Ивонина Л. И. Джон Черчилль, герцог Мальборо

   (0 отзывов)

Saygo

Сейчас практически невозможно найти человека, который бы не слышал слова "Мальборо". У далеких от истории людей оно прежде всего ассоциируется с одноименной маркой сигарет. Но многие наверняка знают о том, что премьер-министр Великобритании У. Черчилль, сыгравший значительную роль в мировой политике во время второй мировой войны и после нее, происходил из рода Мальборо. Здесь же пойдет речь о знаменитом предке английского премьера, ставшем своеобразным мифом этого рода, - британском полководце и политике конца XVII - начала XVIII вв. Джоне Черчилле, первом герцоге Мальборо.

В мировой литературе о Мальборо и его эпохе написаны сотни книг, первые из которых вышли в свет еще при жизни герцога. Независимо от политических пристрастий и научных направлений авторов этих работ, большинство из них и по сей день носят довольно апологетический характер. Мальборо предстает прежде всего великим полководцем, дипломатом и национальным героем, внесшим огромный вклад в развитие новой Англии, защиту ее конституционных принципов и быстрый рост влияния и силы на международной арене. Мало кто из англичан достиг одновременно таких высот полководческого и дипломатического искусства: знаменитый адмирал Нельсон сражался на море, а командующий союзной армией в битве при Ватерлоо в 1815 г. герцог Веллингтон лишь благодаря случаю одержал победу над Наполеоном. Но в данном случае совсем не следует сбрасывать со счетов то обстоятельство, что практически все жизнеописания Мальборо вплоть до XX столетия основывались на первых сочинениях о нем, принадлежавших перу известного английского священнослужителя, ученого, пропагандиста вигской политики, верховного капеллана английских войск на континенте во время войны за испанское наследство, его преданного друга и защитника Ф. Хэа. В октябре 1704 г. Хэа написал памфлет "Краткий обзор кампании в Германии 1704 г. под руководством Его Светлости герцога Мальборо, капитан- генерала войск Ее Величества", а в августе 1705 г. появилась первая биография герцога "Жизнь и славная история Джона Мальборо, князя Империи, капитан-генерала союзных сил и т.д.". В 1706 и 1711 гг. были опубликованы вторая и третья части биографии, в которые были добавлены другие "славные кампании" полководца и защита его принципов и методов ведения войны1. Эта большая работа с претензией на абсолютную объективность заканчивается 1711 г. и отражает титанические усилия генерала в течение десяти лет войны, опуская его дальнейшую отставку как "неблагоприятный конец великой карьеры на английской службе". В 1712 г. биография Мальборо по инициативе вигов была переведена на голландский и французский языки, затем переиздана в Амстердаме и таким образом распространилась на континенте2. Она стала частью европейской пропаганды деяний герцога и образцовым сочинением о патриоте и рыцаре без страха и упрека. Эту работу активно использовали биографы Мальборо и историки войны за испанское наследство от Т. Ледьярда, выпустившего в 1736 г. трехтомную биографию герцога, до Т. Маколея, Дж. Тревельяна и, наконец, У. Черчилля3.

Все эти сочинения, за исключением объемистого труда английского премьера, написаны в духе вигской традиции, где история нации рассматривается как история политических усилий одной партии, деятельность Мальборо - как начало британской военной традиции, а мир в Утрехте 1713 г., вслед за епископом Г. Бернетом, автором "Истории моего времени", - как постановка сценария в духе стюартовско-католической Реставрации. Вигское видение истории вполне оправданно подверглось критике в начале 30-х гг. XX в. Г. Баттерфилдом, но сам Мальборо здесь был задет немного4.

Пожалуй, в Великобритании нет ни одного человека, который бы не читал принадлежащий перу У. Черчилля трехтомный труд "Мальборо, его жизнь и время", основанный также на семейных документах родового гнезда Мальборо - дворца Бленхайм. Эта работа, опубликованная в 1933-1938 гг., - самая популярная в мире биография герцога Мальборо XX столетия, переведенная на многие языки мира5. Вообще эта книга была призвана продемонстрировать роль военного фактора в истории, но вместе с тем показать, что политический и военный гений Мальборо не смог бы ничего сделать, если бы в том не было исторической необходимости. Сэр Уинстон был рационалистом и поэтому понял, в чем заключается главная суть славы его великого предка. Он не только продолжил его мифологизацию, но и параллельно направил дальнейшее поколение английских биографов Мальборо на более объективное и многоплановое рассмотрение личности и деятельности этого человека.

Конечно же, далеко не все отзывались о знаменитом герцоге столь положительно. Относившийся к числу его сторонников виг лорд Семеро утверждал, что "его амбиции безграничны, а алчность неутолима". Английские просветители Дж. Свифт, Д. Дефо, и даже ярчайший представитель вигской традиции Т. Маколей критиковали Мальборо в том смысле, что этот "славный генерал любил не только воевать, но и грабить". Его обвиняли в предательстве национальных интересов Англии на завершающем этапе войны за испанское наследство6. Примечательно, что Наполеон Бонапарт не включил британского военачальника в число выделенных им знаменитых полководцев в истории: "Истинные правила ведения войны это те, которыми руководствовались семь великих полководцев, подвиги коих сохранила для нас история: Александр, Ганнибал, Цезарь, Густав Адольф, принц Евгений и Фридрих Великий"7 - Возможно, плененный на Святой Елене император и таким образом выразил свою неприязнь к англичанам, один из которых в конечном итоге одержал над ним победу у бельгийской деревни.

В настоящее время герцог Мальборо рассматривается как талантливый полководец и политический деятель, бесстрашный военный гений и беспримерный карьерист, сложная личность, в которой параллельно уживались патриотизм и инстинкт самосохранения, отчаянность и жажда наживы. Современные английские оценки Мальборо как личности в целом совпадают с более критической в этом вопросе европейской и американской историографией, однако на чаше весов его деятельности военные достижения значительно перевешивают ряд негативных личностных характеристик8. Он - один из столпов британской истории, заслуги которого нельзя опровергнуть или переоценить. В европейской же историографии даже военные достижения Мальборо иногда подвергаются ревизии. Нередко отмечается, что военная карьера герцога была тесно связана и даже зависела от сотрудничества с имперским главнокомандующим Евгением Савойским9.

Говоря о герцоге Мальборо, мы не будем акцентировать внимание исключительно на его военных и дипломатических успехах. Война за испанское наследство 1701-1714 гг. выдвинула кроме него целую плеяду талантливых полководцев - упомянутого Наполеоном принца Евгения Савойского, французских маршалов Бервика, Вандома, Виллара и др. Помимо всего прочего, Мальборо являлся ловким и гибким политиком нового времени. Воспитывавшийся в семье роялистов и тори, он умел в менявшихся исторических условиях пересматривать свои позиции. Как известно, его достойный потомок У. Черчилль дважды переходил из одной политической партии в другую.

Вообще на появление на исторической сцене Англии и Европы такой личности как Мальборо во многом повлияла эпоха. В "век революций" и первых общеевропейских войн XVII - начала XVIII вв. Англия несомненно должна была выдвинуть на международную арену талантливых политиков и полководцев. В английской историографии со свойственным ей и по сей день англоцентризмом войну за испанское наследство чаще всего называют "войной Мальборо", во многом опираясь, впрочем, на мнение современников полководца: "Война Мальборо была не просто результатом национальных амбиций или территориальных планов, а войной за жизнь и свободу не только Англии, но и всей протестантской Европы"10. Хотя это высказывание и ограничено конфессиональными рамками, в нем верно подмечено, что военные и политические деяния Мальборо принадлежат всему континенту. Для своего времени этот англичанин был самым известным человеком в Европе.

В 1650 г. в семье джентльмена-роялиста Уинстона Черчилля из Хэртфордшира (Восточная Англия) и леди Элизабет Дрейк, одним из предков которой был известный пират елизаветинской эпохи Фрэнсис Дрейк, родился старший сын Джон. Отец будущего герцога был активным роялистом, а после Реставрации на английском престоле Карла II Стюарта (1660) стал членом парламента и управляющим королевским имуществом. Семья же матери в гражданских войнах середины столетия находилась на стороне парламента и Кромвеля, что, однако, не помешало счастливому браку Уинстона и Элизабет.

Детство Джона нельзя было назвать спокойным и безоблачным. При Кромвеле жизнь отца постоянно находилась в опасности, а семья не раз оказывалась на пороге бедности. Очевидно, это наложило свой отпечаток на характер формирующейся личности Джона, отличавшегося впоследствии крайней мнительностью, непомерными амбициями и сребролюбием. По мнению ряда европейских историков, впоследствии Мальборо даже имел тенденцию к маниакально-депрессивному состоянию11. Но, скорее всего, он уже тогда понял, что быть гонимым - опасно для жизни и вредит здоровью, что необходимо делать карьеру при существующем в настоящий момент правителе. Поэтому он процветал при дворе Карла II, предал Якова II и сотрудничал с Вильгельмом III Оранским.

Карьеру молодой Джон делал на редкость быстро. Появившись при дворе в 14 лет, он сразу попал в окружение брата короля Якова Йорка и стал одним из любимцев последнего. Такое молниеносное возвышение произошло не только благодаря дипломатическим талантам и внешности молодого карьериста. В принципе, он умел служить, не теряя своего "я". На портрете 1700 г. это уверенный в себе человек, излучающий силу и превосходство. Джон Черчилль был среднего роста, но при этом имел статную фигуру военного и умел элегантно одеваться. Его лицо, не отличавшееся абсолютной правильностью черт, было исключительно выразительным и мужественным. Казалось, весь мир создан для него. Возможно, так оно и было, поскольку с ранней молодости он умел вызывать уважение окружающих, а также любовь и покровительство представительниц прекрасного пола. Джону не было еще и 20 лет, когда он стал любовником одной из красивейших дам королевского двора герцогини Кливленд, которая научила его искусству любви, быть галантным в общении с людьми и разбираться в моде. Впоследствии в пылу политической борьбы противники Мальборо заявляли, что он начинал карьеру в качестве "жиголо" весьма состоятельной особы, которая была старше его по возрасту12.

Для той эпохи не являлось из ряда вон выходящим то, что возвышению Джона Черчилля во многом способствовали женщины. Однако успех прежде всего выпал на долю его старшей сестры Арабеллы. В своей интересной работе об Уинстоне Черчилле В. Г. Трухановский привел цитату американского историка Л. Брода о том, что "Черчилли, как и другие герцогские фамилии, обязаны своим первоначальным взлетом падению женщины". Бесцветная, высокая, тощая фрейлина герцогини Йоркской Арабелла Черчилль поначалу находилась на заднем плане. Но однажды во время прогулки верхом ее лошадь пустилась в галоп, и Арабелла упала, потеряв при этом сознание. Молодая женщина лежала в весьма небрежной позе, и подоспевший первым оказать ей помощь Яков Йорк увидел ноги такой изумительной красоты, что даже растерялся. Подъехавшая тем временем свита также была поражена этим открытием. Так очнувшаяся и ничуть не пострадавшая Арабелла опровергла неблагоприятное мнение о своей персоне, а герцог Йорк не на шутку в нее влюбился13. Арабелла стала любовницей будущего английского короля Якова II, лишенного трона в результате Славной революции 1688 г., и родила ему четырех детей. Один из них - Джеймс Фитцджеймс, герцог Бервик, последовал за отцом в изгнание во Францию, и впоследствии сделал блестящую карьеру при дворе Людовика XIV, став одним из самых выдающихся французских маршалов в годы войны за испанское наследство. По иронии истории племянник и дядя оказались в разных политических лагерях.

Несмотря на то, что молодой Черчилль находился в фаворе у принца-католика, против наследования короны которым выступали виги в палате общин (билль "Об исключении..." 1679 г.), он был популярен в среде обеих политических партий. Не теряя достоинства, он обладал удивительной гибкостью и дипломатичностью, и, кроме того, был сдержан, храбр и умел создавать впечатление, что на него всегда можно положиться. Ему доверяли. Черчилль делал быструю военную карьеру и умел справляться с самыми деликатными дипломатическими поручениями. В 1682 г. Джон совершил вояж на континент с целью получить денежные субсидии от французского короля для Карла II и его брата, чтобы те могли успешно бороться с вигской оппозицией14.

Ранним утром 13 июня 1685 г. два всадника скакали по направлению к Уайтхоллу. Они уже преодолели 200 миль и испытывали сильную жажду. Их главной целью было как можно скорее доставить важное письмо от майора Л. Региса члену парламента и слуге короля сэру Уинстону Черчиллю, в котором говорилось о высадке на берегах Альбиона с трех иностранных кораблей полуторатысячной армии. Так начиналось поддержанное вигами восстание незаконного сына Карла II герцога Монмута, имевшее целью посадить его на трон и тем самым обеспечить протестантское престолонаследие в Англии. Сэр Уинстон и его сын капитан Джон были первыми, кто узнал об этом, и не замедлили сообщить о происшедшем королю. В определенном смысле благодаря своевременному известию и участию в борьбе против Монмута самого Джона Черчилля это восстание было подавлено. Только что взошедший на английский престол Яков II Стюарт остался благодарным за эти услуги и сделал капитана Черчилля бароном и пэром Шотландии15.

Второй женщиной, способствовавшей карьере будущего герцога Мальборо и ставшей его другом на всю жизнь, была его жена Сара Дженнингс, красивая придворная дама второй дочери Якова Йорка Анны Стюарт. Дженнингсы, как и Черчилли, были роялистами во время гражданских войн в Англии середины XVII века. Джон женился на Саре в 1678 г. и прожил с нею всю жизнь. Между супругами установились исключительно близкие духовно-интеллектуальные отношения. Сара занимала особое место в жизни Джона, была его лучшим советником, активно вмешивалась в политику и очень долгое время являлась лучшей подругой Анны Стюарт, ставшей королевой Англии после смерти Вильгельма III в 1702 году. Собственная жена была неотъемлемой частью величия Мальборо, и одновременно одной из причин его падения.

John_Churchill_Marlborough_portr%C3%A4tterad_av_Adriaen_van_der_Werff_(1659-1722).jpg

James_II%2C_when_Duke_of_York_(1633-1701).png

Яков II

481px-Sarah_Churchill_Duchess.jpg

Сара Черчилль

494px-John_Churchill%2C_1st_Duke_of_Marlborough_by_John_Closterman.jpg

Герцог Мальборо. Портрет кисти Джона Клостермана

472px-King_William_III_of_England%2C_(1650-1702).jpg

Вильгельм III

Duke-of-Marlborough-signing-Despatch-Blenheim-Bavaria-1704.jpg

Битва при Бленхейме

483px-Sidney_Godolphin%2C_1st_Earl_of_Godolphin_by_Sir_Godfrey_Kneller%2C_Bt_(2).jpg

Сидни Годолфин

386px-Anne%2C_Queen_of_Great_Britain.jpg363px-Anne1705.jpg

Королева Анна

Супруги не были лишены чувства юмора. Джон в шутку часто отзывался о Саре, как о "худшей женщине на земле", а его жена в том же духе отвечала: "Вы самое лживое создание для меня на этом свете". В действительности же Сара являлась для Джона, как он сам писал ей, "любовью, комфортом, вдохновением и... чумой". Жена Черчилля выглядела очень соблазнительной особой, хотя первой красавицей при дворе считалась ее родная сестра Френсис. Но, как отмечали современники, она имела дух и темперамент, которые редко встречаются в женщине. Сара обладала чрезвычайно энергичным и властолюбивым характером, твердой волей и незаурядным умом. Эта блондинка с огромными голубыми глазами буквально окутывала пеленой своего обаяния любого собеседника, словно привораживала его. Единственный, кто мог сопротивляться этому, был Джон, за что она и обратила на него внимание16. По сути же супруги составили идеальную пару: были исключительно умны, чрезвычайно любили деньги п стремились к вершинам власти.

История беспощадна по отношению к людям в том, что в свои самые ответственные и переломные моменты перед каждым конкретным человеком ставит прямой вопрос: как жить дальше? В преддверии высадки голландского статхаудера на берегах Альбиона преуспевающий Джон Черчилль столкнулся с дилеммой, возникшей перед всеми тори: на чью сторону встать в неизбежном противостоянии - своего благодетеля Якова II или принца Оранского? Недавний барон пока еще недолюбливал вигов и был семейными узами тесно связан с домом Стюартов. Но вместе с тем он являлся убежденным приверженцем англиканской церкви, беспримерным карьеристом и, что самое важное, человеком, видевшим дальше многих своих современников. Черчиллю не нравилось, что католики получили исключительную власть в королевстве, что Англия установила тесные связи с Римом и находится в финансовой и моральной зависимости от Людовика XIV. Но, скорее всего, он понял, что падение нынешнего короля неизбежно: значительная часть тори уже перешла на сторону Вильгельма Оранского.

Поэтому в ноябре 1688 г. уже генерал-лейтенант и главнокомандующий армии Якова II Джон Черчилль собирает военный совет, после чего, сопровождаемый 400 всадниками, спешно едет к армии. Он делает предложение офицерам и солдатам не препятствовать голландской экспедиции. Возражений почти не было. Таким образом, Черчилль внес свой весомый вклад в то, что Славная революция началась мирно и проходила в довольно спокойном ритме.

Любопытно, что перед окончательным выбором Джон написал письмо королю, в котором объяснял причины своего поступка. Он скромно заметил, что не надеется получить от Вильгельма так мною, как получил от Якова, но сейчас наступил именно тот момент, когда высокие принципы превалируют в политике более чем личные интересы. Под письмом стояла подпись: "Самый обязательный и послушный придворный и слуга Его Величества". Неизвестно, как в душе отреагировал на это король. Раньше для Черчилля открытый цинизм не был характерен. Яков II лишь приказал арестовать леди Черчилль, но было уже поздно17.

"Это одна из наиболее странных катастроф, когда-либо случавшихся в истории", - писал Г. Бернет о "неожиданной революции" 1688 г, лишившей трона короля Якова. Обе палаты Конвенционною парламента - палата лордов и палата общин 1689 г. были единодушны в характеристике этого события, как "чудесного освобождения от папства и рабства", а позднее в "Билле о правах" нашло свое отражение положение о "божественном провидении". Вообще ряд представителей современных постревизионистских концепций вигского направления рассматривают Славную революцию в качестве особого исторического феномена и придерживаются мнения, выраженного еще в 1688 г. одним английским политиком: "Прежде чем желание нации осуществилось, произошло несколько случайных и непредсказуемых событий, приведших к революции"18. Здесь подразумевались отмена Нантского эдикта во Франции в 1685 г., обострившая религиозно-политическую ситуацию в Европе, "Декларация о веротерпимости" 1688 г. в Англии, выпущенная Яковом II, да и сама вооруженная экспедиция голландского статхаудера на Альбион. Такое мнение основывается на том, что в Англии никто тогда не был способен выступить против существующей власти: тори боялись гражданской войны, виги были разгромлены еще в 1685 г., католики и большинство нонконформ истов поддерживали Якова. Но основываясь на том, что в Англии конца 80-х гг. XVII в. никто не был способен на восстание, интерпретировать Славную революцию как чисто случайное событие будет неточным. Примечательно, что придерживавшийся в прошлом консервативного направления, а ныне подвергший свои взгляды ревизии, известный английский историк X. Тревор-Ропер считает, что база Славной революции была подготовлена событиями 1640-1660 гг. и дальнейшим развитием Англии и Европы второй половины XVII в., так как мировоззрение англичан, принимавших участие в событиях 1688 г., формировалось в середине столетия19. В принципе. Славная революция, являясь и "делом провидения", и включавшая в себя немало случайных моментов, была естественной "уточняющей революцией" с наличием весьма сильного, можно сказать, определяющего и катализирующего внешнего фактора - экспедиции Вильгельма Оранского.

Революция 1688 г. в Англии породила немало внутренних и внешних проблем. В первую очередь, это политические и экономические трудности формирования первого правового государства нового времени, тесно связанные с необходимостью защиты протестантского престолонаследия от внутренних и внешних врагов; во-вторых, страна была вовлечена в борьбу с Францией за политическое и экономическое преобладание в Европе, слившейся с сопротивлением европейских государств имперским амбициям Людовика XIV. Эта борьба вылилась в две великие войны - Девятилетнюю (1688-1697) и войну за испанское наследство.

Так или иначе, Вильгельм Оранский оценил переход в его лагерь командующего армией короля-католика. Черчилль остался в ранге генерал-лейтенанта, а в 1689 г. получил титул герцога Мальборо. Поначалу он был активно задействован в Девятилетней войне, развязанной французским королем в Европе в 1688 г., успешно осуществляя операции английских войск во Фландрии. В 1690-1691 гг. Мальборо вместе с Вильгельмом III участвовал в ирландском походе.

Карьера практически любого политика не проходит без срывов. В январе 1692 г. Мальборо был внезапно смещен королем со всех своих постов, арестован и заключен в Тауэр. Позже многие современники, и за ними английские историки говорили о "неисторическом характере обвинений против Мальборо", имея в виду прежде всего связи его жены20. Конечно, здесь сыграла свою роль тесная дружба герцогини Мальборо с принцессой Анной Стюарт. Но причина опалы заключалась не только в этом.

Поскольку Вильгельм III был бездетным, в английском парламенте по-прежнему шла непрерывная борьба по вопросу о престолонаследии. Виги единодушно утверждали, что трон никогда не будет вакантным для католиков - наследников Якова II. Многие тори единственное конституционное решение проблемы видели в объявлении Вильгельма Оранского регентом при отсутствующем в стране монархе, дети которого имеют право наследовать престол. А тори - сторонники свергнутого Якова получили кличку "якобиты" и отказались принять новый режим в целом. Мальборо их серьезно и не воспринимал, но был замечен в связях с якобитами и поддержал требование умеренных тори прекратить назначение голландцев на командные посты в армии в Европе. Вильгельм III усмотрел в действиях своего командующего тайный заговор, который отождествляли с интригами Сары в окружении принцессы Анны, сочувствовавшей отцу. Вильгельм Оранский потребовал от герцогини отказаться от службы у Анны, чего та не сделала. Впрочем, ряд авторов считают, что Мальборо был прямо замешан в заговоре против Вильгельма и даже планировал поднять восстание против нового короля21. Так или иначе, но как политик Вильгельм понимал, что если Мальборо изменил своему монарху один раз, то и вторично сможет повернуть руль своего корабля.

Опала длилась целых три года вплоть до смерти жены Вильгельма III королевы Марии. Затем последовало примирение между королем и Анной Стюарт, как возможной наследницей престола. Сыграло свою роль и то, что в 1694 г. Англию преследовали военные неудачи. Вполне возможно, что Вильгельм не раз сожалел о том, что сам себя лишил талантливого военачальника. К тому же тогда в кабинете усилились разногласия. Война велась прежде всего в интересах вигов, на военных поставках наживались финансисты и подрядчики. Тори же, как представители земельного интереса, осуждали военные действия и требовали от короны их немедленного прекращения. Все это привело в 1694 г. к правительственным перестановкам и удалению из кабинета многих тори. В 1695 г. репутация Мальборо была восстановлена, но прошло еще три года, прежде чем тучи, сгустившиеся над ним в 1692 г., окончательно разошлись.

Девятилетняя война завершилась Рисвикским миром осенью 1697 г., по которому Людовик XIV признал Вильгельма Оранского английским королем и отказался от покровительства Якову II. Англичане славили Вильгельма три месяца, но затем усилилось недовольство в связи с кризисом послевоенных лет и экономической политикой правительства. Государственный долг достиг 16 млн ф. ст. В результате на выборах 1698 г. тори одержали победу и заняли лидирующее место в кабинете министров. В том же году Мальборо был назначен воспитателем младшего сына принцессы Анны герцога Глостера с ежегодным доходом в 3 200 ф. ст. Его собственный сын лорд Блэндфорд возглавил кавалерию при молодом герцоге с доходом 500 ф. ст., а брат Джордж получил пост в Адмиралтействе с 1 000 ф. ст. в год. Таким образом, семья Мальборо неплохо поправила свое материальное положение, пошатнувшееся в годы опалы.

Большое значение в дальнейшей карьере Мальборо имело его восстановление в Тайном Совете. Годы опалы ничуть не поколебали ни честолюбия, ни чувства собственного превосходства в этом человеке, он только заметно поседел - переживания личного порядка, тревога за судьбу семьи немало его тревожили. Впрочем, седые волосы хорошо скрывал парик. Мальборо слыл интриганом и весьма эффектно выступал в дебатах в палате лордов. Его друзья-министры - герцог Глостер, лорд Годолфин, граф Джерси - являлись видными тори и имели большое влияние в правительстве. В неплохих отношениях был Мальборо и с премьером тогдашнего кабинета вигом лордом Джоном Сомерсом. Перед ним открывалась блестящая перспектива светской карьеры. В этом плане важную роль в его жизни сыграла дружба с Сиднеем, первым графом Годолфином. Джон и Сидней дружили с детских лет, но по политическим вопросам особенно сблизились при дворе Якова Стюарта. Сын Мальборо был женат на дочери Годолфина.

После смерти герцога Глостера 30 июля 1700 г. Мальборо был назначен чрезвычайным и полномочным послом Вильгельма III в Соединенных Провинциях и одновременно командующим английскими войсками на континенте. При этом герцог сохранил свое место в Тайном Совете и влияние на короля и тори. В октябре 1701 г- Вильгельм поручил Годолфину и государственному секретарю Р. Харли сформировать новое правительство. Годолфин вернулся на свой пост лорда-канцлера. Он, Мальборо, Харли, граф Рочестер, который получил лорд-лейте нантство в Ирландии, накануне войны за испанское наследство стали главными фигурами в правительстве22.

Правительство Мальборо-Годолфина считается уникальным в английской истории в связи с двойной природой лидерства. Эти политики были не без причины названы "дуумвирами", фактически управлявшими государством в первое десятилетие XVIII века. В этом "дуумвирате" Мальборо был молчаливым старшим партнером, следившим за ходом внутренних дел с континента. Его военно-политические обязанности в Европе делали невозможным играть активную роль в Тайном Совете, и он, первая скрипка, предпочитал как можно больше непосредственных текущих дел оставлять на Годолфина. Но и последний не являлся просто тенью или агентом Мальборо в правительстве. Годолфин был опытным администратором, знал все ходы и выходы в Уайтхолле. Он прислушивался к советам герцога по политическим вопросам и старался отвлечь его, насколько это было возможно, от кропотливых внутренних проблем. Между дуумвирами всегда существовало взаимопонимание. Лорд Сидней осуществлял связь между кабинетом министров, парламентом и короной, а консультации с Мальборо были для него чрезвычайно важным элементом процесса принятия решений. Между двумя политиками существовала постоянная переписка, которая в настоящее время издана почти в полном объеме23.

Сколько бы мы не рассуждали о политической карьере Мальборо, остается непреложным тот факт, что мировую известность этому человеку принесла именно война за испанское наследство. Искусством войны Мальборо обладал в совершенстве, и именно в военные годы проявились его главные особенности как политика и дипломата.

Главным принципом международных отношений со второй половины XVII в. была защита состояния равновесия сил, хотя само это понятие было сформулировано лишь в начале XVIII века. Этот принцип постоянно нарушался со времени окончания Тридцатилетней войны (1618-1648) прежде всего самими гарантами Вестфальских соглашений 1648 г. - Францией и Швецией, что неизбежно приводило к созданию блоков против них и континентальным войнам с целью поддержания европейского равновесия. Самыми крупными военными конфликтами явились война за испанское наследство и Северная война. Бездетный Карл II Испанский непрерывно болел. Со дня на день ждали его смерти. Вопрос об испанском наследстве стал весьма актуален для всего континента, для сохранения системы европейского равновесия, тем более что претендентов, имевших династические права на трон в Мадриде, было более чем достаточно. Первыми из них значились дети и внуки Людовика XIV и императора Леопольда I Габсбурга, женатых на сестрах Карла II. Первый раздел испанских владений осенью 1698 г. прошел почти безболезненно. Наследником испанского престола стал малолетний Фердинанд-Иосиф, сын баварского курфюрста Макса-Эммануэля и внук Леопольда I. Но спустя год он в результате приступа аппендицита скончался, и последующие разделы Испании, которые осуществляли, в основном, французы и англичане, не удовлетворяли императора. 1 ноября 1700 г. Карл II умер, оставив завещание в пользу Филиппа V Бурбона, внука Людовика XIV, и последний не замедлил сосредоточить в своих руках власть в обоих государствах. Более того, Людовик XIV после смерти в октябре 1701 г. Якова II Стюарта признал права на английский престол его сына Якова III и стал активно поддерживать якобитов в Англии24.

Вдохновителем и организатором антифранцузской коалиции выступила Англия, поскольку действия французского короля затрагивали как ее внутренние интересы, прежде всего вопрос о протестантском престолонаследии, так и интересы ее сателлита на континенте - Голландии. В конце ноября 1701 г. между Вильгельмом III, Леопольдом I и Великим Пенсионарием Соединенных Провинций Хейнсиусом был заключен Великий союз с целью "удовлетворить претензии Его Императорского Величества на испанское наследство". Собравшаяся в январе 1702 г. палата общин единодушно вотировала субсидии на приготовления к новой войне, объявила Якова III незаконным претендентом на трон и потребовала от всех должностных и духовных лиц принесения клятвы верности Вильгельму и отречения от Стюартов. А 4 мая того же года Англия и Соединенные Провинции объявили войну Франции, чтобы "сохранить свободу и баланс сил в Европе, уничтожив гегемонию одного государства". В годы войны Британия становилась арбитром Европы, а Мальборо был призван заложить под это прочный фундамент. Так он стал вторым человеком после короля в Англии. 31 мая 1701 г., еще до официального объявления войны, Мальборо был утвержден командующим союзными войсками на континенте (с жалованьем 10 ф. ст. в день), а 28 июня выехал в Гаагу в качестве чрезвычайного и полномочною представителя английского монарха. Он имел инструкции договориться с французами о запрете нарушать границы Соединенных Провинций, сохранении "голландского барьера" и английских торговых привилегий в испанских владениях, а также, "насколько это возможно", удовлетворить протесты императора. Параллельно он готовил почву для заключения Великого союза, который фактически стал делом его рук, успехом его дипломатии. И, как можно было ожидать, переговоры с французами окончились безрезультатно25.

Людовик XIV обладал превосходной армией, насчитывавшей 400 тыс. солдат, плюс испанские, южноамериканские и итальянские ресурсы. Одно из крупнейших немецких княжеств - Бавария - была его союзником. В преддверии и в начале войны престол Святого Петра смотрел на действия французского монарха с явным одобрением. Кто мог ему серьезно воспрепятствовать? Голландцы с их армией в 40 тыс. человек? Леопольд I, зависевший от поддержки немецких князей? Англичане с их противоречивым парламентом?

С наступлением войны начался новый этап борьбы английских политических партий. Для вигов победа в войне означала торжество принципов Славной революции 1688 г.; якобиты и крайние тори надеялись осуществить повторную реставрацию Стюартов. Признание французским королем Претендента (Якова III) привело к поддержке войны умеренными тори, надеющимися, что она продлится недолго. По мнению Мальборо, принадлежавшего к этой группе, это была опасная линия, но другого выхода для него как политика пока не существовало26. С началом военных действий изменились и его политические пристрастия: долгое пребывание на континенте в качестве представителя английской короны и главнокомандующего существенно расширило его взгляды. Он лучше владел ситуацией, поскольку находился в самой гуще политических и военных событий. В 51 год этот человек достиг пика своей карьеры. К тому же его пост открывал широкую возможность личного обогащения за счет государственной казны, что в немалой степени облегчалось назначением на пост министра финансов лорда Годолфина.

Непосредственно перед объявлением войны Франции Вильгельм III столкнулся с обстоятельством, которое обострило его болезнь, вызванную падением с лошади в феврале 1702 года. Это было принятое торийским большинством в парламенте положение о наследовании престола Анной Стюарт, затруднявшее возможность немедленной передачи всех государственных дел в руки вигов, чего больше всего желал умирающий английский король. Анна была ревностной тори, а Вильгельм опасался за будущие результаты войны на континенте для Англии. Оставалась одна надежда на Мальборо. 2 марта 1702 г. Вильгельм Оранский умер, но герцог на протяжении всей войны продолжал политическую стратегию короля в чрезвычайно сложных для Англии внутренних и внешних условиях. Ему это долго удавалось, поскольку он мог влиять на королеву через посредничество жены и Годолфина. Взойдя на трон, Анна сразу же призвала в свое правительство Мальборо и Годолфина. Военным министром тогда стал знаменитый Генри Сент-Джон, лорд Болингброк, в будущем английский просветитель, автор известных "Писем об изучении и пользе истории"27.

В жизни Мальборо Анна Стюарт стала третьей женщиной на пути его восхождения. Королева получила плохое образование, была интеллектуально ограниченной, слабохарактерной, нездоровой и некрасивой особой. Она долгое время слепо восхищалась талантами своего умного министра и доверяла ему, пока ее фавориткой являлась жена герцога Сара. Вообще притворство, скрытность, своенравие этой королевы, все симпатии которой были на стороне тори, смягчались и уживались в ней с подчинением воле какой- нибудь придворной дамы, превращавшейся в весьма влиятельное лицо при дворе. Последней с 1683 г. являлась Сара Дженнингс-Мальборо, с которой Анна делалась необыкновенно мягка и покорна. Пока королева поддавалась обаянию герцогини, Мальборо мог управлять положением дел в стране.

Но влияние Мальборо на внутрианглийские дела не только зависело от военных побед на континенте и покровительства королевы. На протяжении войны его политические позиции все более смещались в сторону вигов. Уже в начале XVIII в. торийский парламент был вынужден пойти навстречу политическим планам этой партии. Было принято решение об увеличении численности армии, проведены акты, направленные против Претендента и обеспечение протестантской линии престолонаследия. Все это предвосхищало триумф вигской партии в будущем. В 1702- 1714 гг. шел постепенный процесс перехода власти от гори к вигам, приведший к краху крайних тори (фракция лорда Рочестера), вошедших в состав коалиционного кабинета в начале войны. А перипетии военных действий отражались на постоянной смене вигских кабинетов торийскими и наоборот. Главой кабинета в начале войны стал виг лорд Сомерс, а Мальборо вместе с Юдолфином управлял Англией до 1708 года.

Между тем, война диктовала свои условия. Англии пришлось не только дать командующего союзными силами, но и оплачивать военные действия из собственного кармана. Это потребовало крайнего напряжения людских и материальных ресурсов, Однако многие денежные суммы были предоставлены в долг под огромные проценты (например, Леопольду I), что впоследствии способствовало усилению позиций финансовой верхушки королевства. В 1702 г. на театр военных действий в Испанские Нидерланды из Англии была послана армия в количестве 52 тыс. человек (из них 31 тыс. являлись иностранными наемниками) и выделено субсидий на военные цели в размере 900 тыс. ф. ст. В 1712 г. субсидии достигли суммы 1 527 112 ф. ст.28.

В антифранцузском лагере было неспокойно. В первую очередь большой опасности подвергалась маленькая Голландия, союзник Англии. Великий Пенсионарий Хейнсиус постоянно подозревал коалиционное английское правительство в ограниченности его политических задач на континенте. Мальборо все время приходилось прикладывать немалые дипломатические усилия, чтобы успокоить его, о чем наглядно свидетельствует его переписка с Хейнсиусом, Накануне кампании 1702 г. герцог писал Великому Пенсионарию: "Вы увидите, что я джентльмен, и как джентльмен обещаю действовать в интересах Голландии. Для общего успеха я сделаю все от меня зависящее"29. Любопытно, что Мальборо-дипломат в литературе иногда оценивается выше, чем Мальборо-полководец. Для того, чтобы руководить разношерстной коалицией в экстремальных условиях, он использовал лесть и обман в одних случаях, придирки и угрозы в других. Несомненно, многое на войне давалось ему ценой больших умственных, дипломатических и финансовых усилий.

В принципе, назначение Мальборо главнокомандующим союзными войсками было вполне оправданным решением покойного короля Вильгельма Оранского. Война на протяжении 1702-1710 гг. была его войной. Как отметит в будущем его политический противник лорд Болингброк, "...Мальборо встал во главе армии и фактически во главе конфедерации, в которой он, новый и частный человек, подданный, приобрел благодаря своим достоинствам и умелому руководству более решающее влияние, чем то, каким обладал король Вильгельм благодаря высокому рождению, признанному авторитету и даже короне Великобритании. Не только более сплоченным и целостным стал огромный механизм Великого союза,.. все театры военных действий пришли в энергичное движение. Все те, на которые он являлся лично, и многие из тех, где он выступал... как вдохновитель, были свидетелями поистине триумфальных успехов"30. Победы английского полководца при Бленхайме (1704), Рамильи (1706), Оденарде (1708), Мальплаке (1709) в английской истории стали легендарными. Подобно Кромвелю, с которым его не раз сравнивали и потому боялись, он обладал гениальной военной интуицией, которая позволяла ему выступать против значительно превосходящих сил и побеждать. Он был агрессивен и храбр, но не порывист, и это было ключом к его военным успехам.

В начале своей первой кампании на континенте 1702 г Мальборо располагал реальной властью только над английскими войсками. У голландцев и немцев были свои честолюбивые военачальники, не желавшие попасть под полный контроль англичан. Согласовывать военные действия было сложно, и герцог настаивал в Гааге на общем командовании объединенными силами, которые в количестве 30 батальонов и 36 эскадронов он предполагал перебросить на Нижний Рейн. Голландцы же хотели защищать прежде всего свою территорию, поскольку французский маршал Буффлер уже находился вблизи границ Соединенных Провинций. В отличие от многих английских исследователей, французские и немецкие историки склоняются к тому, что первые три года войны были все же отмечены французским превосходством. В Италии (Савойя) большинство побед в это время принадлежало герцогу Ван-дому, в Нидерландах маршал Буффлер стремительно продвинулся до самого Нимвегена (июнь 1702 г.), в ноябре того же года Людовик XIV назначает Макса-Эммануэля Баварского статхаудером Испанских Нидерландов31. Но вскоре положение несколько исправляется. Голландские генералы согласились двинуться в сторону Брабанта, и кампания 1702 г. прошла довольно согласованно. Первые победы между Маасом и Рейном сняли угрозу захвата Соединенных Провинций, появились возможности для активных действий в Германии. Кампания 1703 г. повторила предыдущую, несмотря на некоторые затруднения во Фландрии.

Тем временем положение Филиппа Бурбона в Испании становится все более шатким. В декабре 1703 г. Португалия вступила в Великий союз и открыла свою территорию и территорию Бразилии для британской торговли. Это позволило имперскому претенденту на испанский трон эрцгерцогу Карлу под именем Карла III прибыть в Лиссабон на английских кораблях в марте 1704 г. и двинуться по направлению к Мадриду. Только срочно посланный французским королем с 12-тысячной армией в Испанию герцог Бервик остановил продвижение "второго" испанского короля. Тем не менее, победы в Средиземном море адмирала Рука и взятие им Гибралтара позволили англичанам вторично высадить Карла III в Испании и захватить Жерону и Барселону.

Но война между Рейном и Дунаем вначале определенно развивалась в пользу Франции. Мальборо был пессимистически настроен, когда в декабре 1703 г. посетил Лондон, откуда он писал Хейнсиусу: "Если мы не будем сильнее в следующей кампании, Франция может победить нас"32. Зимой 1703 г. семья Мальборо переживает еще одно тяжелое испытание - умирает единственный оставшийся в живых наследник герцога (старшего сына он потерял еще младенцем), и он еле успевает прибыть в Лондон, чтобы побыть еще несколько часов у его смертного одра. Сара была в отчаянии, но Джон, найдя в себе силы, утешал ее тем, что у них есть дочери, о которых следует позаботиться. Переживания полководца отразились и в его корреспонденции. В апреле 1704 г. он писал жене из Голландии; "Люби меня, это делает меня сильнее... В этом мире больше горестей, чем счастья"33. Война помогла Мальборо преодолеть боль от потери сыновей. Он стал готовить планы большой союзной кампании в Империи. Военная удача у Маастрихта, проведенная по всем правилам осада Бонна и успехи имперского главнокомандующего Евгения Савойского в Ломбардии в начале 1704 г. вдохновили Мальборо. Его стратегия основывалась на том, чтобы, не вступая в крупные сражения, сначала разрушить французские военные укрепления на Рейне, сооруженные по проекту талантливого инженера Вобана, а затем провести массированное наступление и завоевать земли союзников Франции. Мальборо планировал двинуть армию в Южную Германию, вместе с принцем Савойским провести кампанию на Мозеле и Дунае, захватить территорию Баварии и тем самым выбить из серьезной игры главного союзника Людовика XIV баварского курфюрста Макса-Эммануэля. Голландцы продолжали настаивать на проведении кампании во Фландрии, немецкие союзники - в Пфальце. Только Мальборо понимал, что Бавария была ключом к войне в Германии. В острых дискуссиях в Гааге планы союзного главнокомандующего, наконец, были одобрены.

Знаменитый "поход на Дунай", в результате которого Мальборо получил европейскую известность и признание, начался маршем на юг 5 мая 1704 года. Через три дня союзники достигли Кобленца, где английский полководец впервые встретился с имперским главнокомандующим принцем Евгением Савойским. Он увидел маленького человека, больше похожего на монаха, чем на солдата, но вскоре последний сумел завоевать его расположение и они стали понимать друг друга с полуслова. С этого времени история дает нам яркий и редкий пример дружбы и сотрудничества двух великих героев и политиков. Между ними на всем протяжении войны существовало тесное взаимопонимание. При этом манеры, внешний вид и особенно характеры этих двух людей существенно различались. Мальборо был храбр, но расчетлив, а Евгений, внучатый племянник фактического правителя Франции в 1643-1661 гг., Мазарини, являлся страстной и героической натурой. Но оба они, обладая умом государственного масштаба, прекрасно дополняли друг друга: Евгений сразу признал за Мальборо верховное командование, а последний не принимал серьезных решений без мнения главы имперских сил34.

Оба полководца договорились удерживать от французов Рейн, пока один из союзных генералов маркграф Людвиг- Вильгельм Баденский не присоединиться к ним, а затем они все вместе собирались последовать в Баварию. По пути не обошлось без трудностей. Неуживчивый по характеру маркграф желал скорректировать планы Мальборо относительно Баварии: он выступал против прямого захвата ее территории и за переговоры с Максом-Эммануэлем. Компромисс не был найден, и недалеко от Аугсбурга Людвиг-Вильгельм покинул со своим 10-тысячным войском союзную армию. Любопытно, что тогда как Евгений Савойский горячо осуждал маркграфа Баденского и засомневался в успехе предприятия, английский командующий не тратил время на комментарии происшедшего и обосновывал дальнейшее продвижение на юг военной необходимостью35.

Вечером 12 августа 1704 г. союзники подошли к небольшому селению Бленхайм, недалеко от которого уже расположилась лагерем франко-баварская армия. Противник располагал 78 батальонами и 143 эскадронами общей численностью 55 тыс. человек, Мальборо и принц Евгений - 66 батальонами и 160 эскадронами (около 45 тыс. человек). 13 августа Мальборо одержал здесь одну из своих самых значительных побед. Общие потери армии Людовика XIV составили 30 тыс. человек. Было взято в плен 11 тыс. и захвачено 150 орудий. Победители же потеряли 11 тыс. солдат (поданным самого Мальборо - 10 тыс.)36.

Восхищение современников вызвал сам английский главнокомандующий, который лично принял участие в битве во главе пяти эскадронов. Хэа писал в его биографии: "Милорд Мальборо был повсюду на самых опасных участках сражения. Один раз ядро пролетело между ног его лошади, забрызгало грязью его лицо и одежду, но, благодаря Богу, он не получил ни царапины". Для Мальборо, согласно Хэа, "эта битва была полной победой на всех фронтах"37.

Лондон отпраздновал это событие с большой помпой. Мальборо стал национальным героем, получив личную благодарность королевы, безоговорочное доверие вигов и денежный подарок от Сити в размере 1 млн. ф. ст., который пошел на сооружение "монумента славы" дворца Бленхайм в Вудстоке, выстроенного в честь победы на Дунае. Кроме того, император наградил герцога имением Миндельхайм и даровал титул князя Священной Римской империи. Впрочем, имение было утрачено в результате Утрехтского мира 1713 г., но титул, связанный с ним, до сих пор принадлежит потомкам герцога. Последним также была установлена пенсия в 4 тыс. ф. ст., которая выплачивалась в течение 173 лет, пока права на нее не были выкуплены государством38.

Значение победы при Бленхайме было весьма весомым для всего континента. Марш французов и баварцев на Вену остановлен, Бавария оккупирована, угроза завоевания Империи предотвращена. Примечательно, что известный немецкий историк К. фон Аретин высказался по этому поводу в том смысле, что "в этот день принц Евгений и Мальборо сохранили Империю на целое столетие". Так или иначе, но военные действия отныне уже не развивались на территории наследственных земель Габсбургов, а в самой Империи изменилось соотношение сил, связанное с потерей былого значения и влияния на императора баварских курфюрстов. Международный авторитет Великобритании и ее главнокомандующего неизмеримо вырос. На внутриполитической жизни Англии эта победа отразилась сильным ударом по позициям якобитов и крайних тори, возглавляемых лордом Рочестером. Они теряют много сторонников, а Мальборо окончательно рвет некогда теплые отношения с Рочестером. Авторитет вигов, поддерживавших военные действия (лорды Сандерленд, Уолпол, Сомерс, Галифакс, Купер), стремительно рос. Весной 1705 г. виги получили право формирования кабинета министров, и с подачи Мальборо "умеренные" тори вступают с ними в союз. Политика "дуумвирата" продолжается, а Мальборо и его супруга, заинтересованные в дальнейшем продолжении войны и, соответственно, личном влиянии и обогащении, все больше склоняются на сторону вигов, из-за чего королева Анна начинает постепенно охладевать к Саре Мальборо39.

На континенте же герцогу много приходится заниматься проблемами дипломатического характера. Он умело распределяет доверенные ему войска голландцев и немецких союзников по фронтам, постоянно устраняя ссоры между их командующими, чаще всего, правда, с помощью английских субсидий, своевременно определяет перспективу развития международной ситуации и предотвращает ее неблагоприятные последствия для Англии. Так, Мальборо усмотрел тесную взаимосвязь между войной на Западе и Северо-Востоке Европы. Когда в 1704-1706 гг. Петр I пожелал вступить в Великий союз он столкнулся с противодействием Мальборо, который был заинтересован в продолжении русско- шведской войны. Швецию как сильного союзника хотели заполучить в начале войны за испанское наследство оба враждовавших лагеря. Но в первое десятилетие XVIII в. многим в Европе казалось, что Карл XII примет сторону Людовика XIV. В феврале 1707 г. Мальборо писал Хейнсиусу: "Король Швеции имеет намерения помешать успехам Империи, опасения венского двора велики, да и я склонен разделить их". Поэтому он был заинтересован в отвлечении шведских сил от западноевропейского театра военных действий, и приложил все усилия к тому, чтобы мнение королевы и парламента склонилось не в пользу Петра I40. Впрочем, победа русской армии под Полтавой 1709 г. положила конец надеждам французского монарха на выступление Карла XII против императора, которое могло повернуть в пользу Франции ход войны. Результаты этою сражения не только изменили баланс сил в Восточной Европе, но и подвели черту под призрачной возможностью восстановления гегемонии Франции в Западной Европе.

После Бленхайма Людовик XIV был отнюдь не сломлен. В 1705 г. вновь казалось, что чаша весов в войне заколебалась в его пользу. Так в июне 1705 г. французы пресекли все попытки союзных войск к вторжению в Шампань. Но параллельно с временными неудачами в Германии довольно успешно развивалась союзная кампания в Испании. В октябре 1705 г. граф Питерсборо завоевал Барселону и ряд других каталонских городов, а граф Галвей с португальцами "повел" эрцгерцога Карла к Мадриду, и тот вскоре будет там провозглашен королем под именем Карла III. Правда, продержался тот во враждебно настроенной столице Испании недолго. По сути, не только дипломатия Людовика XIV, таланты маршалов Бервика и Вандома спасли Испанию, но и упорное сопротивление ее населения "незаконному", с его точки зрения, монарху, чужаку, завоевывавшему трон на штыках иностранных армий. К чести Филиппа V Бурбона надо заметить, что в Испании его скоро полюбили за несвойственные его возрасту (ко времени занятия трона ему было 17 лет) выдержку, бесстрашие и самостоятельность в принятии многих решений41.

Кампания 1706 г. в Испанских Нидерландах в целом проходила удачно для Мальборо и союзников, а для Франции этот год был "верхом несчастий". Было выиграно несколько сражений, отвлекших значительную часть французских сил от Испании и Италии. 23 мая 1706 г. Мальборо одерживает у местечка Рамильи во Фландрии свою вторую военную победу при поддержке того же Евгения Савойского. В этой битве маршал Вильруа и курфюрст Макс-Эммануэль потеряли около 10 тыс. человек, 5 тыс. было взято в плен, и около 1 тыс. дезертировало. В итоге весь Брабант перешел к союзникам за неделю. Глава кабинета Харли заметил по этому поводу: "Эта славная победа имела успешное продолжение, а милорд Мальборо за 5 дней совершил то, что мы бы сделали за 4 года. Он принес радость своим друзьям, и горе врагам"42. Параллельно талантливый Вандом все же выиграл битву в Северной Италии и осадил Турин, который 7 сентября спас Евгений Савойский. По результатам кампании 1706 г. французский король впервые попытался прощупать почву для мирных переговоров. Но предложенные Сент-Джоном его секретарю Торси условия (отказ от претензий на Испанские Нидерланды, Милан, испанские владения в Америке, отказ Филиппа Бурбона от испанской короны в пользу Карла Габсбурга) были с возмущением отвергнуты. Моральные и материальные ресурсы Франции и ее монарха, казалось, были неисчерпаемы.

В 1707 г. состоялось важное совещание между Мальборо, Хейнсиусом и принцем Евгением, на котором были определены цели ведения войны на различных театрах военных действий. Но как будто чередование побед и поражений стало правилом в этой войне! Теперь многим было ясно, что испанцы предпочитают французов, а Карл III в Мадриде долго не продержится. Для союзников война в Испании превратилась в фиаско и пустую трату ресурсов. 25 апреля 1707 г. в битве при Альмансе (Юго-Восточная Испания) лорд Галвей потерпел поражение от войск Бервика. В начале августа Мальборо сосредоточил англо-голландский флот вместе с имперско-савойскими войсками под Тулоном. Атака города прошла для союзников неудачно, и 22 августа они были вынуждены снять осаду. После этих неудач в сентябре 1707 г. ставший открытым противником Мальборо лорд Харли сказал, что "Англия так погрязла в войне, что с готовностью отвергнет добрый мир". Харли и Сент-Джон потребовали, чтобы английские войска к концу года ушли из Испании и сосредоточились во Фландрии, где бы дали решающую битву43.

Все эти неблагоприятные внешние обстоятельства способствовали тому, что в зимний парламентский период 1707/1708 гг. Мальборо и вигам пришлось выдержать настоящую битву, начатую тори под руководством Харли и Сент-Джона. На фоне парламентской критики верховного командования последние решили настроить королеву против вигов. Доверенное лицо Харли прелестная фрейлина Абигайль Хилл постепенно вытесняла Сару Черчилль из души королевы Анны. С помощью Абигайль тори попытались уже тогда изгнать из кабинета Годолфина, вигских министров Сомерсета и Пемброка, и вообще покончить с дуумвиратом. Но влияние юной Абигайль само по себе ничего не могло решить. Виги повели ответную атаку. Они достали информацию о связях Харли с французским шпионом Греггом, что должно было сильно задеть патриотические чувства англичан. Дважды Мальборо и Годолфин предлагали королеве убрать Харли при поддержке вигов - госсекретаря Г. Боула, будущего военного министра Р. Уолпола и спикера Дж. Смита. Но, несомненно, победить на выборах 1708 г. Мальборо, Годолфину и вигам помог внешний фактор. Весной 1708 г. потерпело полное фиаско организованное Людовиком XIV якобитское вторжение в Шотландию, в котором участвовали Претендент и 6000 французов. Это событие повлияло на победу вигов на выборах в мае 1708 г и отставку Харли и Сент-Джона44.

Виги сформировали однопартийный кабинет, но устранение умеренных тори из правительства было их серьезной ошибкой, поскольку с этого времени они окончательно потеряли расположение королевы, несмотря на парламентскую победу. Виги и герцог Мальборо, окончательно перешедший на позиции этой партии, были настроены продолжать войну любой ценой. "Нет мира без Испании" - был их главный лозунг. Уверенность в своей правоте подогревалась еще тем, что кампания 1708 г. принесла полный успех. 11 июля Мальборо и принц Евгений одерживают очередную крупную победу при Оденарде. Значительные военные успехи были достигнуты в Италии (Неаполь перешел к Карлу III), союзные силы вторглись в Бургундию, прусская армия прочно обосновалась в Седане. Война распространилась на французскую территорию, а казна Людовика XIV была почти истощена45. Войска Мальборо расположились на зимние квартиры в Брюгге и Генте.

Под влиянием военных и политических побед лидеры вигов и сам Мальборо, основательно оторвавшийся от внутренних дел, стали терять способность адекватно реагировать на события. Внутриполитическое положение Англии в 1709-1710 гг. отличалось ростом недовольства политикой правительства.

Между тем, Людовик XIV, чтобы избежать полного поражения, стал серьезно задумываться о мире. К такому решению его подтолкнула "грозная зима" во Франции 1708/1709 гг., когда мороз достигал 20 градусов, в результате чего весной разразился тяжелейший экономический кризис, вызвавший волнения и грабежи по всему королевству. За один только февраль в Париже умерло 24 тыс. человек. Впрочем, эти бедствия почти не мешали развлечениям в Версале - балы устраивали каждые два дня. Но под блестящей видимой беззаботностью все же не удавалось скрыть ужас, болезни и смерть. Во французских церквях часто звучала молитва: "Отец наш, прости врагам, разорившим страну нашу, но не генералам, что допустили их до этого..." Чаще всего основную причину своих бедствий французы усматривали в "некоронованной королеве Франции" мадам де Ментенон, по их мнению, втянувшей короля в войну. В одной из песенок тех лет звучало: "Из-за этой старой шлюхи мы дошли до голодухи!" Сама же Ментенон уже с конца 1706 г. уговаривала Людовика пойти на переговоры, а в 1708 г. ее поддержал даже храбрый Виллар: "Нам нужен мир любой ценой"46.

Тогда же французский король официально предложил Англии и ее союзникам начать мирные переговоры. Предложения противника вызвали ожесточенную полемику в парламенте, а виги пошли на сознательный срыв переговоров в Гааге, где друг другу противостояли герцог Мальборо и Торси. В мае 1709 г. Франции были представлены в виде ультиматума "прелиминарии" союзников, среди которых значились следующие: Карл Габсбург должен стать испанским королем; Людовик XIV признает протестантское престолонаследие в Англии и ее права на Ньюфаундленд и Дюнкерк; границы Франции устанавливаются согласно условиям Вестфальского мира 1648 года. Конечно, эти предложения выглядели заведомо неприемлемыми для французского короля за исключением английского вопроса. Торси пытался, даже с помощью прямого денежного подкупа Мальборо, пойти на ряд весьма унизительных для Франции условий, но не в вопросе об Испании и французских границах. К тому же сами испанцы были категорически против окончания войны таким образом. В результате, как и ожидал Мальборо, Торси был вынужден отвергнуть "прелиминарии", и война была возобновлена. Единственное, что удалось французскому министру на личных переговорах с Хейнсиусом, так это заключения тайного договора о государственных границах между Голландией и Францией в октябре 1709 года. Но еще в июле Мальборо заметил Хейнсиусу: "Должен признаться, что если бы я был на месте короля Франции, я скорее пожертвовал бы ресурсами своей страны, чтобы объединить войска и форсировать мои гарнизоны"47. Разумеется, это совпадало с его собственными желаниями.

В Англии поведение Мальборо в Гааге вызвало глубокое возмущение: главнокомандующего обвинили в том, что он нарочно затягивает войну ради выгод собственного кармана. Оппозицию возглавили Харли и Сент-Джон, фактически подготовившие условия для прихода тори к власти. Своими речами в парламенте они инспирировали массовые выступления низов Лондона против войны. Непопулярность вигского правления особенно усилилась в связи с так называемым "делом Сечверелла". 5 ноября 1709 г. проповедник Генри Сечверелл в соборе Св. Павла провозгласил "божественное право" королей, осудил принципы Славной революции и политику вигов. Правительство призвало его к ответу за оскорбление конституции и клевету на министров. Процесс в палате лордов над Сечвереллом, признанным виновным, имел широкий резонанс. В глазах уставших от войны англичан проповедник предстал мучеником и жертвой злоупотреблений вигов-министров. 10 800 экземпляров его запрещенной проповеди мгновенно разошлись по всей стране. Виновника процесса везде встречали колокольным звоном и иллюминацией, восторженная толпа носила его на руках. Это дело окончательно подорвало доверие к вигским министрам и парламенту48. Даже новые победы своего славного главнокомандующего англичанам уже не были нужны, поскольку к 1708 г. угроза безопасности Англии и протестантскому престолонаследию была устранена. Падение вигского кабинета стало вопросом времени.

Понимали ли это Мальборо и его сторонники? Скорее всего, да. По сути, теперь для Англии война продолжалась в интересах политиков и дельцов, преследующих свои личные цели. Может, она отвечала честолюбивым устремлениям герцога, желавшего быть вечным триумфатором и первым лицом в королевстве? Возможно. Как возможно и то, что Мальборо уже трудно было остановиться и найти выход из создавшегося положения. Он слишком долго находился вне дома, был первым человеком на континенте, на равных общавшимся с коронованными особами и зачастую диктовавшим им свои условия. Кем станет он, окончательно возвратившись в Лондон? Размышления о том, что будут потеряны столь удобные возможности для стремительного обогащения, также были не последними для него в ряду причин для продолжения военных действий. Представляется также вероятным наличие у Мальборо определенного чувства долга перед союзниками и, не исключено, сильных имперских амбиций, желания на место Франции в Европе после войны возвести Англию.

12 июня 1709 г. Мальборо писал Годолфину. "Я продлеваю конец войны... Мои желания и обязанности остаются теми же, что и раньше"49. Три месяца спустя, 11 сентября, он одержал свою последнюю победу при Мальплаке. Силы герцога и принца Евгения теперь значительно превосходили противника, что во многом предрешило исход битвы, хотя французы под командованием Виллара и Буффлера сражались отчаянно. В битву была брошена вся французская военная элита, старые полки, швейцарская гвардия. Это обусловило особенность этою сражения, фактически состоявшего из нескольких отдельных столкновений. Мальборо со своим 110-тысячным войском выиграл битву у 70000 солдат Виллара. Союзники ушли с поля боя после французов, но стали номинальными победителями. День спустя Мальборо писал лорду Тауншенду: "Полагаю, обе стороны потеряли сейчас больше убитых, чем во всех сражениях этой войны". Так или иначе, по итогам этой "пирровой" победы союзники потеряли 25 тыс., французы - 15 тыс., а самого Мальборо на родине стали называть "мясником". Болингброк заметил госсекретарю Боулу: "Положение нашего государства немногим лучше, чем у противника. Мир в интересах всех". Мальборо и виги, напротив, некоторое время находились в эйфории, говорили о "решающем ударе", о том, что "Англия может иметь мир, какой пожелает", что "Мальплак уничтожил французский дух, и теперь можно уничтожить саму Францию"50. Были ли союзники действительно победителями? Известная народная песенка "Мальбрук в поход собрался", использованная А. С. Пушкиным, появилась именно после этого сражения. Ф. Блюш, отразивший, в принципе, мнение французских биографов Людовика XIV, считает, что битва при Мальплаке "ознаменовала собой (в какой-то степени) конец победоносной стратегии непобедимого до сих пор Мальборо"51. Если это и был успех, то он имел свои положительные результаты для Англии и антифранцузской коалиции, но только не для Мальборо. Не как полководец, а как политик, он был близок к падению.

К 1710 г. все ресурсы Английского банка были уже исчерпаны. Государственный долг вырос до неимоверных размеров, так как еще в 1709 г. голландцы объявили себя неплатежеспособными, а финансирование войны достигло 20 млн фунтов в год. Королева испытывала головную боль при виде попавшегося ей на глаза вига, а тори, используя настроения в обществе, развернули активную пропаганду в прессе и при дворе. Кузина супруги Мальборо Абигайль Хилл (Мэшэм) теперь окончательно оттесняет на задний план Сару и становится официальной фавориткой Анны. Абигайль находилась в тесных связях с Харли и Сент-Джоном, а ее родной брат Джек служил в союзных войсках в Испании. В 1707 г. Абигайль вышла замуж за офицера С. Мэшэма, познакомившись с ним через брата. Принятый при дворе красивый Мэшэм обратил на себя внимание старой и болезненной королевы и стал быстро делать военную карьеру. Анна, следуя советам Абигайль, продвигала его в армии в пику Мальборо. Параллельно торийская пресса кричала о том, что война ведется исключительно в интересах дуумвиров, что сила "нового Кромвеля" может стать неконтролируемой, если в стране сохранится влияние вигов"52.

Годолфин забил тревогу. Прибывший в Англию Мальборо поначалу был вовлечен в бесплодные и только обострившие ситуацию диспуты между королевой и Сарой, стремившейся вернуть свое влияние. Но тщетно. 8 августа 1710 г. Годолфин теряет свой пост лорда-канцлера, в сентябре Харли назначен лордом-казначеем (в мае 1711 г. он станет лордом- канцлером), а Сент-Джон, получивший титул виконта Болингброка, - государственным секретарем. На выборах в парламент в октябре того же года тори получают 151 место. Французский король воспрянул духом, и не зря: согласно инструкциям Харли граф Джерси начал переговоры с агентом Торси аббатом Готье. Мирные инициативы тори уже давно были готовы53.

В 1710г. герцог еще имел беспрекословную поддержку в армии, но не в парламенте и кабинете, в котором произошла смена власти. Мальборо без энтузиазма смотрел на мирные предложения тори, желая продолжить кампанию в Испании, где перед тем союзники потерпели поражение от герцога Вандома. К нему даже поступали предложения войти в новое министерство, но главнокомандующий не принял их и попытался сорвать мирные переговоры в Гертруденберге. В результате он подвергся атакам со стороны правительства и потерял расположение при дворе. В Англии развернулась настоящая идеологическая война между сторонниками и противниками мира. Пропагандистским рупором Мальборо и вигов стал Хэа, прибывший в Лондон из Брюсселя, где тогда расположилась союзная армия, и начавший с этого времени активную жизнь публициста. В начале 1711 г. он опубликовал патриотический трактат "Переговоры о заключении мирного договора...", фактически явившийся панегириком английскому полководцу и политику. В этом сочинении отмечалось, что "ничего нет более абсурдного, чем обвинять в желании затягивать войну человека, который лучше всех исполнял наши желания... Милорд Мальборо был склонен... взять на себя всю ответственность на переговорах. Это плохая роль для человека, который возглавил Союз, и худшее, что герцог мог сделать для себя лично". Трактат был полон яростных атак натори, которых Хэа называл не иначе, как "якобитами" и "сообщниками французов". Несомненно, это была ответная реакция на "нового Кромвеля". В итоге автор приходит к выводу, что "ничто так не поможет достичь хорошего мира, как добрая война"54.

Неопределенная атмосфера как на мирных переговорах, так и в общественном мнении Англии разрядилась со смертью императора Священной Римской империи Иосифа I 17 апреля 1711 г. и переходом имперской короны к его брату эрцгерцогу Карлу (ставшему императором под именем Карл VI). В связи с этим необходимо было создать новый идеологический базис для дальнейшего развития международной ситуации. Ведь формула баланса сил являлась центральным фактором внешнеполитической концепции Вильгельма III и ориентировала на "европейский концерт" как сбалансированную систему суверенных государств, религиозную терпимость и расширение торговых связей. Концепция баланса сил издавна отводила Англии роль арбитра между Габсбургами и Бурбонами. Нынешняя же смерть Иосифа I поставила Великобританию в сложную ситуацию: по сути, она завоевывала для нового императора еще и испанский трон. В Европе вновь возник призрак Империи Карла V Габсбурга в XVI в., поскольку нарушение баланса сил в случае утверждения на престоле в Мадриде Карла III становилось очевидным. Даже Мальборо признал этот факт в письме к Годолфину от 11 мая 1711 г.: "Смерть императора повлекла за собой значительные изменения... что касается Испании, то здесь придется многое решить заново, или мы столкнемся с большими трудностями"55. Поэтому в новых условиях английское правительство стало ориентироваться на установление европейского равновесия путем утверждения династии Бурбонов в Мадриде. Фактически именно 1711 г. означал выход Англии из антифранцузского союза. Важным было и то, что страна в экономическом отношении была существенно ослаблена, политическая общественность устала от войны, да и благодаря миру с Францией можно было ожидать нового подъема торговли. Непосредственная угроза протестантскому престолонаследию была снята, а вот угроза новой габсбургской гегемонии в Европе стала реальностью. Поэтому переговоры вступили в новую фазу, мирные инициативы англичан и голландцев в лице Болингброка и Хейнсиуса стали более удобными для французов, а изменение в соотношении сил стало важным аргументом оправдать заключение мира перед немецкими союзниками и отход от них. Последние же были явно несогласны с подобным поведением, считая уступки в испанском вопросе предательством. В конце апреля 1711 г. аббат Готье возвратился в Лондон с конкретными конечными контрпредложениями французской стороны насчет территориальных изменений в Европе, торговых привилегий Англии и статуса Испанских Нидерландов. А Мальборо по- прежнему продолжал оставаться на милитаристских позициях, хотя его силы и влияние были уже на исходе. Он уже не считался главой Союза, а только командующим британскими и голландскими войсками в Нидерландах. Не принесшая особых успехов военная кампания 1711 г. только ослабила его позиции. Мальборо уже сам ощущал усталость от войны, хотя не признавался в этом. Он считал англо-французские прелиминарии предательством национальных интересов и пренебрежением к тому, чего он достиг своими победами. Его поддерживали Уолпол, отец и сын Годолфины, Хэа и, конечно же, жена, создавшие группу Холиуэлл (Holywell), начавшую в прессе кампанию за демонтаж торийского правительства, обвинив его в том, что предполагаемый мир - часть нового якобитского заговора. Хэа писал тогда: "Более оправдана война, чем скандальный и небезопасный мир"56.

В ответ торийское правительство ограничило свободу оппозиционной прессы, введя цензуру на ряд изданий. А 7 декабря 1711 г. королева Анна произнесла в парламенте гневную речь против своего командующего армией и вигов. Харли, отныне уже граф Оксфорд, вновь стал настаивать на отставке Мальборо и суде над ним. Однако этот шаг необходимо было юридически обосновать, и на парламентской сессии 22 декабря 1711 - 17 января 1712 гг. "дело" герцога рассматривалось специально. Мальборо обвинили в непомерной жадности и любви к деньгам, растрате средств, выделяемых на военные цели, сговоре с поставщиками оружия и амуниции, получении крупных денежных подарков как от союзников, так и от противников. Было подсчитано, что главнокомандующий за 10 лет получил от оптовых поставщиков для армии 63 тыс. ф. ст., и что в его карман шло 2,5 процента от сумм, выплаченных английским казначейством на содержание иностранных войск в Европе. Королева поручила генеральному прокурору возбудить против Мальборо судебное дело, чтобы вернуть хоть часть денег. Ведь помимо этого он и его жена получали из казны ежегодно 64 325 ф. ст. Уже немолодой и страдающий подагрой Мальборо нашел в себе силы для активной защиты, а его оправдания мгновенно получили огласку и были изданы отдельной брошюрой. Герцог признался, что он был единственным контролером расходования финансов в эту войну, и поэтому, по его мнению, реального положения вещей никто не знает. Между тем то, что он брал 2,5 процента от общих сумм для себя, было установлено еще Вильгельмом Оранским, остальное же уходило на наем войск, на подкуп тех же союзников (175 тыс. ф. ст.), а что же касается так называемых "подарков", то они тоже расходовались на военные нужды. Получение взяток от Торси он отрицал, как скрывал и то, откуда взялись деньги на королевское убранство дворца Бленхайм, самые дорогие и красивые при дворе наряды его жены Сары и огромное приданое дочерям57.

Мальборо был не один. В парламенте в его защиту выступали герцоги Сомерсет, Гамильтон, при дворе - принц Евгений, в прессе - Хэа. 5 января 1712 г. Евгений Савойский прибыл в Лондон (конечно, здесь не обошлось без инициативы императора Карла VI) и демонстративно остановился в доме своего военного соратника и друга. Королеве пришлось устроить бал в честь принца, на который были приглашены виги, и дать аудиенцию Евгению. Несмотря на то, что имперскому полководцу были оказаны все знаки глубочайшего уважения, его миссия в защиту Мальборо и параллельно переговоры о продолжении войны не удались. "Визит принца Савойского был последней надеждой, которую потеряли враги мира в Утрехте", - отметили тогда многие английские газеты58. Тем не менее, для торийского кабинета это были тяжелые дни, поскольку правительство опасалось проявления народной симпатии к победителю-принцу, а вместе с ним - к Мальборо и вигам. Хэа же постоянно публиковал панегирические статьи в различных изданиях. В них особо отмечался почти спартанский стиль жизни герцога на войне: "Какой разительный контраст по сравнению с образом жизни Великого монарха (т. е. Людовика XIV) являет нам главнокомандующий! Ни любовниц, ни актеров, ни даже историков". "Исключая капеллана, доктора Хэа", - впоследствии добавит к этой фразе английский премьер У. Черчилль59. Думается, в этом аспекте и Хэа, и Черчилль действительно были правдивы. Мальборо был скорее непомерно честолюбив, чем непомерно алчен. Его алчность была производной от честолюбия, а не наоборот. Относительно остального можно только сказать - война есть война, и поведение командующих армиями того времени чаще всего отнюдь не являлось безупречным.

Тем не менее уже задолго до окончания парламентской сессии, 29 декабря 1711 г. Анна подписала отставку герцога, а 31 декабря он был официально смещен со всех своих постов. Одновременно велось массивное пропагандистское наступление на Мальборо со стороны тори. Анонимные памфлеты такого рода были тогда повсеместным явлением: "Где наши свободы и права, если нечем платить и не на что жить? Все ушло Ему на подарки, и ни его руководство, ни его храбростьне могут возвратить погибших солдат". Особенно же популярен стал памфлет, где Мальборо изображается как жирный и дерзкий кот королевы Анны, которого бы следовало напугать парламентской собакой60. В нападках на герцога правительство поддержали известные английские просветители Дж. Свифт и Д. Дефо, считавшие, что народ уже изрядно устал от войны, а Англия достигла своих политических целей. К примеру, Свифт в "Examiner" отмечал, что "его (т. е. Мальборо) завоевания финансировались хлебом половины его солдат". Дефо же в письме к графу Оксфорду писал: "Я надеюсь, Бог направит Милорда принять необходимость отставки и разоблачения человека-идола. Ведь он претендует на самое великое"61.

Однако на деле в самых широких кругах английского общества, в том числе и среди народа, отставка популярного и непобедимого главнокомандующего вызвала неподдельное удивление. Он уже стал идолом, желали этого его противники, или нет. Среди торийских министров были даже опасения, что виги способны поднять восстание. Поэтому Болингброк в палате общин выступил против его заключения в Тауэр и освобождения от всех регалий. Зато глава вигов Уолпол был обвинен в коррупции во время выполнения своих функций военного министра в 1708-1710 гг. и посажен в Тауэр на пять месяцев. Так Мальборо уже тогда фактически начал становиться легендарной личностью. По-прежнему уверенный в своей силе и влиянии, Мальборо после парламентского "судилища" уезжает из Англии сначала в Антверпен, затем в Ганновер, и после во Франкфурт-на-Майне. Он до последнего стремится помешать переговорам в Утрехте при помощи императора и ганноверской курфюрстины Софии, сын которой Георг служил под его началом в союзных войсках. На родине Хэа так комментировал его деятельность: "Дело Европы Вы сделали своим собственным. Многие у нас сожалеют, но не могут помочь бедному императору и остальным союзникам, оставленным Англией. Все это заставляет нас быть несогласными зрителями разворачивающегося действа"62.

Весной 1713 г. тори торжественно заключили с Францией Утрехтский мир, условия которого дали Великобритании ряд ощутимых политических и экономических выгод на международной арене и место в формирующейся пятерке самых влиятельных европейских держав (т. н. Пентархии). В 1714 г. в Раштатте и император Карл был вынужден пойти на мир с Францией и Испанией, получив при этом немало территориальных приращений в Нидерландах и Италии. При этом не совсем "удовлетворенные" союзники не преминули обвинить торийских министров и прежде всего Болингброка - творца Утрехтского мира - в неблагодарности по отношению к Мальборо: мол, он, а не они, одерживал победы на континенте63.

Тем временем в Англии снова начала меняться политическая конъюнктура. Королева Анна была тяжело больна, и к концу 1713 г. в партии тори активизировалось правое крыло. В причастности к якобитскому заговору подозревали графа Оксфорда и стремившегося к посту первого министра Болингброка. 6 июня 1714 г. умирает курфюрстина София, и официальным наследником английского престола согласно "Акту о престолонаследии" 1701 г. становится ганноверский курфюрст Георг. Виги воспряли духом и развернули активную пропагандистскую кампанию, в результате чего перед смертью Анна не осмелилась доверить пост главы кабинета лорду Болингброку. Первым министром стал виг - герцог Шрюсбери. Примечательно, что кончина королевы 1 августа 1714 г. совпала по времени с возвращением Мальборо на родину и провозглашением Георга I английским королем.

Новый монарх Великобритании, прошедший через горнило войны, и видевший абсолютно во всех тори якобитов, тут же подписывает указ о возвращении герцогу Мальборо его военных постов и регалий и объявляет выборы в парламент. С коронацией Георга фактически закончилось правление тори, и на выборах 1715 г. внушительную победу одержали виги. Болингброк бежал во Францию, а оказавшийся на деле мстительным Уолпол посадил-таки графа Оксфорда в Тауэр точно на такой же срок, сколько сидел сам, - на пять месяцев64.

Казалось, Мальборо мог быть удовлетворен. Но пережитая недавно борьба и личная трагедия надорвали его морально и физически. Уже довольно старый и больной герцог не мог играть хоть сколько-нибудь значительную роль в истории Великобритании. Его эра прошла, и на первый план вышли новые люди. Последние его активные действия относятся ко времени якобитского вторжения в Шотландию в 1715г., возглавленного его племянником герцогом Бервиком. Говорят, что и тогда он не удержался и на переговорах с якобитами получил от Бервика 4 тыс. ф. ст., что, впрочем, не повлияло на печальный исход вторжения. А, может, он просто поговорил с племянником по душам?

В 1716 г. Мальборо разбил паралич, и последующие шесть лет жизни он провел затворником в своем дворце Бленхайм вдали от друзей и всего мира. Превратившись фактически в легенду, старый герцог не желал в немощном состоянии показываться на людях. Прославленный английский полководец и политик умер от апоплексического удара в 1722 г. 73 лет от роду. Он не оставил прямого наследника, но титул и владения рода Мальборо специальным актом парламента были переданы его дочери Генриэтте, от которой перешли к ее племяннику Чарльзу Спенсеру, ставшему третьим герцогом Мальборо65.

В итоге, в анналах британской и европейской истории герцог Мальборо оставил весьма заметный след как великий полководец, незаурядный политик и человек. Характеризуя его личные качества, надо помнить, что носители ярких талантов всегда люди сложные, противоречивые и чаще всего эгоцентричные. Этот знаменитый англичанин являлся полководцем, возглавившим силы, окончательно сокрушившие имперские амбиции Людовика XIV, дипломатом, утверждавшим новые реалии в международных отношениях в Европе. Он был одним из главных государственных деятелей, утвердивших и закрепивших в Англии принципы Славной революции и протестантского престолонаследия. Наконец, Мальборо, несмотря на просчеты последних лет войны, явился одним из первых образцов современного политика, способного сообразовываться с ситуацией и менять свои политические пристрастия в целях личной выгоды и, как это часто бывает, выгоды своего государства.

Примечания

1. METZDORF J. Pofitik-Propaganda-Patronage. Francis Hare und die Englische Publizistik im Spanischcn Erbfolgekrieg. Mainz. 2000, S. 1, 131-132, 232.

2. В Европе более распространен ее французский экземпляр: HARE F. La Conduite De Son Altcsse Le Prince Et Due de Marlborough Dans la Presente Guerre, Avec Plusiers Pieces Originates: Traduite Anglois. Amsterdam. 1712.

3. METZDORF J. Op. cit., S. 444.

4. Ibid., S. 437; BURNET G. The History of His Own Times. Lnd. 1903; BUTTERFIELD H. The Whig Interpretation of History. Lnd. 1931, p. 18, 50.

5. CHURCHILL WINSTON S. Marlborough, sa Vie et son Temps. T. 1-111. P. 1967.

6. Цит. no: METZDORF J. Op. cit., S. 422-424.

7. Наполеон. Избранные произведения. М. 1956, с. 672.

8. BURTON I.F. The Captain-General. The Career of John Churchill, Duke of Marlborough from 1702 to 1711. Lnd. 1972; THOMSON G.M. The First Churchill. The Life of John, Ist Duke of Marlborough. Lnd. 1979; COWLES V. The Great Marlborough and His Duchess. Lnd. 1983; ROTHSTEIN A. Peter the Great and Marlborough. Politics and Diplomacy in Converging Wars. N.Y. 1986; CHANDLER D. Marlborough as Military Commander. Lnd. 1989; JONES J.R. Marlborough. Cambridge. 1993.

9. SCHMIDT H. Prinz Eugen und Marlborough. - Prilnz Eugen von Savoyen und seine Zeit. Freiburg, Wurzburg. 1986, S. 144.

10. Цит. по: BURTON l.F. Op. cit., p. 3-4.

11. SCHMIDT H. Op. cit., S. 144.

12. Ibid., S. 146.

13. Цит. по: ТРУХАНОВСКИЙ В.Г. Уинстон Черчилль. Политическая биография. М. 1968, с. 6, 7.

14. JONES J.R. Op. cit., p. 45-91.

15. THOMSON G.M. Op. cit., p. 64.

16. The Marlborough-Godolphin Correspondence. Vol. 1. Oxford. 1975, p. 57, 76; Vol. II, p. 205; COWLES V. Op. cit., p. 70-81.

17. THOMSON G.M. Op. cit., p. 64-66.

18. BURNET G. Op. cit., p. 30; Cobbets Parliamentary History of England. Vol. V. Lnd. 1809, p. 108-111; PINKHAM L. William III and the Respectable Revolution. Cambridge (Mass.). 1989, p. 7; English Historical Documents. Vol. V. Lnd. 1953, p. 57-58.

19. Anglo-Dutch Moment. Essays on the Glorious Revolution and its World Impact. Cambridge. 1991, p. 481-485.

20. BURNET G. Op. cit., p. 24.

21. SCHMIDT H. Op. cit., S. 146.

22. JONES J.R. Op. cit., p. 75, 77-78.

23. The Marlborough-Godolphin Correspondence. Vol. I, p. 7-8.

24. Archives ou correspondance inedite de la Maison d'Orange- Nassau. 1700-1702. Leide. 1909, p. 210, 216, 546-553, 556-558, 588, 675; ГУРЕВИЧ Я.Г. Происхождение войны за испанское наследство и коммерческие интересы Англии. СПб. 1894, с. 128-130.

25. DUCHHARDT H. Krieg und Fricden in Zeitalter Ludwigs XIV. Dusseldorf. 1987, S. 33-35, 37.

26. The Marlborough-Godolphin Correspondence. Vol. 1, p. 101.

27. БОЛИНГБРОК. Письма об изучении и пользе истории. М. 1978, с. 283.

28. Anglo-Dutch Moment, p. 392, 396.

29. The Correspondence 1701-1711 of John Churchill Ist Duke of Marlborough and Anthonie Heinsius Grand Pensionary of Holland. The Hague. 1951, p. 11.

30. БОЛИНГБРОК. Ук. соч., с. 126.

31. БЛЮШ Ф. Людовик XIV. М. 1998, с. 661-662; METZDORF J. Op. cit., S. 108-109.

32. The Correspondence 1701-1711 of John Churchill, p. 115.

33. The Marlborough-Godolphin Correspondence. Vol. 1, p. 302; METZDORF J. Op. cit., S. 1, 107, 117.

34. SCHMIDT H. Op. cit., S. 144, 147.

35. The Marlborough-Godolphin Correspondence. Vol. I, p. 335, 337.

36. SCHMIDT H. Op. cit., S. 151-153; ШАНДЕРНАГОР Ф. Королевская аллея. Воспоминания Франсуазы д'Обинье, маркизы де Ментенон, супруги короля Франции. М. 1999, с. 483.

37. METZDORF J. Op. cit., S. 109-110.

38. Ibid. S. Ill: ТРУХАНОВСКИЙ В.Г. Ук. соч., с. 9.

39. K.O. VON ARETIN. Das Reich. Fricdensordnung und Europaisches Gleichgewicht 1648-1804. Stuttgart. 1992, S. 232; COWLES V. Op. cit., p. 125.

40. The Correspondence 1701-1711 of John Churchill, p. 300; МОЛЧАНОВ Н.Н. Дипломатия Петра Великого М. 1991, с. 88- 89.

41. KAMEN H. The War of Succession in Spain. 1700-1715. Lnd. 1969, p. 12-13, 17.

42. Цит. по: METZDORF J. Op. cit., S. 115; The Marlborough- Godolphin Correspondence. Vol. II, p. 565, 547.

43. KAMEN H. Op. cit., p. 24; METZDORF J. Op. cit., S. 136.

44. The Marlborough-Godolphin Correspondence. Vol. II, p. 943- 944, 950.

45. METZDORF J. Op. cit., S. 138; БЛЮШ Ф. Ук. соч., с. 627-628.

46. Lettres de Princesse Palatine. P. 1981, p. 268; ШАНДЕРНАГОР Ф. Ук. соч., с. 488, 495-501.

47. The Correspondence 1701-1711 of John Churchill, p. 445; METZDORF J. Op. cit., S. 141.

48. ЛАБУТИНА Т.Л. У истоков европейской демократии. М. 1994, с. 42.

49. The Marlborough-Godolphin Correspondence. Vol. Ill, p. 81.

50. Ibid., p. Ill, 112-113; METZDORF J. Op. cit., S. 142-144.

51. БЛЮШ Ф. Ук. соч., с. 639.

52. BURTON I.F. Op. cit., p. 162-170.

53. The Marlborough-Godolphin Correspondence. Vol. Ill, p. 271- 289.

54. HARE F. The Negotiations for a Treaty of Peace, from the Breaking off of the Conference at the Hague, to the End of those at Gertrudenberg, considerd in a Fourth Letter to a Tory Member. Part II. Lnd. 1711, p. 44, 65, 78.

55. The Correspondence 1701-1711 of John Churchill, p. 1665.

56. METZDORF J. Op. cit., S. 285-287.

57. DEFENSE DE S.A. Le Prince et Due de Marlborough. Traduit de l'Anglois. Amsterdam. 1712, p. 3, 6-7, 21.

58. Например: The Post Boy. Nr. 2602. 12-15 January 1712.

59. CHURCHILL W.S. Op. cit., T. I, p. 413.

60. Anonymus. The Grand Enquiry, or Whats to be done with him. Lnd. 1712, p. 3; Anonymus. A Fable of the Widow and her Cat. 1712, p. 1.

61. METZDORF J. Op. cit., S. 422, 425.

62. Ibid., S. 458.

63. JONES J.R. Op. cit., p. 239.

64. HATTON R. Georg I. Ein deutscher Kurfurst aufdem englischen Thron. Frankfurt a/M. 1982, S. 118-184.

65. JONES J.R. Op. cit., p. 389-401.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Yimin Zhang. The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period.
      Автор: hoplit
      Yimin Zhang.  The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period. 2006. 316 p.
      A dissertation submitted to McGill University in partial fulfillment of the requirements of the degree of Doctor of Philosophy.
       
    • Yimin Zhang. The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period.
      Автор: hoplit
      Просмотреть файл Yimin Zhang. The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period.
      Yimin Zhang.  The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period. 2006. 316 p.
      A dissertation submitted to McGill University in partial fulfillment of the requirements of the degree of Doctor of Philosophy.
       
      Автор hoplit Добавлен 25.11.2018 Категория Китай
    • "Примитивная война".
      Автор: hoplit
      Небольшая подборка литературы по "примитивному" военному делу.
       
      - Multidisciplinary Approaches to the Study of Stone Age Weaponry. Edited by Eric Delson, Eric J. Sargis.
      - Л. Б. Вишняцкий. Вооруженное насилие в палеолите.
      - J. Christensen. Warfare in the European Neolithic.
      - DETLEF GRONENBORN. CLIMATE CHANGE AND SOCIO-POLITICAL CRISES: SOME CASES FROM NEOLITHIC CENTRAL EUROPE.
      - William A. Parkinson and Paul R. Duffy. Fortifications and Enclosures in European Prehistory: A Cross-Cultural Perspective.
      - Clare, L., Rohling, E.J., Weninger, B. and Hilpert, J. Warfare in Late Neolithic\Early Chalcolithic Pisidia, southwestern Turkey. Climate induced social unrest in the late 7th millennium calBC.
      - ПЕРШИЦ А. И., СЕМЕНОВ Ю. И., ШНИРЕЛЬМАН В. А. Война и мир в ранней истории человечества.
      - Алексеев А.Н., Жирков Э.К., Степанов А.Д., Шараборин А.К., Алексеева Л.Л. Погребение ымыяхтахского воина в местности Кёрдюген.
      -  José María Gómez, Miguel Verdú, Adela González-Megías & Marcos Méndez. The phylogenetic roots of human lethal violence //  Nature 538, 233–237
       
       
      - Иванчик А.И. Воины-псы. Мужские союзы и скифские вторжения в Переднюю Азию.
      - Α.Κ. Нефёдкин. ТАКТИКА СЛАВЯН В VI в. (ПО СВИДЕТЕЛЬСТВАМ РАННЕВИЗАНТИЙСКИХ АВТОРОВ).
      - Цыбикдоржиев Д.В. Мужской союз, дружина и гвардия у монголов: преемственность и
      конфликты.
      - Вдовченков E.B. Происхождение дружины и мужские союзы: сравнительно-исторический анализ и проблемы политогенеза в древних обществах.
       
       
      - Зуев А.С. О БОЕВОЙ ТАКТИКЕ И ВОЕННОМ МЕНТАЛИТЕТЕ КОРЯКОВ, ЧУКЧЕЙ И ЭСКИМОСОВ.
      - Зуев А.С. Диалог культур на поле боя (о военном менталитете народов северо-востока Сибири в XVII–XVIII вв.).
      - О. А. Митько. ЛЮДИ И ОРУЖИЕ (воинская культура русских первопроходцев и коренного населения Сибири в эпоху позднего средневековья).
      - К. Г. Карачаров, Д. И. Ражев. ОБЫЧАЙ СКАЛЬПИРОВАНИЯ НА СЕВЕРЕ ЗАПАДНОЙ СИБИРИ В СРЕДНИЕ ВЕКА.
      - Нефёдкин А. К. Военное дело чукчей (середина XVII—начало XX в.).
      - Зуев А.С. Русско-аборигенные отношения на крайнем Северо-Востоке Сибири во второй половине  XVII – первой четверти  XVIII  вв.
      - Антропова В.В. Вопросы военной организации и военного дела у народов крайнего Северо-Востока Сибири.
      - Головнев А.В. Говорящие культуры. Традиции самодийцев и угров.
      - Laufer В. Chinese Clay Figures. Pt. I. Prolegomena on the History of Defensive Armor // Field Museum of Natural History Publication 177. Anthropological Series. Vol. 13. Chicago. 1914. № 2. P. 73-315.
      - Защитное вооружение тунгусов в XVII – XVIII вв. [Tungus' armour] // Воинские традиции в археологическом контексте: от позднего латена до позднего средневековья / Составитель И. Г. Бурцев. Тула: Государственный военно-исторический и природный музей-заповедник «Куликово поле», 2014. С. 221-225.
       
      - N. W. Simmonds. Archery in South East Asia &the Pacific.
      - Inez de Beauclair. Fightings and Weapons of the Yami of Botel Tobago.
      - Adria Holmes Katz. Corselets of Fiber: Robert Louis Stevenson's Gilbertese Armor.
      - Laura Lee Junker. WARRIOR BURIALS AND THE NATURE OF WARFARE IN PREHISPANIC PHILIPPINE CHIEFDOMS.
      - Andrew  P.  Vayda. WAR  IN ECOLOGICAL PERSPECTIVE PERSISTENCE,  CHANGE,  AND  ADAPTIVE PROCESSES IN  THREE  OCEANIAN  SOCIETIES.
      - D. U. Urlich. THE INTRODUCTION AND DIFFUSION OF FIREARMS IN NEW ZEALAND 1800-1840.
      - Alphonse Riesenfeld. Rattan Cuirasses and Gourd Penis-Cases in New Guinea.
      - W. Lloyd Warner. Murngin Warfare.
      - E. W. Gudger. Helmets from Skins of the Porcupine-Fish.
      - K. R. HOWE. Firearms and Indigenous Warfare: a Case Study.
      - Paul  D'Arcy. FIREARMS  ON  MALAITA  - 1870-1900. 
      - William Churchill. Club Types of Nuclear Polynesia.
      - Henry Reynolds. Forgotten war. 
      - Henry Reynolds. THE OTHER SIDE OF THE FRONTIER. Aboriginal Resistance to the European Invasion of Australia.
      -  Ronald M. Berndt. Warfare in the New Guinea Highlands.
      - Pamela J. Stewart and Andrew Strathern. Feasting on My Enemy: Images of Violence and Change in the New Guinea Highlands.
      - Thomas M. Kiefer. Modes of Social Action in Armed Combat: Affect, Tradition and Reason in Tausug Private Warfare // Man New Series, Vol. 5, No. 4 (Dec., 1970), pp. 586-596
      - Thomas M. Kiefer. Reciprocity and Revenge in the Philippines: Some Preliminary Remarks about the Tausug of Jolo // Philippine Sociological Review. Vol. 16, No. 3/4 (JULY-OCTOBER, 1968), pp. 124-131
      - Thomas M. Kiefer. Parrang Sabbil: Ritual suicide among the Tausug of Jolo // Bijdragen tot de Taal-, Land- en Volkenkunde. Deel 129, 1ste Afl., ANTHROPOLOGICA XV (1973), pp. 108-123
      - Thomas M. Kiefer. Institutionalized Friendship and Warfare among the Tausug of Jolo // Ethnology. Vol. 7, No. 3 (Jul., 1968), pp. 225-244
      - Thomas M. Kiefer. Power, Politics and Guns in Jolo: The Influence of Modern Weapons on Tao-Sug Legal and Economic Institutions // Philippine Sociological Review. Vol. 15, No. 1/2, Proceedings of the Fifth Visayas-Mindanao Convention: Philippine Sociological Society May 1-2, 1967 (JANUARY-APRIL, 1967), pp. 21-29
      - Armando L. Tan. Shame, Reciprocity and Revenge: Some Reflections on the Ideological Basis of Tausug Conflict // Philippine Quarterly of Culture and Society. Vol. 9, No. 4 (December 1981), pp. 294-300.
      - Karl G. Heider, Robert Gardner. Gardens of War: Life and Death in the New Guinea Stone Age. 1968.
      - P. D'Arcy. Maori and Muskets from a Pan-Polynesian Perspective // The New Zealand journal of history 34(1):117-132. April 2000. 
      - Andrew P. Vayda. Maoris and Muskets in New Zealand: Disruption of a War System // Political Science Quarterly. Vol. 85, No. 4 (Dec., 1970), pp. 560-584
      - D. U. Urlich. The Introduction and Diffusion of Firearms in New Zealand 1800–1840 // The Journal of the Polynesian Society. Vol. 79, No. 4 (DECEMBER 1970), pp. 399-41
       
       
      - Keith F. Otterbein. Higi Armed Combat.
      - Keith F. Otterbein. THE EVOLUTION OF ZULU WARFARE.
       
      - Elizabeth Arkush and Charles Stanish. Interpreting Conflict in the Ancient Andes: Implications for the Archaeology of Warfare.
      - Elizabeth Arkush. War, Chronology, and Causality in the Titicaca Basin.
      - R.B. Ferguson. Blood of the Leviathan: Western Contact and Warfare in Amazonia.
      - J. Lizot. Population, Resources and Warfare Among the Yanomami.
      - Bruce Albert. On Yanomami Warfare: Rejoinder.
      - R. Brian Ferguson. Game Wars? Ecology and Conflict in Amazonia. 
      - R. Brian Ferguson. Ecological Consequences of Amazonian Warfare.
      - Marvin Harris. Animal Capture and Yanomamo Warfare: Retrospect and New Evidence.
       
       
      - Lydia T. Black. Warriors of Kodiak: Military Traditions of Kodiak Islanders.
      - Herbert D. G. Maschner and Katherine L. Reedy-Maschner. Raid, Retreat, Defend (Repeat): The Archaeology and Ethnohistory of Warfare on the North Pacific Rim.
      - Bruce Graham Trigger. Trade and Tribal Warfare on the St. Lawrence in the Sixteenth Century.
      - T. M. Hamilton. The Eskimo Bow and the Asiatic Composite.
      - Owen K. Mason. The Contest between the Ipiutak, Old Bering Sea, and Birnirk Polities and
      the Origin of Whaling during the First Millennium A.D. along Bering Strait.
      - Caroline Funk. The Bow and Arrow War Days on the Yukon-Kuskokwim Delta of Alaska.
      - HERBERT MASCHNER AND OWEN K. MASON. The Bow and Arrow in Northern North America. 
      - NATHAN S. LOWREY. AN ETHNOARCHAEOLOGICAL INQUIRY INTO THE FUNCTIONAL RELATIONSHIP BETWEEN PROJECTILE POINT AND ARMOR TECHNOLOGIES OF THE NORTHWEST COAST.
      - F. A. Golder. Primitive Warfare among the Natives of Western Alaska. 
      - Donald Mitchell. Predatory Warfare, Social Status, and the North Pacific Slave Trade. 
      - H. Kory Cooper and Gabriel J. Bowen. Metal Armor from St. Lawrence Island. 
      - Katherine L. Reedy-Maschner and Herbert D. G. Maschner. Marauding Middlemen: Western Expansion and Violent Conflict in the Subarctic.
      - Madonna L. Moss and Jon M. Erlandson. Forts, Refuge Rocks, and Defensive Sites: The Antiquity of Warfare along the North Pacific Coast of North America.
      - Owen K. Mason. Flight from the Bering Strait: Did Siberian Punuk/Thule Military Cadres Conquer Northwest Alaska?
      - Joan B. Townsend. Firearms against Native Arms: A Study in Comparative Efficiencies with an Alaskan Example. 
      - Jerry Melbye and Scott I. Fairgrieve. A Massacre and Possible Cannibalism in the Canadian Arctic: New Evidence from the Saunaktuk Site (NgTn-1).
       
       
      - ФРЭНК СЕКОЙ. ВОЕННЫЕ НАВЫКИ ИНДЕЙЦЕВ ВЕЛИКИХ РАВНИН.
      - Hoig, Stan. Tribal Wars of the Southern Plains.
      - D. E. Worcester. Spanish Horses among the Plains Tribes.
      - DANIEL J. GELO AND LAWRENCE T. JONES III. Photographic Evidence for Southern
      Plains Armor.
      - Heinz W. Pyszczyk. Historic Period Metal Projectile Points and Arrows, Alberta, Canada: A Theory for Aboriginal Arrow Design on the Great Plains.
      - Waldo R. Wedel. CHAIN MAIL IN PLAINS ARCHEOLOGY.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored Horses in Northwestern Plains Rock Art.
      - James D. Keyser, Mavis Greer and John Greer. Arminto Petroglyphs: Rock Art Damage Assessment and Management Considerations in Central Wyoming.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored
 Horses 
in 
the 
Musselshell
 Rock 
Art
 of Central
 Montana.
      - Thomas Frank Schilz and Donald E. Worcester. The Spread of Firearms among the Indian Tribes on the Northern Frontier of New Spain.
      - Стукалин Ю. Военное дело индейцев Дикого Запада. Энциклопедия.
      - James D. Keyser and Michael A. Klassen. Plains Indian rock art.
       
      - D. Bruce Dickson. The Yanomamo of the Mississippi Valley? Some Reflections on Larson (1972), Gibson (1974), and Mississippian Period Warfare in the Southeastern United States.
      - Steve A. Tomka. THE ADOPTION OF THE BOW AND ARROW: A MODEL BASED ON EXPERIMENTAL
      PERFORMANCE CHARACTERISTICS.
      - Wayne  William  Van  Horne. The  Warclub: Weapon  and  symbol  in  Southeastern  Indian  Societies.
      - W.  KARL  HUTCHINGS s  LORENZ  W.  BRUCHER. Spearthrower performance: ethnographic
      and  experimental research.
      - DOUGLAS J. KENNETT, PATRICIA M. LAMBERT, JOHN R. JOHNSON, AND BRENDAN J. CULLETON. Sociopolitical Effects of Bow and Arrow Technology in Prehistoric Coastal California.
      - The Ethics of Anthropology and Amerindian Research Reporting on Environmental Degradation
      and Warfare. Editors Richard J. Chacon, Rubén G. Mendoza.
      - Walter Hough. Primitive American Armor. 
      - George R. Milner. Nineteenth-Century Arrow Wounds and Perceptions of Prehistoric Warfare.
      - Patricia M. Lambert. The Archaeology of War: A North American Perspective.
      - David E. Jonesэ Native North American Armor, Shields, and Fortifications.
      - Laubin, Reginald. Laubin, Gladys. American Indian Archery.
      - Karl T. Steinen. AMBUSHES, RAIDS, AND PALISADES: MISSISSIPPIAN WARFARE IN THE INTERIOR SOUTHEAST.
      - Jon L. Gibson. Aboriginal Warfare in the Protohistoric Southeast: An Alternative Perspective. 
      - Barbara A. Purdy. Weapons, Strategies, and Tactics of the Europeans and the Indians in Sixteenth- and Seventeenth-Century Florida.
      - Charles Hudson. A Spanish-Coosa Alliance in Sixteenth-Century North Georgia.
      - Keith F. Otterbein. Why the Iroquois Won: An Analysis of Iroquois Military Tactics.
      - George R. Milner. Warfare in Prehistoric and Early Historic Eastern North America.
      - Daniel K. Richter. War and Culture: The Iroquois Experience. 
      - Jeffrey P. Blick. The Iroquois practice of genocidal warfare (1534‐1787).
      - Michael S. Nassaney and Kendra Pyle. The Adoption of the Bow and Arrow in Eastern North America: A View from Central Arkansas.
      - J. Ned Woodall. MISSISSIPPIAN EXPANSION ON THE EASTERN FRONTIER: ONE STRATEGY IN THE NORTH CAROLINA PIEDMONT.
      - Roger Carpenter. Making War More Lethal: Iroquois vs. Huron in the Great Lakes Region, 1609 to 1650.
      - Craig S. Keener. An Ethnohistorical Analysis of Iroquois Assault Tactics Used against Fortified Settlements of the Northeast in the Seventeenth Century.
      - Leroy V. Eid. A Kind of : Running Fight: Indian Battlefield Tactics in the Late Eighteenth Century.
      - Keith F. Otterbein. Huron vs. Iroquois: A Case Study in Inter-Tribal Warfare.
      - William J. Hunt, Jr. Ethnicity and Firearms in the Upper Missouri Bison-Robe Trade: An Examination of Weapon Preference and Utilization at Fort Union Trading Post N.H.S., North Dakota.
      - Patrick M. Malone. Changing Military Technology Among the Indians of Southern New England, 1600-1677.
      - David H. Dye. War Paths, Peace Paths An Archaeology of Cooperation and Conflict in Native Eastern North America.
      - Wayne Van Horne. Warfare in Mississippian Chiefdoms.
      - Wayne E. Lee. The Military Revolution of Native North America: Firearms, Forts, and Polities // Empires and indigenes: intercultural alliance, imperial expansion, and warfare in the early modern world. Edited by Wayne E. Lee. 2011
      - Steven LeBlanc. Prehistoric Warfare in the American Southwest. 1999.
       
       
      - A. Gat. War in Human Civilization.
      - Keith F. Otterbein. Killing of Captured Enemies: A Cross‐cultural Study.
      - Azar Gat. The Causes and Origins of "Primitive Warfare": Reply to Ferguson.
      - Azar Gat. The Pattern of Fighting in Simple, Small-Scale, Prestate Societies.
      - Lawrence H. Keeley. War Before Civilization: the Myth of the Peaceful Savage.
      - Keith F. Otterbein. Warfare and Its Relationship to the Origins of Agriculture.
      - Jonathan Haas. Warfare and the Evolution of Culture.
      - М. Дэйви. Эволюция войн.
      - War in the Tribal Zone Expanding States and Indigenous Warfare Edited by R. Brian Ferguson and Neil L. Whitehead.
      - I. J. N. Thorpe. Anthropology, Archaeology, and the Origin of Warfare.
      - Антропология насилия. Новосибирск. 2010.
      - Jean Guilaine and Jean Zammit. The origins of war : violence in prehistory. 2005. Французское издание было в 2001 году - le Sentier de la Guerre: Visages de la violence préhistorique.

    • Граф М. Т. Лорис-Меликов и его "Конституция"
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
    • Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
      Деятельность графа М. Т. Лорис-Меликова как фактического руководителя внутренней политики самодержавия в 1880-1881 гг. столько раз привлекала внимание исследователей и публицистов, что желание вновь вернуться к ее характеристике нуждается, пожалуй, в объяснении. Ведь еще на рубеже XIX-XX вв. свою оценку ей давали М. М. Ковалевский, Л. А. Тихомиров, В. И. Ульянов, к ней обращался в известной "конфиденциальной записке" "Самодержавие и земство" С. Ю. Витте1. Биографические очерки с развернутой характеристикой Лорис-Меликова оставили близко знавшие его Н. А. Белоголовый, А. Ф. Кони, К. А. Скальковский, воспоминаниями о встречах с ним делились Л. Ф. Пантелеев, А. И. Фаресов2. В годы Первой мировой войны и во время революции публиковались всеподданнейшие доклады графа, журналы возглавлявшейся им Верховной распорядительной комиссии. Ценные публикации появились в 1920-е гг.3
      В 1950-1960-х гг. обширный круг источников ввел в научный оборот П. А. Зайончковский. Его монография "Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х годов", в которой анализировались важнейшие мероприятия правительственной политики тех лет, занимает видное место в отечественной историографии4. Опираясь на исследование П. А. Зайончковского, отдельные аспекты деятельности М. Т. Лорис-Меликова освещали в своих работах Л. Г. Захарова, В. А. Твардовская, В. Г. Чернуха5. Со временем интерес к событиям 1880-1881 гг. не только не ослабевал, но даже усиливался, что было связано как с накоплением богатого научного материала, так и с начавшимися с конца 1980-х гг. поисками нереализованной "реформаторской альтернативы" революциям XX в.6 Поиски эти, при всей сомнительности достигнутых результатов, заметно оживили изучение реформ, реформаторских замыслов и в целом правительственной политики XIX - начала XX в., способствовали появлению новых публикаций о государях и государственных деятелях России7.
      Неудивительно, что интерес к "альтернативе" вновь и вновь возвращал исследователей к событиям рубежа 1870-1880-х гг., когда в правительственных сферах шел напряженный поиск внутриполитического курса, связанный с подведением итогов политики 1860-1870-х гг. и определением дальнейшего пути развития страны. И здесь на первый план неизбежно выдвигались деятельность М. Т. Лорис-Меликова и его предложения, намеченные во всеподданнейшем докладе 28 января 1881 г. - в "конституции графа Лорис-Меликова", как прозвали доклад публицисты конца XIX в. и как его до сих пор еще именуют многие историки. Однако, несмотря на неоднократное описание политики Лорис-Меликова и его инициатив, в исследованиях последних лет практически не было представлено ни новых материалов, ни новых интерпретаций уже известных данных. Как правило, рассуждения по-прежнему вращались вокруг ленинского тезиса, согласно которому "осуществление лорис-меликовского проекта могло бы при известных условиях быть шагом к конституции, но могло бы и не быть таковым"8.
      Расхождения между исследователями политики Лорис-Меликова и теперь сводятся к тому, проводилась ли она добровольно или "была новой, сугубо вынужденной и очень малой уступкой со стороны царизма", нет единодушия и в том, стремились ли либеральные министры во главе с Лорис-Меликовым к сохранению или к изменению государственного строя империи. Так, если В. Л. Степанов в своей фундаментальной работе о Н. Х. Бунге пишет, что сторонники Лорис-Меликова "рассматривали возврат к реформаторскому курсу как единственную гарантию сохранения в России существующего  строя", то В. Г. Чернуха, основательно и разносторонне изучавшая внутреннюю политику самодержавия пореформенного времени, видит проблему совсем иначе. "... Один из спорных вопросов политики М. Т. Лорис-Меликова, - по ее мнению, - состоит в том, пришел ли Лорис-Меликов в петербургскую бюрократическую верхушку уже с убеждением в необходимости конституционных шагов или позже обрел его, исчерпав иные средства, подвергшись воздействию событий и своего окружения". При этом, однако, ускользает из вида то, что наличие у Лорис-Меликова "убеждения в необходимости конституционных шагов" до сих пор подтверждается исключительно убежденностью самих исследователей и каких-либо положительных свидетельств на сей счет (если только таковые существуют в природе) пока не приводилось9. Тем более нельзя не согласиться с В. Г. Чернухой в том, что убеждения, взгляды, намерения Лорис-Меликова, цели и мотивы проводившейся им политики, ее внутренняя логика (а ведь сам Михаил Тариелович говорил о ней как о "системе") все еще нуждаются в изучении.
      В настоящей статье, не давая общего очерка государственной деятельности графа М. Т. Лорис-Меликова, хотелось бы, однако, подробнее рассмотреть, каким образом и с чем граф появился в 1880 г. в правящих кругах империи, что обеспечило ему преобладающее влияние на правительственную политику и в чем, собственно, состояла предложенная им программа.

      К концу 1870-х гг. Лорис-Меликов обладал солидным административным опытом, приобретенным за почти 30-летнюю службу на Кавказе, состоял в звании генерал-адъютанта и был лично известен императору. Война 1877-1878 гг. не только принесла Лорис-Меликову графский титул и лавры победителя Карса, но и позволила ему вновь проявить свои способности администратора10. Даже в тяжелейшее время неудач лета 1877 г. генерал-контролер Кавказской армии, рисуя мрачную картину снабжения войск и безответственности интендантства, признавал, что "хорошо дело идет лишь при главных силах корпуса", которыми командовал Лорис-Меликов11. При этом, установив благоприятные отношения с местным населением, Лорис-Меликов всю кампанию вел исключительно на кредитные билеты (тогда как на Балканах платили золотом), чем сохранил казне около 10 млн. металлических руб.12 "Скупость" Лорис-Меликова в обращении с казенными деньгами была хорошо известна13.
      В январе 1879 г. административные способности графа Лорис-Меликова вновь были востребованы. С 22 декабря 1878 г. "Правительственный вестник" регулярно печатал известия об эпидемии, вспыхнувшей в станице Ветлянка Астраханской губ. и распространившейся на близлежащие селения. Характер заболевания определяли различно: одни видели в нем тиф, другие - чуму. Последнее предположение, подкрепляемое высокой смертностью среди заболевших, быстро укоренилось в общественном мнении. Газеты подхватили его, и вскоре появились сообщения о чуме в Царицыне, под Москвой, под Киевом. Слухи не подтверждались, но и не проходили бесследно. Паника переметнулась в Европу: Германия, Австро-Венгрия, Румыния и Турция вводили на границе с Россией карантинные меры, Италия установила карантин на все восточные товары14. Видя, что дело грозит серьезными осложнениями, император по докладу Комитета министров принял решение назначить Лорис-Меликова временным генерал-губернатором Астраханской и сопредельных с нею губерний. Александр II внимательно следил за ходом ветлянской эпидемии и лично инструктировал графа перед отъездом на Волгу15.
      Внимание царя к делам на Волге придавало особое значение командировке Лорис-Меликова. Не случайно хорошо знавший расстановку сил в правительственных сферах министр государственных имуществ П. А. Валуев по собственной инициативе берет на себя роль корреспондента астраханского генерал-губернатора, регулярно сообщая ему о происходящем в Петербурге и делая весьма лестные намеки на будущее. "...Ваше имя слишком громко, чтобы его сопоставить, purement et simplement (просто-напросто. - A. M.), с ветлянскою эпидемиею, почти угасшею до Вашего приезда, - писал Валуев 12 февраля. - Будет ли выставлено на вид государственное, а не медицинское значение Вашей поездки?" При этом он явно стремился влиять на характер ожидаемых "результатов" и, в частности, не жалел красок для обличения "ехидной и преступной деятельности органов так называемой гласности"16.
      Лорис-Меликов смотрел на печать иначе, но отталкивать влиятельного сановника не хотел. Для него не составляло секрета, с чего это вдруг "глубокопочитаемый Петр Александрович" "избаловал" его своими письмами. Во всяком случае, упомянув 17 марта о предстоящем ему отчете, Лорис-Меликов спешил оговориться: "...Нужно ли упоминать, что предварительно представления отчета, я воспользуюсь теми советами и указаниями, в которых Вы, конечно, не пожелаете отказать мне". Письма Валуева были важны для понимания обстановки и настроений в Петербурге, его участие значительно облегчало сношения с министром внутренних дел Л. С. Маковым, многим обязанным Валуеву, а поддержка их обоих могла оказаться полезной в будущем17.
      Получив назначение в Астрахань, М. Т. Лорис-Меликов, видимо, с самого начала не собирался ограничивать себя сугубо санитарными задачами. Об этом свидетельствовало уже то, что, помимо профессоров, медиков, журналистов и иностранных представителей, он включил в свою свиту молодых представителей столичной аристократии, не забывая впоследствии извещать Петербург об их успехах. Столь нехитрым способом он в течение двух месяцев поддерживал интерес высшего общества к астраханским делам. "...В Петербурге, - вспоминала графиня М. Э. Клейнмихель, - во всех салонах его чествовали как героя"18.
      Как сам Лорис-Меликов видел свою задачу на Волге? Самарскому губернатору А. Д. Свербееву прибывший "новый ген[ерал]-губернатор показался... толковым энергичным человеком, мало верующим в искореняемую им чуму, но решившимся во имя ее бороться с грязью и запустением русск[их] городов, на что указывал и мне, обещая свое всесильное покровительство"19. Однако заявление, вскоре сделанное Лорисом перед астраханскими купцами, жаловавшимися на карантинные меры и соляной налог, шло уже гораздо дальше "грязи и запустения". "Я приехал к вам, - говорил генерал-губернатор, - не с тем, чтобы разорять, гнуть и ломать, а, напротив, чтобы успокоить и помочь, как вам, так и всему народу, к которому пришла беда. Я понимаю весь вред соляного налога и употреблю все усилия избавить Россию от этого вреда". 18 февраля заявление это появилось в газете "Отголоски", выходившей под негласной редакцией П. А. Валуева20. Выступая за отмену налога на соль, граф вторгался в область высшей государственной политики. Впрочем, это была не единственная проблема, понятая и поднятая тогда Лорис-Меликовым. 17 марта 1879 г., отмечая в письме к Валуеву недостатки местной администрации, он продолжал: "...Я не сомневаюсь, что и ветлянская эпидемия раздулась и приняла необъятные размеры благодаря существующей в [Астраханской] губернии классической дисгармонии между властями".
      Здесь же, возмущаясь покушением террористов на жизнь А. Р. Дрентельна, Лорис-Меликов спрашивал Валуева: "...Что же это такое? Неужели и за сим не примут решительных и твердых мер к тому, чтобы положить конец настоящему безобразному порядку дел?... Неужели и теперь правительство не сознает необходимости выступить на арену со строго определенною программою, которая не подвергалась бы уже колебаниям по капризам и фантазиям наших доморощенных филантропов и дилетантов всякого закала? Время бежит, обстоятельства изменяются, и возможное сегодня окажется, пожалуй, уже поздним назавтра"21.
      Но указывая на необходимость правительственной программы, астраханский генерал-губернатор отнюдь не думал ограничивать ее "твердыми мерами" против революционеров. В той же речи, опубликованной в "Отголосках", М. Т. Лорис-Меликов, разъясняя свое видение стоящих перед ним задач, вместе с тем выразил и свое понимание целей и методов внутренней политики. "...Не в покоренный край приехали мы, - напоминал он, - а в родной, наша задача не ломать и коверкать то, что создано уже народною жизнью, освящено веками, а поддерживать, развивать и продолжать лучшее в этом создании. Что толку в наших красивых писаных проектах, если они не будут поняты и усвоены теми, ради пользы и нужд которых они пишутся? Не породят ли эти проекты недоверия и недовольства? Ради пользы дела необходимо, чтобы все наши меры непосредственно вытекали из жизни и опирались на народное сознание, тогда они будут прочны, живучи"22.
      2 апреля 1879 г., когда угроза эпидемии была устранена, граф Лорис-Меликов получил назначение на пост временного Харьковского генерал-губернатора. Решение о создании временных генерал-губернаторств в Петербурге, Харькове и Одессе император принял, по сути, экспромтом, в первые же часы после покушения Соловьева23.
      Соответствующий указ появился 5 апреля. Однако генерал-губернаторы не получили никаких инструкций или указаний, не имели на первых порах ни утвержденных штатов, ни людей, ни денег. Обширные полномочия неизбежно обрекали их на конфликт как с местной администрацией, так и с руководителями ведомств, которые видели в лице генерал-губернаторов угрозу собственной власти и самостоятельности.
      Лорис-Меликову также пришлось столкнуться с глухим сопротивлением и в Харькове, и в столице. Однако вскоре ему удалось практически полностью обновить состав губернского начальства, усилить и дисциплинировать полицию, прекратить беспорядки в учебных заведениях. В то же время генерал-губернатор, по его словам, сумел "привлечь к себе деятелей земства", изъявлявших готовность "содействовать исполнению всех административных распоряжений правительства". Высок был и его личный авторитет. "...В Харькове и вообще в здешнем крае, - доносил осенью начальник Харьковского жандармского управления, - генерал-адъютант граф Лорис-Меликов весьма популярен, его и боятся, и видимо сочувственно расположены к нему..."24 Сходки прекратились, агитаторам, приговорившим графа к смерти, пришлось затаиться. При этом собственно репрессии в крае нельзя было не признать минимальными: 67 административно высланных (из них 37 по политической неблагонадежности), ни одной смертной казни25.
      Несмотря на напряженную деятельность в шести губерниях Харьковского генерал-губернаторства, граф внимательно следил за происходившим в столице. Он поддерживал тесную связь с салоном Е. Н. Нелидовой, где сблизился с председателем Департамента государственной экономии Государственного совета А. А. Абазой. Произведенные в Харькове перестановки, вызвав недовольство А. Р. Дрентельна и графа Д. А. Толстого, в то же время одобрялись и поддерживались вел. кн. Константином Николаевичем, Л. С. Маковым и П. А. Валуевым. Последний по-прежнему делился с Лорис-Меликовым своими наблюдениями и советами26, рассчитывая с его помощью добиться осуществления собственных политических планов. "...Надежда лишь на то, - говорил Валуев 15 апреля 1879 г. сенатору А. А. Половцову, - что Гурко и Меликов, окончив свою задачу, приедут сказать Государю, что так дело продолжаться не может". На сомнение же Половцова в том, "могут ли два генерала, хотя бы и отличившиеся на войне, составить программу политической деятельности", Валуев ответил, что программа у него уже есть, тут же посвятив сенатора в историю своего проекта реформы Государственного совета, обсуждавшегося еще в 1863 г.27С проведением этой реформы Валуев связывал пересмотр всей внутренней политики 1860-1870-х гг. в интересах поддержания "охранительных сил" государства и в первую очередь "русского помещика".
      Создавая Лорис-Меликову репутацию государственного человека, Валуев привлек его летом 1879 г. к участию в деятельности Особого совещания, разрабатывавшего меры против распространения социалистической пропаганды28. Одобрение совещанием предложений Лорис-Меликова, касавшихся положения учебных заведений и ставивших под сомнение эффективность политики министра народного просвещения Д. А. Толстого, являлось, помимо прочего, и личным успехом Михаила Тариеловича. В то же время харьковский генерал-губернатор далеко не всегда одобрял начинания, исходившие от Валуева и Макова. Так, несомненно вредным Лорис-Меликов считал проведенное ими и утвержденное императором положение Комитета министров 19 августа 1879 г., как писал граф позднее, "предоставлявшее губернаторам бесконтрольное право устранять и не допускать сомнительных лиц к служению в общественных учреждениях"29.
      18 ноября 1879 г., возвращаясь из Ливадии, Александр II проезжал по территории Харьковского генерал-губернаторства. «...Провожая его величество по своему краю, - вспоминал А. А. Скальковский, - граф доложил ему о положении дел, о принятых им мерах, и как результате их - о полном спокойствии во вверенных ему губерниях, достигнутом не путем устрашения, а обращением к благомыслящей части общества с приглашением помочь правительству в борьбе его с крамолою. Государь, одобрив все его распоряжения, горячо его благодарил и несколько раз повторил: "Ты вполне понимаешь мои намерения"». Разговор этот, состоявшийся накануне очередного покушения, вероятно, должен был запомниться императору30.
      Уже в декабре 1879 г. Ф. Ф. Трепов советовал Александру II, ссылаясь на опыт подавления польского мятежа, образовать две комиссии "с верховными обширными полномочиями"31. К идее создания "верховной следственной комиссии с диктаторскими на всю Россию распространенными компетенциями" вернулись после взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г. Император, отклонив 8 февраля соответствующее предложение наследника, на следующий день (когда дежурным генерал-адъютантом состоял Лорис-Меликов) собрал министров и, как рассказывал позже Валуев, "прямо указал на необходимость соединить в одни руки все силы для розыска и подавления крамолы, а затем, обратясь к Лорис-Меликову, внезапно сказал, что на это место он его назначает". "...Лорис-Меликов, - вспоминал Валуев, - бледный как полотно, сказал, что если на то воля его величества, то ему ничего более не остается, как вполне ей подчиниться". Вся обстановка свидетельствовала об очередной  импровизации, однако это неожиданное для всех, не исключая и Лориса, назначение не было случайным32.
      Судя по воспоминаниям И. А. Шестакова (пользовавшегося рассказами Михаила Тариеловича), Александра II несколько смущала известная мягкость политики "милостивого графа", как иронично он называл тогда Лорис-Меликова. Но давняя мысль Лориса о потребности в "общем направлении всех деятелей", облеченных властью, заявленная им императору 30 января 1880 г., после взрыва в Зимнем дворце была признана соответствующей требованиям момента33.
      Какие же возможности предоставлялись Лорис-Меликову в феврале 1880 г. и в чем, собственно, состояла "диктатура", о которой заговорили на следующий же день после его назначения Главным начальником Верховной распорядительной комиссии? Указ 12 февраля 1880 г. наделял начальника Комиссии правом "делать все распоряжения и принимать все вообще меры, которые он признает необходимыми для охранения государственного порядка и общественного спокойствия", и требовал их исполнения "всеми и каждым". Прочие члены Комиссии назначались лишь для содействия ее начальнику. Впрочем, столь широко очерченные полномочия оказывались довольно скупо обеспеченными34.
      Определить состав Комиссии поручалось Главному начальнику. Формировать ее приходилось, естественно, из высокопоставленных чиновников ведомств, обеспечивающих "охрану государственного порядка"; у тех, в свою очередь, было и собственное начальство, и соответствующие (и немалые) обязанности по службе, от которых они, конечно, не освобождались и за которые несли непосредственную ответственность, в отличие от своей по сути консультативной роли в Комиссии. Ни с кем из членов Комиссии ее начальник ранее близко знаком не был, полагаясь при назначениях преимущественно на рекомендации цесаревича, А. А. Абазы, П. А. Валуева и др. Хотя по личным качествам членов состав Комисиии получился в результате достаточно сильным (в нее вошли М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский, К. П. Победоносцев, П. А. Черевин и др.), она не представляла собой ни сплоченной команды единомышленников, ни специального, регулярно функционирующего государственного органа.
      Комиссия не располагала собственными исполнительными органами. Сознавая ненормальность такого положения, Лорис-Меликов добился 26 февраля 1880 г. временного подчинения себе III отделения собственной Е. И. В. канцелярии. Но и теперь Комиссии фактически приходилось опираться в своих действиях именно на то ведомство, неэффективность которого вызвала ее учреждение. Кроме чиновников III отделения, к которым Лорис не питал большого доверия, в его распоряжении находилось всего около двадцати чиновников, прикомандированных к Комиссии. Такое положение давало повод сомневаться в успехе ее деятельности. По свидетельству Л. Ф. Пантелеева, Лорис-Меликов "скоро почувствовал", что Комиссия "оказалась на воздухе"35. Постепенно она все более приобретала характер органа, наблюдающего за III отделением и готовившего его ликвидацию. Причем по мере усиления влияния Лорис-Меликова на императора значение возглавляемой им Комиссии падало. С 4 марта по 1 мая состоялось 5 ее заседаний, после чего она не собиралась вплоть до своего упразднения 6 августа 1880 г. Показательно, что до закрытия Комиссии, подводя итог ее работе, И. И. Шамшин, один из наиболее близких к Лорису и деятельных ее членов, говорил А. А. Половцову, что "незачем оставаться членом в действительности не существующей комиссии, комиссии, не знающей, какая ее цель"36.
      Как правительственное учреждение Верховная комиссия отнюдь не создавала своему начальнику положения руководителя внутренней политики или "диктатора". Валуев, разработавший указ 12 февраля 1880 г., не без оснований записал позднее: "...Никакого диктаторства или полудиктаторства я не имел и не могу иметь в виду"37. "...Повторяю, - уверял он уже в апреле 1883 г. М. И. Семевского, - пределы власти, до которых расширилось значение и влияние графа Лорис-Меликова, не были предуказаны ни Комитетом гг. министров, ни, полагаю, самим государем императором, а вышло это как-то само собою, под влиянием лиц совершенно второстепенных, завладевших Лорис-Меликовым..."38 Действительно, проектируя указ 12 февраля 1880 г., Валуев был убежден, т. е. убедил самого себя, что Комиссия и ее начальник не выйдут за рамки организации полиции и следственной части, создавая благоприятный фон для его, Валуева, политических инициатив. Собственно Комиссия, сразу же погрузившаяся в бесконечные споры между жандармским ведомством и прокуратурой, в запутанное делопроизводство III отделения, в многочисленные дела об административно высланных, попросту и не могла заниматься чем-то иным. Однако получив, в соответствии с тем же указом, право ежедневного доклада императору, Лорис-Меликов получал и возможность реализовать собственное видение порученной ему задачи, развивая мысль об "общем направлении всех деятелей", указание которого он теперь мог взять на себя. "... Он (Лорис-Меликов. - A. M.), очевидно, не входит в свою роль, а видит перед собою другую - устроителя по всем частям государственного управления, — не без удивления констатировал 18 февраля 1880 г. Валуев (Комиссия, кстати, еще и не собиралась). - Куда идем мы и куда придем при такой путанице понятий в тех, кто призваны распутывать уже известные, определенные путаницы и охранять безопасность данного status quo?"39 Именно всеподданнейшие доклады, в первые четыре месяца почти ежедневные, явились главным средством усиления и поддержания влияния графа Лорис-Меликова40. Пользовался он им весьма умело. "...Михаил Тариелович, - рассказывал М. И. Семевскому М. С. Каханов, - великий мастер доклада. Столь удачно и своевременно доложить, как докладывает он, едва ли кто может"41.
      При этом Михаил Тариелович действовал крайне осторожно. Лишь через 2 месяца после своего назначения, 11 апреля 1880 г., он счел возможным очертить в докладе "программу охранения государственного порядка и общественного спокойствия" и испросить право непосредственно вмешиваться в деятельность любого ведомства, определяя своевременность или несвоевременность того или иного начинания. Наиболее ярким выражением такого вмешательства в самом же докладе являлось настойчивое указание на своевременность отставки министра народного просвещения42.
      "Программный" доклад готовился втайне от министров; даже в дневнике Д. А. Милютина, обычно отмечавшего свои беседы с Лорис-Меликовым и раскрывавшего их содержание, нет записи, свидетельствующей о его знакомстве с текстом доклада. "...Опасаюсь лишь одного, - писал в самый день доклада Лорис-Меликов наследнику престола, - чтобы его величество не передал записки кому-либо из министров, для которых можно будет составить особую записку, имеющую более служебную форму, чем та, которая представлена государю - для личного сведения"43.
      В первые месяцы "диктатуры" Лорис-Меликов явно не стремился афишировать свое намерение определять политику других ведомств. Лишь после одобрения "программы" 11 апреля и последовавшей вскоре отставки Д. А. Толстого Лорис-Меликов начинает вести себя увереннее. 6 мая 1880 г. Валуев записывает в дневнике: "...В первый раз я заметил со стороны графа Лорис-Меликова прямой пошиб влияния надела..."44
      Большое значение имели в политике Лориса и "личные отношения к государю"45. В течение 1880 г. он становится одним из наиболее близких к Александру II людей. «...В настоящее время, — говорил Лорис-Меликов в узком кругу уже осенью, — я пользуюсь милостью и доверием государя; признаюсь, и не вижу, что должно бы мне внушать опасения. Государь недавно сказал мне: "Был у меня один человек, который пользовался полным моим доверием. То был Я. И. Ростовцев, из-за него я даже имел ссоры в семействе, тебе скажу, что ты имеешь настолько же мое доверие и, может быть, несколько более"»46. Сравнение с Ростовцевым было и лестно, и знаменательно. Сохранившиеся телеграммы Александра II к Лорис-Меликову (как и резолюции на докладах) показывают, что в этих словах едва ли было преувеличение. Доверительные отношения уже с февраля 1880 г. установились между Лорис-Меликовым и цесаревичем, которого граф посвящал во все свои политические инициативы.
      Впоследствии Лорису удалось добиться и расположения кн. Е. М. Юрьевской. Фактически за интригующим образом "диктатора" скрывалось не что иное, как положение временщика, пользующегося особым доверием самодержца. Но только это положение и позволяло выдвинуть и провести широкую программу преобразований. "... Это человек, - говорил А. А. Половцову А. А. Абаза в сентябре 1880 г., - который при своем огромном уме, чрезвычайной ловкости, необыкновенной честности сумел приобрести выходящее из ряду положение при государе. Мы не в Швейцарии и не в Америке, а потому такое положение составляет огромную, первостепенную силу, которую Лорис положительно стремится употребить на пользу общую, а не на удовлетворение личных честолюбивых помыслов..."47
      В чем же состояла программа, выдвинутая М. Т. Лорис-Меликовым? Несмотря на то, что основные предложения, содержавшиеся в его докладах Александру II, давно и хорошо известны, эта программа требует реконструкции и как целое, как единая "система" правительственных мер, и во многих своих существенных деталях. При этом следует учитывать и то, что вплоть до самой отставки графа, программа его находилась в процессе разработки. В самом начале 1880 г. едва ли она шла дальше осознания потребности в единстве правительственной политики как в центре, так и на местах (где это единство выражалось, в частности, в генерал-губернаторской власти), а также признания необходимости опираться при ее проведении на "народное сознание". В докладе 11 апреля 1880 г. были намечены лишь самые общие контуры нового курса (реформа губернской администрации, облегчение крестьянских переселений, податная реформа и пересмотр паспортной системы, поддержание духовенства, дарование прав раскольникам, изменение политики в отношении печати). Полное одобрение доклада императором и наследником открывало путь для последующего развития программы.
      Однако и в дальнейшем далеко не все ее составляющие получили развернутое изложение в докладах, не всегда четко раскрывалось в них и то, какой характер предполагалось придать проектируемым мерам, какой виделась перспектива их осуществления. Здесь хотелось бы остановиться лишь на некоторых содержательно значимых моментах замыслов Лорис-Меликова.
      Залог успеха в борьбе с революционными тенденциями, столь резко проявившимися в пореформенной России, как и в целом залог будущего страны граф видел в консолидации русского общества вокруг правительственной власти, учитывающей интересы населения и опирающейся на поддержку общественного мнения. Собственно, саму "революционную деятельность" он, по свидетельству А. Ф. Кони, "считал наносным явлением"48. Питательной средой нигилизма Лорис-Меликов считал брожение учащейся молодежи, где по неопытности и незрелости "крайние теории" смешивались с обычной "неудовлетворенностью общим ходом дел"49. Он даже готов был признать в 1880 г., что "интересы крестьянства исключительно волновали молодежь", действовавшую совершенно бескорыстно50. Однако, по его мнению, высказанному А. И. Фаресову (проходившему по "процессу 193-х"), "русская молодежь уже несколько десятков лет игнорирует практическую, относительную точку зрения и расходует свои силы на абсолютные утопии и гибнет без всякой пользы для практического дела", хотя "как только эта молодежь становится самостоятельной и примыкает к общественному делу", от ее революционности не остается и следа.
      Причину брожения молодежи Лорис-Меликов искал в общественном недовольстве, вызванном непоследовательностью правительственной политики 1860-1870-х гг., в оппозиционных настроениях интеллигенции. "...Безверие в свое собственное правительство, — говорил он Фаресову, — выходящее из тех же рядов интеллигенции, является главным источником революционных движений"51. Но бороться с недовольством или "безверием в правительство" полицейскими мерами было, очевидно, невозможно. Поэтому, не забывая усиливать полицию, Лорис-Меликов, по его собственному выражению, "десятки раз докладывал и письменно, и на словах государю, что одними полицейскими мерами мы не уничтожим вкоренившегося у нас, к несчастью, нигилизма", который "может пасть тогда, когда общество всеми своими силами и симпатиями примкнет к правительству"52.
      Для этого, по его мнению, "надо было реформы 60-х годов не только очистить от позднейших урезок и наслоений циркулярного законодательства, но и дать началам, положенным в основу этих реформ, дальнейшее развитие"53. "...Великие реформы царствования вашего величества, - отмечалось в докладе 28 января 1881 г.,-представляются до сих пор отчасти не законченными, а отчасти не вполне согласованными между собою". Без учета преемственности по отношению к Великим реформам, постоянно акцентировавшейся Лорис-Меликовым, инициативы 1880-1881 гг. верно поняты быть не могут, хотя сам граф предостерегал от того, чтобы смешивать "основные их начала и неизбежные недостатки"54.
      Для устранения последних, по убеждению графа, в первую очередь "надлежало прямо приступить к пересмотру всего земского положения, городского самоуправления и даже губернских учреждений". "...На них, - полагал он, - зиждется все дело, и с правильным их устройством связано все наше будущее благосостояние и спокойствие"55. Губернская реформа, предполагавшая реорганизацию местных административных и общественных учреждений всех уровней, представляла собой центральное звено программы Лорис-Меликова. Конечная цель ее состояла в том, чтобы при некоторой децентрализации власти (т.е. освобождении центрального правительства от рассмотрения массы текущих, незначительных вопросов, решавшихся на уровне императора), как записывал со слов Лориса Половцов, "уменьшить число должностных лиц по различным отраслям и соединить управление в одном Соединенном собрании при участии и выборных представителей"(от земства)56. Намеченная реформа включала бы земские учреждения в единую систему местного управления, снимая антагонизм между ними и администрацией. В целом, консолидация власти на местах обещала сделать местное управление более эффективным.
      Проект губернской реформы еще до возвышения графа Лорис-Меликова разрабатывался М. С. Кахановым, который стал в 1880 г. одним из ближайших сотрудников Михаила Тариеловича и фактически руководил при нем всей текущей работой МВД. Вопрос о реформе губернской администрации рассматривался в 1879 г. и Комиссией о сокращении расходов под председательством другого близкого Лорису государственного деятеля - А. А. Абазы57. Ключевую роль в Комиссии играл тот же Каханов. Сенатор Половцов в 1880 г. называл губернскую реформу "любимой мыслью" Каханова. Неудивительно, что близко знавший его по службе в Комитете министров А. Н. Куломзин в августе 1880 г., вскоре после назначения Лорис-Меликова министром внутренних дел, а Каханова - его товарищем, писал своему начальнику кн. А. А. Ливену: "...Вероятно, очень скоро получит ход проект преобразования местных губернских учреждений. Имею основание это полагать. Проект этот давно готов у Каханова"58.
      Губернская реформа должна была включать в себя и преобразование полиции, подчинение губернатору жандармских управлений и объединение в его руках всей полицейской власти. Преобразование началось с высших органов политической полиции. В августе 1880 г. одновременно с ликвидацией Верховной комиссии и назначением Лорис-Меликова министром внутренних дел было упразднено III отделение собственной Е. И. В. канцелярии, функции которого перешли к Департаменту государственной полиции МВД. Руководство нового департамента, по словам его вице-директора В. М. Юзефовича, стремилось к "возможно быстрому очищению департамента от элементов, завещанных нам покойным III отделением"59. Успешные аресты начала 1881 г. и, в частности, разоблачение внедрившегося в III отделение народовольца Клеточникова явно оправдывали произведенные перемены.
      Скептически относясь к силам революционеров, Лорис-Меликов при этом вовсе не склонен был недооценивать угрозу террора. На протяжении 1880-1881 гг. и в самый день 1 марта он не раз предупреждал, что новые покушения по-прежнему "и возможны, и вероятны"60. Единственным эффективным средством против заговорщиков граф считал хорошо устроенную полицию, понимая, однако, что правильно организовать ее деятельность в одночасье не удастся.
      В то же время программа Лорис-Меликова не сводилась исключительно к административным преобразованиям. Значительное место в его замыслах занимало улучшение положения крестьян. С этой целью ему удалось добиться отмены соляного налога (в ноябре 1880 г.), получить согласие императора на снижение выкупных платежей. Большая работа проводилась Лорис-Меликовым в неурожайном 1880 г. по организации продовольственной части, а зимой 1880-1881 гг. эта проблема оказалась в центре его внимания61. В докладах графа ставился вопрос о "дополнении, по указаниям опыта, Положений 19 февраля", о преобразовании податной и паспортной систем62. В сохранившемся черновике доклада осталось указание на направление предполагаемых "дополнений": речь шла об "устройстве льготного кредита для облегчения крестьянам покупки земель" и о "правильной организации переселений"63. Последняя мера рассматривалась и как один из способов усиления позиций империи на окраинах (в частности, на Кавказе, особенно близком Лорису)64.
      К положению на окраинах Лорис-Меликов относился с особым вниманием, полагая, что "связь частей в России еще очень слаба; и Поволжье, и Войско Донское очень мало тянут к Москве". Поэтому и политика на окраинах требовала гибкости. В пример Лорис приводил Петра I, который "не дразнил отдельных национальностей". "...Под знаменами Москвы, - доказывал Лорис-Меликов уже Александру III, - Вы не соберете всей России, всегда будут обиженные... Разверните штандарт империи - и всем найдется равное место"65. В этом направлении в начале 1881 г. в правительственных сферах начался весьма осторожный поиск более гибкой политики в Польше, где предполагалось "распространить блага общественных реформ"66.
      Принадлежала ли выдвинутая графом Лорис-Меликовым программа ему самому или являлась результатом влияния на него чиновников, окружавших его в Петербурге?
      Многим, особенно тем, кто, как П. А. Валуев, сам был не прочь руководить действиями Лорис-Меликова, казалось неправдоподобным, что генерал сам может формировать правительственный курс. Среди предполагаемых вдохновителей графа чаще других назывались А. А. Абаза, М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский67. Однако при всем своем влиянии, особенно, когда речь шла о вопросах, требовавших специальной подготовки - финансах, крестьянском деле или реорганизации губернской администрации - ни один из них не имел преобладающего влияния на направление политики в целом. В специальных вопросах Лорис-Меликов не боялся признавать свою некомпетентность, отнюдь не считая себя преобразователем-энциклопедистом. "...Среди тысяч моих недостатков, - говорил он А. Ф. Кони, - у меня есть одно достоинство: я откровенно говорю, когда не знаю или не понимаю, и прошу научить меня. Так делал я и со своими директорами"68. Но такие задачи, как упразднение III отделения, реорганизация Министерства внутренних дел, назначения на высшие административные должности, указание политических приоритетов и своевременности той или иной инициативы, определялись непосредственно Лорис-Меликовым69.
      Следует отметить, что в окружении графа не было признанного "теневого" лидера, который играл бы роль, принадлежавшую, к примеру, Н. А. Милютину при С. С. Ланском, как не было и какого-либо центра, где сводились бы воедино и согласовывались разнообразные взгляды и предложения, исходившие от окружавших Лорис-Меликова людей. Роль такого центра всецело принадлежала самому Михаилу Тариеловичу.
      Характеристично и то, что в его окружении (о котором остались, впрочем, самые скупые сведения) его самостоятельность и руководящая роль не вызывали сомнения. Оказывать влияние на политику Лорис-Меликова стремились не только петербургские сановники, но и многие известные публицисты - А. И. Кошелев, К. Д. Кавелин, Р. А. Фадеев, А. Д. Градовский и даже М. Н. Катков70. С Фадеевым и Градовским общение было особенно продолжительным. Лорис-Меликов не скупился на внимание к людям, формирующим "народное сознание" и "общественное мнение", в котором он видел важнейшую опору правительственной политики. И следует признать, он умел произвести впечатление на собеседника и создать представление, будто именно его идеалы он намерен осуществить на практике. Однако проследить прямое воздействие идей того или иного публициста на планы Лорис-Меликова весьма затруднительно. При всей близости его взглядов к идеям, выражавшимся в либеральной публицистике 1860-1870-х гг. (в частности, в брошюрах и статьях Кошелева или Градовского), едва ли следует усматривать в основе программы графа какую-либо отвлеченную доктрину.
      Вместе с тем, не ограничиваясь выдвижением различных инициатив, Лорис-Меликов энергично создавал и условия для их реализации. Исключительное доверие Александра II позволило графу в течение 1880 г. существенно изменить состав правительства. После отставки в апреле Д. А. Толстого Министерство народного просвещения возглавил А. А. Сабуров, взявший себе в товарищи П. А. Маркова - члена Верховной комиссии, пользовавшегося доверием Лориса; обер-прокурором Синода стал другой член Верховной комиссии - К. П. Победоносцев. В августе, инициировав упразднение Верховной комиссии, Лорис-Меликов занял должность министра внутренних дел. В конце октября он добился назначения А. А. Абазы министром финансов (еще раньше товарищем министра финансов стал Н. Х. Бунге). В начале 1881 г. ожидались перемены в руководстве министерств юстиции, путей сообщения и государственных имуществ. Созданное в августе 1880 г. специально для Л. С. Макова Министерство почт и телеграфов предполагалось в ближайшее время вновь включить в состав МВД в качестве департамента.
      В результате произведенных перестановок Лорис-Меликов стал к концу 1880 г. не только доверенным лицом императора, составляющим тайные программы, но и фактическим руководителем правительства, влиявшим на политику большинства ведомств (вне его влияния находились, пожалуй, лишь министерства путей сообщения, а также почт и телеграфов). Вокруг Лорис-Меликова со временем складывается круг государственных деятелей, активно поддерживавших его политику и вместе с ним участвовавших в ее формировании. Из руководителей ведомств наиболее близки к Лорису были А. А. Абаза, Д. А. Милютин, Д. М. Сольский. К этой же группе примыкали А. А. Сабуров и отчасти - А. А. Ливен. Немалая роль в окружении Лорис-Меликова принадлежала М. С. Каханову, М. Е. Ковалевскому, И. И. Шамшину. Близки к этому кругу были товарищи министров народного просвещения и государственных имуществ П. А. Марков и А. Н. Куломзин. Лорис-Меликов всячески старался привлекать к правительственной деятельности и таких ветеранов реформ, как К. К. Грот, К. И. Домонтович.
      Преобразования, соответствовавшие духу программы Лорис-Меликова, готовились в министерствах финансов, народного просвещения, государственных имуществ. Победоносцев ревностно принялся за "возвышение нравственного уровня духовенства", названное Лорис-Меликовым в докладе 11 апреля 1880 г. среди приоритетов правительственной политики71. Перемены произошли и в управлении печатью. 4 апреля 1880 г. Главное управление по делам печати возглавил либерал Н. С. Абаза (племянник А. А. Абазы, в мае вошедший в состав Верховной комиссии). Усиление позиций Лорис-Меликова привело к резкому изменению всей политики в отношении печати. Граф был убежден, что пресса "должна идти несколько впереди правительственной деятельности, но все затруднение заключается в том, чтобы определить - насколько"72. При этом он учитывал особое положение печати, по его словам, "имеющей у нас своеобразное влияние, не подходящее под условия Западной Европы, где пресса является лишь выразительницею общественного мнения, тогда как у нас она влияет на самое его формирование"73. Стремясь использовать это влияние, Лорис-Меликов поддерживал тесные связи с ведущими столичными газетами "Голос" и "Новое время" (в последней большой вес тогда имел брат правителя канцелярии графа - К. А. Скальковский, руководивший газетой в отсутствие А. С. Суворина)74. Сознательно снижая прямое административное давление на прессу, готовя новый закон о печати, предполагавший ее преследование только в судебном порядке, не препятствуя появлению новых изданий и тем оживляя общественную мысль, Лорис-Меликов шел на значительный риск, поскольку именно на него ложилась ответственность за разного рода критические публикации и выходки журналистов. Так, разрешая И. С. Аксакову издавать газету "Русь", Лорис-Меликов заранее предвидел, что это вызовет недовольство в Берлине и может обернуться личной враждой к "диктатору" императора Вильгельма75. Именно управление печатью было наиболее уязвимой частью "либеральной системы" Лорис-Меликова. Большая, чем прежде, свобода печати вызывала явное раздражение как при дворе, так и у самого императора, не скрывавшего своего недовольства76.
      Проведение столь рискованного курса было возможно лишь при отсутствии весомой оппозиции в правительственных сферах. Довольно слабое, преимущественно декларативное противодействие Лорис-Меликову оказывал только Валуев, к осени 1880 г. окончательно разошедшийся с ним во взглядах. Между тем возможности председателя Комитета министров были весьма ограничены, а над ним самим уже нависла угроза из-за ревизии сенатора Ковалевского, посланного Лорисом расследовать расхищение башкирских земель, происходившее в то время, когда Валуев руководил Министерством государственных имуществ. Исход ревизии полностью находился в руках Лорис-Меликова. Осмотрительный Петр Александрович, не скрывая своих разногласий с "ближним боярином", как он называл Лориса в дневнике, старался сохранить с ним хорошие личные отношения. Еще менее прочным было положение Л. С. Макова и К. Н. Посьета.
      Победоносцев вплоть до начала 1881 г. оставался вполне лоялен к Лорис-Меликову и лишь вел "обычные свои споры" с ним по поводу проекта закона о печати77. Только 31 января 1881 г. Каханов в письме к М. Е. Ковалевскому не без удивления отметил: "...Победоносцев стал чуть ли не открыто в лагерь врагов и тянет к допетровщине..."78 Предположение об ухудшении зимой 1880-1881 гг. отношений между Лорис-Меликовым и цесаревичем остается гипотезой, которую трудно как подтвердить, так и опровергнуть79.
      Сам Лорис-Меликов, по-видимому, считал свое положение в начале 1881 г. вполне прочным и 28 января представил императору доклад, в котором изложил свое видение механизма разработки задуманных преобразований. Готовить их обычным канцелярским путем значило заведомо загубить дело. Практически все вопросы, поставленные Лорис-Меликовым, не раз поднимались на протяжении 1860-1870-х гг. и затем тонули в различных комитетах и комиссиях. Необходим был такой механизм подготовки реформ, который, с одной стороны, обеспечивал бы их адекватность нуждам и ожиданиям общества, а с другой - позволил бы избежать выхолащивания и продолжительной задержки проектов в ходе бесконечных межведомственных согласований. В докладе 28 января 1881 г. предлагалось решение этой двуединой задачи. Доклад хорошо известен, однако некоторые связанные с ним обстоятельства до сих пор не привлекали внимания исследователей. Обстоятельства эти отчасти раскрывает датированное 31 января 1881 г. письмо вице-директора Департамента государственной полиции В. М. Юзефовича к М. Е. Ковалевскому, пользовавшемуся особым доверием Лорис-Меликова. "...Самым крупным событием настоящей минуты, - несколько шероховато писал Юзефович, — это поданная графом государю записка, в которой он, ссылаясь на способ, принятый при разрешении крестьянского вопроса, предлагает по окончании сенаторской ревизии образовать сперва две комиссии, одну административную, а другую финансовую, призвав к участию в них как лиц служащих, так и представителей общественных учреждений по приглашению от правительства, а затем, по изготовлении этими комиссиями проектов необходимых преобразований, пригласить от 300 до 400 человек, избранных земскими собраниями и городскими думами, для обсуждения этих проектов и внесения их затем со всеми нужными изменениями и дополнениями в Государственный совет. В записке своей граф предлагал, чтоб и в состав Государственного совета было приглашено известное число общественных представителей, но государь просил его сделать ему в этом отношении уступку, на все же остальное выразил полное согласие, предварив, что подробности он предполагает обсудить первоначально при участии наследника, графа и Милютина, а затем в Совете министров под своим председательством. Полагают, что все это состоится и самый указ обнародуется в непродолжительном времени... Если б проект графа не был принят, то он имел твердое намерение тотчас же сойти со сцены". Новость сообщалась под большим секретом (письмо шло не по почте), причем оговаривалось, что о деле знает "едва ли более пяти-шести человек"80.
      Работа над докладом, по всей видимости, началась еще в конце 1880 г. (именно так, кстати, датировал свой проект сам Лорис-Меликов в письме к А. А. Скальковскому81). Во всяком случае, И. Л. Горемыкин, ездивший в декабре 1880 г. в Петербург по поручению сенатора И. И. Шамшина (ревизовавшего Саратовскую и Самарскую губ.) и вернувшийся 12 января 1881 г. на Волгу, говорил, что "гр[аф] М. Т. Л[орис]-М[еликов] собирается образовать комиссию для обсуждения вопроса о необходимых реформах даже до окончания сенаторских ревизий"82. 26 февраля 1881 г. Шамшин в письме к А. А. Половцову, проводившему ревизию Киевской и Черниговской губ., более подробно изложил содержание "продолжительного разговора" Горемыкина с Лорис-Меликовым. ".. .Из этого разговора он узнал, - писал Шамшин, - что о комиссии или комитете, о котором шла речь при нашем отъезде, уже составлен доклад и учреждение его предполагается 19 февраля.[Горемыкин] возражал против последнего предположения, что необходимо дождаться конца наших работ. Возражение было принято с изъявлением желания, чтобы работы пришли в результате к положительным предположениям (выделено Шамшиным. - A. M.), которые послужили бы материалом для работ комиссий..."83 "...Работа организационная начнется с Вашим возвращением, - сообщал 30 января 1881 г. М. Е. Ковалевскому Каханов. - Способ производства их будет до того времени подготовлен в возможно удовлетворительной форме"84.
      Все это позволяет предположить, что замысел механизма дальнейшей разработки реформ (ревизии - подготовительные комиссии - выборные - Государственный совет), изложенный в докладе 28 января 1881 г., в общих чертах сложился еще в августе 1880 г., когда, став министром, Лорис-Меликов убедил императора направить в ряд губерний сенаторские ревизии с целью "усмотреть общие неудобства нашего провинциального правительственного порядка". В дневнике Половцова глухо говорится о том, каким тогда виделся Лорис-Меликову исход ревизий. «...Он стал мне высказывать свои предположения о том, чтобы по возвращении всех нас, ревизующих сенаторов, собрать в одно совещание, свести итоги привезенных нами сведениям. "И тогда, — сказал он, - эти заключения я представлю государю и его припру. Не хотите, так отпустите меня; я служу государю и обществу только до тех пор, пока считаю, что могу быть полезным"»85. Заботясь о том, чтобы ревизии дали достаточный материал для подготовки задуманных преобразований, Лорис-Меликов беспокоился о масштабности сенаторских расследований. "...Граф Мих[аил] Тар[иелович] все опасается, чтобы ревизии не впали в мелочность, - предупреждал Каханов осенью 1880 г. Ковалевского и от себя добавлял, - но оснований к такому опасению пока нет"86.
      Что же по существу предлагалось Лорис-Меликовым в докладе? В 1881 г. подготовительные комиссии должны были на основе "положительных предположений" сенаторов составить законопроекты о "преобразовании местного губернского управ-ления", дополнении Положений 19 февраля 1861 г., пересмотре земского и городового положения, об организации системы народного продовольствия87. В январе (1882 г.?) намечалось собрать Общую комиссию, которой, что важно, предлагалось предоставить возможность корректировать составленные проекты, поступавшие затем в Государственный совет88. Председателем Общей комиссии предстояло стать цесаревичу, его помощниками были бы Д. А. Милютин и Лорис-Меликов, который признавался, что "боялся кому-либо вверить председательство и хотел фактически быть им сам"89. Но даже номинальное председательство наследника престола (не говоря уже о фактическом - министра внутренних дел) напрочь лишало комиссию какой-либо конституционной окраски и, вместе с тем, ставило ее мнение не ниже мнения Государственного совета.
      «...Государь (Александр II), - рассказывал Лорис-Меликов Л. Ф. Пантелееву о своем проекте, - говорил мне, что это найдут недостаточным, а я отвечал: "Поверьте, государь, по крайней мере на три года этого хватит. Будет сделан опыт, который покажет, насколько в России есть достаточно политически развитой класс"»90. Таким образом, предложения, выдвинутые 28 января 1881 г. (в годовщину приезда из Харькова), Лорис-Меликов рассчитывал осуществить за 3 года. Было ли у него намерение провести через 3 года более радикальную или даже конституционную реформу? Едва ли. Лорис-Меликов не раз и не только в официальных докладах высказывал свое убеждение в том, что какое-либо конституционное учреждение в России не будет иметь под собою почвы. "...Гр[аф] Лор[ис]-Мел[иков] и на словах, и на письме всегда был против конституции и ограничения самодержавной власти", - уже в мае 1881 г., после отставки Лориса, писал в доверительном письме к своему брату Борису В. М. Юзефович91.
      "...Я знаю, - говорил Лорис отправляемым на ревизию сенаторам, - что есть люди, мечтающие о парламентах, о центральной земской думе, но я не принадлежу к их числу. Эта задача достанется на дело наших сыновей и внуков, а нам надо лишь приготовить к тому почву"92. Александр II, одобрив 1 марта 1881 г. проект правительственного сообщения, которое доводило до сведения подданных о готовящихся реформах, также сказал сыновьям (великим князьям Александру и Владимиру Александровичам): "Я дал свое согласие на это представление, хотя и не скрываю от себя, что мы идем по пути к конституции". Однако та легкость, с которой царь поддержал план Лорис-Меликова, еще в январе дав на него принципиальное согласие, заставляет думать, что и он полагался на длительность пути, которого хватит и на сыновей, и на внуков.
      Характеристично, что Д. А. Милютин, записавший в дневнике рассказ вел. кн. Владимира Александровича о словах отца, с недоумением отметил: "...Затрудняюсь объяснить, что именно в предложениях Лорис-Меликова могло показаться царю зародышем конституции..."93
      Действительно, проект Лорис-Меликова, направленный на продолжение преобразований 1860-х гг., не столько приближал к конституции, сколько возвращал самодержавие к концепции инициативной монархии94. Разработка и осуществление по инициативе и под контролем правительства масштабных реформ, намеченных программой Лорис-Меликова, надолго снимали бы и сам вопрос об ограничении самодержавия.
      "...Скажу более, - писал Лорис-Меликов А. А. Скальковскому уже в октябре 1881 г., - чем тверже и яснее будет поставлен вопрос о всесословном земстве, приноровленном к современным условиям нашей жизни, и чем скорее распространят земские учреждения на остальные губернии империи, тем более мы будем гарантированы от стремлений известной, хотя и весьма незначительной, части общества к конституционному строю, столь непригодному для России. Широкое применение земских учреждений оградит нас также и от утопических мечтаний любителей московской старины, Аксакова и его сторонников, желающих облагодетельствовать отечество земским собором со всеми его атрибутами..."95
      Вместе с тем, видя в поддержке и содействии "общества" условие sine qua поп успеха правительственной политики, Лорис-Меликов вовсе не был склонен переоценивать "общественные силы". Неэффективность общественных учреждений отмечалась им и в докладе 11 апреля 1880 г., и в инструкции для сенаторских ревизий, назначенных по инициативе графа в августе 1880 г.96 "...Будучи харьковским генерал-губернатором, - говорил он посылаемым на ревизию сенаторам, - я убедился, что население недовольно земством, которое дорого ему стоит и мало делает дела, а здесь я увидел, что земство просто презренно в глазах главных органов власти..." Сенаторам следовало установить, "заслужена ли земством такая репутация и нельзя ли его деятельность сделать более плодотворною"97. Характеризуя во всеподданнейшем докладе "ожидания русского общества", граф не мог не обратить внимания на их пестроту и разобщенность, констатируя, что "ожидания эти самого разного свойства и основываются, более или менее, на личных воззрениях и заветных желаниях каждого"98.
      В самом общественном недовольстве и оппозиционных настроениях интеллигенции графу виделось не притязание на власть той или иной общественной силы, но свидетельство внутренней слабости общества и его неблагополучного состояния. Именно поэтому в его докладах речь шла не о сделке с той или иной частью общества, не о том, чтобы опереться на земство в борьбе с революционно настроенной молодежью, а об исправлении недостатков пореформенного строя, ослабляющих страну и вызывающих оппозиционные настроения, о том, чтобы преодолеть эти настроения, демонстрируя желание и готовность правительства улучшать положение подданных и привлекая само общество через его представителей к участию в правительственной политике.
      Образование Общей комиссии в тех формах, которые рекомендовал Лорис-Меликов, способствовало бы появлению так и не появившегося лояльного власти "политически развитого класса". Доклад 28 января 1881 г. фактически предлагал решение той задачи, которую еще в конце 1861 г. ставил Н. А. Милютин, говоря о необходимости создать сверху вокруг программы далеко не конституционных реформ "правительственную партию", способную противостоять в обществе оппозиции "крайне правых и крайне левых". "...Такая оппозиция, - предупреждал Милютин, - бессильна в смысле положительном, но она бесспорно может сделаться сильною отрицательно"99.
      Программа реформ, развиваемая Лорис-Меликовым, требовала усиленной деятельности, а не ограничения самодержавной власти, и Михаил Тариелович вполне отдавал себе в этом отчет, не находя иной силы, способной сохранить страну и провести необходимые для этого преобразования. Уже находясь в отставке, за границей, граф заявил И. А. Шестакову: "Все Романовы гроша не стоят, но необходимы для России"100. При всей хлесткости такой характеристики, она отражала и положение дел в стране, и уровень государственных способностей членов императорской фамилии того времени. "...Я смотрю на дело практически, не ссылаясь на науку и Европу, - излагал Михаил Тариелович в марте 1881 г. свое видение политического развития страны А. И. Фаресову. - Для моего непосредственного ума ясно, что при Николае Павловиче общество состояло из Фамусовых, а не из декабристов; что и в 1861 году реформы застали нас беззаконниками и их легко было отнять и что в настоящее время, каково бы ни было правительство, но приходится делать русскую историю с этим правительством, а не выписывать его из Англии..."101
      Катастрофа 1 марта 1881 г. нанесла сокрушительный удар по планам Лорис-Меликова. Убийство Александра II стало для него и личным потрясением. Тем не менее ни сам граф, ни поддержавшие его министры (в первую очередь, Милютин и Абаза) не считали необходимым вносить принципиальные изменения в программу, которую успел одобрить Александр II и поддерживал, будучи наследником, Александр III. Цареубийство не устраняло потребности в преобразованиях. Как выразил взгляд сторонников Лорис-Меликова А. А. Абаза: "Не следует бить нигилистов по спине всей России"102.
      Были ли обречены предложения графа Лорис-Меликова после 1 марта? Такое впечатление может сложиться, если знать исход борьбы в правительственных сферах весной 1881 г.103 Однако вплоть до появления манифеста 29 апреля 1881 г. исход этой борьбы для ее участников не был очевиден. На заседании Совета министров 8 марта Победоносцеву удалось сорвать одобрение проекта правительственного сообщения о предстоящем создании подготовительных и Общей комиссий, однако он не смог добиться от императора ни удаления Лориса, ни прямого отклонения его программы. Александр III занял уклончивую позицию. Более того, из немногих сановников, выступивших 8 марта против Лорис-Меликова, - Л. С. Маков был уволен уже через неделю (в связи с упразднением Министерства почт и телеграфов), престарелый граф С. Г. Строганов никогда более в совещания не призывался, а К. Н. Посьет не имел никакого влияния в правительственных делах.
      Свое одиночество Победоносцев почувствовал, видимо, уже 8 марта, что и подтолкнуло его написать Лорис-Меликову любезно-лицемерное письмо с просьбой не переводить принципиальный спор в "роковую минуту" на личности (тогда как сам он еще 6 марта в письме к императору ставил вопрос именно о "личностях"104). Влияние обер-прокурора на Александра III было отнюдь не безусловным. Во всяком случае, после отставки в конце марта А. А. Сабурова (выбор которого, кстати, принадлежал Д. А. Толстому и уже зимой 1880-1881 гг. признавался Лорис Меликовым неудачным) Победоносцев не сумел отстоять кандидатуру И. Д. Делянова, неприемлемую для министра внутренних дел. Проведенное же им назначение Н. М. Баранова петербургским градоначальником трудно было считать удачным. Ноты отчаяния звучат в частных письмах Победоносцева все чаще и резче. "...Положение ужасное, - жалуется он Е. Ф. Тютчевой 18 апреля, - и я не вижу человеческого выхода. Все это испорченные, исковерканные люди, но спросите меня, кого дать на их место, и я не умею назвать цельного человека"105.
      Лорис-Меликов находился в не менее мрачном настроении, все чаще заговаривая об отставке и сетуя на "бездействие высшей власти и принимаемое ею ложное направление"106. Тем не менее понимание того, что направление еще окончательно не выбрано и не принято, оставляло известную надежду и заставляло Лорис-Меликова и его сторонников "оставаться в выжидательном положении, пока не выяснится, который из двух противоположных путей будет выбран императором"107. "...В окружающем пока тумане трудно оглядеться и неверно произносить суждения, - писал 5 апреля Каханов М. Е. Ковалевскому. - Лорис задержан, но надолго ли, тоже не знаю. Наш К. П. [Победоносцев] чадит страшно, но долго ли будет от него чад стоять - неизвестно... Как видите, главное - это неопределенность. К ней присоединяются миллионы интриг, миллионы всякого рода предположений, более или менее диких. Выводить что-либо из этих общих черт положительно преждевременно..."108
      Казалось, Лорис-Меликову есть что противопоставить влиянию Победоносцева. Ему удалось заручиться поддержкой вел. кн. Владимира Александровича и кн. И. И. Воронцова-Дашкова - людей, наиболее близких в то время к молодому монарху. На стороне графа было большинство министров. Наконец, преимуществом Лорис-Меликова являлось наличие у него ясной программы правительственной политики, 12 апреля 1881 г. вновь представленной во всеподданнейшем докладе императору109. Победоносцев мог противопоставить ей лишь общие рассуждения о том, чего делать не следует. Со всей очевидностью это проявилось 21 апреля на совещании у Александра III. Итог этого совещания, завершившегося взаимным обещанием министров, не исключая и Победоносцева, действовать сообща и поручением императора вновь обсудить подробности правительственной программы, был расценен Лорис-Меликовым как победа. Александр III, напротив, сделал вывод, что "Лорис, Милютин и Абаза положительно продолжают ту же политику и хотят так или иначе довести нас до представительного правительства"110.
      Манифест о незыблемости самодержавия, подготовленный Победоносцевым втайне от министров, заподозренных в конституционных стремлениях, и изданный 29 апреля 1881 г., резко менял ситуацию. Он не содержал какой-либо позитивной программы, однако самим фактом своего неожиданного появления не только означал отказ от соглашений 21 апреля, не только указывал, с кем именно намерен теперь советоваться самодержец, но и служил знаком монаршего недоверия министрам, которым было отказано участвовать в подготовке манифеста. Логическим следствием выражения недоверия в столь грубой и почти оскорбительной, по представлениям того времени, форме стали добровольные отставки М. Т. Лорис-Меликова, А. А. Абазы и Д. А. Милютина.
      Примечания
      1. Ковалевский М. М. Конституция графа Лорис-Меликова. Лондон, 1893; Тихомиров Л. А. Конституционалисты в эпоху 1881 г. М., 1895; Самодержавие и земство. Конфиденциальная записка министра финансов статс-секретаря С. Ю. Витте. Stuttgart. 1901; Ульянов В. И. (В. Ленин) Гонители земства и аннибалы либерализма // Ленин В. И. ПСС. Т. 5. М., 1979. С. 21-72.
      2. Белоголовый Н. А. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Белоголовый Н. А. Воспоминания и статьи. М., 1898. С. 182-224; Кони А. Ф. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Кони А. Ф. Собр. соч. В 8 т. Т. 5. М., 1968. С. 184—216; Пантелеев Л. Ф. Мои встречи с гр. М. Т. Лорис-Меликовым // Голос минувшего. 1914. № 8. С. 97-109; Скальковский К. А. Наши государственные и общественные деятели. СПб., 1890. С. 201-214; Фаресов А. И. Две встречи с графом М.Т. Лорис-Меликовым // Исторический вестник. 1905. № 2. С. 490-500.
      3. Всеподданнейший доклад гр. П. А. Валуева и документы к Верховной распорядительной комиссии касательные // Русский Архив. 1915. № 11-12. С. 216-248; Гр. Лорис-Меликов и Александр II о положении России в сентябре 1880 г. // Былое. 1917. № 4. С. 34-38; Голицын Н. В. Конституция гр. М. Т. Лорис-Меликова. Материалы для ее истории // Былое. 1918. №4-5. С. 125-186; "Исповедь графа Лорис-Меликова"(письмо Лорис-Меликова к А. А. Скальковскому 14 октября 1881 г.) // Каторга и ссылка. 1925. № 2. С. 118-125; Переписка Александра III с гр. М. Т. Лорис-Меликовым (1880-1881) // Красный архив. 1925. № 1. С. 101-131; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). М.; Л., 1927; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. М., 1925.
      4. 3айончковский П. А. Кризис самодержавия в России на рубеже 1870-1880-х годов. М., 1964.
      5. Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. М., 1968; Твардовская В. А. Александр III // Российские самодержцы. М., 1993. С. 216—306; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма с середины 50-х до начала 80-х годов XIX века. Л., 1978.
      6. Эйдельман Н. Я. "Революция сверху" в России. М., 1989; Литвак Б. Г. Переворот 1861 г. в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива? М., 1991.
      7. См., в частности: Российские самодержцы. М., 1993; Российские реформаторы. М., 1995; Российские консерваторы. М., 1997.
      8. Ленин В.И. Указ. соч. С. 43.
      9. Степанов В. Л. Н. Х. Бунге. Судьба реформатора. М., 1998. С. 111; Чернуха В. Г. Внутренний кризис: 1878-1881 гг. // Власть и реформы. От самодержавной к советской России. СПб., 1996. С. 364.
      10. О предшествующей деятельности Лорис-Меликова см.: Ибрагимова З. Х. Терская область под управлением М. Т. Лорис-Меликова (1863-1875). М., 1998.
      11. ОР РГБ, ф. 169, к. 62, д. 36, л. 7-8.
      12. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 204; Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 104.
      13. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 40; Скальковский А. А. Воспоминания о графе Лорис-Меликове // Новое время. 1889. № 4622, 10(23) января.
      14. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 572; Милютин Д. А. Дневник. Т. 3. М.,1950. С. 112-113.
      15. РГАЛИ, ф. 472, оп. I, д. 83, л. 18-19, 40; Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 112-113.
      16. П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову (1878-1880) // Россия и реформы. Вып. 3. М., 1995. С. 100-109.
      17. РГИА, ф. 908, оп. 1, д. 572, л. 1-2.
      18. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18; Клеинмихель М. Э. Из потонувшего мира. Берлин, [Б.г.] С. 84-85.
      19. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18.
      20. Отголоски. 1879. № 7.
      21. РГИА, ф. 908, on. I, д. 572, л. 2-5.
      22. Отголоски. 1879. № 7.
      23. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 134.
      24. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4.
      25. Там же, ф. 569, оп. 1, д. 16, л. 9; д. 26; л. 28; Скальковскии А. А. Указ. соч.
      26. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 140; РГИА, ф. 866, оп. 1, д. 125, л. 2-3; П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову. С. 109-115.
      27. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 14, л. 9-10. Подробнее о проекте П. А. Валуева см.: Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. С. 44-52; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма...
      28. Программа эта хорошо известна благодаря книге П. А. Зайончковского, однако с его оценкой предложений Лорис-Меликова далеко не во всем можно согласиться. См.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 116-119.
      29. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4-5. 30 Скальковский А.А. Указ. соч.
      31. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 129-131, 165-166; ГА РФ, ф. 1718, оп. 1,д. 8, л. 53; ОР РГБ, ф. 120, к. 12, д. 21, л. 24.
      32. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      33. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 673-675.
      34. Собрание распоряжений и узаконений правительства. 1880. № 15.
      35. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 106-107.
      36. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 15, с. 201-202.
      37. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). Пг., 1919. С. 61-62.
      38. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      39. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 67.
      40. ГА РФ, ф. 678, оп. 1, д. 334, л. 16-52.
      41. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 164.
      42. Былое. 1918. №4-5. С. 154-161.
      43. Переписка Александра III с ф. М. Т. Лорис-Меликовым... С. 107-108.
      44. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 92.
      45. Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 8.
      46. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      47. Там же. С. 169-170.
      48. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 193.
      49. Там же. С. 157-158.
      50. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 495.
      51. Там же. С. 499.
      52. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      53. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      54. Былое. 1918. № 4-5. С. 163.
      55. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 119-121.
      56. ГА РФ,ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 14-17.
      57. РГИА, ф. 1250, оп. 2, д. 37, л. 51-52.
      58. Там же,ф. 1642, оп. 1,д. 189,л. 16-17.
      59. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 42, л. 1-2.
      60. Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 124; ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 94; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 14.
      61. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919, л. 11.
      62. Былое. 1918. № 4-5. С. 160-164, 182.
      63. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 96, л. 25-26.
      64. Белоголовый Н. А. Указ. соч. С. 209-210.
      65. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 201.
      66. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102-103.
      67. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 62, 145, 157; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 194.
      68. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 197.
      69. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 166; ОРРНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 19.
      70. РГИА, ф. 919, оп. 2, д. 2454, л. 4-8, 31-32. Письмо К. Д. Кавелина к М. Т. Лорис-Меликову // Русская мысль. 1905. № 5. С. 30-37; Записки А. И. Кошелева. М., 1991. С. 190-191; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 188, 197.
      71. Былое. 1918. №4-5. С. 160.
      72. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 142-143.
      73. Былое. 1918. № 4-5. С. 160.
      74. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919. См. также: Луночкин А. В. Газета "Голос" и режим М. Т. Лорис-Меликова // Вестник Волгоградского университета. 1996. Сер. 4 (история, философия). Вып. 1. С. 49-56.
      75. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      76. Былое. 1917. № 4. С. 36-37; "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 123.
      77. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. С. 302-303.
      78. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 2-3.
      79. 3айончковский П. А. Указ. соч. С. 232-233.
      80. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 1-2.
      81. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      82. ИРЛИ, ф. 359, д. 525, л. 12.
      83. ОР РНБ, ф. 600, оп. 1, д. 198, л. 7.
      84. Там же. ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 2-3.
      85. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 137.
      86. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 7-8.
      87. Былое. 1918. № 4-5. С. 164.
      88. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 101-102.
      89. Кони А. Ф. Указ. соч. Т. 5. С. 197.
      90. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      91. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 5.
      92. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 12-17.
      93. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 62.
      94. Подробнее см.: Захарова Л. Г. Самодержавие и реформы в России. 1861-1874. (К вопросу о выборе пути развития) // Великие реформы в России. 1856-1874. М., 1992. С. 24-43.
      95. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 120.
      96. Былое. 1918. № 4-5. С. 157; Русский архив. 1912. № 11. С. 421 - 422.
      97. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 16-17.
      98. Былое. 1918. № 4-5. С. 158-159.
      99. Письмо Н. А. Милютина к Д. А. Милютину (публикация Л. Г. Захаровой) // Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII-XX вв. Вып. 1. М., 1995. С. 97.
      100. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1,д. 7, л. 101.
      101. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 500.
      102. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 18, с. 204-205.
      103. Подробнее см.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 300-378.
      104. Былое. 1918. № 4-5. С. 180. Письма Победоносцева Александру III. Т. 1. С. 315-318.
      105. ОР РГБ, ф. 230, п. 4410, д. 1, л. 50.
      106. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 54.
      107. Там же. С. 40-41.
      108. ОР РНБ,ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 4-5.
      109. Былое. 1918. № 4-5. С. 180-185.
      110. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Письма и записки. Т. 1. Полутом 1. М.; Пг., 1923. С. 49.