф. Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами. СПб. 1895, т. VI, с. 39.
      53. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Соч. Т. V. M. 1989, с. 39.
      54. АЛЕСАНДРОВ П. А. Северная система. M. 1914, с. 11.
      55. МИРОНОВА Е. M. Складывание "северной системы" Н. И. Панина (60-ые гг. XVIII в.) - Вестник МГУ, сер. 8. История. 1999, N 6, с. 41-51.
      56. ГОЛИЦЫН Ф. Н. Ук. соч., стб. 1284.
      57. САФОНОВ M. M. Ук. соч., с. 280.
      58. ФОНВИЗИН Д. И. Из жизни графа Никиты Ивановича Панина. - Собр. соч. Т. 2. M. Л. 1959, с.288.
      59. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Ук. соч., с. 226.
      60. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Ук. соч., с. 231. См. также: ШУМИГОРСКИЙ Е. С. Ук. соч., с. 23.
      61. СЕМЕВСКИЙ M. И. Материалы к русской истории ХVIII в. 1788. - Вестник Европы, 1867, март, год второй, т. 1, с. 301.