Sign in to follow this  
Followers 0

Куриев М. М. Артур Уэллесли, герцог Веллингтон

   (0 reviews)

Saygo

Куриев М. М. Артур Уэллесли, герцог Веллингтон // Новая и новейшая история. - 1995. - № 6. - C. 144-168.

Артур Уэллесли, герцог Веллингтон, крупный английский государственный деятель, дипломат, полководец, нашим читателям известен исключительно как победитель битвы при Ватерлоо — ситуация, свидетельствующая о том, как время, традиции, политические пристрастия уводят в сторону от объективности, делают суждения предвзятыми, а память — избирательной. Даже то немногое, что опубликовано у нас о Железном герцоге — таково прозвище Веллингтона1 — подчас страдает односторонностью. Впрочем, тому есть объяснения.

439px-Sir_Arthur_Wellesley%2C_1st_Duke_o

Еще в дореволюционной русской исторической науке сложилась определенная традиция, согласно которой и английская армия эпохи наполеоновских войн, и ее полководцы — Веллингтон в первую очередь — оценивались не слишком высоко. Вот что отмечал, например, преподаватель Российской академии Генерального штаба Ф. Е. Огородников: «Существовала определенная черта, за которую английская армия не переходила в своих предприятиях»2. О наиболее известном полководце этой армии военный публицист М. Драгомиров писал: «Слов нет, Веллингтон — великий характер, что в военном деле, конечно, важнейшее, но характер упорства: отсидеться, укрепиться, заготовить впрок... Как второстепенный генерал он, конечно, выделялся, но ставить его рядом, не то что выше Наполеона, мог только человек, который не понимает дела»3. (Драгомиров имел в виду Прудона.)

Возможно, подобные оценки связаны с тем обстоятельством, что страны, сыгравшие наибольшую роль в разгроме наполеоновской империи, всегда ревностно следили за тем, чтобы их вклад в общую победу был отмечен особо. Возвышая себя, порой не замечаешь, как начинаешь принижать других — хотя, конечно, такой «грех» характерен не для одних только русских историков, да и отголоски острого англо-русского соперничества в XIX в. здесь тоже присутствуют.

Заложенная еще в дореволюционные годы традиция в основных чертах была воспринята и советской историографией — более того, негативное отношение к тому же Веллингтону усилилось, что в немалой степени связано также и с некритическим отношением к наследию классиков марксизма. Конечно, советских ученых трудно в этом упрекнуть, но на некоторых моментах все же следует остановиться.

Военная история принадлежала к числу излюбленных пристрастий Ф. Энгельса: по данной тематике им написано немало работ, многие и по сей день представляют интерес. Однако, не говоря уже о классовом подходе, хорошо известно и то обстоятельство, что политические симпатии и антипатии у Маркса и Энгельса нередко брали верх, а априорная предубежденность никогда не давала положительных результатов. У Энгельса имеются расхождения в его оценках Веллингтона. Как и Маркс, Энгельс посвятил немало хвалебных слов пиренейским «герильерос» — партизанам, но вот что отмечает он сам, в работе «Горная война прежде и теперь», анализируя, в частности, кампанию 1808—1814 гг. в Испании и Португалии, именуемую в зарубежной историографии Пиренейской войной. «Хотя все они (войны.— М. К.) приносили завоевателям большие неприятности, ни одна из них не увенчалась успехом»4.

Раскрывая в работе «Осада Силистрии» понятие «военная инициатива», Энгельс подчеркивал, что она «доказывает превосходство — либо в количестве, либо в качестве войск, либо же в полководческом искусстве и поддерживает моральное состояние солдат при всех неудачах и отступлениях, кроме проигрыша решительного сражения. Именно эта инициатива и сплачивала маленькую армию Веллингтона, окруженную сотнями тысяч французских войск в Испании и делала ее центром всех событий этой пятилетней войны»5. С такой оценкой трудно не согласиться, но данное высказывание Энгельса едва ли не единственное признание им заслуг англичан и их командующего. Железный герцог упоминается Энгельсом еще раз и в совершенно противоположном плане. Он пишет о «явной переоцененности»6 Веллингтона и о том, что «победы Веллингтона и Радецкого стоили обоим куда больше наличных денег, чем отваги и искусства»7. Последнее утверждение, кстати, абсолютно бездоказательно.

Негативные в целом оценки Марксом и Энгельсом Веллингтона, к сожалению, повлияли и на советскую историографию. Исследуя Пиренейскую войну8, и Е. В. Тарле, и А. 3. Манфред о действиях англичан упоминают лишь вскользь9. Рассуждая о Ватерлоо, А. 3. Манфред замечает: «Веллингтон не был военным гением, как его позднее изображали. Маркс с должным основанием говорил о нем как о посредственности»10
В итоге обширной «Веллингтониане», изданной на Западе, отечественная историография может противопоставить лишь отрывочные и далеко не всегда объективные сведения и полное отсутствие специальных исследований. Между тем фигура Веллингтона вызывала и продолжает вызывать интерес. Работы, посвященные герцогу, выходили в разных странах11, но основная часть «Веллингтонианы», разумеется, английская. Литература настолько обширна и разнообразна, что стоит выделить определенные направления в историографии темы.

Первое из них, представленное наиболее широко, можно назвать апологетическим. Среди его сторонников такие историки, как Ч. Юнг, Дж. Р. Глейг, X. Максвелл, Дж. Бучан, Дж. Фортескью, М. Гловер, А. Брайант, Дж. Уэллер12. С точки зрения научной значимости работы, разумеется, отличаются: скажем, книги Юнга и Бучана носят скорее популярный характер, а труды Брайанта и Уэллера — очень серьезные, основанные на широком привлечении источников исследования, но в главных оценках «апологеты» достаточно едины. Веллингтон чрезмерно идеализируется, его ошибкам всегда находятся оправдания, а критика практически отсутствует.

Второе направление — «объективное». Его представителям присущи более взвешенные оценки, в отличие от «апологетов» они гораздо чаще пытаются дать мотивацию тех или иных поступков Железного герцога, показать разные стороны его деятельности. Практически все историки этого направления высоко оценивают Веллингтона, но позиция, избранная ими, совсем другая, нежели у «апологетов». На страницах их трудов Веллингтон не выглядит лишь «величайшим полководцем», а человеком, имевшим и свои слабости и недостатки. Такой подход, несомненно, обогатил «Веллингтониану». К его приверженцам можно отнести Ф. Гведаллу, Э. Лонгфорд13 и др.

Третье направление обозначим как «критическое». Вполне понятно, что герцогу «достается» от континентальных ученых, но те, кто думают, что он не «пострадал» от соотечественников, заблуждаются. В трудах таких историков, как Ч. Кратвелл, Ч. Петри, Л. Купер14, мы сталкиваемся с весьма негативными оценками Веллингтона. «Критики» сосредоточивают внимание на промахах и неудачах Железного герцога, особенно на политическом поприще, и дают весьма непривлекательный образ жесткого, даже жестокого человека, таланты которого весьма преувеличены.

Разнообразие мнений, впрочем, свидетельствует о незаурядности личности Веллингтона. Среди действовавших в начале XIX в. на арене истории выдающихся персонажей герцог отнюдь не затерялся и занимает достойное место по праву. Настоящий очерк представляет собой попытку хотя бы частично восполнить имеющийся в отечественной историографии пробел в освещении личности Веллингтона, причем речь в нем пойдет в первую очередь о наиболее значительной стороне его деятельности — полководческой.

ДЕТСТВО, ЮНОСТЬ, НАЧАЛО КАРЬЕРЫ

Артур Уэллесли родился в 1769 г.15 в Дублине, в семье хотя и не богатой, но знатной. В отличие от континентального дворянства, во многом космополитического, английское отличалось национальной монолитностью и одновременно особой высокомерностью и чванством. Привычки высшего класса успешно усваивались и другими слоями британского общества, и солдаты Веллингтона свысока посматривали как на французов, так и на собственных союзников.

С 1789 г. Европой двигало слово «свобода», но сыновья «Туманного Альбиона» самодовольно полагали, что уж у них-то со свободой все в порядке. Они свято верили в Закон, ставя его выше писаной конституции, которой в Великобритании не было и нет. Англичане уже тогда принадлежали к тем народам, значительная часть которых предпочитала традиции — нововведениям, а хорошее — лучшему, особенно если достижение последнего грозило потрясениями и нестабильностью.

Итак, Веллингтон был, во-первых, британцем до мозга костей, во-вторых, аристократом, а в-третьих, английским аристократом, родившимся и проведшим первые годы своей жизни в Ирландии. Здесь кастовость проявлялась еще ярче, чувство национальной принадлежности — острее, а разговоры о необходимости соблюдения законности и порядка велись чаще, чем где бы то ни было в Великобритании.

В этих особенностях — ключ к объяснению не всех, но многих поступков Железного герцога.

Мать будущего национального героя Британии о своем 12-летнем сыне сказала следующее: «Этот ужасный мальчик Артур! Он годится лишь на пушечное мясо и ни на что более»16. В детстве, по признанию самого Веллингтона, он был «застенчив и чертовски ленив»17. Замкнутый, предпочитавший проводить время в одиночестве подросток (не отсюда ли происходит знаменитая «холодность» герцога?) волевым решением разочарованной в нем матери был направлен во Францию для получения военного образования. Перед юным Артуром открывалась весьма мрачная перспектива. Не говоря уже о том, что, выражаясь словами историка К. Бернетта, «история британской армии есть история института, который нация не любила и презирала»18, нужно иметь в виду и то обстоятельство, что «десять лет (1783—1793), отделяющих плачевную для Англии войну с ее североамериканскими колониями до начала войн с революционной Францией, явились наихудшими для британских солдат»19. Связать свою судьбу с армией значило в глазах общества поставить на себе крест. И тем не менее Артур, окончив начальную школу и прожив пару лет в Итоне, отправляется в Королевскую военную академию во Франции, в город Анжер.

В Анжерской академии обучались дворянские дети со всей Европы: верховая езда, фехтование, немного грамматики и математики, в конце занятий — обязательные танцы. За два года, проведенных здесь, Артур приобрел определенную светскость, хорошее знание французского языка, но систематического военного образования так и не получил. По тем временам оно и не являлось чем-то обязательным — из 26 маршалов Наполеона специальное военное образование имели лишь восемь человек20.

Старший из братьев Уэллесли — Ричард — выхлопотал для Артура место адъютанта наместника Ирландии и купил ему первый офицерский патент. 1789—1798 гг. стали наиболее праздными в жизни Веллингтона. Желанный гость в дублинских салонах, не очень удачливый игрок в карты, не обремененный тяготами службы, он еще не сделал окончательного выбора в жизни и в 1792 г. даже стал членом ирландского парламента от «семейного» округа Трим.

Судьбу юноши предопределило весьма романтическое событие: Артур предложил руку и сердце некоей Китти Пэкенхэм и получил от нее вежливый, но твердый отказ. Китти, правда, все равно стала его женой через девять лет, но тогда это был удар и одновременно толчок, который помог молодому человеку определиться: Артур Уэллесли твердо решил стать солдатом. Офицерский патент вполне можно было купить, должность по протекции — получить, но вырасти в крупного военачальника Артур Уэллесли смог лишь потому, что был одним из немногих в Англии офицеров, кто на деле стремился овладеть секретами военной профессии. В одной из поздних бесед с Дж. У. Кроукером, принадлежавшим к его немногочисленным друзьям, герцог высказался по поводу того, как, по его мнению, следует овладевать полководческим искусством: «Сначала нужно понять механизм действия и силу одного солдата, затем — роты, батальона, бригады и так далее; все это необходимо постичь, прежде чем приводить в движение дивизии и армии. Я полагаю, что многим из моих успехов я обязан прежде всего тем, что хорошо усвоил тактику в качестве полкового командира»21.

Постепенность и основательность начали отличать Веллингтона с первых шагов. 33-й полк, который он получил под свое начало и который носит теперь его имя, вскоре стал лучшим из подразделений, расквартированных в Ирландии. В том же 1794 г. командир 33-го получил и боевое крещение. Артур участвовал в экспедиции герцога Йоркского в Нидерланды, правда, окончившейся сокрушительным провалом. В тяжелые зимние дни, наблюдая полную неподготовленность английской армии к боевым действиям, бездарность и беспечность командного состава, увидев, наконец, в деле французов, он многое переосмыслил. Через 45 лет именно об этой кампании Веллингтон сказал: «Я научился прежде всего тому, что нельзя делать ни в коем случае»22. Умение извлекать уроки из ошибок, стало со временем одним из наиболее сильных качеств Веллингтона.

ИНДИЙСКАЯ КАМПАНИЯ

В 1796 г., после недолгого пребывания в Дублине, полковник Уэллесли вместе со своими солдатами был направлен в Индию. С этого времени и вплоть до 1815 г., с незначительными перерывами, его жизнь была связана с войной.

Обычно в биографии Веллингтона-полководца выделяют три этапа: индийский — 1796—1805, пиренейский— 1808—1814 и кампанию 1815 г. Основы полководческого искусства Веллингтон приобрел в Индии, окончательно сформировался как военачальник на Пиренеях, а Ватерлоо стало кульминационным пунктом его карьеры.

Годы, проведенные на Востоке, оказали заметное влияние на Артура Уэллесли, но в эти же годы изменилась и сама Индия. На смену медленной, постепенной, в значительной мере опиравшейся на традиционные местные формы власти, экспансии, которую осуществляла Ост-Индская кампания, пришел новый, «имперский» курс.

Его приверженцы, активно эксплуатируя фактор «французской угрозы», стремились к захвату новых территорий и усилению английского присутствия на полуострове. В новой ситуации большая роль принадлежала генерал-губернатору, а им в 1798 г. стал не кто иной, как старший брат Артура Уэллесли Ричард, лорд Морнингтон. Человек энергичный, одаренный, но и противоречивый, он сыграл в создании Британской империи важную роль — именно с его генерал- губернаторства начинает складываться империя как таковая. Лорд Морнингтон имел на, вооружении программу ярко антифранцузской и аннексионистской направленности и обладал, выражаясь современным языком, превосходной командой. В нее наряду с самым младшим из братьев Уэллесли — Генри, выполнявшим функции секретаря при верховном правителе, входил и полковник Уэллесли.

1796—1805 гг. прошли под знаком экспансии Англии в Южной Азии. В результате четвертой по счету войны с находившимся влиянием французов княжеством Майсор в 1790—1792 гг. последнее было урезано в своей территории и превращало в вассала Ост-Индской компании, а вторая англо-маратхская война 1803—1805 гг. привела к разгрому Маратхской конфедерации княжеств и переходу большинства их под влияние англичан. Кроме того, в годы наполеоновских войн Индия стала главной базой для захвата колоний Франции и Нидерландов в Азии (Иль-де-Франс, Индонезия, остров Цейлон).

Что же дала Индия Веллингтону? Начнем с умения поддерживать отличную физическую форму. Быстро убедившись в том, что невоздержанность в условиях жаркого климата приводит к тяжелым последствиям, он приобрел привычки, которые так помогли ему в дальнейшем и, вероятно, стали основой его долголетия: умеренность в еде и питье, строгое соблюдение распорядка дня и т. д. Здоровье и крепкие нервы — немаловажные для полководца качества. Например, на Пиренеях, в битве при Талавере в 1809 г.— за эту битву он и получил титул герцога Веллингтона,— полковник Уэллесли в ожидании прибытия помощи в лице испанского генерала Куэсты спокойно проспал около сорока минут23. Наполеон, умевший в лучшие свои годы засыпать в любое время суток, уже к кампании 1812 г. утратил эту привычку, и ночь перед Ватерлоо он провел без сна, Веллингтон же — отдохнул и был гораздо свежее.

В Индии проявились организаторские и административные способности Веллингтона. Молодого полководца отличали умение вникнуть во все, даже самые мелкие, казалось бы, детали, повышенное внимание к вопросам снабжения, обеспечения, транспорта. В начале 1799 г., волею случая вынужденный готовить войска для экспансии против Майсорского княжества, он блестяще справился с задачей, и генерал-лейтенант Харрис, назначенный главой экспедиционного корпуса, отозвался о его действиях в высшей степени похвально24. После того как столица Майсора — Серингапатам — пала, Харрис, вызвав недовольство многих старших офицеров, назначил именно Артура Уэллесли губернатором города. Он исполнял обязанности губернатора — с перерывами — несколько лет и также отлично себя проявил. Еще одна черта, выделявшая Веллингтона среди многих военачальников того времени,— подчеркнуто уважительное отношение к местному населению, традициям, религии. Такой подход дал свои плоды как в Индии, так и в будущем — на Пиренеях.

Наконец, в беседе с графом П. К. Стэнхоупом герцог отметил: «В военном деле я узнал не много нового с тех пор, как вернулся из Индии»25. Полководческий опыт, приобретенный им в 1798—1805 гг., действительно был очень важен. Уэллесли впервые командовал крупными воинскими соединениями, причем опробовал все виды боевых действий: летом 1800 г. вел позиционную войну против князя Дундиа, в 1803 г. штурмовал крепость Амеднагар и в том же году имел сражение при Ассаи — эту битву Веллингтон считал самой важной в своей жизни26.

За герцогом закрепилась репутация военачальника, который не любил рисковать, но такое суждение верно лишь отчасти. Он и впрямь предпочитал риску трезвый расчет, но это вовсе не означало, что там, где риск был оправдан, Веллингтон на него не шел. Ассаи — тому пример. Против намного превосходившего численностью противника, имея под командой утомленные маршем войска, Артур Уэллесли действовал решительно и искусно. Мгновенно оценив обстановку, определив место, где противник не ожидал нападения, он атаковал с ходу и добился полного успеха. Британский историк Э. Лондгфорд не зря назвал Ассаи «Тулоном Веллингтона»27 — эта крупная победа не просто сделала его имя известным, она придала ему уверенности в собственных силах.

Индия научила Уэллесли стойко сносить удары судьбы. В 1800 г. лорд Морнингтон хотел поставить своего брата во главе очень престижной военной экспедиции в Батавию, на остров Ява. Однако, уступая давлению со стороны старших по званию и возрасту офицеров, генерал-губернатор изменил решение. «Я лишь спрашиваю себя, что чувствовал бы он (Ричард.— М. К.) на моем месте?» — с горечью отмечал Артур в письме к Генри Уэллесли28. И впоследствии у него имелись сильные покровители, например, министр иностранных дел лорд Кэслри, но после неприятного «батавского эпизода» Веллингтон привык рассчитывать только на себя.

Критики Веллингтона его успехи в Индии склонны объяснять протекцией брата — генерал-губернатора29. Апологеты, напротив, настаивают на том, что он всего достиг сам30. Положение Ричарда, безусловно, способствовало успехам Артура, но последний в свою очередь продемонстрировал незаурядные личные качества и завоевал высокий авторитет в войсках и у местного населения. На этой почве в отношениях между братьями обозначилась трещина, навсегда отдалившая их друг от друга.

Спустя много лет на вопрос о том, что же все-таки помогло ему устоять под страшным натиском французов в день Ватерлоо, герцог после недолгого раздумья ответил: «Это все — Индия»31. Биографы Веллингтона часто используют это, вроде бы, сразу все объясняющее высказывание. Но не стоит афоризмы великих людей воспринимать слишком буквально32.

В 1805 г. Артур Уэллесли хотя и возвращался домой кавалером ордена Бани и одним из самых молодых в английской армии генерал-майором, он по тогдашним европейским меркам был фигурой заметной только у себя на родине. Наполеон в 1805 г. уже стал человеком № 1 в Европе, а имена его маршалов знали жители всего континента.

ПИРЕНЕЙСКАЯ КАМПАНИЯ

Индия многое дала Веллингтону, но настоящим полководцем его сделали Пиренеи. 1808—1814 гг.— самый значительный и самый плодотворный этап в жизни Веллингтона.

Герцог был одним из немногих знаменитых людей своего времени, не оставивших после себя мемуаров, но, судя по свидетельствам современников, именно о Пиренеях Веллингтон вспоминал чаще и охотнее всего. В наиболее важном из используемых историками источников — собрании депеш, приказов и переписки Веллингтона33 — пиренейские дела занимают почти 3/4 всего объема.

Пиренейскую войну кто-то называет лишь эпизодом грандиозной наполеоновской эпопеи, но для жителей полуострова она является предметом национальной гордости, а император Франции оценивал свои испанские дела как трагическую ошибку.

Российские историки о той войне писали мало и однобоко. Безразмерное превознесение «народной войны» при всей значимости вклада «герильерос» в свержение наполеоновского ига заслоняло тот очевидный факт, что если бы не присутствие англичан на полуострове и огромная организаторская работа, которую проделал Веллингтон по подготовке португальских частей и координации деятельности испанских армий, то Пиренеи никогда не стали бы «незаживающей раной» Первой империи.

Начальник штаба Наполеона маршал Бертье в письме испанскому королю Жозефу отмечал: «Император полагает, что только англичане представляют собой угрозу. Остальные просто канальи, которые никогда не удержат позиции»34. Именно войска Веллингтона стали ядром антифранцузского сопротивления на полуострове.

Английский историк С. Уард писал: «С самого начала войны ее особенности, возможный ход ее развития предвидел только Веллингтон... Именно он не просто разработал свой план, но и успешно его реализовал, а потому пиренейскую войну с полным на то основанием можно назвать «войной Веллингтона»35. Оценка эта не очень далека от истины. Командующему пришлось решать на полуострове две взаимосвязанные задачи: изгнать с Пиренеев французов и создать армию, способную к решению первой и главной задачи. И тут необходим был, помимо прочего, талант организатора, дипломата и воспитателя.

В 1831 г. в беседе с графом Стэнхоупом герцог сказал: «Наполеон мог делать все что угодно — и ни один генерал не потерял столько армий, сколько он. Я же себе такого позволить не мог, так как знал, что если потеряю хотя бы пятьсот человек без очевидной необходимости, то меня заставят на коленях отчитываться перед палатой общин»36. Добавим, что армия Веллингтона никогда не превышала 35—40 тыс. человек, в то время как Первая империя легко отправляла на Пиренеи стотысячные армии. Герцога нередко обвиняют в авторитарности, в чрезмерной приверженности принципу единоначалия. Имея за плечами печальный опыт первой португальской кампании37, он и в самом деле не склонен был делить с кем-то полномочия, зато и брал на себя всю ответственность.

Ничего в армии не происходило без санкции командующего, но и ничего не ускользало от его внимания. Пиренейская кампания во многом была войной снабжения и транспорта, и Веллингтон прекрасно понимал, как трудно обеспечить войска всем необходимым в стране, где мало продовольствия, а средства коммуникации чрезвычайно плохи. Он считал, что обутый, одетый и накормленный солдат и более дисциплинирован, и лучше воюет. Однако наполеоновский принцип — «война должна кормить сама себя» — для него был неприемлем. Со времен Индии он дорожил хорошим отношением с местным населением, тем более что испанцы и португальцы являлись союзниками англичан. Изучение депеш Веллингтона показывает, какую огромную работу по снабжению армии всем необходимым проделал командующий.

На протяжении почти всей кампании ему приходилось буквально выбивать из правительства деньги. В мае 1810 г. он писал лорду Ливерпулю: «Если Вы не можете обеспечить нас деньгами, то должны эвакуировать армию»38. И усилия Веллингтона приносили плоды: денежные субсидии англичанам и их союзникам постепенно увеличивались, а с 1813 г. стали почти бесперебойными. Обувь, продовольствие, тенты для защиты от солнца и дождя — веллингтоновское внимание к мелочам... Командующий требовал, настаивал, порой и угрожал — и чаще всего добивался своего.

Не менее важна была и система управления войсками. Наполеон поднял на небывалую дотоле высоту штабную работу, Веллингтон же получил армию, традиционно отличавшуюся полным пренебрежением к штабному делу. Верный своим жизненным принципам, он сам стал своим штабом. Сверхцентрализованное руководство, жесткий контроль над использованием приказов, строжайшая отчетность — так работал под его руководством штаб пиренейской армии. Впоследствии Веллингтон перенес эту практику на все вооруженные силы Великобритании, и это отрицательно сказалось на уровне штабной работы в английской армии в годы Крымской войны. Но в 1808—1814 гг. его действия оправдывались обстоятельствами. Ни один военачальник того времени не составлял таких детализированных инструкций для офицеров штаба и командиров, как Веллингтон. Что это было: недоверие и мелочная опека? В 1811 г., оказавшись в крайне тяжелой ситуации, командующий писал лорду Ливерпулю: «Я должен быть везде, а если нет, то обязательно что-то происходит не так»39.

Герцог хорошо знал недостатки своих командиров и приучал их к ответственности. Заносчивые аристократы, люди с чересчур горячим темпераментом, все они в конечном счете подчинялись воле командующего. Веллингтон мог поставить подчиненного на место одной фразой. Как-то генерал Крауфорд слишком увлекся в стычке с французами и нарушил приказ. Командующий с офицерами штаба поскакал навстречу командиру едва ли не лучшей английской дивизии и произнес: «Рад видеть вас невредимым». «О, я вовсе не подвергался опасности, сэр». «Зато из-за вас опасности подвергался я,— холодно заметил Веллингтон40.

Если командующий внимательно следил за тем, чтобы его армия ни в чем не нуждалась, то и от офицеров он требовал того же. «Настоятельно прошу вас, чтобы каждый человек ... был одет и сыт»,— обращался генерал-лейтенант Уэллесли к бригадному генералу Коксу летом 1809 г.41 Если Веллингтон настаивал на строгом исполнении приказов, то командиры обязаны были проводить ту же линию по отношению к солдатам42.

Подчиненным Веллингтон демонстрировал редкостную работоспособность и самоотдачу. Со времени приезда в Португалию в 1809 г. и до окончания кампании 1814 г. он ни разу не покинул армию. Это давало ему повод отказывать офицерам в их настоятельных просьбах об отпуске для поездки домой. «Я ничего не имею против,— писал он секретарю герцога Йоркского (Верховного главнокомандующего.— М. К.),— но я знаю, что у многих из них никаких неотложных дел нет»43. Язвительные вопросы командующего относительно состояния здоровья «отпускников» тоже производили эффект. К концу войны офицерский корпус на Пиренеях стал лучшим в британской армии.

Самой большой проблемой для командующего была дисциплина. Английская армия представляла собой полукриминальную среду. Сюда попадали в основном люди отчаявшиеся устроить свою жизнь, либо находившиеся не в ладах с законом. Герцог не зря сказал о своих солдатах: «Это настоящие подонки нации»44. Для армии был характерен полный набор наемнических «доблестей», но главным пороком оставалось повальное пьянство. Веллингтон с горечью отмечал: «Ни один британский солдат не устоит против вина»45. Поддерживать дисциплину в таких войсках было очень трудно, и командующий практиковал те же методы «воспитательного воздействия», что и другие британские военачальники того времени, только с большей непреклонностью и жестокостью. До конца своей жизни герцог оставался принципиальным противником отмены телесных наказаний в армии, но в жестокости, а тем более в произволе его не упрекнешь. Выражение «суров, но справедлив» здесь и впрямь было бы к месту.

Веллингтон настаивал на том, чтобы каждый солдат знал, за что именно он понес наказание46; показательно и то неослабное внимание, которое он уделял деятельности военно-полевых судов. В них он видел силу столь свято чтимого им закона, хотя стремление командующего держать под контролем все сказывалось и на работе «карательных органов». Под явным воздействием Веллингтона за убийство, насилие, нападение на офицера и дезертирство приговор был один — расстрел. Также с «тяжелой» руки Веллингтона в пиренейской армии прочно утвердилась традиция прилюдного, «показательного» возмездия за содеянное. Однако командующий примерно наказывал также и офицеров, и местных жителей, которых уличали в скупке краденого и других проступках. Суровость Веллингтона внушала страх, но и уважение, а фраза «это настоящие подонки нации» имела продолжение: «... и просто удивительно, что мы сделали из них тех молодцов, которыми они сейчас являются»47.

Герцог наказывал, но и дорожить жизнью своих солдат он умел, как никто. И если он следил за работой военно-полевых судов, то еще большее значение придавал организации госпиталей, заботился о раненых. Солдаты об этом тоже хорошо помнили.

Вот слагаемые системы Веллингтона: сверхцентрализованное руководство, ответственность, дисциплина. Они и сделали английскую армию силой, способной противостоять лучшим войскам мира. А в стратегии и тактике се главнокомандующий взял верх над прославленными маршалами Первой империи, и какими! А. Массена, Н. Сультом, О. Мармоном и др. Взял верх за счет своего искусства и уверенности в собственных силах. Еще в 1808 г., накануне первого своего приезда в Португалию, Артур Уэллесли сказал Кроукеру: «Они могут побить меня, но в искусстве маневра я им не уступлю. Во-первых, потому, что я их не боюсь — так, как боялись их другие, во-вторых, если то, что я знаю об их .манере боя — правда, то против стойких частей она не сработает. У меня есть сильное подозрение, что все континентальные армии были наполовину разбиты французами еще до начала сражения. Меня во всяком случае им не запугать заранее»48. Веллингтон допустил здесь одну ошибку — побить французам его так и не удалось. С первого своего сражения на Пиренеях у Ролики 17 августа 1808 г. и до Ватерлоо Веллингтон и его армия участвовали, считая только крупные, в 17 битвах с французами — и все они были выиграны! Эти баталии разнообразны с точки зрения военного искусства: взятие прекрасно защищенных крепостей Сьюдад-Родриго и Бадахос в 1812 г., оборонительные сражения при Вимьеро в 1808 г. и Талавере в 1809 г., маневренный бой при Саламанке в 1812 г., решительные наступательные действия в ходе приграничных боев в 1813 г. И всегда полководец со своими солдатами был на высоте.

Веллингтон предпочитал действовать «от обороны» на хорошо укрепленных позициях. Можно было назвать его тактику «фабианской», выжидательной, но конечный результат был налицо. 1 июля 1814 г. новоиспеченного герцога приветствовали в палате общин, и многие из тех, кто неприязненно относился к клану Уэллесли, признали заслуги человека, вернувшего Англии славу и величие. Спикер палаты, выражая общее мнение, заявил: «Нация хорошо знает, что она до сих пор в неоплатном долгу перед вами»49. В те дни, конечно, никто не мог предположить, что в самом скором времени «в долгу» перед Веллингтоном окажутся и монархи остальной Европы.

«БИТВА ОШИБОК»

Когда французский император, бежал с Эльбы, начал отсчет того короткого и драматического отрезка в истории, который получил название «Ста дней», сомнений относительно кандидатуры главнокомандующего армии союзников в предстоящей схватке с «узурпатором» не возникало. В Вене, где с осени 1814 г. главы европейских государств решали судьбы континента, Александр I, обращаясь к герцогу, сказал: «Итак, вам предстоит снова спасти мир».

Ватерлоо породило массу противоречивых суждений, и подчас может сложиться впечатление, что те, кто занимался изучением сражения, расходятся почти во всем, кроме оценки результатов. Да и главные участники не оставили нам сколь-нибудь цельной версии того, что произошло в июне 1815 г. Наполеон на острове Св. Елены много говорил о Ватерлоо, но его соображения, по сути, укладываются в одну фразу: «Все, буквально все, что должно было удаться, провалилось». Другой герой сражения — прусский маршал Гебхард Блюхер фон Вальштадт — судил по-солдатски прямолинейно: союзники, мол, здорово наподдали Бонапарту. Веллингтон наотрез отказался вступить в полемику, а, знакомясь с сочинениями современников на эту тему, скептически заметил: «Я начинаю сомневаться, а был ли я там на самом деле»50.

У. Черчилль сказал как-то, что «битвы — это знаки пунктуации на страницах истории». Если так, то Ватерлоо одновременно и жирная точка, и восклицательный, и вопросительный знаки.

Точка — конец того спора, который начался в 1782 г., когда Франция объявила войну австрийскому императору, а потом и всей Европе.

Восклицательный знак — роль и место в истории едва ли не наиболее значимого из всех состоявшихся когда-либо сражений. «После Ватерлоо слава начала умирать»51,— писал британский историк Дж. Сазерленд, и при всей романтичности его утверждения можно согласиться, что ни одна из последующих баталий не осталась в памяти людей столь же яркой, героической — и красивой — драмой, как Ватерлоо. Здесь немаловажно то обстоятельство, что для главных действующих лиц сражения — Наполеона, Блюхера, Веллингтона, французских маршалов — Ватерлоо стало действительно последней битвой. Оно как бы подводило черту под их полководческой деятельностью, было кульминацией их жизни.

Поражение Наполеона в 1815 г. было предопределено, даже если бы союзники и проиграли одно или несколько сражений, но ставка, тем не менее, была исключительно высока и судьба Европы решалась именно под Ватерлоо. Потому-то историки, писатели, публицисты, политики стран, армии которых стояли против Наполеона, всячески превозносят себя и принижают союзников, не говоря о противнике. Французы же, не оставаясь в долгу, находят оправдание промахам императора и его маршалов и с наслаждением смакуют упущения англичан и пруссаков.

Последний знак — вопросительный — связан с промахами и неверно принятыми решениями, которыми изобиловала эта «битва ошибок». В неопределенной ситуации, когда цена победы была как никогда высока, огромную роль не только военный, но и человеческий фактор, и не надо строго судить людей Ватерлоо, надо попытаться их понять.

Ни один полководец рубежа XVIII—XIX вв. не мог получить «аттестат зрелости» без главного экзамена — схватки с Наполеоном. Волею судьбы Веллингтону довелось встретиться с французским императором единственный раз в жизни, но зато в каком сражении!

Задолго до Ватерлоо Наполеон произнес слова, являющиеся стержнем всей его концепции военных действий. «В Европе есть немало хороших генералов, но они пытаются разом объять многое. Я же вижу только одно, а именно — главную силу противника. Я пытаюсь сокрушить ее, а второстепенные вопросы решаются сами собой»52.

Весной 1815 г. «главной силой противника» были прусская и англо-голландско-немецкая армии, дислоцированные в Нидерландах, и в выборе между двумя вариантами, которые у него имелись — защищать Париж или первому нанести удар,— император отдал предпочтение последнему. Риск большой — в случае неудачи терялось все и сразу, но успех принес бы ощутимые плоды, кроме того, Наполеон всегда был сторонником молниеносных кампаний. За два с небольшим месяца император сделал почти невозможное — создал пусть немногочисленную, но чрезвычайно боеспособную армию, с которой и вступил в свой последний бой с Европой. В 1834 г. Веллингтон сказал, что «у Наполеона никогда не было в распоряжении такой отличной армии»53, как в 1815 г., и тут герцог одновременно и прав, и неправ.

Армия, с которой император провел кампанию Ватерлоо — так называемая «Армия Севера»,— имела и сильные, и слабые стороны. Примерно 128 тыс. человек, которые в нее входили,— это действительно лучшее из всего, чем располагал Наполеон. Армия состояла из ветеранов, закаленных бойцов; новобранцев в ней насчитывалось очень мало, но, превосходя прежние армии империи в опыте, выучке, энтузиазме, она уступала им в надежности. Те несколько месяцев, что Франция прожила при Бурбонах, отразились на морально-психологическом климате в войсках. Атмосфера подозрительности, взаимного недоверия, боязнь измены, отличавшие «Армию Севера», позволили британскому историку Д. Чэндлеру, авторитетному специалисту по истории наполеоновских войн, найти, пожалуй, наиболее подходящее сравнение для нее — «острая бритва из хрупкой стали»54.

Верный испытанным принципам, император разделил предназначенные к вторжению в Бельгию войска на корпуса (всего пять), каждый из которых представлял собой как бы «армию в миниатюре» и мог действовать автономно; в армию вошли также кавалерийский резерв и гвардия при 344 орудиях.

Избранная Наполеоном стратегическая схема «центральной позиции» также относилась к его излюбленным схемам, успешно апробированным, не раз приносившим успех именно тогда, когда императору приходилось иметь дело не с одной, а с двумя и более армиями противника. Смысл ее достаточно прост: нужно все время сохранять инициативу, ни в коем случае не давать противоборствующим армиям соединяться и разбивать их по частям. Для этого требуются тщательно скоординированный маневр, внезапность и быстрота. Многое здесь зависело от исполнителей, и один из «больших вопросов» Ватерлоо — вопрос о ключевых назначениях.

Обычно Наполеон предоставлял своим военачальникам куда большую свободу действий, чем Веллингтон, и умелая «кадровая политика» всегда считалась сильной стороной императора. Тем более странными кажутся многие из его решений в 1815 г. Почему он назначил маршала Сульта начальником штаба, а не использовал его там, где он подходил лучше всего — командиром левого крыла, которому предстояло действовать против Веллингтона, ведь Сульт лучше всех знал манеру боя англичанина? Почему он оставил оборонять Париж человека, считавшегося едва ли не лучшим после императора французским полководцем — «железного маршала» Л. Н. Даву? На поле Ватерлоо он поручил общее руководство войсками маршалу М. Нею, прекрасно зная о недостатках последнего: излишней горячности и отсутствии трезвого расчета. Вот где мог пригодиться именно Даву! Историки ищут ответы по сей день, и наиболее вероятный, видимо, такой: Наполеон нуждался прежде всего в личном успехе, он хотел доказать, что даже с нелучшими полководцами он в состоянии добиться победы. Он собирался продемонстрировать всей Европе, что «лев еще не повержен». За свою самонадеянность императору пришлось дорого заплатить.

В одном из последующих высказываний Веллингтона о Ватерлоо герцог заметил, что «они (союзники — М. К.) не были готовы к нападению»55. Признав заслуги Наполеона, отметим, что командование союзников и лично Веллингтон внесли свой — и немалый — вклад в «славу» Ватерлоо как «битвы ошибок». Причем большую их часть герцог совершил именно на начальной стадии кампании и в ходе подготовки к ней. Подчас Веллингтон совсем не походил на самого себя времен Пиреней — правда, у него были на то оправдания.

Герцог возглавил армию, которую союзники в состоянии были выставить против Наполеона сразу же по получению ими известия о его высадке в бухте Жуан. Как мы уже знаем, Веллингтон никогда не боялся ответственности, но, прибыв в Брюссель, он тут же столкнулся с обстоятельствами, которые вряд ли могли ему понравиться: во-первых, полной самостоятельности он не получил; во-вторых, неопределенности, столь нелюбимой герцогом, было хоть отбавляй.

В апреле Франция уже вовсю готовилась к войне, а в Брюсселе — столице созданного решением Венского конгресса объединенного Нидерландского королевства — царили благодушие и беспечность. Британские офицеры развлекались, и озабоченность проявляли лишь солдаты-ветераны. «Где же „Длинноносый?”» — спрашивали они и успокоились только тогда, когда Веллингтон, наконец, прибыл. «Длинноносый» сделает все, как надо: их уверенность в герцоге была непоколебимой. Однако настроение самого Веллингтона никак нельзя было назвать оптимистичным.

То, что он ничего не знал о планах Наполеона, еще полбеды; важнее то, что герцог вовсе не был уверен в силах собственной армии, да к тому же ему предстояло взаимодействовать с пруссаками. Формально они подчинялись главнокомандующему, но фактически это была абсолютно самостоятельная армия — с амбициями и претензиями; се нельзя было сравнить с теми союзниками, с которыми Веллингтону же приходилось иметь дело — испанцами и португальцами. В известной степени он оказался в той же ситуации, что и в 1808 г. в Португалии, т. е. начинал с нуля, попутно решая массу дипломатических и иных «деликатных» вопросов.

Веллингтону с его методичностью катастрофически не хватало времени и одновременно поддержки со стороны собственного правительства. Он просил у военного министра ветеранов — ведь многие из его пиренейских частей были переформированы, тысячи солдат отправлены на войну в Америку — и не получил их. С назначением на командные должности дело тоже обстояло непросто. 28 марта 1815 г. герцог Йоркский, верховный главнокомандующий английской армией, всегда недолюбливавший Веллингтона, сообщил последнему: «Назначения на должность не входят в Вашу компетенцию... Вы можете рекомендовать офицеров, но в каждом случае — со специальным объяснением причин»56. Не очень-то торопившиеся в тяжелые годы на Пиренеи «заслуженные» генералы-аристократы изо всех сил стремились попасть в Брюссель: победа казалась легкой, а слава приобреталась бессмертная. При распределении постов нельзя было обойти вниманием и союзников, и не удивительно, что офицерский корпус Веллингтона был весьма далек от совершенства. Например, первым заместителем герцога стал совсем юный принц Оранский, сын Нидерландского короля, служивший какое-то время у Веллингтона адъютантом. В 1813 г. герцог сказал о нем, что принц «неопытен, застенчив и нерешителен»57. За два года сын короля, которому едва перевалило за 20, опыта, конечно, не набрался.

Если британские полки вызывали у Веллингтона беспокойство, то что уж говорить о союзниках? Ведь, скажем, офицерский корпус бельгийских и голландских частей почти целиком состоял из людей, выросших при Бонапарте и восхищавшихся его системой. Словом, Железный герцог имел все основания заявить за месяц до Ватерлоо о том, что у него «самая слабая армия» и самый неопытный штаб за все время руководства им войсками58. Однако Веллингтон всегда умел обходиться наличными силами и средствами. Под рукой в данном случае было 106 тыс. солдат при 204 орудиях. Герцог соединил ветеранов с новобранцами, создал, как когда-то на Пиренеях, смешанные части, т. е. сделал все, что мог, для повышения боеспособности собственной армии. Однако, повторим, реальной уверенности в ее силах у герцога не было — как, впрочем, и в армии его союзников-пруссаков, насчитывавшей 127 тыс. Человек при 312 орудиях.

Во главе этой армии находился человек воистину удивительный — фельдмаршал Блюхер. В свои 73 (!) года Блюхер в душе оставался лихим гусаром. Подчиненные боготворили Старика-Вперед («вперед» — едва ли единственное слово, с помощью которого он управлял войсками), однако горячность фельдмаршала пугала осторожного Веллингтона. Солдаты Старика-Вперед были стойкими и храбрыми, но столь же непредсказуемыми, как и их командующий, а прусский начальник штаба генерал А. В. фон Гнейзенау слыл откровенным англофобом и терпеть не мог герцога, чего, кстати, и не скрывал.

Таким образом, хотя численность прусской и англо-голландско-немецкой армий, вместе взятых, и превышала почти вдвое «Армию Севера», зато и проблем у Веллингтона имелось куда больше, чем у Наполеона.

Железный герцог привык составлять четко продуманный план для каждой кампании. Однако весной 1815 г. сделать этого не удалось. Прусская и английская армии были рассредоточены на очень большой территории, по всей линии границы. Они могли противостоять французам на любом направлении, но для обеспечения лучшего взаимодействия и концентрации к концу мая не было предпринято фактически никаких мер. Веллингтон проявил труднообъяснимую беспечность, отвечая на все вопросы относительно его планов одним и тем же: «Ради Бога! Думаю, я и Блюхер сделаем то, что следует»59. В результате в ночь на 15 июня Наполеон внезапно продвинулся вперед и сумел достичь практически всего, к чему стремился, а, главное, овладел «центральной позицией». Теперь он препятствовал соединению армий союзников и мог выбирать, кого атаковать первым. Но узнавший о нападении французов Блюхер ринулся навстречу французам, а вот поведение Веллингтона 15 июня необъяснимо и остается предметом острых дискуссий.

Для объективной оценки решений и поступков герцога принципиальное значение имеет одно, центральное обстоятельство: когда именно он получил известие о том, что передовые части пруссаков атакованы французами? Если известие было получено в течение дня, то многие приказы Веллингтона выглядят ошибочными; если же — только поздно вечером, то дело представляется по-другому. Второй вариант более вероятен и не только потому, что на нем настаивал сам Веллингтон, но и потому, что, зная герцога, можно с уверенностью сказать: он вряд ли стал бы отдавать приказы на основании недостоверных сведений и слухов — а их в Брюсселе хватало. Посланец Блюхера прибыл в город уже после того, как Веллингтону все стало известно, по поводу чего герцог саркастически заметил: «Блюхер нашел, видимо, самого толстого офицера во всей армии... Он преодолел 30 миль за 30 часов»60. Согласимся с версией: ошеломляющую новость Веллингтон услышал только на знаменитом балу у герцогини Ричмондской. Это событие, увековеченное великим Байроном в «Паломничестве Чайльд- Гарольда», является одной из самых красивых «легенд» Ватерлоо.

...Неясное предчувствие опасности владело всеми, кто собрался в доме герцога и герцогини Ричмондских. Ждали командующего: он прибыл около девяти часов, шутил, смеялся, вселял уверенность. Спустя какое-то время появился принц Оранский, и герцог, зная, что его заместитель должен находиться неподалеку от границы, удивился и спросил, нет ли каких-либо новостей. «Нет! Ничего, кроме того, что французы переправились через Самбру и имели стычки с пруссаками. Вы слышали об этом?»61. В лице герцога ничего не изменилось, он продолжал вести светскую беседу, правда, время от времени отдавая распоряжения адъютантам. Бал превратился в растревоженный улей.

Ближе к полуночи Веллингтон встал, попрощался с гостями, а затем подошел к хозяину дома и тихо спросил: «Есть ли в доме хорошая карта?» Герцог Ричмондский немедля провел командующего в свой кабинет. Какое-то время Веллингтон молча разглядывал карту Бельгии, а затем воскликнул: «Черт подери! Он все-таки перехитрил меня! Наполеон выиграл 24 часа». Потрясенный хозяин дома поинтересовался, что же теперь намерен делать Веллингтон. «Я приказал армии сосредоточиться у Катр-Бра, и, если мы не сумеем удержать позиции, я дам ему сражение здесь». Указательный палец герцога опустился на маленький кружочек с надписью «Ватерлоо»62.

На рассвете 16 июня армия Веллингтона покидала Брюссель, до Ватерлоо оставались два дня. Два дня, вобравших в себя события, без которых нельзя понять произошедшее 18 июня: битвы у Катр-Бра и Линьи 16-го и кажущийся «мирным», но едва ли не наиболее важный с точки зрения исхода кампании день 17 июня, ошибки с обеих сторон, драматические по характеру решения. Прелюдия к Ватерлоо — неотъемлемая часть самого знаменитого в мировой истории сражения.

Распоряжения герцога от 15 июня хотя и содержали в себе определенный смысл, в целом наносят серьезный удар по его полководческой репутации. Даже если он не знал о нападении французов, тем не менее совершенно непонятно, почему командующий отдал приказ о передислокации некоторых выдвинутых вперед частей в глубь страны. Ведь они в любом случае обеспечивали пусть и ненадежную, но все же связь между англичанами и пруссаками. Французский историк А. Сорель, вполне откровенно симпатизировавший соотечественникам, писал: «Офицеры Наполеона ждут его приказаний и плохо исполняют их, офицеры же Веллингтона упреждают распоряжения, забытые им по небрежности»63. Насчет забывчивости сказано, пожалуй, слишком сильно, но факт остается фактом: приказы герцога могли привести к тяжелым последствиям. Однако его подчиненные, уже знакомые с истинным положением дел, генералы Констан-Ребек, Перпончер и князь Бернгард Саксен-Веймарский не выполнили их — они остались на месте. В любое другое время Веллингтон расценил бы подобный поступок как тягчайшее преступление, но герцог — в отличие от того же Наполеона — умел признавать свои промахи. В «битве ошибок» до поры до времени просчеты одной из сторон компенсировались упущениями другой, накапливалась как бы некая критическая масса, и если Веллингтон сумел вовремя остановить процесс, то Наполеон довел дело до «взрыва» на поле Ватерлоо.

К утру 16-го ситуация выглядела так: у Катр-Бра союзнические войска во главе с не выполнившими приказ Веллингтона командирами стояли перед многократно превосходившими их силами Нея, который — что уже вызывало у них некоторое беспокойство — не атаковал. Прусские корпуса двигались к Сомбреффу — тоже не очень-то теснимые противником. Решающее слово оставалось за Наполеоном.

В ночь с 15-го на 16-е Наполеон и Ней имели продолжительную беседу. Так и неизвестно, настаивал ли в ходе ее император на овладении Катр-Бра в ближайшее время. Рано утром он отдал приказ Нею двигаться к Брюсселю, а Груши — к Сомбреффу. Из указаний императора можно было сделать вывод, что направление Нея является главным, так как Наполеон как будто бы изменил первоначальный план — атаковать пруссаков — и теперь намеревается «разделаться» с Веллингтоном. Ней во всяком случае так и понял Наполеона и действовал соответственно этой установке.

Но, получив несколькими часами позже донесение от Груши, в котором маршал сообщал о движении навстречу французской армии основных сил пруссаков, император посчитал, что Блюхер сам идет к нему в руки и изменил направление главного удара, не поставив об этом в известность Нея.

Прибыв в Катр-Бра, Веллингтон застал печальную картину. Всего лишь семь с небольшим тысяч пехотинцев, горстка кавалерии и дюжина пушек образовали линию фронта, протяженностью почти в 3 км (!). Ни благодарить, ни ругать своих подчиненных герцог по вполне понятным причинам не стал, но ситуация по крайней мере была ясна: Катр-Бра необходимо удержать любой ценой. Части союзников спешили к месту предстоящего сражения, однако и при наиболее выгодной для Веллингтона раскладке, что он прекрасно понимал, у него не было бы необходимых сил для того, чтобы преградить французам путь в Брюссель. Успокаивало лишь одно — Ней не только не атаковал, но и, судя по всему, концентрировал войска для решительных действий. Вот почему, оценив ситуацию, Веллингтон, практически ничего не изменив в диспозиции, отправился к Блюхеру: действия пруссаков приобретали решающее значение. Вступи Старик-Вперед в битву с французами, и союзническая армия смогла бы закончить сосредоточение, а Наполеон был бы не в состоянии поддержать Нея.

И Наполеона, и Веллингтона волновало одно: какое же решение примет Блюхер. Оба в равной степени, хотя и по разным соображениям, были заинтересованы в том, чтобы пруссаки ввязались в бой.

Около часа дня командующие союзными армиями встретились близ деревни Бри. Совещание их продолжалось недолго. Уже стало совершенно ясно, что перед пруссаками разворачивалась если не вся французская армия, то, несомненно, большая ее часть. Веллингтон мог быть спокоен — Блюхер твердо решил принять сражение. Осмотрев позицию, герцог сделал несколько замечаний, смысл которых он выразил позднее фразой: «Я сказал, что командующему, конечно, лучше знать свою армию, но если бы я принял здесь бой, то был бы, скорее всего, разбит»64. Заносчивый Гнейзенау тут же ответил, что они, дескать, и сами разберутся. Веллингтон не стал ни на чем настаивать и перед отъездом пообещал Блюхеру прийти на помощь, если такая возможность представится. Обещание его ни к чему не обязывало, возможности не представилось, да и герцог, по-видимому, не очень-то в нее верил. Отправившись к своей армии, он еще в пути услышал артиллерийскую канонаду — шум ее доносился из Катр-Бра.

Оба сражения 16 июня происходили почти синхронно, разве что у Катр-Бра оно началось на полтора часа раньше — около двух часов дня. Это были две битвы, в которых слишком многое зависело от разнообразных «если», вносивших сумятицу и недоразумения. Пример такого недоразумения — история со злосчастным французским корпусом Д’Эрлона, промаршировавшим весь день и не принявшим участия ни в одной из баталий. Впрочем, одно из «если» для Веллингтона приобрело особую важность.

До двух часов дня Ней, не имея четких указаний императора, не атаковал противника у Катр-Бра. Его бездействие дорого обошлось французам. Это была первая из фатальных ошибок французов, но маршал повинен в ней в такой же степени, как Наполеон. Когда «храбрейший из храбрых», наконец, атаковал, к союзникам уже начали прибывать подкрепления, и шансы противников постепенно сравнялись.

У Линьи Наполеон против пруссаков действовал успешно, и к пяти часам вечера стало ясно, что прогноз Веллингтона оправдывается — поражение Блюхера стало неизбежным, но императору, как воздух, нужна была не одна, а две, причем полновесные, победы. Он буквально бомбардировал Нея все новыми и новыми распоряжениями, смысл которых предельно прост: быстрее покончить с англичанами. «Храбрейший из храбрых» был уже не в состоянии сделать это: примерно к семи часам вечера в битве обнаружился явный перелом, инициатива перешла в руки Веллингтона и он непрерывно получал подкрепления.

Ситуация у Линьи развивалась прямо противоположным образом. Блюхер уже ввел в бой все свои силы, у Наполеона же оставались резервы, в том числе — гвардия. Старик-Вперед понимал, что сражение проиграно, но он еще надеялся выиграть время. В восемь часов вечера Блюхер во главе кавалерийских эскадронов бросился на французское каре. Последовала короткая и жестокая схватка, под Блюхером пала лошадь, и придавленный ею фельдмаршал лежал, потеряв сознание. Темнота и преданность адъютанта спасли Старика-Вперед, но пруссаки уходили, оставляя на поле боя убитых и раненых и — своего главнокомандующего.

В наступившей темноте герцог, не зная еще исхода баталии у Линьи, не стал атаковать, хотя перевес был уже на его стороне. Второй день «кампании Ватерлоо» закончился. Наполеон выиграл, а Веллингтон, безусловно, не проиграл «самое, — как отмечает один английский исследователь, — беспорядочное из сражений, которые ему пришлось дать»65.

Формально успех все же был на стороне французов: император разгромил пруссаков, хотя и не Полностью; он имел основания считать, что одного из противников он из игры вывел. Он мог завтра же отправиться к Нею и разделаться с Веллингтоном, но цепь ошибок становилась все тяжелее. При всех претензиях маршалам сам Наполеон тоже совершил немало промахов, один из которых обошелся особенно дорого: именно он не сумел правильно организовать преследование разбитой армии Блюхера.

Ночью, при свете факелов, офицеры прусского штаба во главе с Гнсйзенау рассматривали карту — Блюхер пока не нашелся и им предстояло принять решение. Наконец, Гнейзенау объявил, что армия будет отступать к Вавру. Прусский начальник штаба вовсе не думал о Веллингтоне и, по правде говоря, имел основания не слишком доверять англичанам, но его решение оказалось воистину спасительным для герцога.

Лишь поздней ночью Гнейзенау отыскал Блюхера в деревушке Меллери. Он сообщил командующему о намерении следовать к Вавру и в то же время настойчиво советовал не торопиться к англичанам. Выслушав начальника штаба, Старик-Вперед распорядился найти лошадь и добавил: «Я дал слово Веллингтону и, дьявол меня раздери, я сдержу его!» Решительность Блюхера во многом и обеспечила победу при Ватерлоо.

17 июня, в третий день кампании, казалось, не произошло ничего существенного. То был день ожидания, несколько странный, но очень важный. Британский историк А. Бек, авторитетный специалист по истории наполеоновских войн, считает, что «кампания была проиграна за двадцать четыре часа, с 17.00 16-го до 17.00 17 июня»66, и есть основания с ним согласиться. В «мирный» день 17 июня император наделал столько ошибок, сколько, наверное, не совершил за всю жизнь.

Все утро — в эти воистину «золотые часы», когда надо было ковать победу,— он проявлял трудно объяснимую апатию и бездействие и лишь к 11 часам пришел в себя и отдал наконец приказ Груши преследовать пруссаков. Можно, подобно французским историкам, доказывать, что, дескать, Груши не был подходящим кандидатом для решения этой задачи, но не следует забывать о том, что сам Груши чуть ли не с рассвета пытался убедить императора отправить его в погоню, но что сделано — то сделано. Наполеон фатально промедлил с принятием решения и при этом опоздал к Нею — Веллингтон уже успел уйти.

В 7 час. 30 мин. утра герцог получил сообщение о том, что пруссаки потерпели тяжелое поражение и отступили в северном направлении. Веллингтон раздумывал недолго — он оказался в тяжелой ситуации и, имея в виду Блюхера, произнес: «Раз они ушли, мы тоже должны уйти. Полагаю, в Англии скажут: мы проиграли. Ну и что?»67. В девять часов прибыл посланец Гнейзенау, подтвердивший, что пруссаки отправляются к Вавру, и спросил о намерениях Веллингтона. Герцог ответил, что он собирается отходить к плато Мон-Сен-Жан, к югу от Суанского леса, и там остановиться. Он готов был принять сражение, если Блюхер пришлет хотя бы один корпус. Откозыряв, офицер отбыл. Ответ Блюхера Веллингтон получит нескоро, а в 10 часов его войска уже покинули Катр-Бра.

Прибывший сюда около двух часов пополудни Наполеон при виде «отдыхающих» солдат Нея пришел в ярость. Он начал энергичное преследование противника, но слишком поздно, да к тому же судьба была явно против него. Страшный ливень размочил дороги, и уже к шести вечера стало ясно, что настичь Веллингтона не удастся. Части «Железного герцога» начали располагаться на позициях у Суанского леса, на плато Мон-Сен-Жан, когда пришел долгожданный ответ Блюхера: «Я приду к Вам не с одним корпусом, а со всей армией и, если французы не атакуют нас 18-го, мы сами ударим по ним 19-го»68.

В темноте «Армия Севера» остановилась напротив союзников. Дождь лил не переставая, о сражении нечего было и думать. Избрав для штаб-квартиры небольшую ферму Лe-Кайю, Наполеон выехал к аванпостам. Одна мысль теперь безраздельно владела им: только бы Веллингтон под покровом ночи не покинул позиции.

Отправляясь на ночь в деревню Ватерлоо, вплотную примыкавшую к плато Мон-Сен-Жан, Веллингтон в последний раз проверил, все ли в порядке. Командир кавалерийского резерва, лорд Юксбридж, все время пытался узнать о планах герцога. Тот отмалчивался, а затем, не выдержав, сам задал вопрос: «Кто атакует завтра, я или Бонапарт?» «Бонапарт!» «Ну что ж, он не поделится со мной своими проектами, и если мои планы зависят от него, то что я могу вам поведать о них? Одно я могу сказать наверняка, Юксбридж, что бы ни случилось, вы и я должны до конца исполнить свой долг»69. Наполеон мог не беспокоиться: герцог уходить не собирался.

Мы не станем давать подробное описание битвы при Ватерлоо и рассуждать на тему: «Как повернулись бы ербытия, если бы Груши вовремя подошел к полю боя?» История распорядилась иначе: не Груши, а Блюхер прибыл к плато Мон-Сен-Жан в решающий момент. Остановимся на противоборстве Наполеон — Веллингтон в его чисто военном аспекте.

Если говорить о позиции Наполеона, то он оправдывал свое поражение роковыми случайностями и, уже находясь в ссылке на острове Св. Елены, утверждал, «что давать сражение в таком месте было глупостью со стороны Веллингтона»70. Герцог, напротив, считал, что его позиция была очень сильна71. Даже не беря в расчет исход баталии, следует признать правоту Веллингтона.

Изобиловавшая оврагами, холмами, лощинами и прочими естественными преградами местность являлась идеальной для армии Железного герцога, всегда предпочитавшего именно такие «поля сражений», когда можно было хорошо защитить войска, спрятать их и т. д.

Следующий аспект — соотношение сил. Утром 18-го в распоряжении Веллингтона имелось около 50 тыс. человек пехоты, 12 400 кавалеристов и 156 пушек — всего порядка 68 тыс. человек. Наполеон привел на поле Ватерлоо около 72 тыс. человек, 49 тыс. пехоты, 15,7 тыс. кавалерии и 246 пушек. Таким образом, при примерном равенстве сил в пехоте Наполеон имел значительное преимущество в кавалерии и артиллерии. Однако цифры — еще далеко не все: если, скажем, физическая готовность военнослужащих обеих армий не особо разнилась — обе армии были утомлены быстрыми маршами, дождем, холодом, то в моральном состоянии и боевых качествах наблюдались некоторые различия.

По части опыта, как мы уже знаем, рядовой состав французов заметно превосходил союзников, в рядах которых имелось немало новобранцев. Однако довольно значительная часть офицерского и сержантского состава английской армии все же побывала на Пиренеях, что было весьма немаловажно. Они не боялись французов и внушали подобное же отношение к противнику своим товарищам. А вот боязнь измены, разъедавшая «Армию Севера» изнутри, в конце сражения привела к тяжелым последствиям.

Говоря о тактике двух армий, британский исследователь Дж. Киган заметил: «Если у Ватерлоо есть лейтмотив, то он таков: кавалерия атаковала пехотные каре и была ими отброшена»72. С большим запозданием Наполеон признал на Св. Елене: «Британский солдат храбр, мало кто может сравниться с ним, а офицеры — люди чести, но я не думаю, что они способны на сложные маневры. Впрочем, если бы я был их командиром, мы могли бы с ними горы свернуть»73.

Скромность никогда не была отличительной чертой императора. Он так и не нашел в себе сил признать достоинства Веллингтона — чисто по-человечески это вполне понятно, а в своей заключительной битве пренебрег качеством британских солдат, которых прекрасно знал и умел использовать герцог,— их исключительную способность «держать удар». Французы атаковали в колоннах, а Веллингтон доказал, что ею линии приносят успех. Под Ватерлоо Наполеон обязательно должен был придумать что-то неординарное, а он избрал примитивный план атаки по всему фронту. Мало того, что тем самым он значительно уменьшил шансы на уничтожение армии союзников до прихода Блюхера, это помимо прочего позволило Веллингтону действовать в привычной, излюбленной им манере.

Что касается целей действия каждой из сторон, здесь половина ответа на вопрос, закономерен ли успех Веллингтона.

Исход сражения решило появление Блюхера, но до того, в битве «один на один», продолжавшейся около восьми часов74 —примерно с 11 часов утра до 7 часов вечера, каждый из противников решал определенные задачи. Наполеон хотел разбить Веллингтона до прихода каких бы то ни было подкреплений. Он не брал в расчет ни Блюхера, ни, что еще более неразумно, Груши, когда утром заявил: «Англичане у меня в руках»75. Установка Веллингтона была предельно четкая — тоже дана накануне сражения: «Сейчас Бонапарт узнает, как „сипайский генерал“76 умеет держать позицию»77. Помня об обещании Блюхера, он должен был во что бы то ни стало продержаться до его прихода. Тот из полководцев, кто сумел справиться с поставленной задачей, и оказался победителем.

Помимо военного противостояния на поле Ватерлоо имело место и другое — личностное. Наполеон при Ватерлоо не походил на себя времен Маренго или Аустерлица. Французский историк И. Р. А. Шарас писал: «Быстрота, сила и глубина сообразительности в нем сохранились, но мысль уже не так настойчиво вырабатывалась в голове, а самым худшим было то, что Наполеон утратил прежнюю энергию. От его былой настойчивости осталось только упрямство, качество для него роковое; ему непременно хотелось видеть вещи в выгодном, а не в настоящем их свете»78. Добавим к этой весьма точной характеристике еще и неважное физическое состояние императора. Но разве в том вина Веллингтона? И разве ему не противостоял человек, одно присутствие которого на поле боя стоило, по словам самого же герцога, «40 тыс. солдат»79.

Утром император провел военный совет, по ходу которого отказался принять во внимание опасения тех своих офицеров, которым уже доводилось иметь дело с Веллингтоном,— маршала Сульта, генерала Рейля. Он оскорбительно высмеял их и отправился принимать парад, демонстрируя полное пренебрежение к «сипайскому генералу».

Веллингтон, напротив, совершенно не склонен был недооценивать противника, однако он не боялся его. В отличие от Наполеона, он не стал устраивать парад, а просто проверил готовность к бою. Солдаты герцога не приветствовали его возгласами — он сам отучил их от этого. «Терпеть не могу восторженных криков. Если позволить солдату выражать свои чувства, то однажды тебя освищут»,— говаривал он80. Однако герцог наверняка испытал бы удовлетворение, прислушайся он к негромким возгласам: «Длинноносый здесь, дело пойдет».

Вид Наполеона приводил его солдат в экстаз, присутствие Веллингтона вселяло в подчиненных уверенность. Железный герцог на протяжении битвы лично руководил войсками, все время находился в гуще событий. Очевидец сражения писал: «Я постоянно видел благородного герцога... появлявшегося повсюду, подобно повелителю бури... решавшему, где и когда разразится удар грома»81. Наполеон же первые шесть часов сражения просидел в старом кресле на ферме Россом. Он передоверил руководство Нею, а потом сам же обвинил последнего в бездарности.

Обороняющаяся армия находится в предпочтительном положении. Однако в ходе битвы не раз и не два судьба союзников висела на волоске, и тем не менее Веллингтон «оставался самым хладнокровным человеком, воплощением хладнокровия»82. Он перегруппировал войска, мастерски использовал резервы и лишь однажды проявил волнение. Это произошло около семи часов вечера перед атакой французской гвардии. В ответ на очередную просьбу одного из военачальников о подкреплении Веллингтон сказал: «Передайте ему, то, о чем он просит, невозможно: он, и я, и каждый англичанин на этом поле должен умереть, но не отступить»83. Он был со своими солдатами до конца, а когда Блюхер вступил в бой и исход сражения был уже предрешен, он продолжал находиться на переднем крае. Адъютанты пытались уговорить Веллингтона отойти в тыл, говоря, что его жизнь слишком ценна. «Ничего, пусть стреляют. Битва выиграна, и моя жизнь теперь не имеет значения»,— отвечал он84.

Весь день 18 июня 1815 г. Веллингтон воистину был Железным герцогом. Хладнокровие, ясный ум и трезвый расчет отличали его; он по праву одержал победу и занял место среди самых великих полководцев Британии. Однако, чтобы по достоинству оценить Веллингтона-человека, приведем эпизод, имевший место в ночь после Ватерлоо.

Посетив торжественный ужин, устроенный его офицерами, герцог — усталость брала свое — прилег немного отдохнуть. В три часа ночи его разбудил главный армейский хирург, доктор Хьюм. Он пришел прочитать командующему предварительные списки погибших. Веллингтон встал позади сидевшего за столом Хьюма, боясь снова заснуть. «Де Лэнси, Пиктон, Гордон, Понсонби, Актон...»,— монотонно перечислял Хьюм, и вдруг почувствовал, как на руки ему что-то капает. Хьюм поднял голову и замер, потрясенный... Железный герцог плакал! С трудом совладав с чувствами, Веллингтон произнес: «Слава Богу, я не знаю, что такое проиграть битву, но как тяжела победа, когда теряешь столько друзей!»85.

КАРЬЕРА ПОЛИТИКА

После Ватерлоо никогда больше Веллингтон не принимал участия в сражениях. Один из наиболее авторитетных в Европе и Англии людей, он начал заниматься новым для себя делом — политикой. Вплоть до 1832 г. герцог был в числе ключевых фигур государственной жизни Великобритании. Различные официальные должности, портфели в правительствах тори, пост премьер-министра страны — такой послужной список мог бы составить повод для гордости любого политика, но...

Кто-то сказал, что герои, которые живут слишком долго после свершения славных подвигов, начинают утомлять соотечественников. Один из современников Веллингтона обронил фразу: «Если бы сразу после Ватерлоо он отошел от дел, то был бы бессмертен, а так — просто знаменит». И афоризм этот превратился в некую «путеводную звезду» для большинства создателей «Веллингтонианы», причем как для апологетов Железного герцога, так и для его противников.

Характерно, что сторонники Веллингтона либо обходят стороной «постватерлооский» период его жизни, либо говорят о нем вскользь, а критики, наоборот, сосредоточивают внимание на тех почти 40 годах жизни герцога, которые ему суждено было прожить после Ватерлоо. По крайней мере со стороны может показаться, что Веллингтона постигла участь многих: человек, еще вчера вызывавший всеобщее восхищение, стал — отнюдь не внезапно — объектом резких нападок и даже ненависти, но вряд ли стоит превращать Ватерлоо в некую роковую черту, отделившую подлинное величие от одиозности. Веллингтон оставался самим собой и когда он держался до последнего на поле Ватерлоо, и когда он с не меньшей стойкостью противился принятию парламентской реформы.

Биографы герцога подчас объясняют причины его неудач на политическом поприще тем, что он был солдатом, а не политиком, тем более что есть его собственное высказывание на сей счет 86. Не стоит, однако, всерьез относиться к его «откровениям»: герцог сознательно поддерживал образ солдата, вынужденного заниматься политикой. Истории известно немало примеров того, как полководцы с успехом перевоплощались в государственных мужей или совмещали обе ипостаси, и, возможно, займись Веллингтон политикой лет на 25 раньше или, наоборот, позднее, ряды его критиков заметно поредели бы. Он был не столько плохим политиком, сколько плохим актером, ибо единственная роль, к которой он оказался способен — роль Железного герцога, не могла принести ему лавров на политических подмостках, где в чести совершенно другие качества, и среди них — способность отрекаться от своих прежних лозунгов.

Когда после долгих лет отсутствия на родине герцог вернулся домой, слишком многое изменилось в стране. Это была совсем другая Англия — Англия, которую Веллингтон не знал и понять которую не то что бы не смог, а скорее, даже и не попытался. Уже не джентльмены, знавшие толк в лисьей охоте, а «капитаны индустрии» определяли ход развития истории. XIX в. властно вступал в свои права, но Веллингтон остался человеком XVIII столетия, человеком прошлого, убежденным тори, ярым защитником интередов короны и аристократии и — противником преобразований. Как военачальник, герцог всю жизнь сражался с наследием Французской революции, как политик — сохранил стойкую антипатию к радикалам и либералам. Пренебрежение к общественному мнению, неумение просчитать ситуацию на несколько ходов вперед, как это умели делать его политические соперники Дж. Каннинг и Роберт Пиль,— вряд ли с подобными качествами Веллингтон мог рассчитывать на успех. Впрочем, он к нему и не стремился. Свою Англию герцог любил искренне и служил ей верой и правдой, да только Англия нуждалась уже в иных слугах.

В 1830 г. Веллингтон, в то время премьер-министр страны, не просто высказался в решительной форме против предложенного проекта избирательной реформы, но и заявил о своем намерении бороться с любыми предложениями подобного рода. Его слова вызывали возмущенный гул среди парламентариев, а резкий и бескомпромиссный тон смущал даже коллег по кабинету. Наблюдая такую шумную реакцию, Веллингтон обратился к сидящему рядом лорду Абердину, министру иностранных дел: «Что с ними? Я не так уж много сказал, не правда ли?» «Полагаю, достаточно»,— мрачно ответил Абердин. Спустя некоторое время, когда министра иностранных дел на выходе из зала спросили, что же сделал премьер-министр, Абердин произнес: «Герцог сказал, что мы уходим в отставку»87.

Разумеется, Веллингтон ошибался, принимая реформу за революцию, он безнадежно проигрывал как политик, но как солдат сдаваться не собирался. «Если им нравится реформа, они ее получат, но им не удастся иметь одновременно и герцога, и реформу. Пусть они сделают выбор»88. Англичане выбор сделали, и он оказался правильным, но и Веллингтон сделал все, что в его силах, чтобы они не сразу насладились этим выбором.

Толпа била стекла в резиденции герцога, его появление на улицах встречалось свистом и улюлюканьем, но Веллингтон в парламенте продолжал говорить реформе «нет». Никуда не денешься от констатации того факта, что слава победителя при Ватерлоо была омрачена бесславными министерствами, беспомощностью и реакционностью многих начинаний герцога как государственного деятеля. Когда в 1832 г. реформа стала законом, а Веллингтон фактически удалился от дел, он был едва ли не самым ненавидимым в стране человеком.

Последних 20 лет жизни хватило на то, чтобы страсти улеглись, а признание соотечественников вернулось. Герцог по-прежнему оставался одним из наиболее авторитетных в стране людей, личным другом и советником королевской семьи и почти до самой смерти уделял много внимания своему, любимому детищу — армии, занимая пост верховного главнокомандующего. Здесь в отличие от парламента никто не мог возразить ему, и консерватизм Веллингтона не лучшим образом сказался на состоянии британских вооруженных сил89. Впрочем, это уже не столь важно. Время все расставило по своим местам, и большинство англичан воспринимало герцога как живой монумент давно минувшей эпохи. Прогуливавшегося как-то с Веллингтоном в Сент-Джеймском парке лорда Гренвиля поразила та почтительность, с которой все приветствовали герцога: «То была не популярность, а куда более глубокое чувство»90.

Тот же Гренвиль о Веллингтоне как человеке писал: «Его величие — результат нескольких выдающихся качеств: простого, без примеси тщеславия характера, трезвой уверенности в себе, жесточайшей правдивости, необыкновенно развитого чувства долга... и лояльности, что делало его послушнейшим из граждан. Корона никогда не имела более верного, преданного и бескорыстного подданного»91.

«Долг» — слово, пожалуй, наиболее часто встречающееся в дневниках Веллингтона, его переписке, парламентских речах. Трудно найти другого крупного исторического деятеля с таким, можно сказать, гипертрофированным чувством долга.

В критические моменты, как при Ватерлоо, он не прибегал к излишней патетике — он напоминал о долге. Не справившемуся с решением, казалось бы, незначительной задачи подчиненному герцог выговаривал «Как же так? Ведь это наш долг?» На первом месте у него долг перед родиной, но этим список не исчерпывается. Долг джентльмена — держать слово, долг политика — соблюдать принятые обязательства.

Сколько бы неприятностей ни доставило Веллингтону на Пиренеях его собственное правительство, он мог обижаться, даже возмущаться, но ни разу не позволил себе не подчиниться закону и приказу. Авторитарный по натуре, он являл собой образец законопослушности. Спустя несколько дней после победы реформаторов Веллингтон заявил в парламенте: «Билль принят, и я считаю своим долгом подчиниться ему и сделать все, что в моих силах, для его проведения в жизнь»92. Так говорил человек, только что предпринявший все возможное для того, чтобы билль не стал законом; и речь шла не о показном смирении, а о глубочайшем уважении к Закону.

Отсюда во многом и «реакционность» Веллингтона. Революции, реформы — во всем этом он видел посягательство на Закон. В годы, когда монархические устои трещали по всей Европе, Веллингтон демонстрировал стойкую, в известной степени сентиментальную приверженность им.

Но при этом не следует забывать о том, что английская аристократия после «Славной революции» XVIII в., установившей в Англии режим конституционной монархии, имела больше оснований считать себя выразителем интересов нации, чем се континентальные собратья. А сам факт, что власть у «благородных джентльменов» отобрали вполне конституционным путем, свидетельствует о демократичности британского политического строя.

Приверженность Веллингтона монархии и аристократическим ценностям совсем не сродни тупому фанатизму испанских грандов или французских «ультра» эпохи Реставрации, более того, он такой фанатизм осуждал. Но для него аристократия была «белой костью» нации, спасителем Британии в жесточайшей схватке с республиканской и наполеоновской Францией, а те, которых герцог в 1832 г. презрительно назвал «лавочниками», затеяв парламентскую реформу, проявили «черную неблагодарность» по отношению к своим благодетелям.

Бескорыстное и преданное служение короне — еще одна черта аристократизма Веллингтона. Он знал цену недалекому Вильгельму IV, негодовал по поводу возмутительного, на его взгляд, поведения Георга IV и тем не менее всегда выражал готовность служить королю и не раз рисковал собственной репутацией, помогая монархии в сложных и щекотливых делах.

Гренвиль писал о «жесточайшей правдивости» Веллингтона. Это качество, делавшее герцога плохим царедворцем и неважным политиком, по-человечески вызывает восхищение и удивление. Исследователь, попытавшийся отыскать хотя бы один пример очевидной неискренности Железного герцога, а тем более лжи из «практических соображений», скорее всего, обречен на неудачу.

В политике герцог всегда шел напролом и, забывая о том, что путь к цели подчас извилист, нередко не достигал ее.

Был ли герцог тщеславен? Язвительный лорд Мельбурн в присутствии королевы Виктории однажды обронил: «Герцог Веллингтон в высшей степени чувствителен, когда проявляют внимание к его персоне, а в особенности когда интересуются его мнением по тому или иному поводу» 93. Если это — тщеславие, то его можно простить 70-летнему старику. А вот другой эпизод.

В 1823 г. миссис Арбетнот возмутилась тем местом в мемуарах Наполеона, где он критикует полководческое искусство Веллингтона, на что герцог заметил: «Черт бы их всех побрал! Я побил их, и если я сам себя поставил в тупик, если я занял такую бездарную позицию, то, видно, они еще большие глупцы, чем я, если не сумели воспользоваться моими ошибками»94. Когда двумя годами ранее пришло известие о смерти Наполеона на острове Св. Елены, Веллингтон сказал той же миссис Арбетнот: «Теперь, я полагаю, я самый удачливый из ныне живущих генералов»95.

Настоящий англичанин, он обладал замечательным даром своего народа — чувством юмора. Как-то на Пиренеях командующий встретил на дороге солдата, тащившего улей. Последовал строгий окрик: «Где ты взял улей?» Солдат, с закрытыми глазами отбивавшийся от пчел, не видел, кто перед ним, и ответил: «Там, за холмом, и, клянусь Иисусом, если ты не поторопишься, унесут все». Веллингтон так развеселился, что вопреки обыкновению даже не арестовал его96.

Во время пребывания в Вене герцог получил приглашение на премьеру оперы «Битва при Виттории», в которой для большей убедительности использовались специальные шумовые эффекты. Один из сопровождающих спросил его, так ли все происходило на самом деле. «Господи, конечно же, нет. Иначе я первым бы убежал оттуда»97. Юмор Веллингтона бывал и саркастичен: когда кто-то поинтересовался его мнением о первом заседании реформированного парламента, он лишь заметил: «Никогда в жизни я не видел столько плохих шляп»98.

Удачливый в карьере, герцог не был счастлив в семейной жизни. Его жена, Китти Пакенхэм, не стала для него близким человеком. Она отличалась робостью, безвкусно одевалась, совершенно не умела поддержать беседу, терялась от любого неодобрительного взгляда. Миссис Арбетнот передала высказывание Веллингтона о его браке: «Невозможно жить с человеком, когда тебя с ним ничто не связывает и нет ни намека на доверительные отношения». Герцог, по его словам, пытался поговорить с женой, но та его не понимала, и он искал у других тот уют и спокойствие, которых был лишен в собственном доме ".

Не сложились и отношения Веллингтона с сыновьями. Возможно, сказался неудачный брак, а возможно — чрезмерная суровость герцога, не знавшего в детстве родительской ласки. Его старший сын, лорд Доуро, в юности так робел в присутствии отца, что на него нападала необъяснимая сонливость.

Что касается женщин, то в молодые годы, да и позднее герцог отличался исключительной галантностью и пользовался успехом у дам. Веллингтону приписывали связь со многими великосветскими красавицами того времени100, и совершенно доподлинно известно о его романс с бывшей любовницей Наполеона, оперной певицей Джузеппиной Грассини, но о подлинных чувствах можно, вероятно, говорить лишь в отношении уже упоминавшейся миссис Арбетнот, очаровательной, умной, бесконечно преданной герцогу женщине.

Княгиня Доротея Ливен, жена русского посла в Лондоне, хорошо осведомленная об амурных делах здешнего света, утверждала, что речь идет о чисто платонических отношениях101. Как бы там ни было, герцог тесно дружил с супругом миссис Арбетнот, сэром Чарлзом Арбетнотом. Последний принадлежал к числу самых близких герцогу людей и скончался у него на руках.

Чета Арбетнотов, Кроукер, испанский генерал Алава — вот и весь круг близких Веллингтону людей. С бывшими соратниками он почти не общался, но друзьям был предан. Когда тот же Алава был вынужден покинуть Испанию, герцог немедля принял его под свой кров.

В эпоху, когда некоторая эксцентричность стала в свете всеобщей модой, Веллингтон и тут выпал из общего правила: при всем желании в нем не обнаружить не то что причуды, а просто невинной слабости.

Он остался умерен в еде и питье, и его равнодушие к изыскам кухни приводило в отчаяние таких известных гурманов, как второй консул Франции Камбассрес102. На Пиренеях на вопрос, когда его будить, Веллингтон отвечал: «С рассветом», и неизменно просил подать холодное мясо103. Зато и отменное здоровье отличало его до глубокой старости.

Всегда элегантно одетый, Веллингтон не тратил целые состояния на наряды по примеру щеголей того времени. Короткий темно-синий плащ, белые панталоны, серый или голубой сюртук, короткие сапоги, с тех самых пор именуемые «веллингтонами»,— таким обычно видели его солдаты, звавшие герцога «Длинноносым», и офицеры, именовавшие его французским словечком «beau» — «красавчик».

Высокомерный по отношению к толпе и отечески внимательный к слугам и ветеранам, жесткий с сыновьями и ласковый с внуками, безжалостный к подчиненным и плачущий в ночь после Ватерлоо — таков был Веллингтон-человек.

В сентябре 1852 г. на 84-м году жизни Веллингтон скончался. Похороны его были обставлены с невиданным размахом и пышностью. В соборе Святого Павла зажгли все светильники — подобной чести через 112 лет удостоился только Уинстон Черчилль. 

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Существует несколько версий относительно происхождения прозвища Веллингтона, и наиболее распространена следующая: в битве при Ватерлоо маршал Пей, наблюдая за тем, как французские кавалерийские атаки разбивались о стойкие английские каре, в какой-то момент с восхищением произнес: «Железный герцог!».
2. Огородников Ф. Е. Военные средства Англии в революционные и наполеоновские войны. СПб, 1902, с. 391.
3. Драгомиров М. Наполеон и Веллингтон (Полувоенный фельетон). Киев, 1907, с. 36.
4. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 11, с. 118.
5. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 10, с. 269.
6. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. Ю, с. 243.
7. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 6, с. 423.
8. См., например: Тарле Е. В. 1812 год. М., 1959, с. 251.
9. Манфред А. 3. Наполеон Бонапарт. М., 1986, с. 664.
10. Единственная в советской историографии работа, в которой имя Веллингтона фигурирует в названии,— статья В. Н. Виноградова «Герцог Веллингтон в Петербурге» (Балканские исследования, вып. 8. М., 1982), небольшая по объему и посвящена этому конкретному вопросу.
11. Книги о Веллингтоне вышли в таких странах, как Бельгия: Bernard II. Ix Duc de Wellington et la Belgique. Bruxclls, 1973; Испания: Revecz A. Wellington, El Duquc de Ilicrro. Madrid, 1946; Польше: Meystowicz J. Zelazny Ksiasc. Warszawa, 1978.
12. Younge Ch. Life of Fieldmarshal, the Duke of Wellington. London, 1860; Gleig G. R. The Life of the Duke of Wellington. London, 1863; Maxwell W. II. The Life of Wellington, London, 1886; Buchan J. W. The Duke of Wellington. London, 1914; Fortescue J. Wellington. London — New York, 1925; Weller J. Wellington at Waterloo. London, 1967; idem. Wellington on the Peninsula. London, 1969; idem. Wellington in India. London, 1972; Glover M. Wellington as Military Commander. London, 1968; Bryant A. The Great Duke. New York, 1972.
13. Guedalla P. The Duke. London, 1940; Longford E. Wellington. The Years of the Sword. London — Prescott, 1969; idem. Wellington. Pillar of State. London — New York, 1972.
14. Petrie C. Wellington. A Reassessment. London, 1956; Crutwell C. K. W. Wellington. «Great Lives Scries». London, 1936; Cooper L. The Age of Wellington. The Life and Times of the Duke of Wellington. London, 1964.
15. «Апологеты» Веллингтона не преминут отметить, что и том же году появился на свет и Наполеон: Gleig G. R. Op. it., p 2; Ruchan J. W. Op. cit., p. 9.
16. Цит. по.: Longford Е. Wellington. The Years of the Sword, p. 18.
17. Цит. no: Gleig G. R. Op. cit., p. 4.
18. Burnett C. Britain and Her Army, 1509—1970. A Military, Political and Social Survey. New York, 1970, p. XVIII.
19. Fortescue J. Op. cit., p. 6.
20. О маршалах Наполеона см. Троицкий Н. А. Маршалы Наполеона.— Новая и новейшая история, 1995, № 5. 
21. The Crocker Papers, v. 1. New York, 1964, p. 311.
22. Цит. по: Longford Е. Wellington the Years of the Sword, p. 37.
23. The Crocker Papers, v. 2. New York, 1964, p. 109.
24. Weller J. Wellington in India, p. 43.
25. Stanhope P. H. Notes of Conversation with the Duke of Wellington. London, 1889, p. 151.
26. Longford E. Wellington the Years of the .Sword, p. 37.
27. Ibid., p. 93.
28. Supplementary Dispatches. Correspondance and Memoranda of Field Marchai Wellington, v. II. London, 1856, p. 425.
29. См., например: Edwardes M. A. Glorious Sahibs. The Romantic as Empire-Builder. 1799—1838. London, 1968, p. 40.
30. См. Fortescue J. Op. cit., p. 70; Buchan J. W. Op. cit., p. 30.
31. Цит. пo: Bryant A. Op. cit., p. 85.
32. Согласно другому, еще более популярному высказыванию Веллингтона, «битва при Ватерлоо была выиграна на спортивных площадках Итона». Однако, во-первых, спорт в годы молодости Веллингтона еще не стал увлечением номер один среди студентов (Ailyng S. К. The Georgian Century. 1714—1832. London, 1966, p. 346; Cooper L. Op. cit., p. 5). Во-вторых, и это, наверное, главное — никогда раньше или позже герцог не вспоминал об Итоне. Сказанные им слова скорее всего своеобразная дань признанию учебному заведению, которое является национальным символом Великобритании, как и высказывание об Индии — дань воспоминаниям юности.
33. The Dispatches of Field Marshal the Duke of Wellington during his Various Campaigns in India, Denmark. Portugal, Spain, the Low Countries and France from 1799 to 1818. Capiled by Lieut.— Colonel Gur^jod, v. 1 — 12. London, 1834—1838.
34. Цит. пo: Roberts N. C. The Rise of Wellington. London, 1895, p. 56.
35. Ward S. G. P. Wellington. London, 1963, P. 63.
36. Stanhope P. II. Op. cit., p. 30.
37. В 1808 г., во время первой португальской экспедиции, А. Уэллесли, являясь на деле главнокомандующим, формально был подчинен двум старшим офицерам — генералам X. Далримплю и Г. Буррарду. Уэллесли разбил французов в двух сражениях под Роликой и Вимьеро, но под давлением Буррарда и Далримпля подписал почетную для французов конвенцию об их эвакуации из Португалии. Эта конвенция, получившая название «Конвенция Синтры» вызвала бурное негодование в Англии. Для разбора дела была создана специальная комиссия, которая полностью оправдала А. Уэллесли.
38. The Dispatches, v. VI, p. 147.
39. Ibid., v. VII, р. 567.
40. Buchan J. W. Op. cit., p. 146.
41. The Dispatches, v. IV, p. 509.
42. Supplementary Dispatches, v. VII, p. 430.
43. The Dispatches, v. VII, p. 204.
44. Stanhope P. H. Op. cit., p. 14.
45. The Dispatches, v. VI, p. 576.
46. Supplementary Dispatches, v. VII, p. 76.
47. Stanhope P. II. Op. cit., р. 14.
48. The Crocker Papers, v. I, p. 12.
49. The Dispatches, v. 12, p. 69.
50. Stanhope P. H. Op. cit., р. 150.
51. Sutherland J. Men of Waterloo. London, 1967, p. 3.
52. Цит. no: Chandler D. The Campaigns of Napoleon. New York, 1966, p. 141.
53. Stanhope Р. H. Op. cit., р. 59.
54. Chandler D. Waterloo. The Hundred Days. London, 1980, p. 52.
55. The Greville Memoirs. 1814—1860, v. 1. London, 1938, p. 111.
56. Supplementary Dispatches, v. I. p. 1.
57. The Dispatches, v. X, p. 390.
58. Ibid., v. XII, p. 358.
59. The Creevy Papers. A Selection from the Correspondence and Diaries of the Late Thomas Creevy, M. P.q Ed. by M. Maxwell, v. I. London, 1933, p. 228.
60. Waterloo Letters. Ed. by H. T. Siborne. London — Paris — Melbourne, 1891, p. 2.
61. Ibidem.
62. Описание сцены дается no: A Scries of Letters of the First Earl of Melmesbury, His Family and Friends from 1745 to 1820, v. II. London, MDCCCLXX, p. 445—446.
63. Сорель А. Европа и французская революция, т. 8. СПб., 1908, с. 363.
64. Stanhope P. H. Op. cit., р. 109.
65. Weller J. Wellington at Waterloo, p. 67.
66. Becke A. Napoleon and Waterloo. London, 1939, p. 134.
67. A Series of Letters..., v. 11, p. 208.
68. Cotton E. A Voice from Waterloo. London, 1974, p. 25.
69. Bryant A. Op. cit., p. 421.
70. O'Meara В. E. Napoleon in Exile or «A Voice from St. Helene». One Opinions and reflections of Napoleon on the Most Important Events in His Life and Government in His Own Words, v. 1. New York, 1968fip. 108.
71. Cм. The Greville Memoirs, v. 1, p. 111 — 112.
72. Keegan J. The Face of Battle. London, 1976, p. 135.
73. Becke A. Op. cit., p. 167.
74. Пруссаки начали подходить к полю боя в середине дня, но по частям и с большими интервалами. Основные силы во главе с Блюхером пришли уже после семи вечера.
75. Chandler D. Op. cit., p. 126.
76. Так презрительно называл Веллингтона Наполеон.
77. Chandler D. Op. cit., p. 126.
78. Шаррас И. Р. А. История кампании 1815 г. Ватерлоо. СПб., 1868, с. 88.
79. Stanhope P. II. Op. cit., р. 9.
80. Howarth D. Waterloo: Day of Battle. New York, 1968, p. 42.
81. The Battle of Waterloo, Containing the Accounts Published by Authority. British and Foreign and other Relative Documents. London, 1815, p. 1.
82. Cotton E. Op. cit., p. 101.
83. The Essential Englishman. An Antology. Compiled by N. Soames and J. Steen. London, 1989, p. 44.
84. Bryant A. Op. cit., p. 450.
85. Ibid., р. 452.
86. The Journal of Mrs. Arbuthnot, 1820—1832. Ed. by F. Bomford and the Duke of Wellington, v. 1—2. London, 1950; v. 2, p. 137.
87. Longford Е. Wellington. PiHar of State, p. 228.
88. The Journal of Mrs. Arbuthnot, v. 2, p. 400.
89. Наиболее обстоятельно данный вопрос рассмотрен в монографии X. Страчана: Strachan H. Wellington’s Legacy. The Reforme of the British Army 1830—1854. Manchester, 1984.
90. The Grcville Memoirs..., v. 2, p. 372.
91. Ibid., v. 6, p. 360.
92. The Speeches of the Duke of Wellington in Parliament, v. 1. London, 1854, p. 653.
93. Queen Victoria in her Letters and Journals. A Selection by C. Ilibbcrt. London, 1984, p. 32.
94. The Journal of Mrs. Arbuthnot, v. 1, p. 234—235.
95. Ibid., p. 105.
96. Petrie C. Op. cit., p. 156—157.
97. Cooper L. Op. cit., p. 227.
98. The Oxford Book of Political Anecdotes. Ed by P. Johnson. Oxford — New York, 1986, p. 111 — 112.
99. The Journal of Mrs. Arbuthnot, v. 1, p. 168.
100. The Greville Memoirs, v. 6, p. 362.
101. The Journal of Mrs. Arbuthnot, v. 2, p. XIV.
102. Cleig G. R. Op. cit. p. 423.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Темы на форуме

  • Similar Content

    • Мусульманские армии Средних веков
      By hoplit
      Maged S. A. Mikhail. Notes on the "Ahl al-Dīwān": The Arab-Egyptian Army of the Seventh through the Ninth
      Centuries C.E. // Journal of the American Oriental Society,  Vol. 128, No. 2 (Apr. - Jun., 2008), pp. 273-
      284
      David Ayalon. Studies on the Structure of the Mamluk Army // Bulletin of the School of Oriental and African Studies, University of London
      David Ayalon. Aspects of the Mamlūk Phenomenon // Journal of the History and Culture of the Middle East
      Bethany J. Walker. Militarization to Nomadization: The Middle and Late Islamic Periods // Near Eastern Archaeology,  Vol. 62, No. 4 (Dec., 1999), pp. 202-232
      David Ayalon. The Mamlūks of the Seljuks: Islam's Military Might at the Crossroads //  Journal of the Royal Asiatic Society, Third Series, Vol. 6, No. 3 (Nov., 1996), pp. 305-333
      David Ayalon. The Auxiliary Forces of the Mamluk Sultanate // Journal of the History and Culture of the Middle East. Volume 65, Issue 1 (Jan 1988)
      C. E. Bosworth. The Armies of the Ṣaffārids // Bulletin of the School of Oriental and African Studies, University of London,  Vol. 31, No. 3 (1968), pp. 534-554
      C. E. Bosworth. Military Organisation under the Būyids of Persia and Iraq // Oriens,  Vol. 18/19 (1965/1966), pp. 143-167
      R. Stephen Humphreys. The Emergence of the Mamluk Army //  Studia Islamica,  No. 45 (1977), pp. 67-99
      R. Stephen Humphreys. The Emergence of the Mamluk Army (Conclusion) // Studia Islamica,  No. 46 (1977), pp. 147-182
      Nicolle, D. The military technology of classical Islam. PhD Doctor of Philosophy. University of Edinburgh. 1982
      Patricia Crone. The ‘Abbāsid Abnā’ and Sāsānid Cavalrymen // Journal of the Royal Asiatic Society of Great Britain & Ireland, 8 (1998), pp 1­19
      D.G. Tor. The Mamluks in the military of the pre-Seljuq Persianate dynasties // Iran,  Vol. 46 (2008), pp. 213-225
      J. W. Jandora. Developments in Islamic Warfare: The Early Conquests // Studia Islamica,  No. 64 (1986), pp. 101-113
      B. J. Beshir. Fatimid Military Organization // Der Islam. Volume 55, Issue 1, Pages 37–56
      Andrew C. S. Peacock. Nomadic Society and the Seljūq Campaigns in Caucasia // Iran & the Caucasus,  Vol. 9, No. 2 (2005), pp. 205-230
      Jere L. Bacharach. African Military Slaves in the Medieval Middle East: The Cases of Iraq (869-955) and Egypt (868-1171) //  International Journal of Middle East Studies,  Vol. 13, No. 4 (Nov., 1981), pp. 471-495
      Deborah Tor. Privatized Jihad and public order in the pre-Seljuq period: The role of the Mutatawwi‘a // Iranian Studies, 38:4, 555-573
      Гуринов Е.А. , Нечитайлов М.В. Фатимидская армия в крестовых походах 1096 - 1171 гг. // "Воин" (Новый) №10. 2010. Сс. 9-19
      Нечитайлов М.В. Мусульманское завоевание Испании. Армии мусульман // Крылов С.В., Нечитайлов М.В. Мусульманское завоевание Испании. Saarbrücken: LAMBERT Academic Publishing, 2015.
      Нечитайлов М.В., Гуринов Е.А. Армия Саладина (1171-1193 гг.) (1) // Воин № 15. 2011. Сс. 13-25.
      Нечитайлов М.В., Шестаков Е.В. Андалусские армии: от Амиридов до Альморавидов (1009-1090 гг.) (1) // Воин №12. 2010. 
       
      Kennedy, Hugh. The Armies of the Caliphs : Military and Society in the Early Islamic State Warfare and History. 2001
      Blankinship, Khalid Yahya. The End of the Jihâd State : The Reign of Hisham Ibn Àbd Al-Malik and the Collapse of the Umayyads. 1994.
    • Интервенция в России
      By Чжан Гэда
      Итальянцы отметились у нас в Сибири - смотреть тут (на анг. яз.).
      Сюда можно нести все, кроме китайской интервенции - по ней валидного в нашей стране есть только моя статья. Остальное - в качестве историографического курьеза.
      По китайской интервенции если интересно - сделаем отдельную ветку.
    • Станков К. Н. Патрик Гордон и партия якобитов в России в конце XVII в.
      By Saygo
      Станков К. Н. Патрик Гордон и партия якобитов в России в конце XVII в. // Вопросы истории. - 2011. - № 10. - С. 108-121.
      В 1688 - 1689 гг. в Англии в ходе Славной революции был свергнут последний монарх-католик - Яков II Стюарт (1685 - 1688). Однако, несмотря на легкую и сравнительно бескровную победу революции, у детронизированного короля осталось в Британии немало сторонников, которые начали борьбу за его возвращение на престол. По имени своего формального лидера представители данного политического движения получили название "якобитов". После смерти Якова II в эмиграции в 1701 г. его приверженцы не сложили оружия. Провозгласив своим королем сначала сына, а затем внука низложенного монарха, якобиты активно действовали в течение почти всего XVIII века.
      Якобитское движение является одной из самых ярких Страниц британской истории нового времени. На данную тему написано множество исследований как учеными Великобритании, так и их коллегами в США, Франции, Ирландии, Италии и других странах. Тем не менее, отдельные аспекты этой проблемы все еще остаются неизученными, в частности - возникновение и деятельность партии якобитов в России. Частично эта проблема затронута в коллективной монографии шотландских историков П. Дьюкса, Г. П. Хэрда и Дж. Котилэна "Стюарты и Романовы: становление и крушение особых отношений". Проблеме эмиграции якобитов в Россию посвящены также работы их соотечественников Р. Уиллс и М. Брюса, однако оба автора касаются более позднего периода в развитии движения, последовавшего за поражением якобитского восстания 1715 года1.
      В отечественной историографии деятельность "русских якобитов" в первое десятилетие после Славной революции является практически неизученной. Во второй половине XIX в. историк А. Брикнер, основываясь на изданном М. Ф. Поссельтом сокращенном варианте "Дневника"2 находившегося на русской службе генерала Патрика Гордона, высказал предположение о том, что большая часть британских подданных, проживавших в Московском государстве, после Славной революции продолжала поддерживать низложенного Якова II3. Решительный прорыв в этом направлении был сделан в последние десятилетия старшим научным сотрудником ИВИ РАН Д. Г. Федосовым. Главной заслугой российского ученого стала публикация обширного "Дневника" П. Гордона, хранящегося в Российском государственном военно-историческом архиве, продолжающаяся и в настоящее время. На данный момент изданы сохранившиеся части дневниковых записей генерала, охватывающие период с 1635 по 1689 годы4. Основываясь на этих материалах, Федосов пришел к выводу, что Патрик Гордон стал главным представителем якобитского движения при русском дворе в конце XVII века. Историк обращает особое внимание на то, что в 1686 г. Яков II назначил П. Гордона чрезвычайным посланником Британии в России, и вплоть до своей смерти в 1699 г. шотландский генерал отстаивал интересы своего сюзерена перед русским правительством5. Автор высказывают глубокую благодарность Д. Г. Федосову за предоставление уникальных документов, помощь в переводе архивных материалов и многократные консультации при написании настоящей статьи.
      Настоящее исследование основывается на материалах отечественных архивов: неопубликованных пятом и шестом томах "Дневника" и переписке П. Гордона, посвященных событиям 1690 - 1699 г. и хранящихся в РГВИА, а также дипломатических документах, касающиеся русско-британских и русско-нидерландских отношений, представленных в фондах N 35 ("Отношения России с Англией") и N 50 ("Отношения России с Голландией") Российского государственного архива древних актов.
      Первый вопрос, которым задается историк при изучении поставленной проблемы, - почему в нашей стране вообще стало возможным появление подобной партии? При поверхностном взгляде возникает недоумение, почему британцы, оторванные от своей родины и проживавшие практически на другом краю Европы, столь остро восприняли события Славной революции 1688- 1689 гг. и продолжали считать своим законным монархом Якова II, в то время как в самой Британии основная масса населения предпочла остаться в стороне от политической борьбы. Примечательно, что если в других европейских странах основу якобитской эмиграции составили лица, бежавшие с Британских островов непосредственно после свержения Якова II и поражения якобитского восстания 1689 - 1691 гг., и их политические мотивы остаются достаточно ясными, то в нашей стране якобитскую партию составили британцы, покинувшие свою родину задолго до событий 1688 - 1689 годов. Кроме того, некоторые, как, например, Джеймс Гордон, родились уже в Московии и по своему происхождению были британцами лишь наполовину.
      Возникновение якобитской партии в России, на мой взгляд, можно объяснить несколькими факторами. Из ряда источников известно, что ее основу составили военные. Среди британских офицеров, поступавших на русскую службу во второй половине XVII в. в связи с формированием полков "иноземного строя", было много лиц, покинувших "Туманный Альбион" во время или после Английской буржуазной революции 1640 - 1658 годов. Для многих из них главным мотивом эмиграции стала верность династии Стюартов и католической церкви. Роялисты не приняли Славную революцию, поскольку рассматривали ее в качестве своеобразного продолжения революционных событий 1640 - 1658 гг. и воспринимали Вильгельма Оранского как "нового Кромвеля". Католики поддерживали Якова II, поскольку он был их единоверцем, и справедливо опасались, что с его свержение и приходом к власти кальвиниста Вильгельма III Оранского может серьезно ухудшиться положение их братьев по вере, оставшихся в Британии6.

      Главным местопребыванием "русских якобитов" была находившаяся недалеко от Москвы Немецкая слобода, а руководителем партии являлся Патрик Гордон (1635 - 1699). Он был выходцем из Шотландии и принадлежал к одному из самых знатных кланов - Гордонам.
      Еще в юности Патрик покинул родину. В 1655 - 1661 гг. он был наемником в шведской и польской армиях, а в 1661 г. поступил на службу к русскому царю Алексею Михайловичу. "Русский шотландец" принял участие во многих важнейших событиях истории Московского государства второй половины XVII в.: в подавлении Медного бунта 1662 г. и стрелецкого восстания 1698 г., государственном перевороте 1689 г., в Чигиринских (1677 - 1678 гг.), Крымских (1687 и 1689 гг.) и Азовских (1695 и 1696 гг.) походах. В России Гордон дослужился до звания генерала пехоты и контр-адмирала флота. Отечественный историк А. Брикнер отмечал, что "едва ли кто-нибудь из иностранцев, находившихся в России в XVII столетии, имел столь важное значение, как Патрик Гордон", а современный канадский исследователь Э. Б. Пэрнел подчеркивает, что Гордон стал "наперсником царя Петра Великого" и был, "без сомнения, одним из самых влиятельных иностранцев в России"7.
      Патрик Гордон не случайно занял положение фактического главы партии якобитов в России в 1689 - 1699 годах. Он был ревностным католиком и принадлежал к клану, широко известному в Шотландии своими роялистскими традициями. Во время гражданских смут в Шотландии в середине XVII в. почти все Гордоны выступили на стороне короля. Отец будущего петровского генерала одним из первых взялся за оружие. Во время Славной революции глава клана Гордонов и личный патрон Патрика, герцог Гордон (1649 - 1716), в течение нескольких месяцев удерживал от имени Якова II одну из главных крепостей Шотландии - Эдинбургский замок. П. Гордон вполне разделял политические убеждения своего клана. Оливера Кромвеля он считал "архиизменником". Брикнер предполагает, что Гордон в 1657 г. принимал участие в заговоре британских роялистов, служивших наемниками в шведкой армии и намеревавшихся убить посла английской республики, направлявшегося в Россию через оккупированную шведами территорию. В 1685 г. во время службы в Киеве Гордон назвал один из островов Днепра "Якобиной" в честь своего единоверца и наследника британского престола Якова, герцога Йорка. Первое знакомство шотландского офицера со своим будущим покровителем произошло несколько ранее - во время его визита в Лондон в 1666 - 1667 гг. в качестве дипломатического представителя России. В дневниковой записи за 19 января 1667 г. Гордон отмечает, что "с большой милостью" был принят герцогом Йорком8.
      Важным этапом в жизни Патрика Гордона стал 1686 год. После смерти родителей и старшего брата шотландский генерал стал единственным наследником небольшого имения. В связи с необходимостью вступить в права наследования Гордон просил русское правительство предоставить ему временный отпуск на родину. Однако в стремлении шотландского генерала посетить Британию, вероятно, был еще один мотив. Получив в 1685 г. известие о восшествии на британский престол Якова II, Гордон надеялся получить при монархе-католике высокий пост на родине9. В январе 1686 г. разрешение на поездку было получено. Хотя в этот раз шотландский генерал прибыл в пределы монархии Стюартов как частное лицо, Яков II принял его с таким почетом, который оказывался далеко не всем иностранным послам. Если отдельные дипломаты порой месяцами дожидались в Лондоне приема при дворе, то Патрику Гордону уже на второй день была предоставлена королевская аудиенция.
      В течение месяца, проведенного в Лондоне, "московитекий шотландец" почти ежедневно встречался с королем, сопровождал его в поездках по Англии, на богослужениях, торжественных обедах и при посещениях театра. Яков II лично представил Гордона королеве Марии Моденской. Кроме того, Гордон был удостоен высокой чести сопровождать короля во время прогулок по паркам Лондона и Виндзора. Из "Дневника" шотландского "солдата удачи" известно, что Яков II имел с ним продолжительные беседы и особенно интересовался военной карьерой Гордона и, в частности, подробно расспрашивал "о деле при Чигирине"10. Федосов полагает, что Яков II "очевидно, был немало впечатлен его (Гордона - К. С.) военным опытом и кругозором"11. Из текста "Дневника" следует, что Яков II высоко оценил военный талант и преданность Гордона и наметил его в качестве одного из лиц, из которых король формировал новую опору престола. При отъезде шотландского генерала из Лондона Яков II удостоил его личной аудиенции, во время которой объявил Гордону, что будет просить русское правительство о его возвращении на родину.
      Поскольку в России не было постоянного британского дипломатического представителя, грамоту английского короля русскому правительству передал нидерландский посол в Лондоне Аорнуот ван Ситтерс через голландского резидента в Москве Йохана Биллем ван Келлера. Яков II просил самодержцев "Великия, Малыя и Белыя России" уволить со службы и отпустить на родину генерал-лейтенанта Патрика Гордона ввиду того, что тот является его подданным и в настоящее время король нуждается в опытных военных специалистах. Хотя формально послание Якова II было адресовано малолетним царям Ивану и Петру, в действительности рассмотрением дела занялись царевна Софья, которая в 1682 - 1689 гг. фактически правила Россией, и ее главный фаворит князь В. В. Голицын, которые не желали предоставить Гордону увольнение, так как Патрик Гордон был лучшим генералом русской армии, и в Москве не хотели лишиться столь опытного полководца.
      Получив отказ русского правительства, Яков II не оставил намерения использовать такого преданного и способного соратника как Гордон в интересах британского престола. В ответ на просьбу князя Голицына прислать в Россию "посла или посланника" Яков II 25 октября 1686 г. назначил Гордона британским чрезвычайным посланником в Москве. Хотя в начале февраля 1687 г. в Лондоне уже были готовы "верительные грамоты, инструкции и снаряжение" для чрезвычайного посланника Якова II в Москве, в России Гордона не утвердили в новой должности12. Тем не менее, отечественный исследователь Федосов отмечает, что "и без формального дипломатического ранга он на высоком уровне представлял интересы своего законного сюзерена в России"13. С 1686 г. вплоть до своей смерти в 1699 г. Гордон выполнял традиционные дипломатические функции: пытался урегулировать торговые отношения между двумя странами, информировал правительство Якова II о внутренней и внешней политике России, направлял в Лондон инструкции о приеме русских послов14. В то же время, Патрик Гордон регулярно информировал русский двор о положении в Англии. В 1689 г. французский дипломат де Ла Невиль, побывавший в Москве, был изумлен информированностью князя Голицына о положении дел на Британских островах. Отечественный историк А. Б. Соколов полагает, что главным источником сведений для него явился дьяк Василий Постников, побывавший в 1687 г. с миссией в Лондоне, однако А. Брикнер доказывает, что "Голицын своим знанием английских дел был обязан главным образом Гордону"15. Таким образом, важнейшим итогом бурных событий 1686 г. явилось то, что Патрик Гордон фактически стал главным доверенным лицом и агентом Якова II в России.
      На дипломатическом поприще генерал Гордон выступил уже в первые месяцы своего пребывания в России. В частности, он использовал регулярные контакты с влиятельным князем Голицыным, чтобы смягчить "дурное мнение о нашем короле", сложившееся при русском дворе, где о Якове II говорили, что "он горделив выше всякой меры".
      Славная революция 1688 - 1689 гг. предоставила Гордону возможность активнее проявить себя в роли дипломата, поскольку ему пришлось защищать при русском дворе права своего государя на потерянный им престол. В деятельности Парика Гордона в России в качестве агента и представителя Якова II ключевое значение имели четыре фактора: роль, которую он играл в Немецкой слободе, личное влияние на царя Петра I, широкие связи с русской аристократией и, наконец, тот факт, что благодаря своим обширным знакомствам по всей Европе и интенсивной переписке, Гордон, "по праву считался одним из самых" информированных людей в России16.
      Благодаря своему опыту, талантам и быстрому усвоению местных обычаев, Гордон выдвинулся на первое место среди иноземцев, проживавших в Московском государстве. В качестве неофициального главы Немецкой слободы он, с одной стороны, мог оказывать влияние на политическую позицию других британских подданных и вступать в переговоры с дипломатическими представителями европейских дворов, пребывавших в Москве, с другой, высокое положение Гордона, занимаемое им среди иностранцев, повышало его вес в глазах политической элиты России17.
      Важнейшим каналом влияния Гордона при русском дворе являлись его близкие отношения с Петром I. Брикнер и Федосов убедительно доказывают, что из числа иноземцев ближайшим соратником первого русского императора был именно Патрик Гордон, а не женевец Франц Лефорт18. Поворотным пунктом в военной и дипломатической карьере Гордона в России стал переворот 1689 г., в результате которого была низложена правительница Софья и началось единоличное царствование Петра I. Согласно данным источников, в конце 1689 - 1690 г. шотландский генерал вошел в круг ближайшего окружения молодого русского царя, на которое тот опирался в первые годы своего единовластного правления. По всей видимости, подобной чести Гордон был обязан, прежде всего, тому, что в сентябре 1689 г. сыграл ключевую роль в переходе на сторону Петра иноземных офицеров и, в целом, Немецкой слободы, что оказалось немаловажным фактором в конечной победе молодого царевича в его противоборстве с партией Милославских.
      О повышении политического статуса Гордона в России после прихода к власти Петра I свидетельствуют следующие факты. Согласно данным архивных и опубликованных источников с января 1690 г. он участвовал в обсуждении важных государственных дел в официальном кругу приближенных Петра I. С мая того же года по личному приглашению государя он принимал участие в крупнейших торжествах при русском дворе, на которых шотландский генерал чествовал молодого царя в кругу виднейших бояр и русских сановников. Кроме того, главный якобитский агент в России был удостоен чести присутствовать на приеме Петром I послов иностранных держав.
      С сентября 1689 г. Гордон получил возможность ежедневно бывать в обществе царя на военных учениях и парадах. Дневниковые записи генерала свидетельствуют, что с декабря 1689 г. он регулярно бывал во дворце. Наконец, 30 апреля 1690 г. во время первого в русской истории посещения царем Немецкой слободы Петр I остановился именно в доме Гордона. Впоследствии такие визиты стали регулярными. "Шкоцкий" генерал сопровождал будущего русского императора во время Кожуховского и Азовских походов. Гордон был ближайшим соратником Петра I не только в военных и государственных делах: они часто вместе проводили часы досуга.
      Постоянное нахождение в обществе Петра I давало "чрезвычайному посланнику" Якова II в России возможность обсуждать важнейшие события, в том числе - политическое положение Британии после Славной революции и планы Якова II и его сторонников по реставрации. В письмах своим коммерческим агентам в Лондоне Гордон просил приобрести для него "книги или документы, призывающие к поддержке короля Якова". Современные шотландские историки полагают, что, опираясь на эти политические трактаты, Гордон в беседах с Петром I отстаивал права своего сюзерена на британский престол. Возможно, не в последнюю очередь благодаря влиянию своего шотландского наставника, Петр I не решился направить в Лондон посольство с целью поздравить Вильгельма III с капитуляцией в 1691 г. последней крупной крепости, удерживаемой якобитами на Британских островах, - ирландского порта Лимерика.
      В немалой степени повышению авторитета и влияния Гордона при русском дворе способствовало его высокое положение в составе новой, создаваемой Петром I, армии. О статусе генерала Гордона в вооруженных силах России свидетельствует ряд фактов. 23 февраля 1690 г. командование военным парадом по случаю рождения наследника русского престола было поручено шотландскому якобиту (а не кому-либо из русских воевод или офицеров-иноземцев), и именно Гордон "от имени всего войска" обратился к царю с поздравительной речью. "Московитский шотландец" командовал одним из первых регулярных полков русской армии - Бутырским. В 1699 г. Патрик Гордон получил исключительное право назначать офицеров.
      Глава якобитской партии располагал широкими связями среди русской знати. В 1689 - 1699 гг. шотландский генерал часто наносил визиты или, напротив, принимал у себя в доме членов нового русского правительства: дядю царя боярина Л. К. Нарышкина, возглавлявшего правительство в начале единоличного правления Петра I, князей Ф. Ю. Ромодановского (фактического правителя России во время "Великого посольства" 1697 - 1698 гг.), Б. А. Голицына, И. В. Троерукова, Ф. С. Урусова, М. И. Лыкова, бояр Т. Н. Стрешнева и П. В. Шереметьева, думного дьяка Е. И. Украинцева, ставшего в 1689 г. начальником Посольского приказа. Шотландский генерал поддерживал близкие отношения и с новыми фаворитами молодого царя: русским дипломатом А. А. Матвеевым, ставшим с конца 1690-х гг. послом России в Нидерландах, боярином А. П. Салтыковым, генеральным писарем Преображенского полка И. Т. Инеховым, стольником В. Ю. Леонтьевым, спальником A. M. Черкасским, ставшим во время "Великого посольства" градоначальником Москвы, будущим президентом Юстиц-коллегии П. М. Апраксиным. Таким образом, генерал Гордон располагал широкими связями в среде русской политической элиты, что усиливало его влияние и авторитет при дворе.
      Политической деятельности Гордона в России в значительной степени способствовала его прекрасная информированность о положении дел в Британии и в Европе в целом. Он имел своих корреспондентов в крупнейших городах Европы и переписывался даже с представителями иезуитской миссии в Китае. Шотландский генерал получал выпуски "Курантов" и следил за всеми иностранными газетами, поступавшими в Москву. Кроме того, Патрик Гордон, будучи корреспондентом "Лондонской газеты" в России, располагал сводками британских и европейских новостей19.
      Дневниковые записи и личные письма "московитского" шотландца свидеельствуют, что Славная революция 1688 - 1689 гг. стала для Патрика Гордона тяжелой личной трагедией и означала "крах его надежд на достойную службу на родине"20. В письме главе своего клана герцогу Гордону он признавался: "Прискорбная революция в нашей стране и несчастья короля, кои Ваша С[ветлость] во многом разделяет, причинили мне великое горе, что привело меня к болезни и даже почти к вратам смерти". В письме графу Мелфорту от 8 мая 1690 г. Гордон заявлял, что готов "отдать жизнь ... в защиту законного права Его Величества".
      События 1688 - 1689 гг. Гордон характеризовал как ""великий замысел" голландцев", "новое завоевание [Британии] сборищем иноземных народов", "злосчастную революцию", "смуту". Главную причину революции "московитский якобит" видел в доверии Якова II к "недовольным и злонамеренным лицам", коим он поручил "высокие посты", и вероломстве "английских подданных". Установившийся после 1688 г. в стране режим Патрик Гордон именовал не иначе как "иноземное иго". Нового британского монарха Вильгельма III Оранского петровский генерал именовал "Голландским Зверем" (явно сопоставляя его с образом Антихриста) и "узурпатором". В то же время Якова II он неизменно называл "Его Священным Величеством" и после его свержения.
      Гордон надеялся, что в Англии и Шотландии "со временем возникнет сильная партия и станет решительно действовать для реставрации Его В[еличест]ва" и полагал, что Вильгельм III недолго продержится на британском престоле. Патрик Гордон был уверен в прочности позиций Якова II в Шотландии. В своих письмах единомышленникам "русский якобит" выражал уверенность в скорых политических "переменах в Шотландии, ибо, несомненно, правительство там не может долго существовать". Гордон с прискорбием отмечал в своем дневнике, что после смерти британской королевы Марии II в конце 1694 г. "английский парламент принял решение признать и сохранить Вильгельма (королем - К. С.)"21.
      Генерал Гордон сожалел, что в 1686 г. Яков II отпустил его в Россию и не позволил остаться в Шотландии, "хотя бы даже без должности". В этом случае, полагал петровский генерал, его военный опыт чрезвычайно пригодился бы в кампании ноября-декабря 1688 г. против войск Вильгельма Оранского22. Федосов считает, что если бы в распоряжении Якова II было несколько "генералов уровня Гордона", английский король "мог бы разбить голландцев после их высадки"23.
      Якобитизм Патрика Гордона (в отличие от многих его единомышленников) не ограничивался одними эмоциями и высказываниями, а выражался в конкретных действиях. Гордон планировал начать в России вербовку офицеров из иностранцев, находившихся на русской службе, для "защиты законного права Его Величества (Якова II - К. С.)". С целью участия в подготовке реставрации Якова II Гордон собирался самовольно покинуть Россию и в письме к графу Мелфорту просил о получении разрешения короля на свой приезд в Париж24.
      После 1688 г. сложилась своеобразная ситуация, когда Британию при московском дворе одновременно представляли два агента: генерал Патрик Гордон отстаивал интересы находившегося в эмиграции Якова II, а нидерландский резидент барон ван Келлер - действующего короля Вильгельма III. Йохам Виллем ван Келлер (ум. в 1698) был опытным дипломатом и первым постоянным представителем Нидерландов в Московском государстве. В 1689 г. Вильгельм Оранский назначил его дипломатическим представителем Британии. "Протестант, враг иезуитов и католиков" - так характеризует ван Келлера отечественный историк М. И. Белов. Келлер рассматривал "московитского якобита" в качестве опасного политического противника. Назначение Гордона в Лондоне чрезвычайным британским посланником в Россию в 1686 г. нидерландский резидент прокомментировал следующим образом: "Теперь у нас на шее - злостные и пагубные иезуиты".
      Голландский резидент располагал обширной сетью информаторов, которая действовала в Посольском приказе, "самых различных учреждениях Москвы, вплоть до царских покоев" и за рубежом. Как и Патрик Гордон барон ван Келлер имел широкие связи среди русской политической элиты. В его лице после 1689 г. Патрик Гордон обрел достойного и опасного противника25.
      Перед русским правительством возникла непростая дилемма: кого же из двух британских правительств - в Лондоне или в Сен-Жермен - считать законным. Согласно отчетам Патрика Гордона о своей деятельности, русское правительство в течение 1690 г. не без его влияния отвечало отказом на все попытки Келлера вручить царям грамоту от Вильгельма III, в которой тот извещал "всея Великия и Малыя и Белыя России" самодержцев о том, что "прошением и челобитьем всех чинов" английского народа "изволил есть великий неба и земли Бог ... нас и нашу королевскую супругу королеву на престол Великобритании, Франции, Ирландии возвести". В первый раз предлогом для отклонения "любительной грамоты" Вильгельма Оранского послужило неточное написание титулов русских царей, во второй - грамота не была "удостоена ... внимания под предлогом, что в ней" не было указано имя британского резидента - барона Й. В. ван Келлера. По всей видимости, Гордон, располагая широкими связями при русском дворе, нашел каналы, чтобы воспользоваться щепетильностью дьяков Посольского приказа в подобных вопросах. Чрезвычайный посланник Якова II сделал в своем "Дневнике" следующее заключение: "Итак, кажется, они (правительство в Лондоне - К. С.) должны обзавестись третьей (грамотой - К. С.), да и тогда вопрос, будет ли она принята", и, намекая на свою роль в этой интриге, лаконично добавил: "по разным причинам".
      В ходе "дипломатической дуэли" с Гордоном барон ван Келлер смог добиться принятия грамоты лишь в конце января следующего года, и только 5 марта 1691 г. получил на нее ответ. Примечательно, что ответную "любительную грамоту" новому английскому послу вручили не сами цари (как это полагалось по дипломатическому этикету), а "думный дьяк". На запрос Келлера в Посольском приказе ему ответили, что ввиду наступления времени Великого поста "великих Государей пресветлых очей видеть ему, резиденту, ныне невозможно". Велика вероятность, что и в данном случае не обошлось без вмешательства Патрика Гордона. Из текста ответной грамоты русских царей следует еще одна любопытная деталь: в Посольском приказе, несмотря на то, что барон ван Келлер еще два года назад был официально назначен дипломатическим представителем Британии в Москве, его продолжали именовать "голландским резидентом". Таким образом, в результате активной деятельности Гордона при дворе Петра I Вильгельм III был признан Россией законным правителем Англии лишь спустя два года после своего фактического прихода к власти.
      Гордон пользовался любой возможностью, чтобы заявить о своей позиции как дипломатического представителя Якова II. 22 ноября 1688 г. Патрик Гордон "имел долгую беседу" со вторым фаворитом Софьи - окольничим Ф. Л. Шакловитым и несколькими русскими сановниками о положении дел в Англии ввиду начавшейся там революции. 18 декабря того же года на обеде у В. В. Голицына, где присутствовали Шакловитый "и прочие" представители русской политической элиты, Гордон выступил с заявлением "об английских делах" и говорил "даже со страстью". 25 ноября и 16 декабря по этому же вопросу чрезвычайный посланник Якова II встречался с польским резидентом Е. Д. Довмонтом. 1 и 13 января 1689 г. Гордон, вероятно, обсуждал этот вопрос с тайным агентом иезуитов в России Ф. Гаускони. Чтобы обратить внимание русского правительства на то, что революция в действительности носит характер вооруженной иностранной интервенции, Гордон 10 декабря 1688 г. приказал перевести на русский язык полученную им из редакции "Лондонской газеты" сводку, где происходящие события подавались именно в таком ключе, и передал данное сообщение русскому правительству. В 1696 г. на пиру, устроенном Ф. Лефортом в честь Петра I в Воронеже, был провозглашен тост за английского короля Вильгельма III. Однако Гордон демонстративно отказался пить здравицу за "узурпатора британского престола" и вместо этого поднял свой кубок "за доброе здравие короля Якова".
      Как глава якобитской партии в России Гордон вел постоянную и активную переписку с главными соратниками Якова II - шотландским фаворитом низложенного короля графом Мелфортом, знатью своего клана (герцогом Гордоном, графами Абердином, Эрроллом, Нетемюром), архиепископом Глазго и сэром Джорджем Баркли, который в 1696 г. возглавил заговор якобитов с целью убийства Вильгельма III. В своей корреспонденции Патрик Гордон пытался воодушевить своих единомышленников, оставшихся в Шотландии и претерпевавших различные притеснения от правительства26.
      Один из документов, хранящихся в архиве г.Абердина и изданный историком П. Дьюксом, позволяет установить канал связи между якобитами в Британии и России. Из Шотландии письма поступали в Лондон на имя давнего друга Патрика Гордона коммерсанта С. Меверелла. Он отправлял их доверенным лицам "московитского шотландца" в Роттердам, Данциг или Гамбург, а оттуда они попадали к шотландским купцам Дж. Фрейзеру, Т. Лофтусу и Т. Мору, проживавшим в Прибалтике. Далее через Псков корреспонденция переправлялась в Москву и Немецкую Слободу. В обратном направлении письма уходили по тем же каналам27.
      Гордон каждый год (за редким исключением) 14 октября на свои средства устраивал торжественные празднования дня рождения Якова II, причем однажды он хлопотал о сообщении о подобных мероприятиях в "Лондонской газете". Среди якобитов в России эта традиция продолжалась и после Славной революции. В "Дневнике" Патрика Гордона упоминается о присутствии в отдельные годы на этом празднестве британских подданных "высшего звания" и послов иностранных государств. Примечательно, что в 1696 г. "в пятом часу утра" на "пирушку" британцев-якобитов пожаловал сам Петр I. На одном из таких пиров, даваемых Гордоном, польский резидент Довмонт заметил: "счастлив король, чьи подданные столь сердечно поминают его на таком расстоянии".
      Патрик Гордон тщательно следил за ходом первого якобитского восстания и успехами армии Людовика XIV, поддерживавшего своего кузена Якова II против войск Аугсбургской лиги. Сведения о восстании петровский генерал частично получал от своего сына Джеймса, принимавшего в нем личное участие. В одном из писем Гордон-отец просил последнего регулярно сообщать ему, "каковы надежды в деле его старого господина (Якова II - К. С.)". В мае 1691 г. Патрик Гордон в письме одному из своих знакомых в северо-восточной Шотландии просил дать ему подробный "отчет о том, что происходило [с моего отъезда] в нашей стране, и кто впутался в партии, а кто остался нейтрален". В своих посланиях за 1690 - 1691 гг. Гордон выказывает неплохую осведомленность о событиях в Ирландии и справедливо указывает одну из главных причин неудач якобитов: "недостаток достойного поведения и бдительности". Известие о поражении войск Якова II при р. Войн Патрик Гордон отметил краткой и полной горечи заметкой: "Печальные вести о свержении короля Якова в Ирландии". После поражения якобитского выступления 1689 - 1691 гг. Гордон внимательно следил за общественными настроениями в Англии и Шотландии и отмечал любые признаки проявления недовольства британцев существующим режимом. Одновременно он следил за составом и численностью войск Вильгельма III и его союзников и сопоставлял их с военным потенциалом Франции.
      В отличие от Патрика Гордона сведений о других представителях якобитской партии в России и о ее численности сохранилось чрезвычайно мало. Однако ряд опубликованных и архивных документов позволяет ответить на вопрос, что представляла собой партия сторонников Якова II в России в конце XVII века. Ядро якобитской партии в России образовывала группа британских офицеров, входивших в ближайшее окружение генерала Гордона.
      Среди соратников Патрика Гордона "по якобитскому делу" следует выделить, прежде всего, его среднего сына - Джеймса (1668 - 1727). Как и отец он был строгим католиком и получил образование в нескольких иезуитских колледжах в Европе. Весной 1688 г. Патрик Гордон отправил Джеймса в Англию на службу Якову II, причем поручил его заботам своего давнего друга - графа Мидлтона. Благодаря влиянию последнего, Джеймсу удалось поступить в гвардию Якова II под командование известного в будущем якобита Дж. Баркли. Однако через несколько месяцев грянула революция, и Джеймс был вынужден вслед за своим монархом эмигрировать во Францию, а оттуда прибыл на "Изумрудный остров", где участвовал в восстании ирландских якобитов. В июле 1689 г. вместе с другими шотландскими офицерами по приказу Якова II капитан Джеймс Гордон был переброшен в Горную Шотландию в составе полка А. Кэннона и, таким образом, оказался в повстанческой армии виконта Данди. Московский уроженец шотландских кровей принял участие в знаменитой битве при Килликрэнки (27 июля 1689 г.), в которой горцы-якобиты наголову разбили правительственные войска, однако сам был тяжело ранен. В течение 1688 - 1690 гг. Патрик Гордон через своих родственников в Шотландии и друзей в Лондоне пытался узнать о судьбе своего сына в охваченной "бедствиями и раздорами" Британии.
      Переписка Патрика Гордона со своим сыном-якобитом является уникальным источником, дошедшим до наших дней, повествующим о трудностях и опасностях, которым подвергались участники якобитского восстания 1689- 1691 гг., пытавшиеся после его поражения выбраться из британских владений Вильгельма III в различные концы Европы. Ввиду разветвленной агентурной сети принца Оранского, бывшие повстанцы не могли чувствовать себя в безопасности даже на европейском континенте, особенно в странах, входивших в Аугсбургскую лигу. В немецких землях и на шведской территории Патрик Гордон рекомендовал своему сыну "раздобыть проезжую грамоту" от местных властей, дабы не вызвать подозрений. Однако лучшим "пропуском" опытный шотландский генерал считал "шпагу ... и пару добрых французских пистолетов". Гордон-отец настоятельно советовал Джеймсу всячески скрывать то, что он - бывший участник якобитского восстания, и выдавать себя за армейского вербовщика, который по случайности был арестован шотландскими властями. В своих письмах Патрик Гордон недоумевает и, порой, возмущается поспешностью своего сына, который с такой быстротой покидал один европейский город за другим, что не успевал получать писем от отца. Однако, вероятно, причиной такой спешки Джеймса была опасность быть арестованным.
      В сентябре 1690 г. Джеймс прибыл в Россию и, по ходатайству отца, был принят офицером в русскую армию. Он отличился в боях во время Азовского похода 1695 г. и Северной войны 1700 - 1721 годов. За военные заслуги был произведен Петром I в бригадиры. Как и отец, Джеймс в течение 1690-х гг. питал надежду на скорую реставрацию Якова II. В 1691 г. в письме двоюродному деду Джеймс Гордон подчеркивал свою убежденность в том, что приверженцы Якова II вскоре увидят "дело его Величества [короля] Великобритании в лучшем положении", а о неудачах якобитов говорил, чти они "лишь временные". В 1693 г. в одном из частных писем Патрик Гордон отмечает, что средний сын не хочет связывать себя женитьбой в России, "ожидая перемен в Шотландии". Джеймс состоял в постоянной переписке со многими якобитами в России, Англии и Шотландии.
      Благодаря связям и влиянию отца, Джеймс Гордон был приближен к Петру I, был лично знаком с молодым русским-государем, являвшимся почти его сверстником. Джеймс Гордон нес службу в Кремлевском дворце, принимал участие в опытах юного Петра I по устройству фейерверков и не единожды был приглашен на торжественные пиры, устраиваемые царем или его дядей - боярином Нарышкиным. Таким образом, Джеймс пользовался определенным политическим влиянием (хотя, конечно, более ограниченным, чем отец) на русского царя и в среде офицерства русской армии.
      Другим видным соратником Патрика Гордона был генерал-лейтенант Дэвид Уильям, граф Грэм. Он был первым британцем со столь высоким титулом, принятым на русскую службу. Граф также принадлежал к шотландскому клану, известному своими роялистскими традициями, и являлся одним из лидеров католической общины в России. Вместе с Гордоном граф Грэм в 1684 г. подписал челобитную об открытии первого костела в России. Грэм был профессиональным "солдатом удачи" и до поступления на службу к русскому царю в 1682 г. воевал в составе армий германского императора, шведской, испанской и польской корон. Основным его местопребыванием в Московии в рассматриваемый период был белгородский гарнизон. В марте 1691 г. Патрик Гордон с негодованием писал графу Грэму, что "этот п[ретендент] на к[оролевский] трон, У[ильям], совещается и сговаривается со своими приспешниками в Гааге", между тем как в самой Британии "прелаты подобно королю требуют деньги ... с низшего духовенства" на войну против Людовика XIV - главного союзника их низложенного сюзерена Якова II. В том же письме глава якобитской партии в России выражал надежду, что "король Франции готовит давно задуманную кампанию, которую стоит ожидать в ближайшее время" и которая разрушит все планы "Голландского Зверя".
      Согласно косвенным данным, к якобитской партии принадлежали друзья и давние сослуживцы П. Гордона - шотландцы генерал-майор Пол Мензис, прибывший в Россию вместе с Патриком Гордоном в 1661 г., и полковник Александр Ливингстон. Оба отличились в военных кампаниях России против Турции: участвовали в Чигиринских и Крымских походах. Ливинстон погиб во время второго Азовского похода. Мензис известен также тем, что пользовался особым доверием при русском дворе. В 1672 - 1674 гг. царь Алексей Михайлович отправил его с важной дипломатической миссией в Рим, Венецию и германские земли с целью создания военного союза против Османской империи.
      Сопоставительный анализ писем Патрика Гордона, хранящихся в РГВИА, с архивными документами из городского архива г. Абердина, опубликованными шотландским историком П. Дьюксом, позволяет установить принадлежность к якобитской парии любопытной фигуры - капитана Уильяма Гордона. По сравнению со всеми вышеперечисленными офицерами, он имел самый низкий чин, однако сохранившиеся источники позволяют утверждать, что как приверженец Якова II он был наиболее активен. У. Гордон был связан тесными родственными узами со всеми ведущими якобитами в России: приходился родственником П. Гордону, а П. Мензис называл его своим племянником. Капитан У. Гордон обладал широкими связями и в Шотландии. В частности, в "Дневнике" П. Гордона упоминается, что он состоял в переписке с главой их клана - герцогом Гордоном.
      Главной функцией Уильяма Гордона была курьерская деятельность. В начале 1690-х гг. он служил своеобразным связующим звеном между якобитами в России и Британии. Дважды, в конце лета - начале осени 1691 г. и в начале 1692 г., он предпринимал поездки на "Туманный Альбион" из Москвы с поручениями от Пола Мензиса, Патрика Гордона и его сына Джеймса. Однако "якобитская" карьера Уильяма Гордона оказалась недолгой. Во время второго путешествия по неизвестным причинам он скончался. Миссии "капитана Гордона" (так он обозначался в документах сторонников Якова II) носили столь секретный характер, что в своих письмах якобиты (как в Шотландии, так и в России) не упоминали ни его имени, ни страны, откуда он ехал, ни места прибытия. В шотландской корреспонденции не указывались даже имя отправителя и место отправления письма. В 1691 г. У. Гордон встречался в Лондоне с полковником Джорджем Баркли. Главной задачей "капитана Гордона" было передать последнему "подробный отчет" о положении и деятельности в России Патрика Гордона. Во время поездки Уильяма Гордона в Шотландию в следующем году он также должен был встретиться с видными якобитами - графами Абердином и Нетемюром. Однако следы курьера теряются по пути на Британские острова в Прибалтике.
      Ближайшее окружение П. Гордона постоянно расширялось в результате его активной деятельности по приглашению в Россию военных специалистов из Европы, в первую очередь, со своей родины, среди которых было немало членов его собственного клана. В 1691 - 1695 гг. в Россию прибыли родственники Патрика: Эндрю, Френсис, Джордж, Хэрри и Александр Гордоны. В документах РГВИА и в ряде опубликованных материалов имеются данные, позволяющие утверждать, что, по крайней мере, последние двое принадлежали к якобитской партии.
      Обширная корреспонденция генерала Гордона помогает выявить еще несколько лиц, верных Якову II, находившихся в 1690-е гг. на русской службе. Так, в письме архиепископу Глазго "московитский шотландец" отмечает, что его нарочный, прибывший в Шотландию из России, (имя и фамилию которого, как и во всех подобных случаях, Патрик Гордон, опасающийся, что послания могут быть перехвачены правительственными агентами, не упоминает) "разделяет Вашу скорбь" о низложенном короле. В письмах Гордон несколько раз упоминает о том, как помог устроиться на службу в России родственникам якобитов или лицам, рекомендованным ему видными сторонниками Якова II в Шотландии - герцогом Гордоном и архиепископом Глазго. Учитывая клановую солидарность шотландцев, а также тот факт, что и шотландские патроны этих лиц, и их московский ходатай были ярыми якобитами, можно предположить, что и сами протеже являлись сторонниками Якова II28.
      Следует отметить, что среди "русских якобитов" были не только англичане и шотландцы, но и выходцы с "Изумрудного острова". Самым известным из них был Питер Лейси. Свою военную карьеру он начал в тринадцатилетнем возрасте знаменосцем одного из полков гарнизона г. Лимерик - последнего оплота якобитов в Ирландии, осажденного в 1691 г. войсками Вильгельма III. Проведя несколько лет наемником в составе французских войск, в 1700 г. Лейси предложил свою шпагу Петру I. Якобит-ирландец верно служил России в течение полувека и был удостоен звания фельдмаршал29.
      Сторонниками Якова II среди британских эмигрантов в России были не только военные. По мнению А. Брикнера, их было немало и среди гражданских лиц. К сожалению, на протяжении всего своего "Дневника", упоминая о ежегодных празднованиях дня рождения Якова II, Гордон ни разу не указывает состав собравшихся и не называет даже наиболее выдающихся имен. Однако в источнике имеются две заметки, позволяющие пролить некоторый свет если не на состав, то, по крайней мере, на численность якобитской партии в России. 14 октября 1696 г. Патрик Гордон пишет, что послал приглашения на празднование дня рождения Якова II всем своим "соотечественникам", которые в этот момент находились в Немецкой слободе. 14 октября 1692 г. Гордон отмечает, что праздновал день рождения короля в Немецкой слободе "со столькими земляками, сколько могли собрать". В дневниковой записи за 28 мая 1690 г. имеется заметка: "... англичане ужинали у меня"30. Учитывая немногословность автора, можно предположить, что в данном случае речь шла о якобитах, тем более что друзья Гордона собрались накануне 30-летней годовщины Реставрации Стюартов в Англии и были представлены, как следует из источника, исключительно британцами. Можно только сожалеть о том, что автор дневника не указывает имен хотя бы наиболее именитых гостей.
      В конце 1690-х гг. стало очевидным, что все надежды якобитов на поддержку Россией реставрации Якова II на британском престоле являются тщетными. В ходе "Великого посольства" 1697 - 1698 гг. состоялось несколько дружественных встреч между Петром I и Вильгельмом III сначала в Утрехте, а затем в Лондоне. "Похититель британского престола" подарил русскому царю яхту и устроил в его честь морские военные учения. "Любительную грамоту", направленную Петру I в 1700 г., Вильгельм III начинал с того, что подчеркивал особую "к вашему царскому величеству дружбу"31.
      Таким образом, согласно данным архивных и опубликованных источников, большинство проживавших в России в конце XVII - начале XVIII в. британских подданных принадлежало к партии якобитов - сторонников низложенного после Славной революции последнего короля-католика Якова II Стюарта. Главой якобитской партии и де-факто дипломатическим представителем низложенного британского монарха в нашей стране был выдающийся полководец и один из реформаторов русской армии генерал Патрик Гордон. "Шкоцкий" фаворит Петра Великого заложил при русском дворе основы влияния партии якобитов, которое длилось до середины XVIII века. Находившиеся вдали от родины сторонники Якова II делали все возможное для защиты его интересов. В частности, "русским якобитам" и, в первую очередь, Патрику Гордону удалось на два года задержать признание Россией Вильгельма III Оранского законным монархом Британии. Некоторые косвенные данные позволяют утверждать, что влияние этой партии в среде тогдашней политической элиты России стало одной из причин, удерживавших Петра I от открытых демаршей в сторону нового английского короля в первой половине 1690-х годов. Группа сторонников низложенного Стюарта, проживавшая в России, не была изолированной общиной, она поддерживала интенсивные контакты со своими единомышленниками как в самой Британии, так и в крупнейших центрах якобитской эмиграции - Париже и Риме.
      Примечания
      1. BRUCE M. Jacobite Relations with Peter the Great. - The Slavonic and East European Review, vol. XIV, 1936, N 41, p. 343 - 362; DUKES P., HERD G.P., KOTILAINE J. Stuarts and Romanovs. The Rise and Fall of a Special Relationship. Dundee. 2008; WILLS R. The Jacobites and Russia, 1715 - 1750. East Linton. 2002.
      2. Tagebuch des Generals Patrick Gordon. Bd.I. Moskau. 1849; Bd. II-III. St. Petersburg. 1851 - 1853.
      3. БРИКНЕР А. Патрик Гордон и его дневник. СПб. 1878, с. 123.
      4. ГОРДОН П. Дневник, 1635 - 1659. М. 2000; 1659 - 1667. М. 2003; 1677 - 1678. М. 2005; 1684 - 1689. М. 2009.
      5. ФЕДОСОВ Д. Г. Летопись русского шотландца. ГОРДОН П. Дневник, 1635 - 1659, с. 231.
      6. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского. ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 241; DUKES P., HERD G.P., KOTILAINE J. Op. cit., p. 168 - 169.
      7. Послужной список Патрика Гордона в России. ГОРДОН П. Дневник, 1677 - 1678, с. 100- 101; БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 1; PERNAL A.B. The London Gazette as a primary source for the biography of General Patrick Gordon - Canadian Journal of History. 2003 (April).
      8. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 846, оп. 15, N 5, л. 225; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 62, 191; БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 54, 56.
      9. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 242.
      10. ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 86 - 110. Во врем осады Чигирина турками в 1678 г. Гордон руководил всеми инженерными работами по обороне города.
      11. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 243.
      12. Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 35, оп. 2, N 113, л. 2 - 2об., 4; ф. 50, оп. 1 (1678 г.), N 1, л. 34 - 41; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 110, 128 - 132, 136, 217 - 218, 220, 299 - 300.
      13. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 248.
      14. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 48, 140 об.; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 218 - 230.
      15. БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 157; СОКОЛОВ А. Б. Навстречу друг другу: Россия и Англия в XVI и XVII вв. Ярославль. 1992, с. 135.
      16. ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 129, 174, 217, 222 - 223; ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 255.
      17. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 1об. -4об., 7 - 8, 11об., 16, 17, 18 - 18об., 20, 22об., 25, 26, 28, 29об., 32 - 32об., 33об., 37об., 63об., 66, 67об. -69об., 73, 75, 76, 77об. -78об., 81 - 81об., 83 - 83об., 85, 86об. -87, 88 - 88об., 92, 93об. -94об., 97 - 97об., 98об., 101, 103, 104, 106- 106об., 107 - 107об., 108об., 272об.
      18. БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 75 - 76, 79, 88, 90 - 94, 97; ФЕДОСОВ Д. Г. Летопись русского шотландца, с. 231; ЕГО ЖЕ. От Киева до Преображенского, с. 256.
      19. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 1 - 7об., 9об., 10об. -14, 15 - 16, 17об., 18об. -19, 20 - 21об., 23, 25 - 25об., 26об. -27, 28об., 29об. -30об., 31об. -32, 33 - 34, 35 - 36об., 37 об. -38, 51, 58, 59, 63 - 66 67 - 67об., 68об., 69об., 70об. -71, 72 - 73об., 75об., 76об., 78, 79 - 81, 82, 84об., 86 об. -87об., 88об., 89, 90об., 92об. -93об., 94об., 96 - 103об., 104об. -105, 106об. -108, 109об., 131, 136, 168, 193об., 221об., 225, 264 - 264об., 268, 281 - 281об., 320об.; БЕЛОВ М. И. Россия и Голландия в последней четверти XVII в. Международные связи России в XVII- XVIII вв. М. 1966, с. 82; ФЕДОСОВ Д. Г. Летопись русского шотландца, с. 242; DUKES P., HERD G.P., KOTILAINE J. Op. cit., p. 181; WILLS R. Op. cit., p. 39. Каждую пятницу П. Гордон получал сводку, включавшую сообщения от примерно пятидесяти корреспондентов, находившихся в различных частях Англии, официальные уведомления о новых назначениях в правительстве и при дворе, заседаниях английского парламента и сведения, подаваемые государственными секретариатами, о важнейших событиях в других странах Европы.
      20. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 258.
      21. Вильгельм Оранский во многом занял британский престол благодаря наследственным правам своей жены, которая была родной дочерью Якова II, и таким образом прямая линия наследования Стюартов формально не нарушалась. Поэтому в связи со смертью Марии II якобиты активизировали свои попытки по возвращению британской короны ее отцу. Из этой заметки следует, что в 1695 г. надежды на благоприятный исход дела для Якова II в Англии разделял и Патрик Гордон.
      22. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 6, 15об., 25об., 37, 47об., 48об. -49, 50, 52, 55, 57, 58об., 59об., 134об., 135об. -136, 140об., 144, 225, 460об.; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 181 - 182, 185.
      23. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 258.
      24. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 52, 56об.
      25. РГАДА, ф. 50, оп. 1 (1678 г.), N 1, л. 34 - 41; БЕЛОВ И. М. Письма Иоганна ван Келлера в собрании нидерландских дипломатических документов. Исследования по отечественному источниковедению. М. -Л. 1964, с. 376; ЕГО ЖЕ. Россия и Голландия в последней четверти XVII в., с. 73; EEKMAN Т. Muscovy's International Relations in the Late Seventeenth Century. Johan van Keller's Observations. California Slavic Studies. 1992, vol. XIV, p. 45, 50.
      26. РГАДА, ф. 35, оп. 1, N 259, л. 2 - 3, 6, 18 - 22, 24, 30; ф. 50, оп. 1. 1691 г., N 2, л. 1 - 15; РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 3, 5, 11об., 25об., 29об., 33, 37, 46 - 47об., 52, 58об. -59об., 65 - 65об., 68об., 79, 80, 85об., 87, 90, 98, 107об. -108об., 140об., 144, 156, 224об. -225об.; N 6, л. 6об.; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 181 - 185.
      27. DUKES P. Patrick Gordon and His Family Circle: Some Unpublished Letters - Scottish Slavonic Review. 1988, N 10, p. 49.
      28. РГВИА, ф. 490, оп. 2, N 50, л. 11; ф. 846, оп. 15, N 5, л. 3, 6, 10об., 15, 19об., 21, 22, 26 - 27об., 29об., 30об., 32об., 36, 37об., 48 - 48об., 50, 51об., 53 - 54, 55об., 57 - 57об., 58об., 59об., 60об. -61, 64об., 69об., 72, 77об., 79, 81об., 87, 88, 134об. -135, 136, 137 - 139, 140об., 144, 196 - 196об., 262 - 262об., 265об., 271об., 274об., 281об., 350 - 351об., 439; N 6, л. 6об., 79об.; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 29, 77, 81 - 82, 93, 107 - 108, 128, 165, 178, 182, 188, 199, 229 - 230; Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. Т. VII. СПб. 1864, с. 946 - 947; DUKES P. Op. cit., p, 19 - 49; БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 13 - 14; ЦВЕТАЕВ Д. В. История сооружения первого костела в Москве. М. 1885, с. 26, 28, 32 - 33, 36, 59; The Caledonian Phalanx: Scots in Russia. Edinburgh. 1987, p. 18.
      29. Kings in Conflict. The Revolutionary War in Ireland and its Aftermath, 1689 - 1750. Belfast. 1990, p. 91; WILLS R. Op. cit., p. 38.
      30. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5., л. 13об., 196об.; N 6, л. 79об.; БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 123.
      31. РГАДА, ф. 35, оп. 1, N 271, л. 1 об.; оп. 4, N 9, л. 4об. -5.
    • Патрик Гордон и партия якобитов в России
      By Saygo
      Станков К. Н. Патрик Гордон и партия якобитов в России в конце XVII в. // Вопросы истории. - 2011. - № 10. - С. 108-121.
    • Волкова И. В. Военное строительство Петра I и перемены в системе социальных отношений в России
      By Saygo
      Волкова И. В. Военное строительство Петра I и перемены в системе социальных отношений в России // Вопросы истории. - 2006. - № 3. - С. 35-51.
      Вопрос о влиянии военной реформы Петра I на систему социальных отношений в России не стал предметом самостоятельной научной разработки, несмотря на определенный интерес к этой теме историков разных поколений и школ.
      Между тем в социальной реконструкции и подготовительных шагах к ней, предпринятых Петром Великим, армии отводилась ключевая роль. Точкой отсчета в создании регулярной армии можно считать 1699 г., когда был объявлен призыв "даточных" людей - по существу первый в России набор рекрутов-воинов, поставляемых податными сословиями. Первоначально к решению этой задачи привлекались землевладельцы, которым предписывалось обеспечить не менее одного воина с 50 крестьянских дворов, а служившие по московскому списку должны были дополнительно представить по одному конному даточному со 100 дворов. С 1705 г. рекрутские наборы становятся систематическими, а ответственность за выделение рекрутов перекладывалась с землевладельцев на городские и сельские общины. Тогда же норма поставки рекрутов возросла до одного человека с 20 дворов. Вместе с тем дворянство полностью не отстранялось от участия в рекрутском наборе: за ним закреплялся контроль над общинным сбором воинов, а для тех, кто не мог обеспечить затребованного количества, норма удваивалась. В дополнение к этому владельцы имений должны были подготовить по одному кавалеристу с 80 дворов1. Только из среды сельских жителей к 1711 г. в армию было отправлено 139 тыс. человек2.
      В отличие от предшествующего времени, когда даточные служили во вспомогательных войсках, теперь они становились солдатами регулярной армии - основой вооруженной силы. Заботу об их содержании, обучении, применении брало на себя государство. Поскольку рекрутская повинность являлась общинной, выбор кандидатов и очередность участия семей в отбывании повинности определяла община. Военная служба была пожизненной - сданный государству рекрут выбывал из своего прежнего социального состояния и по сути дела навсегда прощался со своей малой родиной и сородичами.
      Другим источником комплектования армии являлся прием волонтеров - из "вольницы", так называемых вольных гулящих людей. Под эту категорию подпадали беглые холопы, крепостные, вольноотпущенники. Государство шло навстречу их стремлению служить в армии - поступаясь тяглецом, но приобретая взамен солдата. Уже в первый набор 1699 г. из вольницы было поверстано в службу 276 человек3. В дальнейшем их приток в армию неуклонно возрастал вплоть до второй половины XVIII в., когда таких соискателей стали отсылать назад4.
      Третьим постоянным каналом пополнения вооруженных сил была мобилизация дворянского сословия на военную службу. В отличие от податных сословий, для которых рекрутская повинность носила общинный, но не личный характер, дворянство привлекалось к личной поголовной и пожизненной службе.

      Император Пётр I за работой. Худояров В. П.
      Воинская повинность ложилась тяжелой ношей на все сословия. Вместе с тем рискнем заметить, что в наибольшей степени она давила на дворянство, ломая привычные устои его жизни. Так, к началу Северной войны служилый характер поместья был уже не более чем фикцией. По образному выражению И. Т. Посошкова, дворянство хотело "великому государю служить, а сабли б из ножон не вынимать"5. Заставить дворянина навсегда сменить домашний шлафрок на военный мундир можно было только, поместив его в перекрестие разных форм давления: силовых приемов, моральных и материальных стимулов, правовых санкций. В это "аккордное" воздействие входили указ о единонаследии от 1714 г. и разрешение приобретать недвижимость по истечении определенного стажа общественно-полезной деятельности, выталкивавшие молодых дворян на государственную службу. Однако в любом случае в системе мер, воздействующих на дворянство, преобладал язык ультиматумов и насилия. До известных пределов эта метода была эффективной. Если в середине XVII в. в армии числилось 16 980 дворян, то в начале XVIII в. - 30 тысяч6. Разница в цифрах связана не только и не столько с естественным приростом корпуса служилых по отечеству, сколько с всеохватывающим государственным учетом и контролем над отбытием дворянами воинской повинности.
      Ужесточение норм дворянской службы шло сразу по нескольким линиям. Во-первых, снижался призывной возраст с 16 лет до 13 - 147. Во-вторых, периодическое исполнение воинского долга заменялось постоянной службой. В-третьих, осуществлялась максимально полная мобилизация на службу. Наибольшее неудобство, однако, заключалось в том, что эти требования угрожали экономическим основам существования дворянства. Оставшиеся без хозяйского попечения имения быстро приходили в упадок, либо служили обогащению приказчиков.
      Установив служилый статус феодального землевладения, власть позаботилась и о том, чтобы посредством земельных раздач и конфискаций повысить качество дворянской службы. Так, например, за добросовестное исполнение воинского долга в пехотных и кавалерийских полках при Петре Великом получили поместья 34 иностранных полковника. По неполным данным за первую половину XVIII в. обширные земельные владения были розданы 80 лицам, причем наивысшая интенсивность таких раздач совпала по времени с созданием и "обкаткой" регулярной армии в 1700 - 1715 годы. Подобно тому, как наделение землей с крестьянами поощряло энтузиазм на служебном поприще, земельные конфискации, производившиеся через специальное учреждение - Канцелярию конфискации, служили радикальным средством расчета с теми, кто отказывался следовать правительственным директивам. Лишь за первую половину XVIII в., по неполным данным, были ослаблены отпиской, либо вовсе ликвидированы 128 владений; при этом только у 8 владельцев за этот период времени было отобрано 175 тыс. крепостных крестьян8. Политика Петра I целенаправленно подрывала полуавтономное положение дворянства в социальном порядке и вовлекала его в полезную деятельность сугубо по правилам, предписанным верховной властью.
      В этом отношении следует признать не слишком убедительным взгляд на этот предмет, который утвердился в отечественной историографии. Исходя из представления о самодержавии как органе диктатуры дворянства, советская историческая наука в свое время затратила немало усилий для того, чтобы подогнать под ту же схему и деятельность Петра I. В частности, в качестве иллюстрации тезиса о "классовом неравенстве" и "эксплуататорском обществе", упрочившихся при Петре I, приводился факт получения первого офицерского чина половиной дворянских служащих либо при поступлении в армию, либо через год после начала службы. Под тем же углом зрения освещалось и сравнительно медленное насыщение командной верхушки русской армии выходцами из податных сословий9. Некоторые авторы акцентировали внимание на высказывавшихся Петром I соображениях о том, чтобы "кроме гвардии, нигде дворянам в солдатах не быть", "нигде дворянским детям сначала не служить, только в гардемаринах и гвардии", о преимущественном зачислении в морскую гвардию царедворцев (то есть бывших служащих по московскому списку)10. Определенную дань этим оценочным суждениям отдал и английский исследователь Дж. Кип. По его мнению, установленная при Петре I процедура баллотирования соискателей офицерского звания в офицерском собрании полка позволяла скрытым консерваторам сдерживать карьерный натиск со стороны сослуживцев неблагородного происхождения11. Однако такой подход представляется все же односторонним и предвзятым.
      Даже при том, что Петру I скорее всего было небезразлично, с каких стартовых позиций начинали свой служебный путь отпрыски благородных родов, а у защитников дворянских прерогатив имелись определенные способы затормозить восхождение к высоким чинам ретивых "подлорожденных", вектор социального отбора на военной службе определялся не личными пристрастиями отдельных лиц, будь то даже сам царь. Решающим фактором был спрос поднимающейся армии и молодой державы на эффективные кадры, из каких бы страт они не исходили. Что касается использования дворянского потенциала, то весьма разборчивое отношение к нему явственно обозначилось уже на этапе становления регулярной армии. Лишь 6 тыс. из 30 тыс. числившихся на военной службе дворян вошли в состав высшего командного звена. А остальные, то есть основная масса, подвизались рядовыми и младшими командирами в пехоте и коннице12. Наконец, призвав под знамена молодую дворянскую поросль, власть вовсе не собиралась давать ей послабления. Перспектива выйти в офицеры большинству улыбалась не ранее чем через 5 - 6 лет службы в солдатах, что ставило их на одну ступень с бывшими холопами и крепостными. Вместо искусной имитации ратных трудов, когда дворянские ополченцы прежних времен во время боя отсиживались в лощинах, либо гнали впереди себя боевых холопов, либо подставлялись под легкое ранение ради почетного комиссования, теперь предлагалось реальное участие в боевых операциях, без подставных фигур и театральных эффектов. На протяжении всех войн петровского времени в повышенный тонус дворянство приводили царские распоряжения, звучавшие как грозный окрик для балованных чад знатных родителей. Так, в 1714 г. царь строго-настрого указывал, чтобы дети дворян и офицеров, не служивших солдатами в гвардии, "ни в какой офицерский чин не допускались", а также чтобы "чрез чин никого не жаловать, но порядком чин от чину возводить"13. Эта же установка, облеченная в форму закона, повторялась и в Табели о рангах (п. 8). Выказывая уважение к аристократическим титулам, законодатель все же настаивал на абсолютном приоритете чина и ранга, достигнутого на службе, над всеми прочими знаками достоинства: "однако ж мы для того никому какова рангу дать не позволяем, пока они нам и отечеству никаких услуг не покажут, и за оные характера не получат"14.
      Твердое намерение власти в отношении служилого дворянства состояло в том, чтобы поставить его в авангарде своих начинаний, установив соответствующую меру спроса. Принцип возрастающего наказания по мере повышения в чине и социальном статусе декларировался и в Воинском артикуле: "Коль более чина и состояния преступитель есть, толь жесточае оной и накажется. Ибо оный долженствует другим добрый приклад подавать и собой оказать, что оные чинить имеют"15. Таким образом, Петр I активно старался учесть в нормативных актах высказывавшееся им в частных беседах мнение, что "высокое происхождение - только счастливый случай, и не сопровождаемое заслугами учитываться не должно"16.
      По мнению иностранцев, именно дворянство в наибольшей степени испытало на себе тяжелую длань окрепшего самодержавия: Петр I "подлинно заставил своих дворян почувствовать иго рабства: совсем отменил все родовые отличия, присуждал к самым позорным наказаниям, вешал на общенародных виселицах самих князей царского рода, упрятывал детей их в самые низкие должности, даже делал слугами в каютах". Впрочем, петровская перестройка коснулась не только тех дворян, которые отбывали службу, но и престарелых ветеранов, пребывавших на покое: невзирая на "страдания и вздохи", как писал Фоккеродт, царь переселил их в Петербург17.
      Вместе с тем нетерпимость Петра I к благородным бонвиванам, анахоретам или непокорным отщепенцам еще не означала замаха на изменение сословной структуры общества. Петр I не был антидворянским царем, точно также как он не являлся и продворянским монархом. Он не изменил сословного деления общества и не посягнул на крепостное право ввиду того, что эти институты представляли собой немалое удобство с точки зрения мобилизации всех наличных ресурсов для выполнения государственных программ. Однако он успешно осуществил другую, более локальную задачу - расширения каналов вертикальной мобильности и внедрения принципов меритократии в процессы социальной селекции и возвышения.
      В 1695 г. был введен запрет на производство служилых людей в стольники и стряпчие. А в 1701 г., одновременно с началом создания регулярной армии, было приостановлено пожалование в московские чины. В противовес княжеским титулам были учреждены новые графские и баронские, которыми наделялись активные деятели реформ, зачастую совсем неблагородных кровей, а также ордена святых Андрея Первозванного и Александра Невского, которыми награждали особо отличившихся службистов. Параллельно корпус служащих обретал новую структуру, окончательно оформленную в 1722 г. в виде лестницы чинов и рангов18.
      Людей, не погруженных в российскую реальность так глубоко, как подданные Петра I, крайне удивляла скорость освоения дворянством стандартов поведения, заложенных в чиновной субординации и уставах. Уже в 1709 г. датский посланник Ю. Юль засвидетельствовал глубокое проникновение начал чинопочитания в строй межличностных отношений. По его отзыву, офицеры проявляли подобострастное почтение к генералам, "в руках которых находится вся их карьера": они падают перед ними ниц на землю, прислуживают им за столом, наподобие лакеев. Иностранцы связывали этот феномен с личным примером царя, который последовательно прошел все ступени военно-морской карьеры, дослужившись в 1710 г. до звания шаутбенахта (чина, соответствующего конр-адмиралу). С немалой потехой Юль взирал на те сложные эволюции, которые в 1710 г. проделывал властелин огромной империи для того, чтобы получить от генерал-адмирала командование над бригантинами и малыми судами в предстоящем походе на Выборг. Датского посланника завораживала и та щепетильная уважительность к вышестоящему по званию и должности, которую неизменно демонстрировал Петр I. Приказы генерал-адмирала он выслушивал стоя, сняв головной убор, а после того, как приказ был отдан, надевал головной убор и старательно принимался за работу. Юль подмечал, что, находясь на судне, царь по собственной инициативе слагал с себя преимущества царского сана и требовал обращения с собой, как с шаутбенахтом. От внимания иностранцев не укрылся и тот факт, что в многочисленных поездках по стране Петр I выступал не в царском обличий и не под собственным именем, а в звании генерал-лейтенанта, предварительно получив подорожную от А. Д. Меншикова. Самоценность офицерского чина, всячески культивируемая царем, подкреплялась и весьма убедительным показом сопутствующих ему прав и льгот. Фактически офицерский чин бронировал для его обладателя место в клубе избранных. Именно такой характер царь пытался придать офицерскому корпусу, неизменно посещая крестины, родины, свадьбы, похороны в домах офицеров, в том числе младших, всегда, когда оказывался поблизости19.
      Царские резиденции в новой столице отстраивались в окружении жилищ офицерских семей, лишний раз подчеркивая тем самым тесную взаимосвязь и высокую доверительность отношений. Обязательное включение офицеров в список гостей на придворных торжествах и церемониях, распространение на членов их семей почестей, сопряженных с чином, поручения по управлению отдельными территориями, учреждениями, социальными группами с установлением в ряде случаев верховенства над бюрократическими инстанциями - все это утверждало офицерскую организацию в качестве ведущей референтной группы в общем корпусе государственных служащих. В 1714 г. дворянам с офицерским званием царь приказал называться не шляхтичами, как гражданским лицам, а офицерами, тем самым однозначно поставив принцип выслуги выше принципа благородства по рождению, а офицерское звание выше аристократического титула20.
      Впрочем, прокламированный государственной властью престиж был не единственным притягательным магнитом, который влек в офицерский корпус любого новичка, вступавшего на стезю карьеры. Кураж молодого службиста серьезно подстегивался материальными стимулами, в особенности много значившими для вчерашних крепостных, холопов, "вольницы" без кола и без двора. Для подавляющего большинства из них с первых же дней армия предоставляла, пусть небезопасное, зато надежное убежище от голода, холода и прочих напастей, подстерегавших маргинала на крутых маршрутах жизненного пути. Принимая под свое покровительство весь этот разношерстный сброд, верховная власть и военное командование гарантировали ему крышу над головой, обмундирование и отличное довольствие. Суточная норма солдатского порциона состояла из двух фунтов (820 г) хлеба, фунта (410 г) мяса, двух чарок (0,24 л) вина, гарнца (3,3 л) пива. Кроме того, ежемесячно выдавалось по 1,5 гарнца крупы и 2 фунта соли. По мере повышения в звании размер порциона возрастал едва ли не в геометрической прогрессии. Так, прапорщику на день полагалось 5 таких пайков, капитану - 15, полковнику - 50, генерал-фельдмаршалу - 200. В кавалерии к порциону добавлялся рацион - годовая норма фуражного довольствия для лошади. (Для капитана предусматривалась выдача от 5 до 20 рационов, для полковника - от 17 до 55, для генерал-фельдмаршала - 20021.)
      Солдат петровской армии получал денежное вознаграждение в размере 10 руб. 32 коп. годовых, в кавалерии - 12 рублей22. Такое же жалованье выплачивалось в гвардейских частях, однако, старослужащие солдаты гвардии получали двойное содержание, а их женам отпускалось месячное довольствие - хлеб и мука. Жалованье офицера было солидным: поручику платили 80 руб. в год, майору - 140 руб., полковнику - 300, а полному генералу - 3600 рублей. Характерно, что за время петровского царствования жалованье офицерам пересматривалось в сторону повышения пять раз23! Возможность быстро выправить свое материальное и социальное положение определялась тем, что еще по ходу тяжелых боевых действий первой половины Северной войны, Петр I ввел порядок производства в офицеры за доблесть и мужество в бою. А уже в 1721 г. специальным указом царя было узаконено правило включения обер-офицеров с их потомством в состав дворянского сословия24. Годом позже этот принцип был закреплен в Табели о рангах: отныне любой военнослужащий, достигший первого обер-офицерского звания прапорщика обретал права потомственного дворянства.
      Революционное значение этих новаций в полном объеме можно оценить лишь с учетом того факта, что по каналам рекрутчины и вольного найма в армию вливались представители социальных потоков, безнадежно забракованных в своих прежних популяциях. Крестьянская община, занимавшаяся с 1705 г. раскладкой рекрутской повинности, очень быстро превратила последнюю в канализационный сток для девиантов, являвшихся бельмом на глазу у сельского мира: пьяниц, бузотеров, тунеядцев, воров, сутяг. Эту тенденцию всячески поддерживала и поместная администрация, требовавшая избавления поселений при помощи рекрутчины от людей с уголовными наклонностями и неуживчивым характером. Сельские власти старались сбыть с рук нетяглоспособных крестьян, рассматривавшихся как балласт при распределении налогов и повинностей внутри общины25. Еще более клейменная публика притекала в армию через прием разгульной "вольницы", впитывавшей в себя наиболее криминогенный субстрат.
      Собрав под военными знаменами социальных париев, армия не только выводила их из социального тупика, но и вручала мандат на неограниченный рост в чинах и званиях. Это решение принесло абсолютный выигрыш как обществу, частично разгрузившемуся от переизбытка правонарушителей, так и армии, получившей в свое распоряжение мощный костяк из людей, готовых поставить на кон собственную жизнь ради шанса вырваться из приниженного социального положения. Уже к концу Северной войны в руководящем составе русской армии, главным образом в пехоте, насчитывалось 13,9% выходцев из податных сословий. 1,7% состояли в командной верхушке самого аристократического рода войск - кавалерии26. А в элитных гвардейских полках - Семеновском и Преображенском - их удельный вес достигал 56,5% (в рядовом составе он доходил до 59%, а у унтер-офицеров - 27%)27.
      Достигаемый статус облегчался и тем, что широкая кость простолюдина, закаленного своим прошлым существованием, лучше, чем тонкая дворянская "косточка", приспосабливалась к тем перегрузкам, которые приходились на сражающуюся армию молодой державы. Юль, наблюдая русскую армию в различных перипетиях ее боевой деятельности, выделял как две стороны одной медали: склонность к буйству, проступавшую в особенности на оккупированной территории в моменты ослабления начальственного контроля, и готовность к преодолению любых препятствий при исполнении приказов командования28.
      Помещенное в общую среду обитания с "отбросами" общества и в сферу действия единых стандартов службы, родовое дворянство испытало тяжелый психологический шок. Отголоски сильнейших переживаний и злопыхательства по этому поводу доносились из аристократических кабинетов и гостиных и в конце XVIII века. Тираническим произволом княгиня Е. Р. Дашкова считала приобщение дворян к азам рабочих профессий на службе, так как это уничтожало различия между благородной и плебейской кровью29. А просвещенный консерватор М. М. Щербатов усматривал величайшую несправедливость в том, что "вместе с холопами... писали на одной степени их господ в солдаты, и сии первые по выслугам, пристойных их роду людям, доходя до офицерских чинов, учинялися начальниками господам своим и бивали их палками"30.
      Однако именно в этом, доселе незнакомом дворянству ощущении зависти и ревности к успехам своих "подлорожденных" сослуживцев был сокрыт могучий источник социального преобразования. Если указы, насылавшие кары за уклонение дворян от дела, обеспечивали его физическую явку в воинские части, то совместная служба с напиравшими простолюдинами навязывала соревновательную гонку. Иными словами, она пробуждала в любом дворянине начала здоровой конкуренции и карьеризма, которые пребывали в дремотном состоянии вследствие закоренелой местнической традиции. Ведя коварную игру с привилегиями старинного шляхетства, петровская практика ставила его перед необходимостью подтвердить нелегкими трудами свое первенствующее положение среди остальных сословных групп. Острота ситуации заключалась в том, что состязательная борьба требовала от дворянства, переступая через свое естество, перенимать те качества, которые обусловливали высокую конкурентоспособность армейских выдвиженцев из социальных низов: отвязанную смелость вчерашнего подранка, стойкое перенесение невзгод, быструю практическую обучаемость, мощный посыл к ускоренному движению вверх по лестнице чинов.
      Тонкий расчет, заложенный в петровскую программу подготовки и переподготовки кадров, видели и понимали некоторые из наиболее проницательных политических "обозревателей". Дипломатический агент австрийского двора О. А. Плейер в 1710 г. доносил своему государю о чудодейственном средстве, изобретенным русским царем для максимизации отдачи от своих военнослужащих. По его словам, наказывая нерадивых и публично вознаграждая храбрых и добросовестных, "он внушил большинству русских господ самолюбие и соревнование, да сделал еще и то, что, когда они теперь беседуют вместе, пьют и курят табак, то больше уже не ведут таких гнусных и похабных разговоров, а рассказывают о том и другом сражении, об оказанных тем или другим лицом хороших и дурных поступках при этом, либо о военных науках"31.
      Датский посланник Юль, внимательно следивший в 1709 г. за учениями русских пехотинцев, признавал, что они могут дать фору любому европейскому войску. В письме к коллеге в Дании дипломат писал, что "датский король давно бы изменил политику, если б имел верные сведения о состоянии царской армии". А после Пруте кого похода он во всеуслышание заявлял, что не знает другой армии, которая выдержала бы все неисчислимые бедствия, выпавшие на долю русских солдат и офицеров во время этого злоключения32. Вывод Юля подтверждал его личный секретарь Р. Эребо, пораженный общностью нестерпимых лишений, которые делили все участники похода - от первых генералов до последнего рядового. В качестве примера беспредельной выносливости русской армии Эребо приводил обеденное меню из "блюда гороха с пометом саранчи, постоянно в него падавшим", которым благодарно довольствовались на марше русские генералы33.
      Однако, пожалуй, самое оглушительное впечатление произвело русское воинство на шведов. Переоценив значение своей победы под Нарвой в 1700 г., Карл XII переключил внимание на других участников антишведской коалиции и упустил из виду рывок своего русского противника, сделанный между 1700 - 1709 годами. Взяв на вооружение сильные стороны каролинской армии - динамичное наступление с беспрерывным движением и ведением огня, а также кавалерийскую атаку в сверхплотном строю - "колено за колено", русская армия, по оценке шведских историков, сравнялась со шведами в технике боя и в то же время превзошла их своей волей к победе и профессиональной ответственностью. Различие между этими армиями было тем более разительным, что в технологии их строительства было немало схожего. Подобно тому, как это было заведено Петром Великим, шведская армия еще с XVII в. комплектовалась за счет поселенной рекрутской системы, при которой поставки солдат и содержание армии были возложены на гражданское население. Так же, как это позднее произошло и в России, в угоду военным потребностям государства в Швеции были урезаны привилегии дворян. В 1680 г. была произведена редукция дворянских земельных владений и упразднены их иммунитетные права. В 1712 г. на дворян был распространен чрезвычайный поимущественный налог34. Кроме того, Карл XII, прирожденный воин, умел возбудить в своих подданных страсть к военному ремеслу и жажду военных трофеев35. Однако участие в боевых операциях не открывало никаких новых социальных перспектив перед лично свободным шведским крестьянином и тем более перед дворянином, а по мере затягивания войны вообще воспринималось как бессмысленное и неблагодарное занятие. Совсем иначе - в России. Установив, с одной стороны, сверхвысокие ставки вознаграждения за доблестный ратный труд, и сверхвысокие риски утраты всех прав за его профанацию, с другой стороны, Петр I создал между этими полюсами поле напряженности, в котором буквально кристаллизовались военные таланты.
      Примечательно, что выдержавшее экзамен на социальную и профессиональную пригодность дворянство не только не возводило хулу на преобразователя, но и внесло решающую лепту в романтизацию эпохи и создание культа Петра Великого. Идея метаморфозиса, или преображения под действием преодоленных трудностей, явно или имплицитно, вошла в дворянское понимание человеческой ценности. Об этом свидетельствуют многочисленные высказывания и поступки деятелей петровской и послепетровской эпохи. Так, получая в 1721 г. назначение на рискованное, если не сказать, зловещее место российского резидента в Стамбуле, морской офицер И. И. Неплюев бросился благодарить царя за оказанное доверие. Вот как он сам впоследствии описывал свой порыв: "Я упал ему, государю, в ноги и, охватя оные, целовал и плакал". А еще через некоторое время он писал с нового места службы своему покровителю Г. П. Чернышеву: "Ныне же нахожусь... отпуская ... курьера и во ожидании - как мои дела приняты будут, в безмерном страхе, и, если оные, к несчастью моему, не угодны окажутся его императорскому величеству, то по истине я жить более не желаю"36.
      Несколько десятилетий спустя, отправляя этого сановника по его собственному желанию на заслуженный отдых, императрица Екатерина II попросила его кого-нибудь рекомендовать на свое место. На это престарелый ветеран прямодушно ответил: "Нет, государыня, мы, Петра Великого ученики, проведены им сквозь огонь и воду, инако воспитывались, инако мыслили и вели себя, а ныне инако воспитываются, инако ведут себя и инако мыслят; итак я не могу ни за кого, ниже за сына моего ручаться"37. Позицию младших "птенцов гнезда Петрова" очень точно отражало и сообщение В. А Нащокина, начавшего свою военную карьеру в 1719 г., о горьких сетованиях в кругу его юных сослуживцев на то, что застали лишь финал героической эпохи, в то время как их отцы сложились и возмужали в ней: "Блаженны отцы наши, что жили во дни Петра Великого, а мы только его видели, чтоб о нем плакать"38.
      Процесс перевоспитания личности, или попросту, говоря словами самого Петра I, "обращения скотов в людей"39, проходил через всю систему социальных связей и положений, в которые помещался военнослужащий. Азбучную грамоту взаимодействия с непохожим на себя социальным субъектом дворянин усваивал из военного законодательства. Еще в 1696 г. указами царя офицерству воспрещалось пользоваться трудом нижних чинов в личных целях40. Для услужения офицерам в приватной жизни вводился институт денщиков. Воинский артикул 1715 г вводил особую шкалу санкций за превышение полномочий в обращении с подчиненными. За отдачу приказа, не относящегося к "службе его величества", офицер подлежал наказанию по воинскому суду (артикул N 53). За принуждение солдат "к своей партикулярной службе и пользе, хотя с платежом или без платежа", офицеру угрожало лишение чести, чина и имения (артикул N 54). Добровольная работа солдат на офицера по портновскому или сапожному ремеслу допускалась, но только в свободное время, с разрешения начальства и с обязательным условием оплаты этих услуг (артикул N 55).
      Закон ограждал солдат и от офицерского произвола: за нанесение побоев "без важных и пристойных причин, которые к службе его величества не касаются", офицер должен был ответить перед воинским судом, а за неоднократные проявления подобной жестокости лишался чина (артикул N 33). За убийство подчиненного, преднамеренное или непреднамеренное, офицер приговаривался к смертной казни через отсечение головы. Если же смерть подчиненного произошла в результате справедливо понесенного, но чрезмерно жестокого наказания, командир подлежал разжалованию, денежному штрафу или тюремному заключению (артикул N 154). Разворовывание жалованья, провианта, удержание сверх положенных сумм мундирных денег каралось лишением офицера чина, ссылкой на галеры или даже смертной казнью (артикул N 66). Офицеру так же возбранялось отнимать у своих подчиненных взятые на войне трофеи (артикул N 110)41.
      Петровское военное законодательство старательно пыталось вытравить помещичьи замашки из привычек дворян-офицеров. Остальное доделывали принцип выслуги, положенный в основу продвижения для любого военнослужащего, и общность фронтовой судьбы, заставлявшей тянуть лямку благородному бок о бок с "подлорожденным". Потенциальная возможность для рядового из социальных низов дослужиться до офицерского звания выбивала из рук родовитого дворянства последний козырь безраздельной исключительности и умеряла сословную спесь. А тяготы и опасности бесконечной походной жизни склоняли любого природного шляхтича к тому, чтобы увидеть в своем незначительном сослуживце не бессловесную тварь, а боевого товарища. Высокая интенсивность военных действий, сопутствующая всему петровскому царствованию, придавала особый динамизм становлению военно-корпоративного единства.
      Иностранцы подмечали особую манеру русских командиров высокого ранга во внеслужебной обстановке держаться запанибрата с самыми младшими из своих подчиненных. Такое поведение, как считал Юль, в Дании - более свободной и цивилизованной стране чем Россия, "считалось бы неприличным и для простого капрала"42. Однако в России оно воспринималось как само собой разумеющееся и распространялось на отношения младших офицеров и солдат. Между тем реалии, которые, на первый взгляд, отменяли субординационные образцы отношений, на самом деле тесно уживались с ними, придавая лишь некоторый национальный колорит универсальной модели. Феномен, выпадавший, с точки зрения сторонних наблюдателей, из общего ряда, находит свое прямое объяснение в социальной психологии. Б. Ф. Поршнев подчеркивал унификацию социально-психических процессов, побуждений, линии поведения внутри дифференцированной общности в условиях противостояния враждебным силам. Перед лицом конкретного противника субординационная огранка отношений и иерархическая структура большого коллектива, вроде армии, неизбежно тускнеют: "чем определеннее и ограниченнее "они", тем однороднее, сплошнее общность и соответственно более осязаемо ощущение "мы"43.
      Почти полное равенство шансов и возможностей при формировании корпуса военнослужащих было тесно связано с возросшими возможностями власти. Опыт Петра Великого показывал, что во многих случаях авторитарная власть была склонна направлять свои полномочия на благо всему социуму, быстро и эффективно справляясь с наиболее патогенными зонами внутри него.
      Вытолкнув дворянство из родовых гнезд и вытянув его по струнке военных уставов, правительственная власть устранила опасность превращения его в злокачественный нарост на государственном теле. Военное строительство Петра I повлекло за собой окончательную и бесповоротную ресоциализацию дворянства. Ее важнейшим итогом стало насильственное разрешение межролевого конфликта, в котором постоянно сталкивались интересы помещика-землевладельца и служилого человека. Выдавленное из своих имений дворянство быстро осваивало новые стандарты поведения, училось подходить к событиям не по меркам местнических отношений и локального сообщества, а с точки зрения общегосударственных интересов. Старавшийся дезавуировать дела Петра I князь Щербатов мог привести в пользу своей точки зрения - о приоритете государственного подхода в поступках старомосковской боярской знати - всего лишь два-три примера (о стойкости московского посла Афанасия Нагого в плену у крымского хана, да о сбережении государственной казны боярином П. И. Прозоровским)44. Между тем, примеры жертвенного патриотизма дворян в петровскую и послепетровскую эпоху исчислялись тысячами.
      В сознании дворянства - и родового, и выслуженного - прочно утвердился государственнический этос, положенный на целый свод правил поведения. В данной системе координат чин рассматривался лишь как некий агрегирующий показатель полезной деятельности, а сама служба - как единственный тест ценных качеств личности. Отсюда вытекали и ее идеальные каноны: начинать служебный путь с самых низших ступеней, без нытья брать трудные барьеры, не заискивать перед сильными мира сего, не ронять воинской чести не только на поле брани, но и на житейском поприще. Впитывая из семейных преданий образцы воинской доблести, любой юный дворянин мерил по ним и собственные достижения. Ветеран всех российских войн конца XVIII - начала XIX вв. полковник М. М. Петров рассказывал об отцовском наказе, данным ему и брату в придачу к фамильной дворянской грамоте: "Посмотрите - этот пергамент обложен кругом рисовкою по большей части полковыми знаменами, штандартами и корабельными флагами, обставленными военным оружием, и атлас, его покрывающий... предназначает огненно-кровавым цветом своим уплату за эту честь огнем и кровию войн под знаменами Отечества"45.
      Интересно, что в условиях послепетровского смягчения дворянской службы дворяне самого младшего поколения порой проявляли себя большими максималистами по части соблюдения петровских традиций, чем их старшие родичи. Так, генерал П. И. Панин, будущий покоритель Бендер в русско-турецкой войне 1768 - 1774 гг., был отдан в службу в возрасте 14 лет, но через несколько месяцев был возвращен отцом домой уже для "заочного" роста в чинах. Однако родительское решение привело в негодование подростка, заявившего, что оно "ввергает его в стыд и презрение подчиненных его чину; что он звания своего меньше еще знает, нежели они, и что он будет их учеником, а не они будут его учениками"46. "Доброе намерение, труды и прилежание" - девиз братьев П. И. и Н. И. Паниных - разделялся большинством честных и толковых дворянских служивых XVIII-XIX веков.
      Однако радикальный пересмотр норм и рамок деятельности служилого корпуса был отнюдь не единственным следствием петровского военного строительства. Сильные токи от него шли в сельскую глубинку. Здесь ключевая роль принадлежала военному присутствию, которое делало непрерывными контакты военных и гражданских общностей. В 1718 г., с началом работы военных ревизоров, армия была придвинута к местам расселения основной массы налогоплательщиков. С 1724 г. началось планомерное расселение полков по провинциям, где им предстояло собирать подушные деньги на свое содержание. За самое короткое время военный элемент столь прочно вписался в сельский ландшафт, что даже последующие правительственные попытки его оттуда исторгнуть оказались безрезультатными.
      Указами от 9 и 24 февраля 1727 г. армейские части подлежали выводу из сельской местности в города, а их функции по сбору податей передавались воеводам. Однако почти сразу же власть убедилась в неравноценности произведенной замены и снова обратилась к услугам военных. В январе 1728 г. в помощь губернаторам и воеводам от полков выделялось по одному обер-офицеру с капралом и 16 солдатами в каждый дистрикт, соответственно месту приписки полка. Через два года количество военнослужащих, находящихся у сбора налогов, удваивалось. А в мае 1736 г. сенатским указом Военной коллегии предписывалось выделить еще 10 - 20 человек сверхкомплектных военнослужащих в каждую губернию. Кроме того, к губернским и провинциальным канцеляриям систематически отсылались военные команды, специализирующиеся на понуждении к уплате подушных денег и взыскании недоимок. Таким образом, стремление послепетровской власти противостоять наплыву служащих действующей армии в зону ответственности местной администрации показало свою преждевременность. Отчасти эту проблему удалось решить только в 1763 г., когда обязанности военных команд при сборе подушной подати перешли к воеводским товарищам47. На протяжении четырех десятилетий порядок взимания подушной подати поддерживал высокую интенсивность контактов военнослужащих с гражданским населением. До 1731 г. они строились в соответствии с тремя приемами в сборе налога: в январе-феврале, марте-апреле, октябре-ноябре. В 1731 г. время нахождения воинских команд в селах ограничивалось двумя, хотя и более удлиненными, сроками: январь-март и сентябрь-декабрь. Таким образом, почти круглый год, за вычетом времени посевной и летней страды, земледелец становился вынужденным клиентом военных.
      Кроме необходимости уплаты налогов, тесное общение обусловливалось и размещением армии по "квартирам" в местах расселения сельских жителей. Первоначальный замысел Петра I состоял в том, чтобы силами крестьян отстроить ротные слободы и полковые дворы, расположенные обособленно от гражданских поселений. В этих целях местным жителям предписывалось закупить и доставить строительные материалы, а солдатам оперативно приступить к строительным работам с таким расчетом, чтобы сдать объекты в 1726 году. На первое время разрешалось проживание военных у крестьян. Однако вскоре обнаружилась невыполнимость этого плана: отягощенное другими поборами крестьянство оказалось не в состоянии обеспечить заготовку строительных материалов. Поэтому, реагируя на сигналы с мест, указом от 12 февраля 1725 г. правительство отменяло свое прежнее распоряжение об обязательном возведении ротных слобод и санкционировало подселение военнослужащих в качестве постояльцев к обывателям48.
      Таким образом, вторичное войсковое нашествие в уезды ознаменовалось и новым масштабным воссоединением с гражданским населением. Отсутствие казенных средств на постройку казарм и жилых военных анклавов в уездах, свернутое строительство ротных слобод делало на длительное время систему постоя практически единственно возможным способом обустройства военнослужащих. Несмотря на принятый военной комиссией 1763 - 1764 гг. план перевода войск в казарменные корпуса вокруг специально организованных лагерей, положение дел не менялось до начала XIX в., а во многих случаях и позднее49. А "Плакат о сборе подушном и протчем" от 26 июня 1724 г., регламентировавший отношения военнослужащих и местных жителей, по большинству пунктов оставался в силе и после Петра I. Предусматривая самые разнообразные финансовые, юридические, житейско-бытовые ситуации, связанные с сосуществованием военных и гражданских лиц, этот документ воссоздавал объемную картину военного присутствия на местах.
      Продолжая линию более ранних актов военного законодательства на защиту мирного селянина от притеснений военных, "Плакат" стремился предотвратить разбой военных чинов. Законодатель запрещал им вмешиваться в ход сельскохозяйственных работ, ловить рыбу, рубить лес, охотиться на зверя в тех местах, которые служили нуждам жителей. Подводы, натуральные сборы, отработочные повинности, которые сверх подушной подати налагались на население, подлежали оплате. При отсутствии денежных средств для оплаты фуража и провианта военным командирам полагалось выдать поставщику зачетную квитанцию, засчитывавшую сданные продукты как часть подушной подати50. В послепетровское время обеспечение армии довольствием путем сборов с местного населения заменялось централизованными закупками у помещиков с последующим распределением по военным частям через склады-магазины51.
      Закон разрешал местным жителям, чьи хозяйственные интересы были ущемлены, обжаловать неправомерные действия военных перед полковым начальством52. Разрешая искать управу на бесцеремонных квартирантов у войскового командования, "Плакат" утверждал принцип двусторонности отношений военных и гражданских лиц. Разумеется, в реальной действительности предписанные нормы взаимодействия могли подвергаться искажениям. Скажем, знаменитый прожектер и публицист петровского времени И. Т. Посошков горько жаловался на бесчинства военных, вспоминая как в 1721 г. его с женой выбивал "из хором" капитан Преображенского полка И. Невесельский, а другой военный чин - полковник Д. Порецкий "похвалялся... посадить на шпагу". Подав же челобитную на самоуправство полковника, он так и не добился правды: оказалось, что тот подсуден Военной коллегии, а не местной власти. Свое разочарование Посошков изливал в пессимистической сентенции: "Только что в обидах своих жалуйся на служивой чин богу"53.
      Вполне очевидно, что большое коммунальное хозяйство, в которое вовлекались военные и гражданские ячейки, не обходилось без свар. Однако в любом случае такое общежитие диктовало необходимость взаимной притирки и выработки неформального устава. Густая паутина отношений возникала по ходу таких рутинных занятий, как выпас скота, заготовка сена и дров. Общие будничные заботы содействовали обмену опытом. Не случайно через посредничество военных законодатель стремился передать в крестьянскую массу полезные хозяйственные навыки. Еще более плотное общение оформлялось в рамках совместного проживания солдат и унтер-офицеров под одним кровом с крестьянами или же их найма на вольные сезонные работы в зажиточные крестьянские хозяйства. Некоторые из этих подрядов завершались брачными союзами, при этом закон указывал помещику не чинить препятствий в женитьбе на крепостной женщине военнослужащего, если тот был готов уплатить за нее положенную сумму "вывода", то есть покупки вольной54.
      Наконец, пребывание военных среди сельского населения принесло с собой и первый опыт межсословной кооперации. Поставленная Петром I задача постройки полковых дворов и ротных слобод повлекла за собой череду областных съездов, на которые делегировались уполномоченные от всех проживающих в областях групп населения. Иллюстрацией представительности этих собраний может служить списочный состав депутатов кашинского дистрикта угличской провинции. Среди 170 человек, съехавшихся в марте 1725 г. обсуждать выдвинутое правительством условие, присутствовали: представители церковного землевладения, депутаты от землепашцев монастырских вотчин, 13 мелкопоместных дворян, управляющие от крупных землевладельцев, крестьяне и приказчики от дворцовых вотчин, государственных деревень, крестьяне и даже холопы от владельческих имений. М. М. Богословский, современник становления органов всесословного самоуправления в пореформенной России, сравнивал их со съездами, порожденными петровским военным строительством, и находил много общего55.
      Важным элементом сословного сотрудничества становилось и ответственное участие дворянства: не вкладываясь в отличие от тяглых сословий материально в общее дело, оно тем не менее исправно поставляло из своих рядов выборных должностных лиц - земских комиссаров. Последние служили в качестве надзирателей за строительством военных объектов, уполномоченных от общества по сбору подушной подати, раскладке постойной и подводной повинностей, организаторов полицейского порядка и были подотчетны областным съездам. Удачное сочетание обстоятельств, при котором полковое начальство следило за регулярностью проведения съездов и выборами земских комиссаров, понуждало их к деятельности, а качество их работы оценивало само общество, помогало устояться этому эксперименту. Несмотря на прекращение строительной "лихорадки" после Петра I, должность выборного земского комиссара была подтверждена правительственными актами в 1727 году56.
      Военно-гражданское взаимодействие продолжалось в рамках трудовых мобилизаций. Военные приводили в движение и организовывали потоки граждан, в принудительном порядке привлекаемых к военно-строительным работам. Собственно, подобными эпизодами пронизана вся эпоха Петра I, начиная со сгона в село Преображенское, а потом в Воронеж в конце XVII в. тысяч окрестных жителей, главным образом крестьян, для постройки военных судов. После завоевания Азова к корабельной повинности были привлечены монастыри, служилые люди, купцы. Последние в обязательном порядке записывались в "кумпанства" (в качестве санкции за отказ назначалась конфискация имущества). Однако наибольший груз таких "совместных проектов" ощущало на себе крестьянство, поделенное на определенные количественные группы (обычно по тысяче человек) поставщиков материалов для постройки одного корабля. При взятом государстве темпе на руках тяглецов не успевали зажить мозоли между очередными работами по возведению укреплений, рытью каналов, прокладке дорог, постройке общественных зданий.
      С 1702 г. по "разнорядке" властей десятки тысяч крестьян прибывали на строительные работы в Петербург, Кронштадт. Трудовая повинность, падавшая на "посоху" (то есть крестьян прилегающих к стройке уездов) в прежние времена, как отмечает Е. В. Анисимов, носила эпизодический характер и никогда не охватывала территории всей страны - от Смоленского уезда до Сибири. Постоянной и всеохватывающей она стала только при Петре I. Ежегодно работники из разных уездов направлялись в двухмесячные командировки по заданному адресу. В Петербург каждое лето их стекалось не менее 40 тыс. человек57. В каждом подобном эпизоде участия в жизнеобеспечении армии, флота, возведении государственных специальных объектов крестьянину приходилось включаться в коллективы военные или в гражданские, руководимые военными специалистами. В любом случае общиннику - крестьянину или жителю городской слободы - здесь впервые доводилось окунуться в мир иных привычек и требований, нежели тот, в котором протекала его прошлая повседневность.
      Помимо овладения новыми производственными технологиями, с помощью армейского аппарата крестьяне впервые приобщались к режиму суточного времени. И это имело значение не меньшее, чем первое обретение. Привязанный к годовому природному циклу или календарю церковных праздников, крестьянский мир не знал учащенной пульсации времени. Рассадниками другой, рациональной парадигмы использования времени - с жестким распорядком всех затрат - были рабочие статуты, действовавшие в странах-пионерах первоначального накопления с XIV по XIX век. В XVIII в. рабочие статуты, составлявшиеся чиновниками, дополнили графики рабочего времени, создававшиеся предпринимателями58. В России распространителями учетного и подотчетного времени стали армейцы - прорабы больших и малых строек подхлестываемой войной модернизации Петра. Незаметно для участников этой гонки в ее недра просачивались передовые элементы организации труда. А в наиболее застойных сегментах общества в известном смысле заблаговременно подготавливался резерв индустриального общества.
      Пересечение путей селянина и военного либо по маршрутам движения и местам дислокации армии, либо на строительных площадках и корабельных верфях имело далеко идущие последствия. Разнесенное по своим клеткам-общинам, крестьянство здесь впервые переходило границы привычных отношений с привычным набором местных контрагентов (помещика, управляющего, приказчика, попа). Втягиваясь в коммуникации, настоятельно требовавших принятия роли "другого", оно овладевало механикой отношений поверх социальных барьеров. По тонкому наблюдению мексиканского философа XX в., Л. Сеа, "человек, встретивший другого человека, нуждается в нем для того, чтобы осознать свое собственное существование, так же, как тот другой, осознает и делает осознанным существование первого"59. Именно такой опыт и позволяет разным социальным персонажам вступать в диалог друг с другом и выстраивать отношения, основанные на взаимопонимании и сопереживании. По словам французского специалиста по сельской социологии, А. Мендра, навык подобного общения не знаком традиционному крестьянскому сообществу: для того, чтобы поддерживать отношения там, где о другом все наперед известно, вовсе не обязательно ставить себя на его место. Наоборот, в индустриальных обществах с множеством свойственных им ролей без этой практики было не обойтись60. Итак, в русском крестьянском быту доиндустриальной эпохи намечалась боковая ветвь социализации, отклонявшаяся от накатанных схем общества - гемайншафта. В этом плане армейскую машину на местах можно сравнить с разрыхлителем наиболее жестких и непроницаемых из локальных структур. Таким образом, еще до этого, партикуляризм местных сообществ (так называемых изолятов - по терминологии социологов) был взломан нарождением всероссийского рынка, индустриализацией первой волны и целенаправленной политикой власти, подготовительная работа была уже проделана военно-гражданским симбиозом, заложенным Петром I.
      Пожалуй, в этой плоскости следует искать разгадку парадоксальной коммерциализации российского крестьянства в XVIII - первой половине XIX в., протекавшей на фоне ужесточения крепостного права, сохранения сословной парадигмы общества, замедленной урбанизации. Так, скажем, в 1722 - 1785 гг. сложилась и активно заявила о себе такая сословная группа, как "торгующие крестьяне", занимавшиеся доходной коммерцией, хотя и без закрепления в городе. Непрерывно, несмотря на трудные условия перехода в сословия мещан и купцов, рос поток переселенцев из деревни в город: в 1719 - 1744 гг. он составлял - 2 тыс. человек, в 1782 - 1811 гг. - 25 тыс., в 1816 - 1842 гг. - уже 450 тыс. человек. Показательна и другая тенденция: неуклонное увеличение доли деревни по отношению к доле города в сосредоточении промышленных предприятий и рабочей силы в XVIII века61.
      Крестьянское предпринимательство в стране с крепостным правом неизменно удивляло иностранных наблюдателей - от путешественников до исследователей. По компетентному мнению мастера сравнительно-исторического изучения Ф. Броделя, " кишевшие в мелкой и средней торговле крестьяне характеризовали некую весьма своеобразную атмосферу крепостничества в России. Счастливый или несчастный, но класс крепостных не был замкнут в деревенской самодостаточности"62. По-видимому, традиционное объяснение данного феномена - ростом денежной феодальной ренты, государственных податей в XVIII в. (в частности, подушной подати), вынужденной активизацией неземледельческих промыслов крепких крестьянских хозяйств при нивелирующих установках передельной общины в сельском хозяйстве, влиянием дворянского предпринимательства - недостаточно. Перечисленные факторы указывают скорее на возможную экономическую мотивацию крестьянских миграций и коммерческих занятий, однако, не проливают свет на ту внутреннюю предрасположенность к ним, без которой желаемое не могло превратиться в действительное.
      Не пытаясь свести весь многосложный процесс крестьянского предпринимательства к единственной причине военно-гражданского симбиоза, все же попробуем уточнить ее вес, смоделировав ситуацию от "обратного". Такая возможность открывается из сравнения с польским крестьянством XVIII - начала XIX века. Не зараженного никакими особыми предубеждениями иностранца неизменно изумляла его погруженность в блокадное существование: из всех социальных персонажей, кроме себе подобных, польский крестьянин знал лишь своего пана и не имел понятия о государстве63. Княгиня Е. Р. Дашкова, получившая от Екатерины II богатые имения опального графа Огинского, застала в них сонное царство убогих поселян. На фоне ее великорусских крепостных, которые даже из далеких новгородских сел умудрялись возить на московскую ярмарку изделия собственного производства, польские шокировали своим растительным существованием64. Эта же неповоротливость польского крестьянина дала о себе знать на этапе перехода к капиталистическим отношениям: в этом процессе задавали тон королевские и крупные мещанские мануфактуры, помещичьи фольварки, а польский крестьянин (кстати, освобожденный от крепостной зависимости в 1807 г., на полстолетия раньше русского) плелся в хвосте65. Жалкое положение польского крестьянства бросалось в глаза и русскому офицерству, прошедшему вместе с армией через территорию герцогства Варшавского на обратном пути из заграничного похода66.
      Точно также в среде польских крестьян идея государства постепенно обесценивалась. Напротив, в русском крестьянстве, во многом благодаря той же армии она неуклонно поднималась в своем значении. Армия, наиболее подвижная и связанная с государственным аппаратом российская организация, отчасти подменяла собой еще не существовавшие средства массовой коммуникации. Подобно странствующим проповедникам, коммивояжерам и бродячим артистам, военные, которые несли на подошвах своих сапог пыль дальних странствий, утоляли информационный голод местного населения. Они же служили его приобщению к государственной политике, которая порождала массу легенд и противоречивых толков. Нередко поставлявшая материал для репрессивно-карательных органов по линии печально знаменитого "государева слова и дела"67, подобная форма политизации все же неуклонно подтачивала отчужденность социальных низов от той жизни, которая кипела за географическими границами их локальных мирков. Похожий механизм беспроволочного телеграфа, стягивающего по ходу движения военных отрядов оторванные друг от друга районы в единое информационное поле, хорошо описан солдатом первой мировой войны - французским историком Марком Блоком. По его словам, "на военных картах, чуть позади соединяющих черточек, указывающих передовые позиции, можно нанести сплошь заштрихованную полосу - зону формирования легенд"68. И если для большинства европейских стран нового времени армейцы как посредники в информационном обмене регионов все же были знамением военного времени, то для России - длительным, если не постоянным явлением. Разумеется, в таких несовершенных линиях передач возникали шумы и помехи. Тем не менее они служили освоению значительного массива фактов, отфильтрованных задачами государственного строительства, экономической модернизации, осознания страной своего нового геополитического статуса. В этом плане военнослужащий был сродни миссионеру, открывающему новые горизонты перед отсталыми этносами. Идея государственного интереса в ее военной подаче, глубоко усвоенная крестьянским сознанием, дает ключ к пониманию массового отношения к российским войнам, в частности, дружного отпора, оказывавшемуся интервентам на территории России.
      Подведем некоторые итоги. Отсутствие слоев гражданского населения, способных предоставить сознательную и сплоченную поддержку реформаторским начинаниям Петра I, было удачно восполнено созданием регулярной армии. Организация воинской службы, адекватная задачам модернизации, и дисциплинарный порядок, гарантирующий четкое исполнение приказов власти, с естественной необходимостью делали армию главным локомотивом преобразовательного процесса. Преобразовательные ее функции в отношении социального пространства неуклонно расширялись. Втягивание широких масс населения в зону влияния военной машины нарушало вековую непроницаемость и неподвижность социальных структур в сельских конгломератах, обусловливало их восприимчивость к инновациям и готовность к социальному партнерству. Таким образом, при активном участии военных агентов верховной власти в области гражданских отношений, хотя и с меньшей степенью выраженности, утверждались те же начала, которые действовали в самой военной организации.
      Вышедшие из рук одних и тех же военных исполнителей реформы первой четверти XVIII в. отличались высокой степенью взаимной согласованности и увязки. "Все у Петра шло дружно и обличало одну сторону. Система была проведена повсюду", - такую оценку методологии реформ даст впоследствии С. М. Соловьев69. Достигнутая на этой основе координация перемен облегчала их вживление в ткань социальной жизни и обеспечивала преемственность в историческом времени.
      Опыт российской модернизации, рассмотренный в сравнительно-исторической перспективе, выявляет формирующую роль военного строительства по отношению к сфере общегражданских отношений. В странах, где военные реформы проводились на старой военно-ленной основе, ограничивались частичными изменениями воинской службы и не затрагивали устоявшихся привилегий феодальной знати, наблюдалось прогрессирующее отпадение от нормативного порядка высшего сословия и дезинтеграция общества. Эти тенденции обусловили упадок Османской империи, открыв простор и для возрастающего давления на нее западных держав с конца XVIII века. По тем же причинам держава Моголов, основанная в XVI в. воинственным правителем Бухары Бабуром, постепенно погружалась в застой, утрачивала способность к сплочению защитных сил перед лицом внешней угрозы, а в 1761 г. была вынуждена признать свою капитуляцию в борьбе с английской Ост-Индийской компанией. Военная реформа Лавуа и Людовика XVI в более передовой Франции, хотя и вывела ее в разряд сильной военной державы, из-за серьезных перекосов в распределении воинских обязанностей между стратами усилила конфликтность в ее социальном развитии.
      Привлечение к исполнению воинского долга на общих основаниях - социальных низов через рекрутскую повинность и дворянства через поголовную мобилизацию - позволило в России осуществить прорыв в деле государственной обороны, одновременно дав толчок оформлению консолидационных механизмов в обществе.
      Примечания
      1. KEEP J.L.H. Soldiers of the Tsar Army and Society in Russia. 1462 - 1874. Oxford. 1985, p. 106 - 107.
      2. АНИСИМОВ Е. В. Податная реформа Петра I. Введение подушной подати в России. 1719- 1728 гг. Л. 1982, с. 154.
      3. РАБИНОВИЧ М. Д. Формирование регулярной русской армии накануне Северной войны. - Вопросы военной истории России. XVIII и первая половина XIX века. М. 1969, с. 223.
      4. КЕРСНОВСКИЙ А. А. История русской армии в 4-х т. Т. 1. От Нарвы до Парижа. М. 1992, с. 51.
      5. ПОСОШКОВ И. Т. Книга о скудости и богатстве и другие сочинения. М. 1951, с. 268.
      6. ВОДАРСКИЙ Я. Е. Служилое дворянство в России в конце XVII - начале XVIII в. - Вопросы военной истории России, с. 234, 237.
      7. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Русская армия и флот в XVIII в. М. 1958, с. 68.
      8. ИНДОВА Е. К вопросу о дворянской собственности в поздний феодальный период. - Дворянство и крепостной строй в России. XVI-XVIII вв. М. 1975, с. 277 - 278, 280.
      9. РАБИНОВИЧ М. Д. Социальное происхождение и имущественное положение офицеров регулярной армии в конце Северной войны. - Россия в период реформ Петра I. М. 1973, с. 166, 170.
      10. ПОДЪЯПОЛЬСКАЯ Е. П. К вопросу о формировании дворянской интеллигенции в первой четверти XVIII в. (по записным книжкам и "мемориям" Петра I). - Дворянство и крепостной строй России, с. 186 - 188.
      11. KEEP J.L.H. Op. cit., p. 126.
      12. ВОДАРСКИЙ Я. Е. Ук. соч., с. 237 - 238.
      13. ТРОИЦКИЙ СМ. Русский абсолютизм и дворянство XVIII в. М. 1974, с. 43.
      14. Российское законодательство X-XX вв. В 9-ти т. Т. 4. М. 1986, с. 62.
      15. Там же, с. 346.
      16. БРЮС П. Г. Из мемуаров. - БЕСПЯТЫХ Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. Л. 1991, с. 184.
      17. ФОККЕРОДТ И. Г. Россия при Петре Великом. - Неистовый реформатор. М. 2000, с. 33- 34, 86.
      18. ТРОИЦКИЙ СМ. Ук. соч., с. 104 - 118.
      19. ЮЛЬ Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом. - Лавры Полтавы. М. 2001, с. 65, 91, 95, 152, 162.
      20. Полное собрание законов (ПСЗ). Т. IV. N 2467.
      21. ХРУСТАЛЕВ Е. Ю. БАТЬКОВСКИЙ А. М. БАЛЫЧЕВ С. Ю. Размер денежного довольствия офицера представляется предметом первостепенной важности. - Военно-исторический журнал. 1997. N 1, с. 5.
      22. ПСЗ. Т. IV. N 2319.
      23. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с 195; ПСЗ. Т. IV. N 2319; ХРУСТАЛЕВ Е. Ю. БАТЬКОВСКИЙ А. М. БАЛЫЧЕВ С. Ю. Ук. соч., с. 5.
      24. ТРОИЦКИЙ СМ. Ук. соч., с. 43.
      25. ХОК С. Л. Крепостное право и социальный контроль в России. Петровское, село Тамбовской губернии. М. 1993, с. 142 - 143, 146.
      26. РАБИНОВИЧ М. Д. Социальное происхождение и имущественное положение офицеров, с. 170.
      27. СМИРНОВ Ю. Н. Русская гвардия в XVIII веке. Куйбышев. 1989, с. 26.
      28. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 210.
      29. ДАШКОВА Е. Р. Записки. 1743 - 1810. Л. 1985, с. 127 - 128.
      30. О повреждении нравов в России князя М. Щербатова и Путешествие А. Радищева. М. 1983, с. 80.
      31. ПЛЕЙЕР О. А. О нынешнем состоянии государственного управления в Московии в 1710 году. - Лавры Полтавы, с. 398.
      32. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 57, 64, 315.
      33. Выдержки из автобиографии Расмуса Эребо, касающиеся трех путешествий его в Россию. - Лавры Полтавы, с. 380.
      34. УРЕДССОН С. Карл XII. - Царь Петр и король Карл. Два правителя и их народы. М. 1999, с. 36, 58.
      35. АРТЕУС Г. Карл XII и его армия. - Там же, с. 166.
      36. НЕПЛЮЕВ И. И. Записки. - Империя после Петра. 1725 - 1765. М. 1998, с. 420, 423.
      37. Воспоминания И. И. Голикова об И. И. Неплюеве. - Империя после Петра, с. 448.
      38. НАЩОКИН В. А. Записки. - Там же, с. 236.
      39. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 179.
      40. ПСЗ. Т. III. N 1540; ПСЗ. Т. V. N 2638.
      41. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 327 - 365.
      42. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 73.
      43. ПОРШНЕВ Б. Ф. Социальная психология и история. М. 1979, с. 95 - 96, 107 - 108.
      44. О повреждении нравов в России князя М. Щербатова, с. 70 - 71.
      45. Рассказы служившего в 1-м егерском полку полковника Михаила Петрова. - 1812 год. Воспоминания воинов русской армии. Из собрания Отдела письменных источников Государственного исторического музея. М. 1991, с. 117.
      46. Граф Никита Петрович Панин. - Русская старина. 1873. Т. 8, с. 340.
      47. ГОТЬЕ Ю. В. История областного управления в России от Петра I до Екатерины II. Т. 1. М. 1913, с. 36 - 37, 42, 134, 319.
      48. БОГОСЛОВСКИЙ М. М. Областная реформа Петра Великого. Провинция 1719 - 1727 гг. М. 1902, с. 367.
      49. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Ук. соч., с. 308.
      50. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 204 - 206.
      51. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Ук. соч., с. 119.
      52. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 207.
      53. ПОСОШКОВ И. Т. Ук. соч., с. 44 - 45.
      54. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 206 - 207.
      55. БОГОСЛОВСКИЙ М. М. Ук. соч., с. 368, 370.
      56. ГОТЬЕ Ю. В. Ук. соч., с. 37.
      57. АНИСИМОВ Е. В. Юный град Петербург времен Петра Великого. СПб. 2003, с. 97.
      58. САВЕЛЬЕВА И. М., ПОЛЕТАЕВ А. В. История и время. В поисках утраченного. М. 1997, с. 561.
      59. СЕА Л. Философия американской истории. Судьбы Латинской Америки. М. 1984, с. 82.
      60. МЕНДРА А. Основы социологии. М. 2000, с. 69 - 70.
      61. МИРОНОВ Б. Н. Социальная история России. Т. 1. СПб. 1999, с. 131, 137, 311.
      62. БРОДЕЛЬ Ф. Время мира. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV - XVIII вв. Т. 3. М. 1992, с. 463.
      63. Там же, с. 40.
      64. ДАШКОВА Е. Р. Ук. соч., с. 136.
      65. ОБУШЕНКОВА Л. А. Королевство Польское в 1815 - 1830 гг. М. 1979, с. 47, 61, 126.
      66. Дневник Александра Чичерина. 1812 - 1813. М. 1966, с. 105, 108.
      67. СЕМЕВСКИЙ М. И. Слово и дело. 1700 - 1725. СПб. 1884, с. 11 - 12, 48 - 51.
      68. БЛОК М. Апология истории, или Ремесло историка. М. 1973, с. 61.
      69. СОЛОВЬЕВ С. М. Публичные чтения о Петре Великом. М. 1984, с. 174.