Куриев М. М. Артур Уэллесли, герцог Веллингтон

   (0 отзывов)

Saygo

Куриев М. М. Артур Уэллесли, герцог Веллингтон // Новая и новейшая история. - 1995. - № 6. - C. 144-168.

Артур Уэллесли, герцог Веллингтон, крупный английский государственный деятель, дипломат, полководец, нашим читателям известен исключительно как победитель битвы при Ватерлоо — ситуация, свидетельствующая о том, как время, традиции, политические пристрастия уводят в сторону от объективности, делают суждения предвзятыми, а память — избирательной. Даже то немногое, что опубликовано у нас о Железном герцоге — таково прозвище Веллингтона1 — подчас страдает односторонностью. Впрочем, тому есть объяснения.

439px-Sir_Arthur_Wellesley%2C_1st_Duke_o

Еще в дореволюционной русской исторической науке сложилась определенная традиция, согласно которой и английская армия эпохи наполеоновских войн, и ее полководцы — Веллингтон в первую очередь — оценивались не слишком высоко. Вот что отмечал, например, преподаватель Российской академии Генерального штаба Ф. Е. Огородников: «Существовала определенная черта, за которую английская армия не переходила в своих предприятиях»2. О наиболее известном полководце этой армии военный публицист М. Драгомиров писал: «Слов нет, Веллингтон — великий характер, что в военном деле, конечно, важнейшее, но характер упорства: отсидеться, укрепиться, заготовить впрок... Как второстепенный генерал он, конечно, выделялся, но ставить его рядом, не то что выше Наполеона, мог только человек, который не понимает дела»3. (Драгомиров имел в виду Прудона.)

Возможно, подобные оценки связаны с тем обстоятельством, что страны, сыгравшие наибольшую роль в разгроме наполеоновской империи, всегда ревностно следили за тем, чтобы их вклад в общую победу был отмечен особо. Возвышая себя, порой не замечаешь, как начинаешь принижать других — хотя, конечно, такой «грех» характерен не для одних только русских историков, да и отголоски острого англо-русского соперничества в XIX в. здесь тоже присутствуют.

Заложенная еще в дореволюционные годы традиция в основных чертах была воспринята и советской историографией — более того, негативное отношение к тому же Веллингтону усилилось, что в немалой степени связано также и с некритическим отношением к наследию классиков марксизма. Конечно, советских ученых трудно в этом упрекнуть, но на некоторых моментах все же следует остановиться.

Военная история принадлежала к числу излюбленных пристрастий Ф. Энгельса: по данной тематике им написано немало работ, многие и по сей день представляют интерес. Однако, не говоря уже о классовом подходе, хорошо известно и то обстоятельство, что политические симпатии и антипатии у Маркса и Энгельса нередко брали верх, а априорная предубежденность никогда не давала положительных результатов. У Энгельса имеются расхождения в его оценках Веллингтона. Как и Маркс, Энгельс посвятил немало хвалебных слов пиренейским «герильерос» — партизанам, но вот что отмечает он сам, в работе «Горная война прежде и теперь», анализируя, в частности, кампанию 1808—1814 гг. в Испании и Португалии, именуемую в зарубежной историографии Пиренейской войной. «Хотя все они (войны.— М. К.) приносили завоевателям большие неприятности, ни одна из них не увенчалась успехом»4.

Раскрывая в работе «Осада Силистрии» понятие «военная инициатива», Энгельс подчеркивал, что она «доказывает превосходство — либо в количестве, либо в качестве войск, либо же в полководческом искусстве и поддерживает моральное состояние солдат при всех неудачах и отступлениях, кроме проигрыша решительного сражения. Именно эта инициатива и сплачивала маленькую армию Веллингтона, окруженную сотнями тысяч французских войск в Испании и делала ее центром всех событий этой пятилетней войны»5. С такой оценкой трудно не согласиться, но данное высказывание Энгельса едва ли не единственное признание им заслуг англичан и их командующего. Железный герцог упоминается Энгельсом еще раз и в совершенно противоположном плане. Он пишет о «явной переоцененности»6 Веллингтона и о том, что «победы Веллингтона и Радецкого стоили обоим куда больше наличных денег, чем отваги и искусства»7. Последнее утверждение, кстати, абсолютно бездоказательно.

Негативные в целом оценки Марксом и Энгельсом Веллингтона, к сожалению, повлияли и на советскую историографию. Исследуя Пиренейскую войну8, и Е. В. Тарле, и А. 3. Манфред о действиях англичан упоминают лишь вскользь9. Рассуждая о Ватерлоо, А. 3. Манфред замечает: «Веллингтон не был военным гением, как его позднее изображали. Маркс с должным основанием говорил о нем как о посредственности»10
В итоге обширной «Веллингтониане», изданной на Западе, отечественная историография может противопоставить лишь отрывочные и далеко не всегда объективные сведения и полное отсутствие специальных исследований. Между тем фигура Веллингтона вызывала и продолжает вызывать интерес. Работы, посвященные герцогу, выходили в разных странах11, но основная часть «Веллингтонианы», разумеется, английская. Литература настолько обширна и разнообразна, что стоит выделить определенные направления в историографии темы.

Первое из них, представленное наиболее широко, можно назвать апологетическим. Среди его сторонников такие историки, как Ч. Юнг, Дж. Р. Глейг, X. Максвелл, Дж. Бучан, Дж. Фортескью, М. Гловер, А. Брайант, Дж. Уэллер12. С точки зрения научной значимости работы, разумеется, отличаются: скажем, книги Юнга и Бучана носят скорее популярный характер, а труды Брайанта и Уэллера — очень серьезные, основанные на широком привлечении источников исследования, но в главных оценках «апологеты» достаточно едины. Веллингтон чрезмерно идеализируется, его ошибкам всегда находятся оправдания, а критика практически отсутствует.

Второе направление — «объективное». Его представителям присущи более взвешенные оценки, в отличие от «апологетов» они гораздо чаще пытаются дать мотивацию тех или иных поступков Железного герцога, показать разные стороны его деятельности. Практически все историки этого направления высоко оценивают Веллингтона, но позиция, избранная ими, совсем другая, нежели у «апологетов». На страницах их трудов Веллингтон не выглядит лишь «величайшим полководцем», а человеком, имевшим и свои слабости и недостатки. Такой подход, несомненно, обогатил «Веллингтониану». К его приверженцам можно отнести Ф. Гведаллу, Э. Лонгфорд13 и др.

Третье направление обозначим как «критическое». Вполне понятно, что герцогу «достается» от континентальных ученых, но те, кто думают, что он не «пострадал» от соотечественников, заблуждаются. В трудах таких историков, как Ч. Кратвелл, Ч. Петри, Л. Купер14, мы сталкиваемся с весьма негативными оценками Веллингтона. «Критики» сосредоточивают внимание на промахах и неудачах Железного герцога, особенно на политическом поприще, и дают весьма непривлекательный образ жесткого, даже жестокого человека, таланты которого весьма преувеличены.

Разнообразие мнений, впрочем, свидетельствует о незаурядности личности Веллингтона. Среди действовавших в начале XIX в. на арене истории выдающихся персонажей герцог отнюдь не затерялся и занимает достойное место по праву. Настоящий очерк представляет собой попытку хотя бы частично восполнить имеющийся в отечественной историографии пробел в освещении личности Веллингтона, причем речь в нем пойдет в первую очередь о наиболее значительной стороне его деятельности — полководческой.

ДЕТСТВО, ЮНОСТЬ, НАЧАЛО КАРЬЕРЫ

Артур Уэллесли родился в 1769 г.15 в Дублине, в семье хотя и не богатой, но знатной. В отличие от континентального дворянства, во многом космополитического, английское отличалось национальной монолитностью и одновременно особой высокомерностью и чванством. Привычки высшего класса успешно усваивались и другими слоями британского общества, и солдаты Веллингтона свысока посматривали как на французов, так и на собственных союзников.

С 1789 г. Европой двигало слово «свобода», но сыновья «Туманного Альбиона» самодовольно полагали, что уж у них-то со свободой все в порядке. Они свято верили в Закон, ставя его выше писаной конституции, которой в Великобритании не было и нет. Англичане уже тогда принадлежали к тем народам, значительная часть которых предпочитала традиции — нововведениям, а хорошее — лучшему, особенно если достижение последнего грозило потрясениями и нестабильностью.

Итак, Веллингтон был, во-первых, британцем до мозга костей, во-вторых, аристократом, а в-третьих, английским аристократом, родившимся и проведшим первые годы своей жизни в Ирландии. Здесь кастовость проявлялась еще ярче, чувство национальной принадлежности — острее, а разговоры о необходимости соблюдения законности и порядка велись чаще, чем где бы то ни было в Великобритании.

В этих особенностях — ключ к объяснению не всех, но многих поступков Железного герцога.

Мать будущего национального героя Британии о своем 12-летнем сыне сказала следующее: «Этот ужасный мальчик Артур! Он годится лишь на пушечное мясо и ни на что более»16. В детстве, по признанию самого Веллингтона, он был «застенчив и чертовски ленив»17. Замкнутый, предпочитавший проводить время в одиночестве подросток (не отсюда ли происходит знаменитая «холодность» герцога?) волевым решением разочарованной в нем матери был направлен во Францию для получения военного образования. Перед юным Артуром открывалась весьма мрачная перспектива. Не говоря уже о том, что, выражаясь словами историка К. Бернетта, «история британской армии есть история института, который нация не любила и презирала»18, нужно иметь в виду и то обстоятельство, что «десять лет (1783—1793), отделяющих плачевную для Англии войну с ее североамериканскими колониями до начала войн с революционной Францией, явились наихудшими для британских солдат»19. Связать свою судьбу с армией значило в глазах общества поставить на себе крест. И тем не менее Артур, окончив начальную школу и прожив пару лет в Итоне, отправляется в Королевскую военную академию во Франции, в город Анжер.

В Анжерской академии обучались дворянские дети со всей Европы: верховая езда, фехтование, немного грамматики и математики, в конце занятий — обязательные танцы. За два года, проведенных здесь, Артур приобрел определенную светскость, хорошее знание французского языка, но систематического военного образования так и не получил. По тем временам оно и не являлось чем-то обязательным — из 26 маршалов Наполеона специальное военное образование имели лишь восемь человек20.

Старший из братьев Уэллесли — Ричард — выхлопотал для Артура место адъютанта наместника Ирландии и купил ему первый офицерский патент. 1789—1798 гг. стали наиболее праздными в жизни Веллингтона. Желанный гость в дублинских салонах, не очень удачливый игрок в карты, не обремененный тяготами службы, он еще не сделал окончательного выбора в жизни и в 1792 г. даже стал членом ирландского парламента от «семейного» округа Трим.

Судьбу юноши предопределило весьма романтическое событие: Артур предложил руку и сердце некоей Китти Пэкенхэм и получил от нее вежливый, но твердый отказ. Китти, правда, все равно стала его женой через девять лет, но тогда это был удар и одновременно толчок, который помог молодому человеку определиться: Артур Уэллесли твердо решил стать солдатом. Офицерский патент вполне можно было купить, должность по протекции — получить, но вырасти в крупного военачальника Артур Уэллесли смог лишь потому, что был одним из немногих в Англии офицеров, кто на деле стремился овладеть секретами военной профессии. В одной из поздних бесед с Дж. У. Кроукером, принадлежавшим к его немногочисленным друзьям, герцог высказался по поводу того, как, по его мнению, следует овладевать полководческим искусством: «Сначала нужно понять механизм действия и силу одного солдата, затем — роты, батальона, бригады и так далее; все это необходимо постичь, прежде чем приводить в движение дивизии и армии. Я полагаю, что многим из моих успехов я обязан прежде всего тем, что хорошо усвоил тактику в качестве полкового командира»21.

Постепенность и основательность начали отличать Веллингтона с первых шагов. 33-й полк, который он получил под свое начало и который носит теперь его имя, вскоре стал лучшим из подразделений, расквартированных в Ирландии. В том же 1794 г. командир 33-го получил и боевое крещение. Артур участвовал в экспедиции герцога Йоркского в Нидерланды, правда, окончившейся сокрушительным провалом. В тяжелые зимние дни, наблюдая полную неподготовленность английской армии к боевым действиям, бездарность и беспечность командного состава, увидев, наконец, в деле французов, он многое переосмыслил. Через 45 лет именно об этой кампании Веллингтон сказал: «Я научился прежде всего тому, что нельзя делать ни в коем случае»22. Умение извлекать уроки из ошибок, стало со временем одним из наиболее сильных качеств Веллингтона.

ИНДИЙСКАЯ КАМПАНИЯ

В 1796 г., после недолгого пребывания в Дублине, полковник Уэллесли вместе со своими солдатами был направлен в Индию. С этого времени и вплоть до 1815 г., с незначительными перерывами, его жизнь была связана с войной.

Обычно в биографии Веллингтона-полководца выделяют три этапа: индийский — 1796—1805, пиренейский— 1808—1814 и кампанию 1815 г. Основы полководческого искусства Веллингтон приобрел в Индии, окончательно сформировался как военачальник на Пиренеях, а Ватерлоо стало кульминационным пунктом его карьеры.

Годы, проведенные на Востоке, оказали заметное влияние на Артура Уэллесли, но в эти же годы изменилась и сама Индия. На смену медленной, постепенной, в значительной мере опиравшейся на традиционные местные формы власти, экспансии, которую осуществляла Ост-Индская кампания, пришел новый, «имперский» курс.

Его приверженцы, активно эксплуатируя фактор «французской угрозы», стремились к захвату новых территорий и усилению английского присутствия на полуострове. В новой ситуации большая роль принадлежала генерал-губернатору, а им в 1798 г. стал не кто иной, как старший брат Артура Уэллесли Ричард, лорд Морнингтон. Человек энергичный, одаренный, но и противоречивый, он сыграл в создании Британской империи важную роль — именно с его генерал- губернаторства начинает складываться империя как таковая. Лорд Морнингтон имел на, вооружении программу ярко антифранцузской и аннексионистской направленности и обладал, выражаясь современным языком, превосходной командой. В нее наряду с самым младшим из братьев Уэллесли — Генри, выполнявшим функции секретаря при верховном правителе, входил и полковник Уэллесли.

1796—1805 гг. прошли под знаком экспансии Англии в Южной Азии. В результате четвертой по счету войны с находившимся влиянием французов княжеством Майсор в 1790—1792 гг. последнее было урезано в своей территории и превращало в вассала Ост-Индской компании, а вторая англо-маратхская война 1803—1805 гг. привела к разгрому Маратхской конфедерации княжеств и переходу большинства их под влияние англичан. Кроме того, в годы наполеоновских войн Индия стала главной базой для захвата колоний Франции и Нидерландов в Азии (Иль-де-Франс, Индонезия, остров Цейлон).

Что же дала Индия Веллингтону? Начнем с умения поддерживать отличную физическую форму. Быстро убедившись в том, что невоздержанность в условиях жаркого климата приводит к тяжелым последствиям, он приобрел привычки, которые так помогли ему в дальнейшем и, вероятно, стали основой его долголетия: умеренность в еде и питье, строгое соблюдение распорядка дня и т. д. Здоровье и крепкие нервы — немаловажные для полководца качества. Например, на Пиренеях, в битве при Талавере в 1809 г.— за эту битву он и получил титул герцога Веллингтона,— полковник Уэллесли в ожидании прибытия помощи в лице испанского генерала Куэсты спокойно проспал около сорока минут23. Наполеон, умевший в лучшие свои годы засыпать в любое время суток, уже к кампании 1812 г. утратил эту привычку, и ночь перед Ватерлоо он провел без сна, Веллингтон же — отдохнул и был гораздо свежее.

В Индии проявились организаторские и административные способности Веллингтона. Молодого полководца отличали умение вникнуть во все, даже самые мелкие, казалось бы, детали, повышенное внимание к вопросам снабжения, обеспечения, транспорта. В начале 1799 г., волею случая вынужденный готовить войска для экспансии против Майсорского княжества, он блестяще справился с задачей, и генерал-лейтенант Харрис, назначенный главой экспедиционного корпуса, отозвался о его действиях в высшей степени похвально24. После того как столица Майсора — Серингапатам — пала, Харрис, вызвав недовольство многих старших офицеров, назначил именно Артура Уэллесли губернатором города. Он исполнял обязанности губернатора — с перерывами — несколько лет и также отлично себя проявил. Еще одна черта, выделявшая Веллингтона среди многих военачальников того времени,— подчеркнуто уважительное отношение к местному населению, традициям, религии. Такой подход дал свои плоды как в Индии, так и в будущем — на Пиренеях.

Наконец, в беседе с графом П. К. Стэнхоупом герцог отметил: «В военном деле я узнал не много нового с тех пор, как вернулся из Индии»25. Полководческий опыт, приобретенный им в 1798—1805 гг., действительно был очень важен. Уэллесли впервые командовал крупными воинскими соединениями, причем опробовал все виды боевых действий: летом 1800 г. вел позиционную войну против князя Дундиа, в 1803 г. штурмовал крепость Амеднагар и в том же году имел сражение при Ассаи — эту битву Веллингтон считал самой важной в своей жизни26.

За герцогом закрепилась репутация военачальника, который не любил рисковать, но такое суждение верно лишь отчасти. Он и впрямь предпочитал риску трезвый расчет, но это вовсе не означало, что там, где риск был оправдан, Веллингтон на него не шел. Ассаи — тому пример. Против намного превосходившего численностью противника, имея под командой утомленные маршем войска, Артур Уэллесли действовал решительно и искусно. Мгновенно оценив обстановку, определив место, где противник не ожидал нападения, он атаковал с ходу и добился полного успеха. Британский историк Э. Лондгфорд не зря назвал Ассаи «Тулоном Веллингтона»27 — эта крупная победа не просто сделала его имя известным, она придала ему уверенности в собственных силах.

Индия научила Уэллесли стойко сносить удары судьбы. В 1800 г. лорд Морнингтон хотел поставить своего брата во главе очень престижной военной экспедиции в Батавию, на остров Ява. Однако, уступая давлению со стороны старших по званию и возрасту офицеров, генерал-губернатор изменил решение. «Я лишь спрашиваю себя, что чувствовал бы он (Ричард.— М. К.) на моем месте?» — с горечью отмечал Артур в письме к Генри Уэллесли28. И впоследствии у него имелись сильные покровители, например, министр иностранных дел лорд Кэслри, но после неприятного «батавского эпизода» Веллингтон привык рассчитывать только на себя.

Критики Веллингтона его успехи в Индии склонны объяснять протекцией брата — генерал-губернатора29. Апологеты, напротив, настаивают на том, что он всего достиг сам30. Положение Ричарда, безусловно, способствовало успехам Артура, но последний в свою очередь продемонстрировал незаурядные личные качества и завоевал высокий авторитет в войсках и у местного населения. На этой почве в отношениях между братьями обозначилась трещина, навсегда отдалившая их друг от друга.

Спустя много лет на вопрос о том, что же все-таки помогло ему устоять под страшным натиском французов в день Ватерлоо, герцог после недолгого раздумья ответил: «Это все — Индия»31. Биографы Веллингтона часто используют это, вроде бы, сразу все объясняющее высказывание. Но не стоит афоризмы великих людей воспринимать слишком буквально32.

В 1805 г. Артур Уэллесли хотя и возвращался домой кавалером ордена Бани и одним из самых молодых в английской армии генерал-майором, он по тогдашним европейским меркам был фигурой заметной только у себя на родине. Наполеон в 1805 г. уже стал человеком № 1 в Европе, а имена его маршалов знали жители всего континента.

ПИРЕНЕЙСКАЯ КАМПАНИЯ

Индия многое дала Веллингтону, но настоящим полководцем его сделали Пиренеи. 1808—1814 гг.— самый значительный и самый плодотворный этап в жизни Веллингтона.

Герцог был одним из немногих знаменитых людей своего времени, не оставивших после себя мемуаров, но, судя по свидетельствам современников, именно о Пиренеях Веллингтон вспоминал чаще и охотнее всего. В наиболее важном из используемых историками источников — собрании депеш, приказов и переписки Веллингтона33 — пиренейские дела занимают почти 3/4 всего объема.

Пиренейскую войну кто-то называет лишь эпизодом грандиозной наполеоновской эпопеи, но для жителей полуострова она является предметом национальной гордости, а император Франции оценивал свои испанские дела как трагическую ошибку.

Российские историки о той войне писали мало и однобоко. Безразмерное превознесение «народной войны» при всей значимости вклада «герильерос» в свержение наполеоновского ига заслоняло тот очевидный факт, что если бы не присутствие англичан на полуострове и огромная организаторская работа, которую проделал Веллингтон по подготовке португальских частей и координации деятельности испанских армий, то Пиренеи никогда не стали бы «незаживающей раной» Первой империи.

Начальник штаба Наполеона маршал Бертье в письме испанскому королю Жозефу отмечал: «Император полагает, что только англичане представляют собой угрозу. Остальные просто канальи, которые никогда не удержат позиции»34. Именно войска Веллингтона стали ядром антифранцузского сопротивления на полуострове.

Английский историк С. Уард писал: «С самого начала войны ее особенности, возможный ход ее развития предвидел только Веллингтон... Именно он не просто разработал свой план, но и успешно его реализовал, а потому пиренейскую войну с полным на то основанием можно назвать «войной Веллингтона»35. Оценка эта не очень далека от истины. Командующему пришлось решать на полуострове две взаимосвязанные задачи: изгнать с Пиренеев французов и создать армию, способную к решению первой и главной задачи. И тут необходим был, помимо прочего, талант организатора, дипломата и воспитателя.

В 1831 г. в беседе с графом Стэнхоупом герцог сказал: «Наполеон мог делать все что угодно — и ни один генерал не потерял столько армий, сколько он. Я же себе такого позволить не мог, так как знал, что если потеряю хотя бы пятьсот человек без очевидной необходимости, то меня заставят на коленях отчитываться перед палатой общин»36. Добавим, что армия Веллингтона никогда не превышала 35—40 тыс. человек, в то время как Первая империя легко отправляла на Пиренеи стотысячные армии. Герцога нередко обвиняют в авторитарности, в чрезмерной приверженности принципу единоначалия. Имея за плечами печальный опыт первой португальской кампании37, он и в самом деле не склонен был делить с кем-то полномочия, зато и брал на себя всю ответственность.

Ничего в армии не происходило без санкции командующего, но и ничего не ускользало от его внимания. Пиренейская кампания во многом была войной снабжения и транспорта, и Веллингтон прекрасно понимал, как трудно обеспечить войска всем необходимым в стране, где мало продовольствия, а средства коммуникации чрезвычайно плохи. Он считал, что обутый, одетый и накормленный солдат и более дисциплинирован, и лучше воюет. Однако наполеоновский принцип — «война должна кормить сама себя» — для него был неприемлем. Со времен Индии он дорожил хорошим отношением с местным населением, тем более что испанцы и португальцы являлись союзниками англичан. Изучение депеш Веллингтона показывает, какую огромную работу по снабжению армии всем необходимым проделал командующий.

На протяжении почти всей кампании ему приходилось буквально выбивать из правительства деньги. В мае 1810 г. он писал лорду Ливерпулю: «Если Вы не можете обеспечить нас деньгами, то должны эвакуировать армию»38. И усилия Веллингтона приносили плоды: денежные субсидии англичанам и их союзникам постепенно увеличивались, а с 1813 г. стали почти бесперебойными. Обувь, продовольствие, тенты для защиты от солнца и дождя — веллингтоновское внимание к мелочам... Командующий требовал, настаивал, порой и угрожал — и чаще всего добивался своего.

Не менее важна была и система управления войсками. Наполеон поднял на небывалую дотоле высоту штабную работу, Веллингтон же получил армию, традиционно отличавшуюся полным пренебрежением к штабному делу. Верный своим жизненным принципам, он сам стал своим штабом. Сверхцентрализованное руководство, жесткий контроль над использованием приказов, строжайшая отчетность — так работал под его руководством штаб пиренейской армии. Впоследствии Веллингтон перенес эту практику на все вооруженные силы Великобритании, и это отрицательно сказалось на уровне штабной работы в английской армии в годы Крымской войны. Но в 1808—1814 гг. его действия оправдывались обстоятельствами. Ни один военачальник того времени не составлял таких детализированных инструкций для офицеров штаба и командиров, как Веллингтон. Что это было: недоверие и мелочная опека? В 1811 г., оказавшись в крайне тяжелой ситуации, командующий писал лорду Ливерпулю: «Я должен быть везде, а если нет, то обязательно что-то происходит не так»39.

Герцог хорошо знал недостатки своих командиров и приучал их к ответственности. Заносчивые аристократы, люди с чересчур горячим темпераментом, все они в конечном счете подчинялись воле командующего. Веллингтон мог поставить подчиненного на место одной фразой. Как-то генерал Крауфорд слишком увлекся в стычке с французами и нарушил приказ. Командующий с офицерами штаба поскакал навстречу командиру едва ли не лучшей английской дивизии и произнес: «Рад видеть вас невредимым». «О, я вовсе не подвергался опасности, сэр». «Зато из-за вас опасности подвергался я,— холодно заметил Веллингтон40.

Если командующий внимательно следил за тем, чтобы его армия ни в чем не нуждалась, то и от офицеров он требовал того же. «Настоятельно прошу вас, чтобы каждый человек ... был одет и сыт»,— обращался генерал-лейтенант Уэллесли к бригадному генералу Коксу летом 1809 г.41 Если Веллингтон настаивал на строгом исполнении приказов, то командиры обязаны были проводить ту же линию по отношению к солдатам42.

Подчиненным Веллингтон демонстрировал редкостную работоспособность и самоотдачу. Со времени приезда в Португалию в 1809 г. и до окончания кампании 1814 г. он ни разу не покинул армию. Это давало ему повод отказывать офицерам в их настоятельных просьбах об отпуске для поездки домой. «Я ничего не имею против,— писал он секретарю герцога Йоркского (Верховного главнокомандующего.— М. К.),— но я знаю, что у многих из них никаких неотложных дел нет»43. Язвительные вопросы командующего относительно состояния здоровья «отпускников» тоже производили эффект. К концу войны офицерский корпус на Пиренеях стал лучшим в британской армии.

Самой большой проблемой для командующего была дисциплина. Английская армия представляла собой полукриминальную среду. Сюда попадали в основном люди отчаявшиеся устроить свою жизнь, либо находившиеся не в ладах с законом. Герцог не зря сказал о своих солдатах: «Это настоящие подонки нации»44. Для армии был характерен полный набор наемнических «доблестей», но главным пороком оставалось повальное пьянство. Веллингтон с горечью отмечал: «Ни один британский солдат не устоит против вина»45. Поддерживать дисциплину в таких войсках было очень трудно, и командующий практиковал те же методы «воспитательного воздействия», что и другие британские военачальники того времени, только с большей непреклонностью и жестокостью. До конца своей жизни герцог оставался принципиальным противником отмены телесных наказаний в армии, но в жестокости, а тем более в произволе его не упрекнешь. Выражение «суров, но справедлив» здесь и впрямь было бы к месту.

Веллингтон настаивал на том, чтобы каждый солдат знал, за что именно он понес наказание46; показательно и то неослабное внимание, которое он уделял деятельности военно-полевых судов. В них он видел силу столь свято чтимого им закона, хотя стремление командующего держать под контролем все сказывалось и на работе «карательных органов». Под явным воздействием Веллингтона за убийство, насилие, нападение на офицера и дезертирство приговор был один — расстрел. Также с «тяжелой» руки Веллингтона в пиренейской армии прочно утвердилась традиция прилюдного, «показательного» возмездия за содеянное. Однако командующий примерно наказывал также и офицеров, и местных жителей, которых уличали в скупке краденого и других проступках. Суровость Веллингтона внушала страх, но и уважение, а фраза «это настоящие подонки нации» имела продолжение: «... и просто удивительно, что мы сделали из них тех молодцов, которыми они сейчас являются»47.

Герцог наказывал, но и дорожить жизнью своих солдат он умел, как никто. И если он следил за работой военно-полевых судов, то еще большее значение придавал организации госпиталей, заботился о раненых. Солдаты об этом тоже хорошо помнили.

Вот слагаемые системы Веллингтона: сверхцентрализованное руководство, ответственность, дисциплина. Они и сделали английскую армию силой, способной противостоять лучшим войскам мира. А в стратегии и тактике се главнокомандующий взял верх над прославленными маршалами Первой империи, и какими! А. Массена, Н. Сультом, О. Мармоном и др. Взял верх за счет своего искусства и уверенности в собственных силах. Еще в 1808 г., накануне первого своего приезда в Португалию, Артур Уэллесли сказал Кроукеру: «Они могут побить меня, но в искусстве маневра я им не уступлю. Во-первых, потому, что я их не боюсь — так, как боялись их другие, во-вторых, если то, что я знаю об их .манере боя — правда, то против стойких частей она не сработает. У меня есть сильное подозрение, что все континентальные армии были наполовину разбиты французами еще до начала сражения. Меня во всяком случае им не запугать заранее»48. Веллингтон допустил здесь одну ошибку — побить французам его так и не удалось. С первого своего сражения на Пиренеях у Ролики 17 августа 1808 г. и до Ватерлоо Веллингтон и его армия участвовали, считая только крупные, в 17 битвах с французами — и все они были выиграны! Эти баталии разнообразны с точки зрения военного искусства: взятие прекрасно защищенных крепостей Сьюдад-Родриго и Бадахос в 1812 г., оборонительные сражения при Вимьеро в 1808 г. и Талавере в 1809 г., маневренный бой при Саламанке в 1812 г., решительные наступательные действия в ходе приграничных боев в 1813 г. И всегда полководец со своими солдатами был на высоте.

Веллингтон предпочитал действовать «от обороны» на хорошо укрепленных позициях. Можно было назвать его тактику «фабианской», выжидательной, но конечный результат был налицо. 1 июля 1814 г. новоиспеченного герцога приветствовали в палате общин, и многие из тех, кто неприязненно относился к клану Уэллесли, признали заслуги человека, вернувшего Англии славу и величие. Спикер палаты, выражая общее мнение, заявил: «Нация хорошо знает, что она до сих пор в неоплатном долгу перед вами»49. В те дни, конечно, никто не мог предположить, что в самом скором времени «в долгу» перед Веллингтоном окажутся и монархи остальной Европы.

«БИТВА ОШИБОК»

Когда французский император, бежал с Эльбы, начал отсчет того короткого и драматического отрезка в истории, который получил название «Ста дней», сомнений относительно кандидатуры главнокомандующего армии союзников в предстоящей схватке с «узурпатором» не возникало. В Вене, где с осени 1814 г. главы европейских государств решали судьбы континента, Александр I, обращаясь к герцогу, сказал: «Итак, вам предстоит снова спасти мир».

Ватерлоо породило массу противоречивых суждений, и подчас может сложиться впечатление, что те, кто занимался изучением сражения, расходятся почти во всем, кроме оценки результатов. Да и главные участники не оставили нам сколь-нибудь цельной версии того, что произошло в июне 1815 г. Наполеон на острове Св. Елены много говорил о Ватерлоо, но его соображения, по сути, укладываются в одну фразу: «Все, буквально все, что должно было удаться, провалилось». Другой герой сражения — прусский маршал Гебхард Блюхер фон Вальштадт — судил по-солдатски прямолинейно: союзники, мол, здорово наподдали Бонапарту. Веллингтон наотрез отказался вступить в полемику, а, знакомясь с сочинениями современников на эту тему, скептически заметил: «Я начинаю сомневаться, а был ли я там на самом деле»50.

У. Черчилль сказал как-то, что «битвы — это знаки пунктуации на страницах истории». Если так, то Ватерлоо одновременно и жирная точка, и восклицательный, и вопросительный знаки.

Точка — конец того спора, который начался в 1782 г., когда Франция объявила войну австрийскому императору, а потом и всей Европе.

Восклицательный знак — роль и место в истории едва ли не наиболее значимого из всех состоявшихся когда-либо сражений. «После Ватерлоо слава начала умирать»51,— писал британский историк Дж. Сазерленд, и при всей романтичности его утверждения можно согласиться, что ни одна из последующих баталий не осталась в памяти людей столь же яркой, героической — и красивой — драмой, как Ватерлоо. Здесь немаловажно то обстоятельство, что для главных действующих лиц сражения — Наполеона, Блюхера, Веллингтона, французских маршалов — Ватерлоо стало действительно последней битвой. Оно как бы подводило черту под их полководческой деятельностью, было кульминацией их жизни.

Поражение Наполеона в 1815 г. было предопределено, даже если бы союзники и проиграли одно или несколько сражений, но ставка, тем не менее, была исключительно высока и судьба Европы решалась именно под Ватерлоо. Потому-то историки, писатели, публицисты, политики стран, армии которых стояли против Наполеона, всячески превозносят себя и принижают союзников, не говоря о противнике. Французы же, не оставаясь в долгу, находят оправдание промахам императора и его маршалов и с наслаждением смакуют упущения англичан и пруссаков.

Последний знак — вопросительный — связан с промахами и неверно принятыми решениями, которыми изобиловала эта «битва ошибок». В неопределенной ситуации, когда цена победы была как никогда высока, огромную роль не только военный, но и человеческий фактор, и не надо строго судить людей Ватерлоо, надо попытаться их понять.

Ни один полководец рубежа XVIII—XIX вв. не мог получить «аттестат зрелости» без главного экзамена — схватки с Наполеоном. Волею судьбы Веллингтону довелось встретиться с французским императором единственный раз в жизни, но зато в каком сражении!

Задолго до Ватерлоо Наполеон произнес слова, являющиеся стержнем всей его концепции военных действий. «В Европе есть немало хороших генералов, но они пытаются разом объять многое. Я же вижу только одно, а именно — главную силу противника. Я пытаюсь сокрушить ее, а второстепенные вопросы решаются сами собой»52.

Весной 1815 г. «главной силой противника» были прусская и англо-голландско-немецкая армии, дислоцированные в Нидерландах, и в выборе между двумя вариантами, которые у него имелись — защищать Париж или первому нанести удар,— император отдал предпочтение последнему. Риск большой — в случае неудачи терялось все и сразу, но успех принес бы ощутимые плоды, кроме того, Наполеон всегда был сторонником молниеносных кампаний. За два с небольшим месяца император сделал почти невозможное — создал пусть немногочисленную, но чрезвычайно боеспособную армию, с которой и вступил в свой последний бой с Европой. В 1834 г. Веллингтон сказал, что «у Наполеона никогда не было в распоряжении такой отличной армии»53, как в 1815 г., и тут герцог одновременно и прав, и неправ.

Армия, с которой император провел кампанию Ватерлоо — так называемая «Армия Севера»,— имела и сильные, и слабые стороны. Примерно 128 тыс. человек, которые в нее входили,— это действительно лучшее из всего, чем располагал Наполеон. Армия состояла из ветеранов, закаленных бойцов; новобранцев в ней насчитывалось очень мало, но, превосходя прежние армии империи в опыте, выучке, энтузиазме, она уступала им в надежности. Те несколько месяцев, что Франция прожила при Бурбонах, отразились на морально-психологическом климате в войсках. Атмосфера подозрительности, взаимного недоверия, боязнь измены, отличавшие «Армию Севера», позволили британскому историку Д. Чэндлеру, авторитетному специалисту по истории наполеоновских войн, найти, пожалуй, наиболее подходящее сравнение для нее — «острая бритва из хрупкой стали»54.

Верный испытанным принципам, император разделил предназначенные к вторжению в Бельгию войска на корпуса (всего пять), каждый из которых представлял собой как бы «армию в миниатюре» и мог действовать автономно; в армию вошли также кавалерийский резерв и гвардия при 344 орудиях.

Избранная Наполеоном стратегическая схема «центральной позиции» также относилась к его излюбленным схемам, успешно апробированным, не раз приносившим успех именно тогда, когда императору приходилось иметь дело не с одной, а с двумя и более армиями противника. Смысл ее достаточно прост: нужно все время сохранять инициативу, ни в коем случае не давать противоборствующим армиям соединяться и разбивать их по частям. Для этого требуются тщательно скоординированный маневр, внезапность и быстрота. Многое здесь зависело от исполнителей, и один из «больших вопросов» Ватерлоо — вопрос о ключевых назначениях.

Обычно Наполеон предоставлял своим военачальникам куда большую свободу действий, чем Веллингтон, и умелая «кадровая политика» всегда считалась сильной стороной императора. Тем более странными кажутся многие из его решений в 1815 г. Почему он назначил маршала Сульта начальником штаба, а не использовал его там, где он подходил лучше всего — командиром левого крыла, которому предстояло действовать против Веллингтона, ведь Сульт лучше всех знал манеру боя англичанина? Почему он оставил оборонять Париж человека, считавшегося едва ли не лучшим после императора французским полководцем — «железного маршала» Л. Н. Даву? На поле Ватерлоо он поручил общее руководство войсками маршалу М. Нею, прекрасно зная о недостатках последнего: излишней горячности и отсутствии трезвого расчета. Вот где мог пригодиться именно Даву! Историки ищут ответы по сей день, и наиболее вероятный, видимо, такой: Наполеон нуждался прежде всего в личном успехе, он хотел доказать, что даже с нелучшими полководцами он в состоянии добиться победы. Он собирался продемонстрировать всей Европе, что «лев еще не повержен». За свою самонадеянность императору пришлось дорого заплатить.

В одном из последующих высказываний Веллингтона о Ватерлоо герцог заметил, что «они (союзники — М. К.) не были готовы к нападению»55. Признав заслуги Наполеона, отметим, что командование союзников и лично Веллингтон внесли свой — и немалый — вклад в «славу» Ватерлоо как «битвы ошибок». Причем большую их часть герцог совершил именно на начальной стадии кампании и в ходе подготовки к ней. Подчас Веллингтон совсем не походил на самого себя времен Пиреней — правда, у него были на то оправдания.

Герцог возглавил армию, которую союзники в состоянии были выставить против Наполеона сразу же по получению ими известия о его высадке в бухте Жуан. Как мы уже знаем, Веллингтон никогда не боялся ответственности, но, прибыв в Брюссель, он тут же столкнулся с обстоятельствами, которые вряд ли могли ему понравиться: во-первых, полной самостоятельности он не получил; во-вторых, неопределенности, столь нелюбимой герцогом, было хоть отбавляй.

В апреле Франция уже вовсю готовилась к войне, а в Брюсселе — столице созданного решением Венского конгресса объединенного Нидерландского королевства — царили благодушие и беспечность. Британские офицеры развлекались, и озабоченность проявляли лишь солдаты-ветераны. «Где же „Длинноносый?”» — спрашивали они и успокоились только тогда, когда Веллингтон, наконец, прибыл. «Длинноносый» сделает все, как надо: их уверенность в герцоге была непоколебимой. Однако настроение самого Веллингтона никак нельзя было назвать оптимистичным.

То, что он ничего не знал о планах Наполеона, еще полбеды; важнее то, что герцог вовсе не был уверен в силах собственной армии, да к тому же ему предстояло взаимодействовать с пруссаками. Формально они подчинялись главнокомандующему, но фактически это была абсолютно самостоятельная армия — с амбициями и претензиями; се нельзя было сравнить с теми союзниками, с которыми Веллингтону же приходилось иметь дело — испанцами и португальцами. В известной степени он оказался в той же ситуации, что и в 1808 г. в Португалии, т. е. начинал с нуля, попутно решая массу дипломатических и иных «деликатных» вопросов.

Веллингтону с его методичностью катастрофически не хватало времени и одновременно поддержки со стороны собственного правительства. Он просил у военного министра ветеранов — ведь многие из его пиренейских частей были переформированы, тысячи солдат отправлены на войну в Америку — и не получил их. С назначением на командные должности дело тоже обстояло непросто. 28 марта 1815 г. герцог Йоркский, верховный главнокомандующий английской армией, всегда недолюбливавший Веллингтона, сообщил последнему: «Назначения на должность не входят в Вашу компетенцию... Вы можете рекомендовать офицеров, но в каждом случае — со специальным объяснением причин»56. Не очень-то торопившиеся в тяжелые годы на Пиренеи «заслуженные» генералы-аристократы изо всех сил стремились попасть в Брюссель: победа казалась легкой, а слава приобреталась бессмертная. При распределении постов нельзя было обойти вниманием и союзников, и не удивительно, что офицерский корпус Веллингтона был весьма далек от совершенства. Например, первым заместителем герцога стал совсем юный принц Оранский, сын Нидерландского короля, служивший какое-то время у Веллингтона адъютантом. В 1813 г. герцог сказал о нем, что принц «неопытен, застенчив и нерешителен»57. За два года сын короля, которому едва перевалило за 20, опыта, конечно, не набрался.

Если британские полки вызывали у Веллингтона беспокойство, то что уж говорить о союзниках? Ведь, скажем, офицерский корпус бельгийских и голландских частей почти целиком состоял из людей, выросших при Бонапарте и восхищавшихся его системой. Словом, Железный герцог имел все основания заявить за месяц до Ватерлоо о том, что у него «самая слабая армия» и самый неопытный штаб за все время руководства им войсками58. Однако Веллингтон всегда умел обходиться наличными силами и средствами. Под рукой в данном случае было 106 тыс. солдат при 204 орудиях. Герцог соединил ветеранов с новобранцами, создал, как когда-то на Пиренеях, смешанные части, т. е. сделал все, что мог, для повышения боеспособности собственной армии. Однако, повторим, реальной уверенности в ее силах у герцога не было — как, впрочем, и в армии его союзников-пруссаков, насчитывавшей 127 тыс. Человек при 312 орудиях.

Во главе этой армии находился человек воистину удивительный — фельдмаршал Блюхер. В свои 73 (!) года Блюхер в душе оставался лихим гусаром. Подчиненные боготворили Старика-Вперед («вперед» — едва ли единственное слово, с помощью которого он управлял войсками), однако горячность фельдмаршала пугала осторожного Веллингтона. Солдаты Старика-Вперед были стойкими и храбрыми, но столь же непредсказуемыми, как и их командующий, а прусский начальник штаба генерал А. В. фон Гнейзенау слыл откровенным англофобом и терпеть не мог герцога, чего, кстати, и не скрывал.

Таким образом, хотя численность прусской и англо-голландско-немецкой армий, вместе взятых, и превышала почти вдвое «Армию Севера», зато и проблем у Веллингтона имелось куда больше, чем у Наполеона.

Железный герцог привык составлять четко продуманный план для каждой кампании. Однако весной 1815 г. сделать этого не удалось. Прусская и английская армии были рассредоточены на очень большой территории, по всей линии границы. Они могли противостоять французам на любом направлении, но для обеспечения лучшего взаимодействия и концентрации к концу мая не было предпринято фактически никаких мер. Веллингтон проявил труднообъяснимую беспечность, отвечая на все вопросы относительно его планов одним и тем же: «Ради Бога! Думаю, я и Блюхер сделаем то, что следует»59. В результате в ночь на 15 июня Наполеон внезапно продвинулся вперед и сумел достичь практически всего, к чему стремился, а, главное, овладел «центральной позицией». Теперь он препятствовал соединению армий союзников и мог выбирать, кого атаковать первым. Но узнавший о нападении французов Блюхер ринулся навстречу французам, а вот поведение Веллингтона 15 июня необъяснимо и остается предметом острых дискуссий.

Для объективной оценки решений и поступков герцога принципиальное значение имеет одно, центральное обстоятельство: когда именно он получил известие о том, что передовые части пруссаков атакованы французами? Если известие было получено в течение дня, то многие приказы Веллингтона выглядят ошибочными; если же — только поздно вечером, то дело представляется по-другому. Второй вариант более вероятен и не только потому, что на нем настаивал сам Веллингтон, но и потому, что, зная герцога, можно с уверенностью сказать: он вряд ли стал бы отдавать приказы на основании недостоверных сведений и слухов — а их в Брюсселе хватало. Посланец Блюхера прибыл в город уже после того, как Веллингтону все стало известно, по поводу чего герцог саркастически заметил: «Блюхер нашел, видимо, самого толстого офицера во всей армии... Он преодолел 30 миль за 30 часов»60. Согласимся с версией: ошеломляющую новость Веллингтон услышал только на знаменитом балу у герцогини Ричмондской. Это событие, увековеченное великим Байроном в «Паломничестве Чайльд- Гарольда», является одной из самых красивых «легенд» Ватерлоо.

...Неясное предчувствие опасности владело всеми, кто собрался в доме герцога и герцогини Ричмондских. Ждали командующего: он прибыл около девяти часов, шутил, смеялся, вселял уверенность. Спустя какое-то время появился принц Оранский, и герцог, зная, что его заместитель должен находиться неподалеку от границы, удивился и спросил, нет ли каких-либо новостей. «Нет! Ничего, кроме того, что французы переправились через Самбру и имели стычки с пруссаками. Вы слышали об этом?»61. В лице герцога ничего не изменилось, он продолжал вести светскую беседу, правда, время от времени отдавая распоряжения адъютантам. Бал превратился в растревоженный улей.

Ближе к полуночи Веллингтон встал, попрощался с гостями, а затем подошел к хозяину дома и тихо спросил: «Есть ли в доме хорошая карта?» Герцог Ричмондский немедля провел командующего в свой кабинет. Какое-то время Веллингтон молча разглядывал карту Бельгии, а затем воскликнул: «Черт подери! Он все-таки перехитрил меня! Наполеон выиграл 24 часа». Потрясенный хозяин дома поинтересовался, что же теперь намерен делать Веллингтон. «Я приказал армии сосредоточиться у Катр-Бра, и, если мы не сумеем удержать позиции, я дам ему сражение здесь». Указательный палец герцога опустился на маленький кружочек с надписью «Ватерлоо»62.

На рассвете 16 июня армия Веллингтона покидала Брюссель, до Ватерлоо оставались два дня. Два дня, вобравших в себя события, без которых нельзя понять произошедшее 18 июня: битвы у Катр-Бра и Линьи 16-го и кажущийся «мирным», но едва ли не наиболее важный с точки зрения исхода кампании день 17 июня, ошибки с обеих сторон, драматические по характеру решения. Прелюдия к Ватерлоо — неотъемлемая часть самого знаменитого в мировой истории сражения.

Распоряжения герцога от 15 июня хотя и содержали в себе определенный смысл, в целом наносят серьезный удар по его полководческой репутации. Даже если он не знал о нападении французов, тем не менее совершенно непонятно, почему командующий отдал приказ о передислокации некоторых выдвинутых вперед частей в глубь страны. Ведь они в любом случае обеспечивали пусть и ненадежную, но все же связь между англичанами и пруссаками. Французский историк А. Сорель, вполне откровенно симпатизировавший соотечественникам, писал: «Офицеры Наполеона ждут его приказаний и плохо исполняют их, офицеры же Веллингтона упреждают распоряжения, забытые им по небрежности»63. Насчет забывчивости сказано, пожалуй, слишком сильно, но факт остается фактом: приказы герцога могли привести к тяжелым последствиям. Однако его подчиненные, уже знакомые с истинным положением дел, генералы Констан-Ребек, Перпончер и князь Бернгард Саксен-Веймарский не выполнили их — они остались на месте. В любое другое время Веллингтон расценил бы подобный поступок как тягчайшее преступление, но герцог — в отличие от того же Наполеона — умел признавать свои промахи. В «битве ошибок» до поры до времени просчеты одной из сторон компенсировались упущениями другой, накапливалась как бы некая критическая масса, и если Веллингтон сумел вовремя остановить процесс, то Наполеон довел дело до «взрыва» на поле Ватерлоо.

К утру 16-го ситуация выглядела так: у Катр-Бра союзнические войска во главе с не выполнившими приказ Веллингтона командирами стояли перед многократно превосходившими их силами Нея, который — что уже вызывало у них некоторое беспокойство — не атаковал. Прусские корпуса двигались к Сомбреффу — тоже не очень-то теснимые противником. Решающее слово оставалось за Наполеоном.

В ночь с 15-го на 16-е Наполеон и Ней имели продолжительную беседу. Так и неизвестно, настаивал ли в ходе ее император на овладении Катр-Бра в ближайшее время. Рано утром он отдал приказ Нею двигаться к Брюсселю, а Груши — к Сомбреффу. Из указаний императора можно было сделать вывод, что направление Нея является главным, так как Наполеон как будто бы изменил первоначальный план — атаковать пруссаков — и теперь намеревается «разделаться» с Веллингтоном. Ней во всяком случае так и понял Наполеона и действовал соответственно этой установке.

Но, получив несколькими часами позже донесение от Груши, в котором маршал сообщал о движении навстречу французской армии основных сил пруссаков, император посчитал, что Блюхер сам идет к нему в руки и изменил направление главного удара, не поставив об этом в известность Нея.

Прибыв в Катр-Бра, Веллингтон застал печальную картину. Всего лишь семь с небольшим тысяч пехотинцев, горстка кавалерии и дюжина пушек образовали линию фронта, протяженностью почти в 3 км (!). Ни благодарить, ни ругать своих подчиненных герцог по вполне понятным причинам не стал, но ситуация по крайней мере была ясна: Катр-Бра необходимо удержать любой ценой. Части союзников спешили к месту предстоящего сражения, однако и при наиболее выгодной для Веллингтона раскладке, что он прекрасно понимал, у него не было бы необходимых сил для того, чтобы преградить французам путь в Брюссель. Успокаивало лишь одно — Ней не только не атаковал, но и, судя по всему, концентрировал войска для решительных действий. Вот почему, оценив ситуацию, Веллингтон, практически ничего не изменив в диспозиции, отправился к Блюхеру: действия пруссаков приобретали решающее значение. Вступи Старик-Вперед в битву с французами, и союзническая армия смогла бы закончить сосредоточение, а Наполеон был бы не в состоянии поддержать Нея.

И Наполеона, и Веллингтона волновало одно: какое же решение примет Блюхер. Оба в равной степени, хотя и по разным соображениям, были заинтересованы в том, чтобы пруссаки ввязались в бой.

Около часа дня командующие союзными армиями встретились близ деревни Бри. Совещание их продолжалось недолго. Уже стало совершенно ясно, что перед пруссаками разворачивалась если не вся французская армия, то, несомненно, большая ее часть. Веллингтон мог быть спокоен — Блюхер твердо решил принять сражение. Осмотрев позицию, герцог сделал несколько замечаний, смысл которых он выразил позднее фразой: «Я сказал, что командующему, конечно, лучше знать свою армию, но если бы я принял здесь бой, то был бы, скорее всего, разбит»64. Заносчивый Гнейзенау тут же ответил, что они, дескать, и сами разберутся. Веллингтон не стал ни на чем настаивать и перед отъездом пообещал Блюхеру прийти на помощь, если такая возможность представится. Обещание его ни к чему не обязывало, возможности не представилось, да и герцог, по-видимому, не очень-то в нее верил. Отправившись к своей армии, он еще в пути услышал артиллерийскую канонаду — шум ее доносился из Катр-Бра.

Оба сражения 16 июня происходили почти синхронно, разве что у Катр-Бра оно началось на полтора часа раньше — около двух часов дня. Это были две битвы, в которых слишком многое зависело от разнообразных «если», вносивших сумятицу и недоразумения. Пример такого недоразумения — история со злосчастным французским корпусом Д’Эрлона, промаршировавшим весь день и не принявшим участия ни в одной из баталий. Впрочем, одно из «если» для Веллингтона приобрело особую важность.

До двух часов дня Ней, не имея четких указаний императора, не атаковал противника у Катр-Бра. Его бездействие дорого обошлось французам. Это была первая из фатальных ошибок французов, но маршал повинен в ней в такой же степени, как Наполеон. Когда «храбрейший из храбрых», наконец, атаковал, к союзникам уже начали прибывать подкрепления, и шансы противников постепенно сравнялись.

У Линьи Наполеон против пруссаков действовал успешно, и к пяти часам вечера стало ясно, что прогноз Веллингтона оправдывается — поражение Блюхера стало неизбежным, но императору, как воздух, нужна была не одна, а две, причем полновесные, победы. Он буквально бомбардировал Нея все новыми и новыми распоряжениями, смысл которых предельно прост: быстрее покончить с англичанами. «Храбрейший из храбрых» был уже не в состоянии сделать это: примерно к семи часам вечера в битве обнаружился явный перелом, инициатива перешла в руки Веллингтона и он непрерывно получал подкрепления.

Ситуация у Линьи развивалась прямо противоположным образом. Блюхер уже ввел в бой все свои силы, у Наполеона же оставались резервы, в том числе — гвардия. Старик-Вперед понимал, что сражение проиграно, но он еще надеялся выиграть время. В восемь часов вечера Блюхер во главе кавалерийских эскадронов бросился на французское каре. Последовала короткая и жестокая схватка, под Блюхером пала лошадь, и придавленный ею фельдмаршал лежал, потеряв сознание. Темнота и преданность адъютанта спасли Старика-Вперед, но пруссаки уходили, оставляя на поле боя убитых и раненых и — своего главнокомандующего.

В наступившей темноте герцог, не зная еще исхода баталии у Линьи, не стал атаковать, хотя перевес был уже на его стороне. Второй день «кампании Ватерлоо» закончился. Наполеон выиграл, а Веллингтон, безусловно, не проиграл «самое, — как отмечает один английский исследователь, — беспорядочное из сражений, которые ему пришлось дать»65.

Формально успех все же был на стороне французов: император разгромил пруссаков, хотя и не Полностью; он имел основания считать, что одного из противников он из игры вывел. Он мог завтра же отправиться к Нею и разделаться с Веллингтоном, но цепь ошибок становилась все тяжелее. При всех претензиях маршалам сам Наполеон тоже совершил немало промахов, один из которых обошелся особенно дорого: именно он не сумел правильно организовать преследование разбитой армии Блюхера.

Ночью, при свете факелов, офицеры прусского штаба во главе с Гнсйзенау рассматривали карту — Блюхер пока не нашелся и им предстояло принять решение. Наконец, Гнейзенау объявил, что армия будет отступать к Вавру. Прусский начальник штаба вовсе не думал о Веллингтоне и, по правде говоря, имел основания не слишком доверять англичанам, но его решение оказалось воистину спасительным для герцога.

Лишь поздней ночью Гнейзенау отыскал Блюхера в деревушке Меллери. Он сообщил командующему о намерении следовать к Вавру и в то же время настойчиво советовал не торопиться к англичанам. Выслушав начальника штаба, Старик-Вперед распорядился найти лошадь и добавил: «Я дал слово Веллингтону и, дьявол меня раздери, я сдержу его!» Решительность Блюхера во многом и обеспечила победу при Ватерлоо.

17 июня, в третий день кампании, казалось, не произошло ничего существенного. То был день ожидания, несколько странный, но очень важный. Британский историк А. Бек, авторитетный специалист по истории наполеоновских войн, считает, что «кампания была проиграна за двадцать четыре часа, с 17.00 16-го до 17.00 17 июня»66, и есть основания с ним согласиться. В «мирный» день 17 июня император наделал столько ошибок, сколько, наверное, не совершил за всю жизнь.

Все утро — в эти воистину «золотые часы», когда надо было ковать победу,— он проявлял трудно объяснимую апатию и бездействие и лишь к 11 часам пришел в себя и отдал наконец приказ Груши преследовать пруссаков. Можно, подобно французским историкам, доказывать, что, дескать, Груши не был подходящим кандидатом для решения этой задачи, но не следует забывать о том, что сам Груши чуть ли не с рассвета пытался убедить императора отправить его в погоню, но что сделано — то сделано. Наполеон фатально промедлил с принятием решения и при этом опоздал к Нею — Веллингтон уже успел уйти.

В 7 час. 30 мин. утра герцог получил сообщение о том, что пруссаки потерпели тяжелое поражение и отступили в северном направлении. Веллингтон раздумывал недолго — он оказался в тяжелой ситуации и, имея в виду Блюхера, произнес: «Раз они ушли, мы тоже должны уйти. Полагаю, в Англии скажут: мы проиграли. Ну и что?»67. В девять часов прибыл посланец Гнейзенау, подтвердивший, что пруссаки отправляются к Вавру, и спросил о намерениях Веллингтона. Герцог ответил, что он собирается отходить к плато Мон-Сен-Жан, к югу от Суанского леса, и там остановиться. Он готов был принять сражение, если Блюхер пришлет хотя бы один корпус. Откозыряв, офицер отбыл. Ответ Блюхера Веллингтон получит нескоро, а в 10 часов его войска уже покинули Катр-Бра.

Прибывший сюда около двух часов пополудни Наполеон при виде «отдыхающих» солдат Нея пришел в ярость. Он начал энергичное преследование противника, но слишком поздно, да к тому же судьба была явно против него. Страшный ливень размочил дороги, и уже к шести вечера стало ясно, что настичь Веллингтона не удастся. Части «Железного герцога» начали располагаться на позициях у Суанского леса, на плато Мон-Сен-Жан, когда пришел долгожданный ответ Блюхера: «Я приду к Вам не с одним корпусом, а со всей армией и, если французы не атакуют нас 18-го, мы сами ударим по ним 19-го»68.

В темноте «Армия Севера» остановилась напротив союзников. Дождь лил не переставая, о сражении нечего было и думать. Избрав для штаб-квартиры небольшую ферму Лe-Кайю, Наполеон выехал к аванпостам. Одна мысль теперь безраздельно владела им: только бы Веллингтон под покровом ночи не покинул позиции.

Отправляясь на ночь в деревню Ватерлоо, вплотную примыкавшую к плато Мон-Сен-Жан, Веллингтон в последний раз проверил, все ли в порядке. Командир кавалерийского резерва, лорд Юксбридж, все время пытался узнать о планах герцога. Тот отмалчивался, а затем, не выдержав, сам задал вопрос: «Кто атакует завтра, я или Бонапарт?» «Бонапарт!» «Ну что ж, он не поделится со мной своими проектами, и если мои планы зависят от него, то что я могу вам поведать о них? Одно я могу сказать наверняка, Юксбридж, что бы ни случилось, вы и я должны до конца исполнить свой долг»69. Наполеон мог не беспокоиться: герцог уходить не собирался.

Мы не станем давать подробное описание битвы при Ватерлоо и рассуждать на тему: «Как повернулись бы ербытия, если бы Груши вовремя подошел к полю боя?» История распорядилась иначе: не Груши, а Блюхер прибыл к плато Мон-Сен-Жан в решающий момент. Остановимся на противоборстве Наполеон — Веллингтон в его чисто военном аспекте.

Если говорить о позиции Наполеона, то он оправдывал свое поражение роковыми случайностями и, уже находясь в ссылке на острове Св. Елены, утверждал, «что давать сражение в таком месте было глупостью со стороны Веллингтона»70. Герцог, напротив, считал, что его позиция была очень сильна71. Даже не беря в расчет исход баталии, следует признать правоту Веллингтона.

Изобиловавшая оврагами, холмами, лощинами и прочими естественными преградами местность являлась идеальной для армии Железного герцога, всегда предпочитавшего именно такие «поля сражений», когда можно было хорошо защитить войска, спрятать их и т. д.

Следующий аспект — соотношение сил. Утром 18-го в распоряжении Веллингтона имелось около 50 тыс. человек пехоты, 12 400 кавалеристов и 156 пушек — всего порядка 68 тыс. человек. Наполеон привел на поле Ватерлоо около 72 тыс. человек, 49 тыс. пехоты, 15,7 тыс. кавалерии и 246 пушек. Таким образом, при примерном равенстве сил в пехоте Наполеон имел значительное преимущество в кавалерии и артиллерии. Однако цифры — еще далеко не все: если, скажем, физическая готовность военнослужащих обеих армий не особо разнилась — обе армии были утомлены быстрыми маршами, дождем, холодом, то в моральном состоянии и боевых качествах наблюдались некоторые различия.

По части опыта, как мы уже знаем, рядовой состав французов заметно превосходил союзников, в рядах которых имелось немало новобранцев. Однако довольно значительная часть офицерского и сержантского состава английской армии все же побывала на Пиренеях, что было весьма немаловажно. Они не боялись французов и внушали подобное же отношение к противнику своим товарищам. А вот боязнь измены, разъедавшая «Армию Севера» изнутри, в конце сражения привела к тяжелым последствиям.

Говоря о тактике двух армий, британский исследователь Дж. Киган заметил: «Если у Ватерлоо есть лейтмотив, то он таков: кавалерия атаковала пехотные каре и была ими отброшена»72. С большим запозданием Наполеон признал на Св. Елене: «Британский солдат храбр, мало кто может сравниться с ним, а офицеры — люди чести, но я не думаю, что они способны на сложные маневры. Впрочем, если бы я был их командиром, мы могли бы с ними горы свернуть»73.

Скромность никогда не была отличительной чертой императора. Он так и не нашел в себе сил признать достоинства Веллингтона — чисто по-человечески это вполне понятно, а в своей заключительной битве пренебрег качеством британских солдат, которых прекрасно знал и умел использовать герцог,— их исключительную способность «держать удар». Французы атаковали в колоннах, а Веллингтон доказал, что ею линии приносят успех. Под Ватерлоо Наполеон обязательно должен был придумать что-то неординарное, а он избрал примитивный план атаки по всему фронту. Мало того, что тем самым он значительно уменьшил шансы на уничтожение армии союзников до прихода Блюхера, это помимо прочего позволило Веллингтону действовать в привычной, излюбленной им манере.

Что касается целей действия каждой из сторон, здесь половина ответа на вопрос, закономерен ли успех Веллингтона.

Исход сражения решило появление Блюхера, но до того, в битве «один на один», продолжавшейся около восьми часов74 —примерно с 11 часов утра до 7 часов вечера, каждый из противников решал определенные задачи. Наполеон хотел разбить Веллингтона до прихода каких бы то ни было подкреплений. Он не брал в расчет ни Блюхера, ни, что еще более неразумно, Груши, когда утром заявил: «Англичане у меня в руках»75. Установка Веллингтона была предельно четкая — тоже дана накануне сражения: «Сейчас Бонапарт узнает, как „сипайский генерал“76 умеет держать позицию»77. Помня об обещании Блюхера, он должен был во что бы то ни стало продержаться до его прихода. Тот из полководцев, кто сумел справиться с поставленной задачей, и оказался победителем.

Помимо военного противостояния на поле Ватерлоо имело место и другое — личностное. Наполеон при Ватерлоо не походил на себя времен Маренго или Аустерлица. Французский историк И. Р. А. Шарас писал: «Быстрота, сила и глубина сообразительности в нем сохранились, но мысль уже не так настойчиво вырабатывалась в голове, а самым худшим было то, что Наполеон утратил прежнюю энергию. От его былой настойчивости осталось только упрямство, качество для него роковое; ему непременно хотелось видеть вещи в выгодном, а не в настоящем их свете»78. Добавим к этой весьма точной характеристике еще и неважное физическое состояние императора. Но разве в том вина Веллингтона? И разве ему не противостоял человек, одно присутствие которого на поле боя стоило, по словам самого же герцога, «40 тыс. солдат»79.

Утром император провел военный совет, по ходу которого отказался принять во внимание опасения тех своих офицеров, которым уже доводилось иметь дело с Веллингтоном,— маршала Сульта, генерала Рейля. Он оскорбительно высмеял их и отправился принимать парад, демонстрируя полное пренебрежение к «сипайскому генералу».

Веллингтон, напротив, совершенно не склонен был недооценивать противника, однако он не боялся его. В отличие от Наполеона, он не стал устраивать парад, а просто проверил готовность к бою. Солдаты герцога не приветствовали его возгласами — он сам отучил их от этого. «Терпеть не могу восторженных криков. Если позволить солдату выражать свои чувства, то однажды тебя освищут»,— говаривал он80. Однако герцог наверняка испытал бы удовлетворение, прислушайся он к негромким возгласам: «Длинноносый здесь, дело пойдет».

Вид Наполеона приводил его солдат в экстаз, присутствие Веллингтона вселяло в подчиненных уверенность. Железный герцог на протяжении битвы лично руководил войсками, все время находился в гуще событий. Очевидец сражения писал: «Я постоянно видел благородного герцога... появлявшегося повсюду, подобно повелителю бури... решавшему, где и когда разразится удар грома»81. Наполеон же первые шесть часов сражения просидел в старом кресле на ферме Россом. Он передоверил руководство Нею, а потом сам же обвинил последнего в бездарности.

Обороняющаяся армия находится в предпочтительном положении. Однако в ходе битвы не раз и не два судьба союзников висела на волоске, и тем не менее Веллингтон «оставался самым хладнокровным человеком, воплощением хладнокровия»82. Он перегруппировал войска, мастерски использовал резервы и лишь однажды проявил волнение. Это произошло около семи часов вечера перед атакой французской гвардии. В ответ на очередную просьбу одного из военачальников о подкреплении Веллингтон сказал: «Передайте ему, то, о чем он просит, невозможно: он, и я, и каждый англичанин на этом поле должен умереть, но не отступить»83. Он был со своими солдатами до конца, а когда Блюхер вступил в бой и исход сражения был уже предрешен, он продолжал находиться на переднем крае. Адъютанты пытались уговорить Веллингтона отойти в тыл, говоря, что его жизнь слишком ценна. «Ничего, пусть стреляют. Битва выиграна, и моя жизнь теперь не имеет значения»,— отвечал он84.

Весь день 18 июня 1815 г. Веллингтон воистину был Железным герцогом. Хладнокровие, ясный ум и трезвый расчет отличали его; он по праву одержал победу и занял место среди самых великих полководцев Британии. Однако, чтобы по достоинству оценить Веллингтона-человека, приведем эпизод, имевший место в ночь после Ватерлоо.

Посетив торжественный ужин, устроенный его офицерами, герцог — усталость брала свое — прилег немного отдохнуть. В три часа ночи его разбудил главный армейский хирург, доктор Хьюм. Он пришел прочитать командующему предварительные списки погибших. Веллингтон встал позади сидевшего за столом Хьюма, боясь снова заснуть. «Де Лэнси, Пиктон, Гордон, Понсонби, Актон...»,— монотонно перечислял Хьюм, и вдруг почувствовал, как на руки ему что-то капает. Хьюм поднял голову и замер, потрясенный... Железный герцог плакал! С трудом совладав с чувствами, Веллингтон произнес: «Слава Богу, я не знаю, что такое проиграть битву, но как тяжела победа, когда теряешь столько друзей!»85.

КАРЬЕРА ПОЛИТИКА

После Ватерлоо никогда больше Веллингтон не принимал участия в сражениях. Один из наиболее авторитетных в Европе и Англии людей, он начал заниматься новым для себя делом — политикой. Вплоть до 1832 г. герцог был в числе ключевых фигур государственной жизни Великобритании. Различные официальные должности, портфели в правительствах тори, пост премьер-министра страны — такой послужной список мог бы составить повод для гордости любого политика, но...

Кто-то сказал, что герои, которые живут слишком долго после свершения славных подвигов, начинают утомлять соотечественников. Один из современников Веллингтона обронил фразу: «Если бы сразу после Ватерлоо он отошел от дел, то был бы бессмертен, а так — просто знаменит». И афоризм этот превратился в некую «путеводную звезду» для большинства создателей «Веллингтонианы», причем как для апологетов Железного герцога, так и для его противников.

Характерно, что сторонники Веллингтона либо обходят стороной «постватерлооский» период его жизни, либо говорят о нем вскользь, а критики, наоборот, сосредоточивают внимание на тех почти 40 годах жизни герцога, которые ему суждено было прожить после Ватерлоо. По крайней мере со стороны может показаться, что Веллингтона постигла участь многих: человек, еще вчера вызывавший всеобщее восхищение, стал — отнюдь не внезапно — объектом резких нападок и даже ненависти, но вряд ли стоит превращать Ватерлоо в некую роковую черту, отделившую подлинное величие от одиозности. Веллингтон оставался самим собой и когда он держался до последнего на поле Ватерлоо, и когда он с не меньшей стойкостью противился принятию парламентской реформы.

Биографы герцога подчас объясняют причины его неудач на политическом поприще тем, что он был солдатом, а не политиком, тем более что есть его собственное высказывание на сей счет 86. Не стоит, однако, всерьез относиться к его «откровениям»: герцог сознательно поддерживал образ солдата, вынужденного заниматься политикой. Истории известно немало примеров того, как полководцы с успехом перевоплощались в государственных мужей или совмещали обе ипостаси, и, возможно, займись Веллингтон политикой лет на 25 раньше или, наоборот, позднее, ряды его критиков заметно поредели бы. Он был не столько плохим политиком, сколько плохим актером, ибо единственная роль, к которой он оказался способен — роль Железного герцога, не могла принести ему лавров на политических подмостках, где в чести совершенно другие качества, и среди них — способность отрекаться от своих прежних лозунгов.

Когда после долгих лет отсутствия на родине герцог вернулся домой, слишком многое изменилось в стране. Это была совсем другая Англия — Англия, которую Веллингтон не знал и понять которую не то что бы не смог, а скорее, даже и не попытался. Уже не джентльмены, знавшие толк в лисьей охоте, а «капитаны индустрии» определяли ход развития истории. XIX в. властно вступал в свои права, но Веллингтон остался человеком XVIII столетия, человеком прошлого, убежденным тори, ярым защитником интередов короны и аристократии и — противником преобразований. Как военачальник, герцог всю жизнь сражался с наследием Французской революции, как политик — сохранил стойкую антипатию к радикалам и либералам. Пренебрежение к общественному мнению, неумение просчитать ситуацию на несколько ходов вперед, как это умели делать его политические соперники Дж. Каннинг и Роберт Пиль,— вряд ли с подобными качествами Веллингтон мог рассчитывать на успех. Впрочем, он к нему и не стремился. Свою Англию герцог любил искренне и служил ей верой и правдой, да только Англия нуждалась уже в иных слугах.

В 1830 г. Веллингтон, в то время премьер-министр страны, не просто высказался в решительной форме против предложенного проекта избирательной реформы, но и заявил о своем намерении бороться с любыми предложениями подобного рода. Его слова вызывали возмущенный гул среди парламентариев, а резкий и бескомпромиссный тон смущал даже коллег по кабинету. Наблюдая такую шумную реакцию, Веллингтон обратился к сидящему рядом лорду Абердину, министру иностранных дел: «Что с ними? Я не так уж много сказал, не правда ли?» «Полагаю, достаточно»,— мрачно ответил Абердин. Спустя некоторое время, когда министра иностранных дел на выходе из зала спросили, что же сделал премьер-министр, Абердин произнес: «Герцог сказал, что мы уходим в отставку»87.

Разумеется, Веллингтон ошибался, принимая реформу за революцию, он безнадежно проигрывал как политик, но как солдат сдаваться не собирался. «Если им нравится реформа, они ее получат, но им не удастся иметь одновременно и герцога, и реформу. Пусть они сделают выбор»88. Англичане выбор сделали, и он оказался правильным, но и Веллингтон сделал все, что в его силах, чтобы они не сразу насладились этим выбором.

Толпа била стекла в резиденции герцога, его появление на улицах встречалось свистом и улюлюканьем, но Веллингтон в парламенте продолжал говорить реформе «нет». Никуда не денешься от констатации того факта, что слава победителя при Ватерлоо была омрачена бесславными министерствами, беспомощностью и реакционностью многих начинаний герцога как государственного деятеля. Когда в 1832 г. реформа стала законом, а Веллингтон фактически удалился от дел, он был едва ли не самым ненавидимым в стране человеком.

Последних 20 лет жизни хватило на то, чтобы страсти улеглись, а признание соотечественников вернулось. Герцог по-прежнему оставался одним из наиболее авторитетных в стране людей, личным другом и советником королевской семьи и почти до самой смерти уделял много внимания своему, любимому детищу — армии, занимая пост верховного главнокомандующего. Здесь в отличие от парламента никто не мог возразить ему, и консерватизм Веллингтона не лучшим образом сказался на состоянии британских вооруженных сил89. Впрочем, это уже не столь важно. Время все расставило по своим местам, и большинство англичан воспринимало герцога как живой монумент давно минувшей эпохи. Прогуливавшегося как-то с Веллингтоном в Сент-Джеймском парке лорда Гренвиля поразила та почтительность, с которой все приветствовали герцога: «То была не популярность, а куда более глубокое чувство»90.

Тот же Гренвиль о Веллингтоне как человеке писал: «Его величие — результат нескольких выдающихся качеств: простого, без примеси тщеславия характера, трезвой уверенности в себе, жесточайшей правдивости, необыкновенно развитого чувства долга... и лояльности, что делало его послушнейшим из граждан. Корона никогда не имела более верного, преданного и бескорыстного подданного»91.

«Долг» — слово, пожалуй, наиболее часто встречающееся в дневниках Веллингтона, его переписке, парламентских речах. Трудно найти другого крупного исторического деятеля с таким, можно сказать, гипертрофированным чувством долга.

В критические моменты, как при Ватерлоо, он не прибегал к излишней патетике — он напоминал о долге. Не справившемуся с решением, казалось бы, незначительной задачи подчиненному герцог выговаривал «Как же так? Ведь это наш долг?» На первом месте у него долг перед родиной, но этим список не исчерпывается. Долг джентльмена — держать слово, долг политика — соблюдать принятые обязательства.

Сколько бы неприятностей ни доставило Веллингтону на Пиренеях его собственное правительство, он мог обижаться, даже возмущаться, но ни разу не позволил себе не подчиниться закону и приказу. Авторитарный по натуре, он являл собой образец законопослушности. Спустя несколько дней после победы реформаторов Веллингтон заявил в парламенте: «Билль принят, и я считаю своим долгом подчиниться ему и сделать все, что в моих силах, для его проведения в жизнь»92. Так говорил человек, только что предпринявший все возможное для того, чтобы билль не стал законом; и речь шла не о показном смирении, а о глубочайшем уважении к Закону.

Отсюда во многом и «реакционность» Веллингтона. Революции, реформы — во всем этом он видел посягательство на Закон. В годы, когда монархические устои трещали по всей Европе, Веллингтон демонстрировал стойкую, в известной степени сентиментальную приверженность им.

Но при этом не следует забывать о том, что английская аристократия после «Славной революции» XVIII в., установившей в Англии режим конституционной монархии, имела больше оснований считать себя выразителем интересов нации, чем се континентальные собратья. А сам факт, что власть у «благородных джентльменов» отобрали вполне конституционным путем, свидетельствует о демократичности британского политического строя.

Приверженность Веллингтона монархии и аристократическим ценностям совсем не сродни тупому фанатизму испанских грандов или французских «ультра» эпохи Реставрации, более того, он такой фанатизм осуждал. Но для него аристократия была «белой костью» нации, спасителем Британии в жесточайшей схватке с республиканской и наполеоновской Францией, а те, которых герцог в 1832 г. презрительно назвал «лавочниками», затеяв парламентскую реформу, проявили «черную неблагодарность» по отношению к своим благодетелям.

Бескорыстное и преданное служение короне — еще одна черта аристократизма Веллингтона. Он знал цену недалекому Вильгельму IV, негодовал по поводу возмутительного, на его взгляд, поведения Георга IV и тем не менее всегда выражал готовность служить королю и не раз рисковал собственной репутацией, помогая монархии в сложных и щекотливых делах.

Гренвиль писал о «жесточайшей правдивости» Веллингтона. Это качество, делавшее герцога плохим царедворцем и неважным политиком, по-человечески вызывает восхищение и удивление. Исследователь, попытавшийся отыскать хотя бы один пример очевидной неискренности Железного герцога, а тем более лжи из «практических соображений», скорее всего, обречен на неудачу.

В политике герцог всегда шел напролом и, забывая о том, что путь к цели подчас извилист, нередко не достигал ее.

Был ли герцог тщеславен? Язвительный лорд Мельбурн в присутствии королевы Виктории однажды обронил: «Герцог Веллингтон в высшей степени чувствителен, когда проявляют внимание к его персоне, а в особенности когда интересуются его мнением по тому или иному поводу» 93. Если это — тщеславие, то его можно простить 70-летнему старику. А вот другой эпизод.

В 1823 г. миссис Арбетнот возмутилась тем местом в мемуарах Наполеона, где он критикует полководческое искусство Веллингтона, на что герцог заметил: «Черт бы их всех побрал! Я побил их, и если я сам себя поставил в тупик, если я занял такую бездарную позицию, то, видно, они еще большие глупцы, чем я, если не сумели воспользоваться моими ошибками»94. Когда двумя годами ранее пришло известие о смерти Наполеона на острове Св. Елены, Веллингтон сказал той же миссис Арбетнот: «Теперь, я полагаю, я самый удачливый из ныне живущих генералов»95.

Настоящий англичанин, он обладал замечательным даром своего народа — чувством юмора. Как-то на Пиренеях командующий встретил на дороге солдата, тащившего улей. Последовал строгий окрик: «Где ты взял улей?» Солдат, с закрытыми глазами отбивавшийся от пчел, не видел, кто перед ним, и ответил: «Там, за холмом, и, клянусь Иисусом, если ты не поторопишься, унесут все». Веллингтон так развеселился, что вопреки обыкновению даже не арестовал его96.

Во время пребывания в Вене герцог получил приглашение на премьеру оперы «Битва при Виттории», в которой для большей убедительности использовались специальные шумовые эффекты. Один из сопровождающих спросил его, так ли все происходило на самом деле. «Господи, конечно же, нет. Иначе я первым бы убежал оттуда»97. Юмор Веллингтона бывал и саркастичен: когда кто-то поинтересовался его мнением о первом заседании реформированного парламента, он лишь заметил: «Никогда в жизни я не видел столько плохих шляп»98.

Удачливый в карьере, герцог не был счастлив в семейной жизни. Его жена, Китти Пакенхэм, не стала для него близким человеком. Она отличалась робостью, безвкусно одевалась, совершенно не умела поддержать беседу, терялась от любого неодобрительного взгляда. Миссис Арбетнот передала высказывание Веллингтона о его браке: «Невозможно жить с человеком, когда тебя с ним ничто не связывает и нет ни намека на доверительные отношения». Герцог, по его словам, пытался поговорить с женой, но та его не понимала, и он искал у других тот уют и спокойствие, которых был лишен в собственном доме ".

Не сложились и отношения Веллингтона с сыновьями. Возможно, сказался неудачный брак, а возможно — чрезмерная суровость герцога, не знавшего в детстве родительской ласки. Его старший сын, лорд Доуро, в юности так робел в присутствии отца, что на него нападала необъяснимая сонливость.

Что касается женщин, то в молодые годы, да и позднее герцог отличался исключительной галантностью и пользовался успехом у дам. Веллингтону приписывали связь со многими великосветскими красавицами того времени100, и совершенно доподлинно известно о его романс с бывшей любовницей Наполеона, оперной певицей Джузеппиной Грассини, но о подлинных чувствах можно, вероятно, говорить лишь в отношении уже упоминавшейся миссис Арбетнот, очаровательной, умной, бесконечно преданной герцогу женщине.

Княгиня Доротея Ливен, жена русского посла в Лондоне, хорошо осведомленная об амурных делах здешнего света, утверждала, что речь идет о чисто платонических отношениях101. Как бы там ни было, герцог тесно дружил с супругом миссис Арбетнот, сэром Чарлзом Арбетнотом. Последний принадлежал к числу самых близких герцогу людей и скончался у него на руках.

Чета Арбетнотов, Кроукер, испанский генерал Алава — вот и весь круг близких Веллингтону людей. С бывшими соратниками он почти не общался, но друзьям был предан. Когда тот же Алава был вынужден покинуть Испанию, герцог немедля принял его под свой кров.

В эпоху, когда некоторая эксцентричность стала в свете всеобщей модой, Веллингтон и тут выпал из общего правила: при всем желании в нем не обнаружить не то что причуды, а просто невинной слабости.

Он остался умерен в еде и питье, и его равнодушие к изыскам кухни приводило в отчаяние таких известных гурманов, как второй консул Франции Камбассрес102. На Пиренеях на вопрос, когда его будить, Веллингтон отвечал: «С рассветом», и неизменно просил подать холодное мясо103. Зато и отменное здоровье отличало его до глубокой старости.

Всегда элегантно одетый, Веллингтон не тратил целые состояния на наряды по примеру щеголей того времени. Короткий темно-синий плащ, белые панталоны, серый или голубой сюртук, короткие сапоги, с тех самых пор именуемые «веллингтонами»,— таким обычно видели его солдаты, звавшие герцога «Длинноносым», и офицеры, именовавшие его французским словечком «beau» — «красавчик».

Высокомерный по отношению к толпе и отечески внимательный к слугам и ветеранам, жесткий с сыновьями и ласковый с внуками, безжалостный к подчиненным и плачущий в ночь после Ватерлоо — таков был Веллингтон-человек.

В сентябре 1852 г. на 84-м году жизни Веллингтон скончался. Похороны его были обставлены с невиданным размахом и пышностью. В соборе Святого Павла зажгли все светильники — подобной чести через 112 лет удостоился только Уинстон Черчилль. 

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Существует несколько версий относительно происхождения прозвища Веллингтона, и наиболее распространена следующая: в битве при Ватерлоо маршал Пей, наблюдая за тем, как французские кавалерийские атаки разбивались о стойкие английские каре, в какой-то момент с восхищением произнес: «Железный герцог!».
2. Огородников Ф. Е. Военные средства Англии в революционные и наполеоновские войны. СПб, 1902, с. 391.
3. Драгомиров М. Наполеон и Веллингтон (Полувоенный фельетон). Киев, 1907, с. 36.
4. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 11, с. 118.
5. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 10, с. 269.
6. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. Ю, с. 243.
7. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 6, с. 423.
8. См., например: Тарле Е. В. 1812 год. М., 1959, с. 251.
9. Манфред А. 3. Наполеон Бонапарт. М., 1986, с. 664.
10. Единственная в советской историографии работа, в которой имя Веллингтона фигурирует в названии,— статья В. Н. Виноградова «Герцог Веллингтон в Петербурге» (Балканские исследования, вып. 8. М., 1982), небольшая по объему и посвящена этому конкретному вопросу.
11. Книги о Веллингтоне вышли в таких странах, как Бельгия: Bernard II. Ix Duc de Wellington et la Belgique. Bruxclls, 1973; Испания: Revecz A. Wellington, El Duquc de Ilicrro. Madrid, 1946; Польше: Meystowicz J. Zelazny Ksiasc. Warszawa, 1978.
12. Younge Ch. Life of Fieldmarshal, the Duke of Wellington. London, 1860; Gleig G. R. The Life of the Duke of Wellington. London, 1863; Maxwell W. II. The Life of Wellington, London, 1886; Buchan J. W. The Duke of Wellington. London, 1914; Fortescue J. Wellington. London — New York, 1925; Weller J. Wellington at Waterloo. London, 1967; idem. Wellington on the Peninsula. London, 1969; idem. Wellington in India. London, 1972; Glover M. Wellington as Military Commander. London, 1968; Bryant A. The Great Duke. New York, 1972.
13. Guedalla P. The Duke. London, 1940; Longford E. Wellington. The Years of the Sword. London — Prescott, 1969; idem. Wellington. Pillar of State. London — New York, 1972.
14. Petrie C. Wellington. A Reassessment. London, 1956; Crutwell C. K. W. Wellington. «Great Lives Scries». London, 1936; Cooper L. The Age of Wellington. The Life and Times of the Duke of Wellington. London, 1964.
15. «Апологеты» Веллингтона не преминут отметить, что и том же году появился на свет и Наполеон: Gleig G. R. Op. it., p 2; Ruchan J. W. Op. cit., p. 9.
16. Цит. по.: Longford Е. Wellington. The Years of the Sword, p. 18.
17. Цит. no: Gleig G. R. Op. cit., p. 4.
18. Burnett C. Britain and Her Army, 1509—1970. A Military, Political and Social Survey. New York, 1970, p. XVIII.
19. Fortescue J. Op. cit., p. 6.
20. О маршалах Наполеона см. Троицкий Н. А. Маршалы Наполеона.— Новая и новейшая история, 1995, № 5. 
21. The Crocker Papers, v. 1. New York, 1964, p. 311.
22. Цит. по: Longford Е. Wellington the Years of the Sword, p. 37.
23. The Crocker Papers, v. 2. New York, 1964, p. 109.
24. Weller J. Wellington in India, p. 43.
25. Stanhope P. H. Notes of Conversation with the Duke of Wellington. London, 1889, p. 151.
26. Longford E. Wellington the Years of the .Sword, p. 37.
27. Ibid., p. 93.
28. Supplementary Dispatches. Correspondance and Memoranda of Field Marchai Wellington, v. II. London, 1856, p. 425.
29. См., например: Edwardes M. A. Glorious Sahibs. The Romantic as Empire-Builder. 1799—1838. London, 1968, p. 40.
30. См. Fortescue J. Op. cit., p. 70; Buchan J. W. Op. cit., p. 30.
31. Цит. пo: Bryant A. Op. cit., p. 85.
32. Согласно другому, еще более популярному высказыванию Веллингтона, «битва при Ватерлоо была выиграна на спортивных площадках Итона». Однако, во-первых, спорт в годы молодости Веллингтона еще не стал увлечением номер один среди студентов (Ailyng S. К. The Georgian Century. 1714—1832. London, 1966, p. 346; Cooper L. Op. cit., p. 5). Во-вторых, и это, наверное, главное — никогда раньше или позже герцог не вспоминал об Итоне. Сказанные им слова скорее всего своеобразная дань признанию учебному заведению, которое является национальным символом Великобритании, как и высказывание об Индии — дань воспоминаниям юности.
33. The Dispatches of Field Marshal the Duke of Wellington during his Various Campaigns in India, Denmark. Portugal, Spain, the Low Countries and France from 1799 to 1818. Capiled by Lieut.— Colonel Gur^jod, v. 1 — 12. London, 1834—1838.
34. Цит. пo: Roberts N. C. The Rise of Wellington. London, 1895, p. 56.
35. Ward S. G. P. Wellington. London, 1963, P. 63.
36. Stanhope P. II. Op. cit., p. 30.
37. В 1808 г., во время первой португальской экспедиции, А. Уэллесли, являясь на деле главнокомандующим, формально был подчинен двум старшим офицерам — генералам X. Далримплю и Г. Буррарду. Уэллесли разбил французов в двух сражениях под Роликой и Вимьеро, но под давлением Буррарда и Далримпля подписал почетную для французов конвенцию об их эвакуации из Португалии. Эта конвенция, получившая название «Конвенция Синтры» вызвала бурное негодование в Англии. Для разбора дела была создана специальная комиссия, которая полностью оправдала А. Уэллесли.
38. The Dispatches, v. VI, p. 147.
39. Ibid., v. VII, р. 567.
40. Buchan J. W. Op. cit., p. 146.
41. The Dispatches, v. IV, p. 509.
42. Supplementary Dispatches, v. VII, p. 430.
43. The Dispatches, v. VII, p. 204.
44. Stanhope P. H. Op. cit., p. 14.
45. The Dispatches, v. VI, p. 576.
46. Supplementary Dispatches, v. VII, p. 76.
47. Stanhope P. II. Op. cit., р. 14.
48. The Crocker Papers, v. I, p. 12.
49. The Dispatches, v. 12, p. 69.
50. Stanhope P. H. Op. cit., р. 150.
51. Sutherland J. Men of Waterloo. London, 1967, p. 3.
52. Цит. no: Chandler D. The Campaigns of Napoleon. New York, 1966, p. 141.
53. Stanhope Р. H. Op. cit., р. 59.
54. Chandler D. Waterloo. The Hundred Days. London, 1980, p. 52.
55. The Greville Memoirs. 1814—1860, v. 1. London, 1938, p. 111.
56. Supplementary Dispatches, v. I. p. 1.
57. The Dispatches, v. X, p. 390.
58. Ibid., v. XII, p. 358.
59. The Creevy Papers. A Selection from the Correspondence and Diaries of the Late Thomas Creevy, M. P.q Ed. by M. Maxwell, v. I. London, 1933, p. 228.
60. Waterloo Letters. Ed. by H. T. Siborne. London — Paris — Melbourne, 1891, p. 2.
61. Ibidem.
62. Описание сцены дается no: A Scries of Letters of the First Earl of Melmesbury, His Family and Friends from 1745 to 1820, v. II. London, MDCCCLXX, p. 445—446.
63. Сорель А. Европа и французская революция, т. 8. СПб., 1908, с. 363.
64. Stanhope P. H. Op. cit., р. 109.
65. Weller J. Wellington at Waterloo, p. 67.
66. Becke A. Napoleon and Waterloo. London, 1939, p. 134.
67. A Series of Letters..., v. 11, p. 208.
68. Cotton E. A Voice from Waterloo. London, 1974, p. 25.
69. Bryant A. Op. cit., p. 421.
70. O'Meara В. E. Napoleon in Exile or «A Voice from St. Helene». One Opinions and reflections of Napoleon on the Most Important Events in His Life and Government in His Own Words, v. 1. New York, 1968fip. 108.
71. Cм. The Greville Memoirs, v. 1, p. 111 — 112.
72. Keegan J. The Face of Battle. London, 1976, p. 135.
73. Becke A. Op. cit., p. 167.
74. Пруссаки начали подходить к полю боя в середине дня, но по частям и с большими интервалами. Основные силы во главе с Блюхером пришли уже после семи вечера.
75. Chandler D. Op. cit., p. 126.
76. Так презрительно называл Веллингтона Наполеон.
77. Chandler D. Op. cit., p. 126.
78. Шаррас И. Р. А. История кампании 1815 г. Ватерлоо. СПб., 1868, с. 88.
79. Stanhope P. II. Op. cit., р. 9.
80. Howarth D. Waterloo: Day of Battle. New York, 1968, p. 42.
81. The Battle of Waterloo, Containing the Accounts Published by Authority. British and Foreign and other Relative Documents. London, 1815, p. 1.
82. Cotton E. Op. cit., p. 101.
83. The Essential Englishman. An Antology. Compiled by N. Soames and J. Steen. London, 1989, p. 44.
84. Bryant A. Op. cit., p. 450.
85. Ibid., р. 452.
86. The Journal of Mrs. Arbuthnot, 1820—1832. Ed. by F. Bomford and the Duke of Wellington, v. 1—2. London, 1950; v. 2, p. 137.
87. Longford Е. Wellington. PiHar of State, p. 228.
88. The Journal of Mrs. Arbuthnot, v. 2, p. 400.
89. Наиболее обстоятельно данный вопрос рассмотрен в монографии X. Страчана: Strachan H. Wellington’s Legacy. The Reforme of the British Army 1830—1854. Manchester, 1984.
90. The Grcville Memoirs..., v. 2, p. 372.
91. Ibid., v. 6, p. 360.
92. The Speeches of the Duke of Wellington in Parliament, v. 1. London, 1854, p. 653.
93. Queen Victoria in her Letters and Journals. A Selection by C. Ilibbcrt. London, 1984, p. 32.
94. The Journal of Mrs. Arbuthnot, v. 1, p. 234—235.
95. Ibid., p. 105.
96. Petrie C. Op. cit., p. 156—157.
97. Cooper L. Op. cit., p. 227.
98. The Oxford Book of Political Anecdotes. Ed by P. Johnson. Oxford — New York, 1986, p. 111 — 112.
99. The Journal of Mrs. Arbuthnot, v. 1, p. 168.
100. The Greville Memoirs, v. 6, p. 362.
101. The Journal of Mrs. Arbuthnot, v. 2, p. XIV.
102. Cleig G. R. Op. cit. p. 423.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Наставление 訓練操法詳晰圖說 (1899)
      Автор: Чжан Гэда
      Интереснейшее наставление по строевой подготовке и обучению владению оружием - "Сюньлянь цаофа сянси тушо" (訓練操法詳晰圖說) - было издано в 1899 г. в Китае.
      Для начала - несколько полезных ссылок:
      Фехтование в кавалерии
      Некоторые страницы (винтовка, строевая подготовка и т.п.)
      Об оригинальном издании
      Некоторые реалии предсиньхайского и синьхайского Китая
      ИМХО, можно и нужно то, что доступно разобрать и перевести.
    • Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик
      Автор: Saygo
      Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик // Отечественная история. - 1998. - № 1 - С. 42 - 55.
      Вторая половина XIX и начало XX в. были одной из самых напряженных эпох в истории России, когда решалось - устоит ли "старый порядок" или страна свернет на путь, ведущий к революции. В 1860-1870-е гг. самодержавие провело серию Великих реформ, глубоко обновивших социально-политические структуры страны; однако резкая, сжатая модернизация "сверху" оказалась весьма болезненной. Экономика с трудом перестраивалась на новый лад; росла социальная напряженность, зачатки самоуправления плохо уживались с бюрократией, общество раскололось на яростно враждующие течения. Апогеем кризиса стала гибель в 1881 г. царя-реформатора Александра II от бомбы террориста. В этот момент на авансцену вышел политик, настоявший на крутом разрыве с курсом реформ, предложивший свою альтернативу развития России. Советам этого деятеля следовали Александр III и Николай II, он глубоко повлиял на политику правительства, а в начале XX в. казался многим главным виновником революции. "Его деятельность в течение двадцати пяти лет - история России за этот период, - писала в 1907 г. одна из российских газет. - По его воле мы неуклонно шли назад, хотя все чувствовали необходимость идти вперед"1.
      Кем же он был - Константин Петрович Победоносцев? Об отдельных сторонах его политической карьеры написано немало, но до сих пор в историографии недостает обобщающего взгляда на жизнь и деятельность этого сановника, ученого, публициста2.




      * * *
      Победоносцев родился в 1827 г. Он был сыном профессора словесности Московского университета и внуком приходского священника. Окончив в 1846 г. Училище правоведения, Победоносцев служил в московских департаментах Сената и к 1863 г. стал действительным статским советником, обер-прокурором восьмого департамента. Одновременно Константин Петрович изучал историю русского гражданского права, с 1858 г. начал публиковать свои работы, а в 1859-1865 гг. состоял профессором Московского университета. Главный труд Победоносцева-правоведа - "Курс гражданского права" - выдержал пять изданий, став настольной книгой для ряда поколений русских юристов. Литературных и ученых занятий Константин Петрович не оставлял до конца жизни: он написал свыше 70 статей, 17 книг, перевел 19 книг, издал 11 сборников исторических и юридических материалов. Победоносцев был почетным членом Российской и Французской академий наук, Московского, Петербургского, Киевского, Казанского и Юрьевского университетов.
      В 1881 г. Константин Петрович был приглашен в царскую семью преподавать правоведение. Он был наставником цесаревича Николая, великих князей Александра (стал наследником после смерти Николая) и Владимира, цесаревны Марии Федоровны. В 1865 г. Победоносцев перебрался в Петербург, приобщившись к высшей государственной деятельности и придворным сферам через салоны графини А. Д. Блудовой и великой княгини Елены Павловны. В 1868 г. он стал сенатором, в 1872 г. - членом Государственного совета, состоял в комиссиях по рассмотрению отчетов Министерства народного просвещения (1875-1876) и по тюремной части (1877). В 1880 г. Победоносцев был назначен обер-прокурором Святейшего Синода и членом Комитета Министров.
      Эпоха Александра III стала апогеем могущества Победоносцева, но заметную роль играл он и позднее. В 1894 г. Победоносцев получил звание статс-секретаря, а спустя два года был награжден орденами Святого Владимира первой степени и Андрея Первозванного. Обер-прокурор входил в совещание, рассматривавшее петиции литераторов о смягчении цензуры (1895); возглавил два совещания по рабочему вопросу (1896 и 1898); играл видную роль в комиссии о законодательстве для Финляндии (1898-1899). В отставку обер-прокурор подал через два дня после выхода Манифеста 17 октября 1905 г. и в марте 1907 г. скончался.
      Молодость Победоносцева, казалось бы, ничем не предвещала ни громкой государственной роли, ни мрачной славы врага прогресса. "Это был прелестный человек, - вспоминал о Победоносцеве начала 1860-х гг. его коллега-профессор Б. Н. Чичерин. - Тихий, скромный, глубоко благочестивый... с разносторонне образованным и тонким умом, с горячим и любящим сердцем, он на всем существе своем носил печать удивительной задушевности, которая невольно к нему привлекала"3.
      Победоносцев вырос в большой патриархальной семье, где десять братьев и сестер были намного старше его. С детства замкнутый и одинокий, он привык к упорному труду, страстно любил чтение и был необычайно привязан к церкви. "Если бы не случай, - замечал о Победоносцеве сановник и литератор Е. М. Феоктистов, - из него вышел бы замечательный деятель на ученом или литературном поприще"4.
      Впоследствии Константин Петрович с тоской вспоминал годы уединенных занятий наукой, "когда он жил без забот, тихо и незнаемый людьми, в Москве, в родительском доме".
      Многие современники соглашались с тем, что научно-литературная стезя больше всего подошла бы Победоносцеву. И внешность, и манеры его до конца жизни несли печать академизма. "В его сухой, худой фигуре, - вспоминал литератор Е. Поселянин, - в пергаменте выбритого лица, в глазах, бесстрастно глядевших на вас сквозь стекла больших черепаховых очков, было что-то удивительно напоминавшее немецкого ученого"5.
      Начало Великих реформ Победоносцев встретил с энтузиазмом. Как и многие современники, он возмущался произволом и бюрократизмом николаевских времен, мечтал приобщить Россию к новейшим успехам науки и цивилизации. В 1859 г. Константин Петрович защитил магистерскую диссертацию о реформе гражданского судопроизводства (опубликована в "Русском вестнике" М. Н. Каткова), отослал Герцену в Лондон памфлет против министра юстиции графа В. Н. Панина, а с 1861 г. активно участвовал в разработке судебной реформы.
      Что же погасило либеральные стремления молодого реформатора? Что толкнуло замкнутого московского ученого на широкое политическое поприще? Истоки этого поворота восходили к давнему прошлому, к духовной атмосфере родительского дома, наложившей глубокую печать на мировоззрение Победоносцева.
      Отец будущего обер-прокурора Петр Васильевич (1771-1843) был типичным разночинцем-поповичем, интеллигентом в первом поколении. Усердно занимаясь всеми видами умственного труда для того, чтобы "выбиться в люди", Петр Васильевич благоговел перед наукой, просвещением, европейской культурой, но воспринимал их главным образом внешне. Переводя западных авторов, он и не предполагал, что их идеи могут болезненно столкнуться с основами российского жизнеустройства. Судя по публикациям Победоносцева-старшего, он никогда не задумывался над справедливостью окружавших его социально-политических порядков, принимал их как данность и непоколебимо верил в неизбежный прогресс посредством распространения просвещения, утверждения морали и хорошего вкуса6.
      Сходным было отношение Победоносцева-младшего к либеральным началам в эпоху Великих реформ. Он твердо отстаивал гласный, устный, состязательный и независимый суд (т.е. переустройство в рамках механизма юстиции), но умалчивал о расширении прав общества (выборный мировой суд, присяжные). Живая деятельность духа в суде, писал Победоносцев, "явилась бы сама собою, и те же судьи стали бы действительно судьями, когда бы вместо немой бумаги стали бы перед ними живые люди... Если бы притом в залу присутствия проник свет... тогда в священном и торжественном обряде суда не было бы... неправды". Успех, полагал Победоносцев, придет и без глубоких перемен. "Не нужно писать новых законов; стоит только понять и применить к делу учреждения уже существующие"7.
      Что же должен был испытать Победоносцев, когда реформы начали выходить из намеченного им русла, казавшегося столь разумным и спокойным? "Я... протестовал, - вспоминал впоследствии Константин Петрович, - против безрассудного заимствования из французского кодекса форм, несвойственных России и, наконец, с отвращением бежал из Петербурга в Москву, видя, что не урезонишь людей"8.
      Сознание Победоносцева, не осмыслившего либеральные идеи во всей их сложности и глубине, пережило в пореформенную эпоху катастрофический перелом. Он не смог более или менее плавно скорректировать свои взгляды, перейдя к безусловному отрицанию прежних оценок. "Царствование Николая как будто отодвинуло нас далее в глубину минувших эпох", - доказывал Победоносцев в герценовской публикации, а спустя четверть века он тосковал по тому времени: тогда "просты и ясны казались те задачи жизни, которые с тех пор усложнились и запутались невообразимо". В 1859 г. Победоносцев порицал николаевский режим за "суровое отдаление от народа", а в 1896 г. утверждал, что плодотворные меры исходят лишь «от центральной воли государственного деятеля и меньшинства, просветленного высокой идеей и глубоким знанием... а масса, как всегда и повсюду, состояла и состоит из толпы "vulgus"». "Правда не боится света. Что прячется от света и скрывается в тайне, в том, верно, есть неправда", — категорично заявлял Победоносцев в магистерской диссертации. "В наше время, когда задумывается доброе и чистое дело, надобно тщательно укрывать его от гласности, как курица ищет тайного угла, чтобы снесть яйцо свое", - утверждал он двадцать лет спустя9.
      Подобный мировоззренческий сдвиг не был плодом холодного расчета - за ним стояли человеческие эмоции и переживания. Константина Петровича страшило развитие пореформенной России, где все менялось с небывалой быстротой, исчезла привычная опека власти, рушился патриархально-сословный уклад с его вековой размеренностью и определенностью. "Как же тяжел этот мир, - жаловался Победоносцев своей доверенной собеседнице Е. Ф. Тютчевой. - Как и куда от него укрыться, чтобы не видеть и не слышать!.. Есть что-то фантастически дикое и страшное в этом трепетании жизни"10.
      Фактически все социальные и идейные новшества 1860-1870-х гг. с ужасом и презрением отвергались Победоносцевым. "Накопилась в нашем обществе, - писал он, - необъятная масса лжи, проникшей во все отношения, поразившей саму атмосферу, которой мы дышим, среду, в которой мы движемся и действуем, мысль, которой мы направляем свою волю, и слово, которым выражаем мы мысль свою"11. Константина Петровича глубоко травмировало исчезновение прежней ясности и предсказуемости, постепенное размывание сословных и бюрократических "рамок", избавлявших в прежние времена от необходимости мучительного личного выбора.
      В пугающе жестком мире Победоносцев после переезда в Петербург пытался создать теплый "микрокосм" - узкий круг доверенных собеседников. К их числу принадлежали сестры А. Ф. и Е. Ф. Тютчевы, хозяйка известного интеллектуального салона баронесса Э. Ф. Раден, профессор-ботаник и сельский педагог С. А. Рачинский, а также супруга Константина Петровича - Екатерина Александровна, урожденная Энгельгардт, бывшая его ученица. В кругу литературно-научных тем, в личных отношениях сановник был подчеркнуто учтив и деликатен, что резко контрастировало с его жесткой политической позицией.
      От "испорченного" общества пореформенной эпохи Победоносцев стремился бежать в уединение, на лоно природы, в мир религиозных чувств. "Я смог позабыться, - писал он в 1864 г. А. Ф. Тютчевой из смоленского имения будущего тестя, - и пожить органической жизнью простого человека, отложив в сторону всякие заботы... которые не дают перевесть дух... в кругу так называемой общественной деятельности. Для того, чтобы так пожить и так забыться, лучше нет места, как русский монастырь или русская деревня"12. Победоносцев истово любил богослужение, часто посещал храм, ежегодно Страстную (последнюю предпасхальную) неделю проводил с женой в Троице-Сергиевой пустыни под Петергофом.
      Что же касается официальной столицы, то она вызывала у Победоносцева крайнюю неприязнь. "Пока живу в Петербурге, - жаловался он Е. Ф. Тютчевой, - мне все кажется, что я в чужом городе - и где-то в гостинице". Космополитичный "град Петра" с его бюрократической сухостью и контрастными индустриального прогресса казался после старозаветной Москвы наваждением, фантасмагорией. Порой Победоносцев страшился даже выйти на улицу. "В сырости, в слякоти, в мерцании фонарей, - описывал он прогулку по Невскому, - со всех сторон шмыгали какие-то фигуры странного, казалось, вида - было что-то мрачно-таинственное в этом движении. Я подумал: если бы это привиделось во сне, человек проснулся бы с тяжелым ощущением"13.
      Вообще переезд в северную столицу стал для Победоносцева своеобразным шоком, чем-то вроде психологической травмы. "Вдруг, - писал он Е. Ф. Тютчевой, - однажды раскрылось окно... и меня выперло на большую дорогу, на рынок житейских дел, на берега Невы, на остров блаженного законодательства". Особенно горька была для бывшего профессора необходимость поминутно отрываться от книги, погружаясь в нелюбимую чиновничью суету и рутину. "Мой кабинет возле самой передней и звонка, - жаловался он Тютчевой, - так что всякий желающий может достать меня немедленно и кто только не достает меня. И так книгу постоянно у меня вырывают. А их так много, и таких интересных"14.
      Строгий моралист из арбатских переулков неодобрительно поглядывал на царившую вокруг расточительность и "вольные нравы" высшего света. Въехав в 1880 г. с женой в обер-прокурорский дом, Победоносцев писал Тютчевой: "Не поверите, как неприятно видеть всю эту роскошь... Мы ходили тут с задней мыслью о том, что не наша вина, что мы право не виноваты". В своей публицистике он клеймил "великолепные чертоги", "где разряженные дамы рассказывают друг другу про любовные игры свои, где слышится во всех углах щебетание взаимного самодовольства и беззаботной веселости, где извиняют друг другу все - кроме строгого отношения к нравственным началам жизни"15. Дважды Константин Петрович предлагал Е. Ф. Тютчевой начать среди светских дам движение против роскоши в одежде - обзавестись общей портнихой, уговориться шить недорогие платья.
      В свою очередь и свет платил Победоносцеву неприязнью, награждая его за глаза обидными кличками: "попович", "пономарь", "просвирня". Все это углубляло природный пессимизм и мизантропию Победоносцева: лейтмотивом его писем были болезни, смерти, похороны, всегдашняя усталость и безысходность. По мнению многих современников, Победоносцев в 1870-е гг. оказался попросту не на своем месте, однако сам он никогда не пытался уйти с раздражавшего его поприща: все повороты в своей судьбе Константин Петрович связывал с волей Провидения и страстно стремился искоренить в окружающем мире все, что не вписывалось в его взгляды.
      Чем же, по Победоносцеву, были вызваны беды пореформенной России? Их корнем сановник считал порочный принцип, положенный в основу реформ, - веру в добрую природу человека, стремление максимально освободить его. "Печальное будет время... - доказывал Константин Петрович, - когда водворится проповедуемый ныне культ человечества. Личность человека немного будет в нем значить; снимутся и те, какие существуют теперь, нравственные преграды насилию и самовластию"16.
      Порочная идея "народовластия", по мнению Победоносцева, дала буйную поросль проникнутых ложью учреждений. Выборное начало вручает власть толпе, которая, будучи не в силах осмыслить сложные политические программы, слепо идет за броскими лозунгами. Так как непосредственное народоправство невозможно, народ передоверяет свои права выборным представителям, однако те, поскольку человек эгоистичен, оказавшись у власти, помнят лишь о своих корыстных интересах. Свобода печати дает огромную и по сути бесконтрольную власть случайным людям, сулит успех лишь изданиям, рассчитанным на низменные вкусы; в суде присяжных решения выносят люди некомпетентные и подверженные сторонним влияниям.
      Все пороки, полагал Победоносцев, приходят вместе с усложнением, отходом от "естественных", исторически сложившихся форм социальной жизни. Опорой порядка Победоносцев считал "простой народ", интуитивно, на основе традиции и опыта отделяющий добро от зла. "Во всяком деле жизни действительной, - настаивал сановник-публицист, - мы более полагаемся на человека, который держится упорно и безотчетно мнений, непосредственно принятых и удовлетворяющих инстинктам и потребностям природы, нежели на того, кто способен изменять свои мнения по выводам своей логики"17. Носителями деструктивных тенденций виделись "беспочвенные" слои - интеллигенция и бюрократия, склонные перестраивать жизнь по рациональным схемам на основе западных образцов.
      Бывший московский профессор с большим недоверием относился к теоретическим конструкциям, опасался насилия отвлеченной догмы над жизнью. В его научных трудах царил культ "факта" при неприязненном отношении к выводам, теории, умозаключениям. "Самые драгоценные понятия, какие вмещает в себя ум человеческий, находятся в глубине поля и в полумраке, - подчеркивал Победоносцев. - Около этих-то смутных идей, которые мы не в силах привесть в связь между собою, - вращаются ясные мысли"18.
      Победоносцев с опаской воспринимал и яркие проявления индивидуальности, способные поколебать прочность сложившегося уклада. «Самолюбия, выраставшие прежде ровным ростом... стали разом возникать, разом подниматься во всю безумную высоту человеческого "я", - писал он. - Прежде было больше довольных и спокойных людей, потому что люди не столько ожидали от жизни, довольствовались малой, средней мерою, не спешили расширять судьбу свою»19. Оптимальным историческим путем при таком подходе виделся механизм, максимально близкий к животному или растительному росту, огражденный от всяких волевых вторжений.
      Неоднозначность и противоречивость пореформенного развития казались Победоносцеву признаком деградации, ему хотелось внести во все безусловную четкость и определенность. «Главная наша беда в том, - писал обер-прокурор царю, - что цвета и тени у нас перемешаны. Мне всегда казалось, что основное начало управления - то же, которое явилось при сотворении мира Богом. "Различа Бог между светом и тьмою" - вот где начало творения вселенной»20. В соответствии с этой схемой вся власть должна была сосредоточиться в руках самодержавия, а общество по сути своей являлось ведомым, управляемым началом. Страна спокойна, доказывал обер-прокурор, когда правительство твердо следует раз усвоенным принципам; все смуты связаны с политикой уступок, лавирования, маневров, за которыми, по Победоносцеву, стояло лишь малодушие и тщеславие правителей.
      Политические выкладки Победоносцева перекликались с его историческими штудиями: он полагал, что у России "не было своих средних веков", здесь не сформировалось "третьего сословия" с присущими ему склонностями и понятиями. Все служилые и тяглые корпорации в России были "собственностью государства"; на русской почве не могло сложиться ни полноценной частной собственности, ни понятия о "самостоятельной гражданской личности"21.
      Самодержцу, согласно взглядам Победоносцева, отводилась в обществе исключительно большая роль. "Вся тайна русского порядка и преуспеяние - наверху, в лице верховной власти... - наставлял Победоносцев Александра Александровича. - Ваш труд всех подвинет на дело, ваше послабление и роскошь зальют всю землю послаблением и роскошью... Нигде, а особливо у нас, в России, ничего само собою не делается, без правящей руки, без надзирающего глаза, без хозяина"22. Власть рассматривалась как высший арбитр абсолютно во всех вопросах, к которому можно обратиться за разрешением любой коллизии.
      При этом самодержавие Победоносцева вовсе не было "диктатурой дворянства" - монарху надлежало стоять над классами и сословиями, выражая общенациональные интересы. "Вот неудобство - оттенять то или другое сословие в смысле какого-то преимущественного права на преданность престолу и отечеству. В этом все равны, - писал обер-прокурор Александру III23. Социальным идеалом Победоносцева был гармоничный союз традиционных сословий - патриархального крестьянства, купечества, "коренного" дворянства, живущего в своих имениях. Важнейшим залогом стабильности виделось духовное единство власти и народа, исключавшее, по мысли Победоносцева, свободу совести, отделение Православной церкви от государства и уравнение исповеданий.
      Каково было предназначение каждого верноподданного в рамках "двухцветной" (власть - народ) государственной системы? Ему надлежало выбрать определенный, строго очерченный круг занятий и замкнуться на нем, не задаваясь общими вопросами. Сам Победоносцев как администратор не доверял официальным управленческим структурам, казавшимся слишком сложными и разветвленными. "Часто думаешь, - писал Победоносцев Тютчевой, - что во всей нашей призрачной, самообольстительной, суетной деятельности одно лишь не призрачно: дело в самой простой его форме - алчущего накормить, жаждущего напоить, нагого одеть"24.
      Образцом такого "дела" виделась филантропия, которой Победоносцев занимался всю жизнь: его жена вспоминала, как по праздникам Константин Петрович заказывал массу игрушек, которые лакей разносил по квартирам бедным, а по воскресеньям после церковной службы много денег раздавал нищим25.
      Обратной стороной "черно-белого" видения мира было стремление относить все беды на счет чьих-то происков. "Я не имею никакого сомнения, - писал Победоносцев Тютчевой в 1879 г., - что весь нынешний террор того же происхождения, как и террор 1862 г.: тот же польский заговор, только придуманный искуснее прежнего, а наши безумные, как всегда, идут, как стадо баранов... Главным сознательным орудием служат жиды - они ныне повсюду первое орудие революции"26. Подобный взгляд на мир порождал гнетущее чувство бессилия перед таинственным заговором, состояние паники, истерии на крутых поворотах истории: "Я живу... в каком-то кошмаре, от которого лишь изредка как будто просыпаешься, а потом опять что-то ложится на грудь и давит" (1876); "Как печально, как бестолково, как безнадежно... Свету нет, нет воздуха, нет движения, нет мысли и воли" (1879)27.
      На излете эпохи реформ обличения Победоносцева встречали сочувствие в разных общественных кругах, отнюдь не только ортодоксально-реакционных. "Он производил очень хорошее впечатление, - вспоминал о Победоносцеве конца 1870-х гг. А. Ф. Кони. - Ум острый и тонкий, веское и живое слово были им обыкновенно обращаемы на осуждение правительственных порядков царствования, которое началось так блестяще, а кончалось так плачевно"28. Четкость и ясность идей Победеносцева казалась желанным ориентиром в запутанной ситуации конца 1870-х гг.: не случайно к Победоносцеву тянулся, считал его своим другом и наставником в последние годы жизни Ф. М. Достоевский. Все сильнее попадал под влияние Победоносцева и наследник престола Александр Александрович - человек волевой и упорный, однако весьма ограниченный, жаждавший простого объяснения причин неурядиц пореформенной России и столь же простых рецептов их искоренения.
      Доверительные отношения между бывшим учителем и учеником постепенно приобретали оттенок оппозиции курсу правительства, особенно по церковному и национальному вопросам. В 1867 г. Победоносцев рекомендовал наследнику поехать в Москву на похороны митрополита Филарета (Александр II счел это неуместным). По совету своего наставника цесаревич прочел запрещенные в России "Письма из Риги" Ю. Ф. Самарина, принял (несмотря на возможный протест Вены) опальных славянских деятелей из Австро-Венгрии.
      Балканский кризис 1875-1876 гг. Победоносцев встретил на позициях панславизма, резко порицал пассивность правительства, а после начала войны с Турцией слал наследнику, возглавившему Рущукский отряд, подробные реляции об обстановке в России. Эти письма стали для цесаревича фактически единственным источником политических новостей из России (по официальным каналам до наследника доводили только военную информацию). Воспользовавшись этим, Победоносцев повел большую и опасную политическую игру: в своих письмах он твердил (со ссылками на "толки" и "слухи") о воровстве и развале в ведомствах либералов - Морском министерстве великого князя Константина Николаевича и Военном министерстве Д. А. Милютина. В 1878 г. Победоносцев занял и официальный пост при цесаревиче, возглавив состоявший под его патронажем Добровольный флот. Между тем либералы проглядели возвышение Победоносцева, считая его взгляды немыслимым и неопасным анахронизмом. Победоносцева называли "человеком из XVII, а не из XIX века", "русским китайцем", а глава правительства М. Т. Лорис-Меликов с улыбкой говорил ему: "Вы оригинально честный человек и требуете невозможного"29. По ходатайству Лорис-Меликова, искавшего контактов с наследником, "русского китайца" ввели в Верховную распорядительную комиссию, а затем и в правительство.
      1 марта 1881 г. смешало все карты и в одночасье вознесло "дьячкова внука" на вершины государственной власти. «Хотя Победоносцев не кичился и не рисовался своим влиянием, - вспоминал Кони, - все немедленно почувствовали, что это "действительный тайный советник" не только по чину». Большинство ораторов в Государственном совете "стало постоянно смотреть в его сторону, жадно отыскивая в сухих чертах его аскетического лица знак одобрения"30. Обер-прокурор сыграл главную роль в разгроме всех покушений на незыблемость самодержавия - "конституции" Лорис-Меликова (март-апрель 1881 г.), Земского собора Н. П. Игнатьева (май 1882 г.), аристократической Святой дружины (ноябрь 1882 г.)31. Однако, когда пришло время воплощать в жизнь общие политические декларации, Победоносцев стал проявлять удивившие многих колебания и нерешительность. В чем же заключалось своеобразие позиции обер-прокурора?
      Для ответа на этот вопрос необходимо осмыслить поведение Победоносцева весной 1881 г., когда решалась и судьба России, и личная карьера обер-прокурора. На одном из правительственных совещаний (21 апреля), опровергая заявления либеральных бюрократов о том, что болезни России коренятся в незавершенности реформ, Победоносцев говорил: "Все беды нашего времени происходят от страсти к легкой наживе, от недобросовестности чиновников, от недостатка нравственности и веры в высших слоях общества, от пьянства в простом народе"32. Либералы попросту не приняли эту тираду всерьез, между тем для обер-прокурора она была исполнена глубокого смысла. Прямым ее продолжением стал написанный Победоносцевым Манифест 29 апреля 1881 г., не только отвергавший покушения на самодержавие, но и намечавший определенную позитивную программу - "Мы призываем всех верных подданных Наших... к утверждению веры и нравственности, к доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения"33.
      Думается, сердцевиной речей и деклараций обер-прокурора, основой его взглядов был принцип "люди, а не учреждения". К этому его подталкивало и воспитание в духе морализаторских концепций XVIII в., и былой профессорский опыт, и своеобразие политической ситуации 1880-х гг. Глубже и раньше других осознавший сложность положения правительства (либеральные реформы не принесли благоденствия, но их отмена в перспективе грозила общественными потрясениями), Победоносцев попытался предложить "третий путь": заморозить статус-кво в сфере "учреждений", а тем временем переродить людей внутренне. "Мы живем в век трансформации всякого рода в устройстве администрации и общественного управления, - писал Победоносцев Рачинскому. - До сих пор последующее оказывалось едва ли не плоше предыдущего... У меня больше веры в улучшение людей, нежели учреждений"34.
      Следует отметить, что Победоносцев действовал в русле давней традиции консервативной политической мысли. Еще в начале XIX в., протестуя против конституционных проектов М. М. Сперанского, Н. М. Карамзин писал: "Не формы, а люди важны"; "общая мудрость рождается только от частной"; "дела пойдут как должно, если вы найдете в России пятьдесят мужей умных, добросовестных"35. За несколько месяцев до 1 марта старая коллизия "ожила" в полемике вокруг Пушкинской речи Достоевского, причем сам писатель, защищавший приоритет внутреннего совершенствования человека, прямо ссылался в своих письмах на советы и наставления Победоносцева36.
      В сфере государственного управления опора на "людей" предполагала назначение достойных правителей вместо административных реформ, напряженный личный труд царя, контроль за всеми сферами государственной жизни. "Устроить порядок, - внушал Победоносцев Александру Александровичу, - можно только людьми способными и горячими и толковыми... А для того, чтобы их выбрать, нужно иметь, кроме ума, горячее сердце и быть в живом общении с живыми людьми"37. Связывать монарха с народом призван был честный и близкий к народной жизни советник, в этой роли Победоносцев видел прежде всего себя. "Я русский человек, живу посреди русских и знаю, что чувствует народ и чего требует, - писал он царю. - Вы, конечно, чувствуете, при всех моих недостатках, что я при вас ничего не искал, и всякое слово мое было искренним"38.
      В то же время контрреформы, переделку институтов 1860-1870-х гг. обер-прокурор воспринял настороженно - ведь это было столь нелюбимое им волевое вмешательство в статус-кво, пусть и реакционное. "Зачем строить новое учреждение... когда старое учреждение потому только бессильно, что люди не делают в нем своего дела как следует?" - говорил Победоносцев царю при обсуждении университетского устава 1884 г., первого законодательного акта в цепи контрреформ39. Эту же мысль Победоносцев внушал своему однокашнику государственному секретарю А. А. Половцову, надеясь через него повлиять на судьбу законопроекта. "Приходит Победоносцев и в течение целого часа плачет на тему, что учреждения не имеют важности, а что все зависит от людей, а людей нет", - отмечал Половцов в дневнике в мае 1884 г. «Победоносцев не перестает восклицать "Нету людей! Художника нету, чтобы все это сводить к единству"», - записал он месяц спустя40.
      Идейные установки Победоносцева отчетливо проявились в его практической деятельности. Он подбирал кандидатов на ключевые посты в правительстве (министра внутренних дел, народного просвещения, юстиции, финансов), следил за замещением постов начальников государственной полиции и цензуры, генерал-губернаторов окраинных земель. Иногда обер-прокурор напрямую вмешивался в текущую деятельность администраторов - например, главы цензуры Е. М. Феоктистова, министра внутренних дел Н. П. Игнатьева. Последнему за год его министерства (1881-1882) Победоносцев отправил 79 директивных писем.
      Стремясь внести справедливость и порядок в жизнь государства, Победоносцев обращался непосредственно к царю по всем вопросам, которые казались ему важными. "Простите, Ваше Величество, - писал обер-прокурор императору, - что я слишком, может быть, часто утруждаю Ваше внимание своими писаниями. Но что же делать, когда сердце не терпит в таких делах, в коих только у Вашего Величества можно искать крепкую опору живого движения к правде"41. С недоверием относясь к "столичной публике", обер-прокурор во время многочисленных разъездов по стране пытался выявить и поощрить "на местах" каждого отдельного усердного работника, отсылая царю подробные реляции о состоянии дел в провинции и детальные характеристики местной администрации.
      Победоносцеву в высшей степени был присущ "синдром педагога" - желание всех наставлять, всем указывать, ничего не пускать на самотек. Порой его подозрительность принимала маниакальный характер. Так, он затеял особую переписку с министром внутренних дел, заметив в продаже конверты подозрительного красного цвета; водяной знак на почтовой бумаге, по мнению Победоносцева, напоминал "галльского петуха" и мог быть понят как намек на революцию.
      Особо строго Победоносцев надзирал за духовной жизнью общества - репертуаром театров и выставок, работой народных читален, составом библиотечных фондов, развитием литературы и периодики. "Я всегда изумлялся, - вспоминал Феоктистов о Победоносцеве, — как у него хватало времени читать не только наиболее распространенные, но и самые ничтожные газеты, следить в них не только за передовыми статьями и корреспонденциями, но даже (говорю без преувеличения) за объявлениями, подмечать в них такие мелочи, которые не заслуживали ни малейшего внимания. Беспрерывно я получал от него указания на распущенность нашей прессы, жалобы, что не принимается против нее достаточно энергичных мер"42. С 1882 г. обер-прокурор вошел в Верховную комиссию по печати, получившую право административным путем закрыть любое издание. Под давлением и при личном участии Победоносцева до 1887 г. было ликвидировано 12 газет и журналов, в том числе "Голос" А. А. Краевского и "Отечественные записки" Салтыкова-Щедрина, резко ограничено открытие новых изданий43.
      Одним из первых Победоносцев осознал важность "идеологического обеспечения" для государственной политики: в 1880-1890-е гг. им было организовано 17 массовых церковно-общественных торжеств - 1000-летие кончины св. Мефодия (1886, Петербург), 900-летие крещения Руси (1888, Киев), 500-летие кончины Сергия Радонежского (1892, Москва) и др.
      Поощрялась реставрация древних святынь (Успенских соборов в Москве и Владимире, Софии Новгородской, Ростовского Кремля) и строительство новых храмов в "самобытном" стиле - Владимирского собора в Киеве, храма Спаса на Крови в Петербурге. Администрация была призвана блюсти и "чистоту нравов": обер-прокурор стремился подчинить общественный быт церковным нормам, препятствовал женской эмансипации и реформе законодательства о браке.
      Важнейшее, если не главное место в планах Победоносцева занимала церковь. Именно в ней обер-прокурор видел основной рычаг "внутреннего перерождения" людей, призванного решить острейшие проблемы российской действительности. Церковная проповедь покорности, смирения, дисциплины виделась Победоносцеву главной плотиной на пути пореформенного "хаоса" и "своеволия". При активном содействии обер-прокурора за 1881-1905 гг. количество монастырей выросло с 631 до 860, число церквей - с 41 683 до 48 375, численность монашествующих - с 28 500 до 63 080, численность белого духовенства - с 94 437 до 103 437. Особенно бурным был рост церковных школ для народа: их число увеличилось почти в 10 раз (с 4 404 до 42 884), количество учащихся в них - в 20 раз (с 104 781 до 2 006 847)44. Политика Победоносцева заметно отличалась от привычного обер-прокурорского утилитаризма по отношению к церкви и заставила многих говорить о начале "новой эры" в церковно-государственных отношениях. Не случайно светская бюрократия заподозрила обер-прокурора в "клерикализме", в намерении поставить церковь выше государства и даже прозвала его "русским папой".
      Победоносцев наметил и пытался воплотить в жизнь обширную программу социальных акций церкви: развитие проповеди, внебогослужебных собеседований, благотворительности, учреждение библиотек, распространение церковных братств. За 1880-е гг. примерно вдвое выросло число церковных журналов и газет, втрое - продукция синодальных типографий45.
      Обер-прокурор и сам активно брался за перо, публиковал множество сочинений по вопросам религии, семьи и школы, а квинтэссенция его публицистики - "Московский сборник" - вышел пятью изданиями и был переведен на несколько языков.
      В школьных и издательских программах Победоносцева явно просвечивало наследство идей просветительства - вера во всемогущество "учения" и "воспитания". Со сходных "просветительских" позиций оценивались и негативные (для Победоносцева) процессы: так, религиозное брожение в пореформенной России объяснялось "невежеством" масс и "подстрекательствами" извне. В связи с этим просветительские меры по отношению к "инаковерующим" дополнялись ужесточением репрессий. Старообрядцам было отказано в ходатайстве о распечатании алтарей на Рогожском кладбище, об отмене порицаний на старые обряды в синодальных изданиях, сорвано признание старообрядческой иерархии Константинопольским патриархатом. Русским баптистам (штундистам) запретили молитвенные собрания, чем фактически поставили это движение вне закона.
      В Прибалтике возбуждались уголовные дела против пасторов, совершавших требы для формально приписанных к православию (в 1890-е гг. в крае по данным властей числилось 15 тыс. "упорствующих" бывших лютеран)46. В Западном крае бывших униатов, обращавшихся за требами к ксендзам, облагали штрафами, конфисковывали их имущество, сажали под арест, высылали из края (в западных губерниях по официальным данным числилось 74 тыс. "упорствующих"). Победоносцев лично следил за производством дел в суде, полиции и прокуратуре, требуя как можно шире трактовать законы о вероисповедных преступлениях. "Всякая уступка с нашей стороны, хотя бы во имя формальной справедливости, становится победным успехом для противной стороны", - доказывал он47.
      Вплоть до первой русской революции Победоносцев казался публике могущественным "серым преосвященством", наделенным огромной и таинственной властью. Литераторы-символисты видели в обер-прокуроре чуть ли не воплощение вселенского зла: Андрей Белый сделал его прототипом сенатора Аблеухова в романе "Петербург", Блок описывал, как "Победоносцев над Россией простер совиные крыла". Между тем реальное влияние стареющего сановника пошло на убыль уже через семь-восемь лет после его взлета48. Осведомленных современников в конце 1880-х гг. поражал катастрофически пустевший кабинет Победоносцева, еще недавно переполненный просителями и прожектерами. Объясняли этот факт по-разному: сам Победоносцев жаловался на "интриги", в "свете" судачили о тех или иных промахах обер-прокурора, но главное было в другом - сама жизнь год за годом неумолимо выявляла неприменимость большинства рецептов Победоносцева.
      Попытки поставить массу мельчайших вопросов под личный контроль самодержца расшатывали механизм управления. Сам обер-прокурор, вмешиваясь абсолютно во все, провоцировал бесконечные межведомственные войны, оказался буквально затоплен волной людей и бумаг. "У меня, - жаловался друзьям Победоносцев, - сидят люди с утра до вечера и до ночи и совсем отнимают у меня время, нужное для... изучения больших вопросов, коих множество... Удивляюсь, как голова моя выдерживает такой напор с утра до ночи. Иногда в середине дня я не в силах припомнить раздельно, кто был у меня и кто о чем говорил мне"49.
      Нельзя было улучшить ход государственного управления лишь за счет личного фактора. К тому же Победоносцев, будучи человеком кабинетным, плохо разбирался в людях: его любимцами были такие авантюристы, как петербургский градоначальник Н. М. Баранов и "завоеватель" Абиссинии Н. И. Ашинов. Мысль же о том, что нужды страны надо узнавать не через представительные учреждения, а советуясь с "честными выходцами из народа", исподволь готовила при дворе почву для появления и триумфа в начале XX в. Распутина50.
      В этих условиях неприязнь обер-прокурора к административно-законодательным переустройствам все чаще казалась странным капризом, до крайности раздражая коллег по охранительному лагерю - министра внутренних дел Д. А. Толстого, М. Н. Каткова, да и самого Александра III. Победоносцева начали осторожно "отодвигать" в сторону как почтенный, но практически бесполезный реликт прошлого. В начале 1890-х гг., вводя С. Ю. Витте в курс государственных дел, царь предупреждал, "что вообще Победоносцев человек очень ученый, хороший... но тем не менее из долголетнего опыта он убедился, что Победоносцев отличный критик, но сам ничего никогда создать не может"51.
      Жизнь всякий раз мстила Победоносцеву за попытку направлять ее приказами. Взявшись упорядочить саморазвитие общества неким контролем сверху, обер-прокурор на деле дал гораздо больше места субъективизму и случайностям: поощрял религиозную живопись В. М. Васнецова, но преследовал картины Н. Н. Ге и И. Е. Репина, выхлопотал у царя денежное пособие П. И. Чайковскому, но боролся против книг Л. Н. Толстого, B. C. Соловьева, Н. С. Лескова. Административные запреты в сфере семьи и брака обернулись ростом проституции, количества внебрачных детей и незаконных сожительств. Что касается "неугодной" прессы, то победоносцевские гонения лишь прибавляли ей популярности. "Нередко случалось, что то же развращающее чтение, которое запретным своим свойством привлекало воспитанников, составляло в то же время любимую духовную пищу... у самих начальников и преподавателей", - признавал обер-прокурор в циркуляре к руководству духовных семинарий52.
      Но самым, пожалуй, тяжким ударом стали для Победоносцева неудачи его церковной политики. При всех заботах о материальных нуждах церкви обер-прокурор решительно отвергал ее самостоятельность: здесь ему чудилась тень ненавистного либерализма. "Идеалисты наши, - писал Победоносцев Тютчевой о славянофилах, - проповедуют... соборное управление церковью посредством иерархов и священников. Это было бы то же самое, что ныне выборы земские и городские, из коих мечтают составить представительное собрание для России"53. Итог не заставил себя ждать: клирики вяло и неохотно подключались к выполнению программы Победоносцева, что вынуждало его ужесточать контроль и принуждение54.
      Стремясь вернуть церковь к "исконным" основам, обер-прокурор ограничивал в ее жизни начала самоуправления и автономии. Упразднялась выборность благочинных (священников, ведавших рядом церквей епархии), съезды приходского духовенства ставились под строгий контроль архиереев. Однако и сами архиереи были бесправны перед лицом обер-прокурора.
      "Кого ни вызови в Синод, - замечал управляющий синодальной библиотекой А. Н. Львов, - результат всегда будет один. Ведь центр тяжести не в Синоде, а в канцелярии его"55. При всем своем личном благочестии Победоносцев не только не изжил "синодальный" бюрократизм, но даже довел его до апогея, что во многом обессилило церковь перед лицом социальных бурь XX столетия.
      Тяжелым ударом стала для церкви и победоносцевская тяга к "опростительству", боязнь самостоятельного духовного творчества и сложной культуры. Духовно-учебные заведения ставились под жесткий контроль администрации, воспрещался доступ посторонних на лекции и диспуты в духовные академии, ограничивалось число студентов-богословов, над их кругом чтения и повседневной жизнью устанавливался бдительный надзор. Усиливался утилитарный и прикладной характер семинарского образования, принятые при Победоносцеве правила для рассмотрения диссертаций фактически блокировали развитие богословской науки. Обер-прокурор попытался и вовсе обойтись без просвещения, организовав широкий приток в клир простолюдинов-начетчиков. "В действительности это было отступление Церкви из культуры, - писал об акциях Победоносцева известный православный богослов Г. В. Флоровский. - Спорные вопросы... снимались. И естественно, что на них искали ответов на стороне. Влиятельность Церкви этим несомненно подрывалась"56.
      К началу XX в. все яснее выявлялись и идейные, и практические провалы Победоносцева. Сочетание репрессий и просветительства в борьбе с иноверием оказывалось безуспешным: священники и миссионеры, имея возможность в любой момент обратиться за помощью к властям, редко утруждали себя духовной работой. Религиозные гонения отталкивали от правительства многих лояльных и консервативных людей, переключали религиозное брожение в русло социального и политического протеста. Деятельность духовного ведомства показывала, что в пореформенной России было крайне трудно организовать преследования на религиозной, идеологической основе: этому мешала и относительно свободная печать, и независимый суд, призванный охранять формальную законность.
      Своими акциями обер-прокурор невольно ставил под сомнение весь сложившийся к концу XIX в. в России политический строй. Разуверившись в собственных замыслах, Победоносцев дал волю пессимизму и цинизму, поражавшим современников. «Слышал, - записывал в дневник Половцов, - как государь, подойдя к Победоносцеву, сказал ему, что был в Александро-Невской лавре и нашел там большой беспорядок, а Победоносцев ответил на это: "Что же мудреного, Ваше Величество, там настоятель целый день пьян"». Обер-прокурор даже утверждал, что "никакая страна в мире не в силах была избежать коренного переворота, что вероятно и нас ожидает подобная же участь и что революционный ураган очистит атмосферу"57.
      В то же время Победоносцев не уставал выступать против всех новшеств, которые расходились с его собственными идеями; именно в этом - чисто отрицательном плане - он и в 1890-1990-е гг. сохранил немалое влияние. Он составил знаменитую речь Николая II перед представителями общества (1895), которая с самого начала задала новому царствованию крайне напряженный тон. В 1904 г. Победоносцев сорвал планы министра внутренних дел П. Д. Святополк-Мирского ввести депутатов от земства в Государственный совет. Последний акцией Победоносцева стал совет царю не допускать созыва церковного собора, способствовавший отсрочке этого события до 1917 г.
      Какое же место занимал Победоносцев в истории пореформенной России? Думается, что его воззрения были плодом того тяжелого, почти катастрофического перелома, который пережила страна на пути от патриархально-сословного уклада к индустриальному. Попытки обер-прокурора "выпрыгнуть из истории", вернуться от сложной культуры, неизбежных формальностей и разветвленных управленческих механизмов к неким элементарным, а потому и безопасным формам были глубоко утопичны и способствовали разрушению самодержавной государственности "изнутри".
      Невозможно было на пороге XX в. обойтись без политической стратегии, волевого конструктивного вмешательства в социально-политическую структуру, решить "терапевтическим" перевоспитанием проблемы, требовавшие "хирургического" вмешательства - реформ. Сам Победоносцев наглядно подтверждал это: он на каждом шагу зримо нарушал собственный принцип "выбрать дело в меру сил своих", лично занимаясь сразу всеми вопросами.
      В антидемократических инвективах Победоносцева человек выступал исключительно с дурной стороны, а воспеваемый им "народ", как только речь заходила о политических свободах, немедленно превращался в "массу" и "толпу". По сути, в этом было столько же упрощения и схематизма, как в либерально-радикальных взглядах, которые обер-прокурор так страстно обличал. Непримиримо воюя с "левыми", Победоносцев в пылу борьбы незаметно для себя отразил их взгляды с зеркальной точностью: "левые" идеализировали свободу, народовластие, обер-прокурор с ходу их отвергал. Такая позиция делала Победоносцева бессильным перед лицом надвигавшейся революции, каждым своим шагом он не столько гасил радикальное движение, сколько разжигал, провоцировал его.
      Чем была вызвана знаменитая непреклонность Победоносцева? Думается, за ней стояла не только духовная несгибаемость, но и боязнь серьезной внутренней работы, тяга к душевному комфорту, нежелание расстаться с раз усвоенными понятиями. Путь тотального отрицания идейных и социальных новшеств с их неизбежными темными сторонами был самым несложным, но он блокировал все попытки совершенствования государственного организма - не только в либеральном, но и в консервативном духе. "Твоя душа, - писал Победоносцеву хорошо знавший его славянофил И. С. Аксаков, - слишком болезненно-чувствительна ко всему ложному, нечистому, и потому ты стал отрицательно относиться ко всему живому, усматривая в нем примесь нечистоты и фальши"58.
      Среди современников, ставших свидетелями жестких мер и циничных высказываний Победоносцева о церкви, родилась легенда о тайном безбожии "русского Торквемады". Думается, с этим нельзя согласиться. Религиозность Победоносцева была, безусловно, искренней и пламенной, но, как заметил Н. А. Бердяев, она обращалась лишь к высшим, потусторонним сферам. В отношении же к человеку и миру Победоносцев по сути был атеистом, не видел в них Божественного начала, не верил в силу добра. Мировоззрение Победоносцева было удачно названо Бердяевым "нигилизмом на религиозной почве"59.
      "Религиозный нигилизм" пронизал практически все сферы деятельности Победоносцева, заставляя его с сомнением относиться ко всем защищаемым им началам. Декларативно превознося на словах "русские устои", он в частных разговорах называл русских "ордой, живущей в каменных шатрах", заявлял, что Россия - "это ледяная пустыня без конца-края, а по ней ходит лихой человек". "В течение более чем двадцатилетних дружеских отношений с Победоносцевым, - вспоминал консервативный публицист В. П. Мещерский, - мне ни разу не пришлось услыхать от него прямо и просто сказанного хорошего отзыва о человеке"60.
      В социокультурном плане Победоносцев был своеобразным отражением российской модернизации XIX в. - зачастую сжатой, торопливой, а потому неорганичной. В сознании советника последних царей смешались, не слившись, черты разных традиций - аскетическая неприязнь к свободному творчеству и сложной культуре и поверхностно-просветительские представления о путях решения общественных проблем. Не сумев реализовать на основе таких воззрений стоявшие перед ним вопросы, Победоносцев перешел к голому отрицанию, став страшным символом исчерпанности творческого потенциала предреволюционного самодержавия.
      Примечания
      1. Пензенские губернские ведомости, 1907, № 60. Цит. по: Преображенский И. В. Константин Петрович Победоносцев, его жизнь и деятельность в представлении современников его кончины. СПб., 1912. С. 8.
      2. Последние работы о Победоносцеве вышли в конце 1960-х гг.: Эвенчик С. Л. Победоносцев и дворянско-крепостническая линия самодержавия в пореформенной России // Ученые записки МГПИ. № 309. М., 1969; Вуrnеs R. Pobedonostsev. His Life and Thought. Bloomington-London, 1968; Simоn G. Konstantin Petrovic Pobedonoscev und die Kirchenpolitik des Heiligen Synod. Gottingen, 1969. Эти обстоятельные, но сравнительно давние труды страдают известной односторонностью: С. Л. Эвенчик рассматривала политику Победоносцева с классовых позиций (как отражение интересов крепостнического дворянства), Бирнс и Зимон обращали главное внимание на субъективный момент - психологические характеристики и особенности управленческой деятельности Победоносцева. Недавний очерк Н. А. Рабкиной (Вопросы истории. 1995. № 2) опирается главным образом на уже известные источники и не дает систематического обзора государственной деятельности Победоносцева.
      3. Чичерин Б. Н. Воспоминания. Земство и Московская дума. М., 1934. С. 102-103.
      4. Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы. Л., 1929. С. 219.
      5. Цит. по: Глинский Б. Б. Константин Петрович Победоносцев (материалы для биографии) // Исторический вестник. 1907. №. 4. С. 273.
      6. См.: Вуrnes R. Op. cit. P. 7-13, 19-20.
      7. Победоносцев К. П. О реформе в гражданском судопроизводстве // Русский вестник. 1859. № 7. С. 17-18; Победоносцев К. П. Граф Панин. Министр юстиции // Голоса из России. L., 1859. С. 32.
      8. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. 1. Полутом 2. М.; Пг., 1923. С. 485.
      9. Победоносцев К. П. Граф Панин. С. 4, 6; Победоносцев К. П. О реформе в гражданском делопроизводстве. С. 176; Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ), ф. 230, к. 4410, е/х. 1. л. 5. Победоносцев К. П. Московский сборник. М., 1896. С. 27, 43; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. П. М., 1926. С. 5.
      10. ОР РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х. 2, л. 19.
      11. Победоносцев К. П. Московский сборник. С. 97.
      12. ОР РГБ, ф. 230, к. 5273, е/х. 2, л. 5 об.
      13. Там же, к. 4409, е/х. 2, л. 48 об, 81 об.
      14. Там же, ф. 230, к. 4408, е/х 13, л. 21; е/х 11, л. 7-7 об.
      15. Там же, ф. 230, к. 4409, е/х 2, л. 66 об-67, Победоносцев К. П. Московский сборник С. 134-135.
      16. Победоносцев К. П. Московский сборник. С. 177.
      17. Там же. С. 73.
      18. Там же. С. 189.
      19. Там же. С. 97, 92.
      20. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 145.
      21. См.: Победоносцев К. П. Исторические исследования и статьи. СПб., 1876.
      22. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. M., 1925. С. 54, 52.
      23. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 46. В 1889 г. обер-прокурор критиковал продворянский закон о земских начальниках, год спустя высказался против автоматического включения в земские собрания крупных землевладельцев. Победоносцев "ко всему, что связано с дворянством, относился почти неприязненно", - замечал известный публицист В. П. Мещерский. (Мещерский В. П. Мои воспоминания. Т. III. СПб., 1912. С. 287). Сам обер-прокурор в письме к С. Ю. Витте предельно четко высказался о сословном начале в государственном управлении: "Создано учреждение земских начальников с мыслью обуздать народ посредством дворян, забыв, что дворяне, одинаково со всем народом, подлежат обузданию" // Красный архив. 1928. Т. 5. С. 101.
      24. ОР РГБ, ф. 230, к. 4408, е/х. 13, л. 10 об.
      25. РГИА, ф. 1574, оп. 1, д. 29, л. 6.
      26. ОР РГБ, ф. 230, к. 4409, е/х. 1, л. 14 об.
      27. Там же, к. 4408, е/х. 12, л. 28; к. 4409, е/х 1, л. 29 об.
      28. Кони А. Ф. Триумвиры // Собр. соч. Т. II. М., 1966. С. 258-259.
      29. ОР ГБЛ, ф. 230, к. 4410, е/х. 1, л. 49, 2 об.
      30. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 255.
      31. См.: Готье Ю. В. Борьба правительственных группировок и манифест 29 апреля 1881 г. // Исторические записки. Т. 2. М., 1938; 3айончковский П. А. Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х гг. М., 1964. С. 302-474.
      32. Цит. по: Перетц Е. А. Дневник Е. А. Перетца. М.; Л., 1927. С. 63.
      33. Полное собрание законов Российской империи. Собрание 3-е Т. I. СПб., 1885. № 118.
      34. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ), ф. 631. Письма к С. А. Рачинскому. Сентябрь-декабрь 1883, л. 44 об.
      35. Карамзин Н. М. О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях // Литературная учеба. 1988. № 4. С. 127.
      36. Достоевский и Победоносцев // Красный архив. 1922. № 2. С. 248.
      37. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. С. 250-251.
      38. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. Полутом 1. С. 48; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. С. 317.
      39. Там же. Т. П. С. 169-170.
      40. Половцов А. А. Дневник государственного секретаря А. А. Половцова. Т. 1. М., 1966. С. 212, 231. Сочувствуя главной цели контрреформ (укрепление сильной власти), обер-прокурор обставлял движение к ней множеством поправок, сводивших на нет существо законопроектов. Он выступал за сохранение выборного ректора в университетах, против введения государственных экзаменов (1884); отвергал чисто сословный характер института земских начальников, слияние в их руках судебной и административной власти (1889); возражал против ликвидации земских управ с превращением земств в консультативный орган при губернаторе (1890). Сам Победоносцев подал только один проект контрреформ (в судебной сфере), но и в этой области на практике он отстаивал прежде всего меры, лежавшие в русле его "морализаторской" концепции (ограничение публичности судов для ограждения общественной нравственности, изъятие дел о многобрачии из ведения присяжных и др.). См.: 3айончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. М., 1970. С. 322-323, 366-368, 388-389, 405-406, 247-250, 255-256.
      41. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 66. Темы лишь некоторых посланий Победоносцева к Александру Александровичу, разработка "воздухоплавательных снарядов" для бомбардировки Англии (июль 1878); сооружение подводной лодки для русского флота (май-декабрь 1878); реформа гимназий и реальных училищ (январь 1882); политика по отношению к князю Николаю Черногорскому (июль 1882); вопрос об иностранном транзите по Кавказско-Бакинской железной дороге (декабрь 1882); открытие женского мусульманского училища в Тифлисе (октябрь 1883); разрешение американской компании строить в России элеваторы и зерновые склады (февраль 1884); споры о сооружении памятника Александру II в Кремле (апрель 1885); война Сербии против Болгарии и возможность переворота в Сербии (ноябрь 1885); протесты против открытия университета в Томске (январь 1886); пожар в г. Белом Смоленской губ. (апрель 1886); расширение полномочий кавказского наместника (июль 1886); вопрос о нормировке сахарного производства (ноябрь 1886); причины падения курса рубля, планы тайной скупки русским правительством акций балканских железных дорог (декабрь 1886); протест против вынесения взыскания Каткову (март 1887); дело о присоединении Ростова-на-Дону к области Войска Донского (март 1887); пожары на уральских горных заводах, обмеление Камы и Волги (июль 1890); протест против возобновления высших женских курсов (1891).
      В социально-экономической сфере Победоносцев выступал за консервацию крестьянской общины, ограничение иностранного предпринимательства в России, против "социальной политики" начала 1880-х гг. (отмена соляного налога, снижение выкупных платежей, учреждение Крестьянского банка) и развития рабочего законодательства в 1890-х гг. В сфере международных отношений Победоносцев стремился укрепить влияние России в славянских землях Австро-Венгрии, на Балканах и на Ближнем Востоке (Палестина, Абиссиния).
      42. Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 220-221.
      43. См.: Зайончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. С. 263-264, 266-267.
      44. Извлечение из всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода К. Победоносцева по ведомству православного исповедания за 1881 г. Приложение. С. 15, 17, 22-23, 91; Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за 1905-1907 гг. СПб., 1910. Приложение. С. 5, 7, 9, 28, 210-211.
      45. Извлечение... за 1881 г. СПб., 1883. С. 80; Всеподданнейший отчет... за 1888-1889 гг. СПб., 1891. С. 404; Рункевич С. Г. Русская церковь в XIX в. СПб., 1902. С. 208-210.
      46. РГИА, ф. 797, on. 60, отд. 2, от. 3, д. 386, л. 87.
      47. Там же, оп. 51, отд. 2, ст. 3, д. 128, л. 57.
      48. См.: Половцов А. А. Дневник... Т. II. М., 1966, С. 271.
      49. ОР РНБ, ф. 631, Письма к С. А. Рачинскому. Январь-июль 1882, л. 1 об.; РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х 1, л. 123.
      50. Нельзя не согласиться с А. Я. Аврехом в том, что появление при дворе Николая II личности, подобной Распутину, во многом было предопределено (См.: Аврех А. Я. Царизм накануне свержения. М., 1989. С. 44—45). К этому неизбежно вела риторика о "необходимости единения царя с народом" при сохранении прежних авторитарно-бюрократических структур. Можно выделить и иные аспекты влияния обер-прокурора на политическое сознание последнего царя (который, как и его отец, был учеником Победоносцева): это и убежденность в необходимости незыблемого самодержавия, и попытки "личного управления" страной, и вера в безусловную преданность "простого народа" царю.
      51. Витте С. Ю. Воспоминания. Т. I. M., 1960. С. 368-369.
      52. РГИА, ф. 797, оп. 60, отд. 1, ст. 2, д. 63, л. И об.
      53. ОР РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х 1, л. 75-75 об.
      54. Характерно, что Победоносцев с недоверием относился ко всякой яркой фигуре в церковной среде, даже придерживавшейся консервативных взглядов - например, к Иоанну Кронштадтскому, епископу Антонию (Храповицкому).
      55. Львов А. Н. Князья церкви // Красный архив. 1930. № 2. С. 114.
      56. Флоровский Г. В. Пути русского богословия. Вильнюс. 1991. С. 417.
      57. Половцов А. А. Дневник. Т. П. С. 35; Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 220.
      58. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. Полутом 1. С. 277.
      59. Бердяев Н. А. Духовный кризис интеллигенции. СПб., 1910. С. 201-207.
      60. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 263; Гиппиус 3. Н. Слова и люди // Литературное обозрение. 1990. № 9. С. 104, Мещерский В. П. Указ. соч. С. 336.
    • Константин Петрович Победоносцев
      Автор: Saygo
      Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик // Отечественная история. - 1998. - № 1 - С. 42 - 55.
    • Случайно понравилось
      Автор: Чжан Гэда
      Случайно наткнулся - "понравилось". Особенно с точки зрения апломба говорящего:
      Буду коллекционировать. Ибо!
      Однако такие перлы приходится комментировать.
      1) в 1900 г. только Россия мобилизовала более 170 тыс. солдат для вторжения в Китай. В боях участвовало не менее 20-30 тыс. солдат. На момент штурма Пекина русский контингент был 2-й по численности после японского. Немцы усиленно перебрасывали свою армию в Китай уже в сентябре 1900 г., после взятия Пекина, но войска союзников под командованием Вальдерзее никуда далеко продвигаться не стали - понимали, что сколько не нагоняй из метрополий войск, все равно наступление захлебнется и покатится назад - придется подписывать Заключительный протокол в иных, совершенно неблагоприятных условиях.
      Помогло европейским карателям именно то, что элита Цинской империи спала и видела - как бы согласиться побыстрее.
      2) если японцы так легко и непринужденно все захватили в 1937 г., то что они делали потом почти 8 лет? И зачем они постоянно рвались на Чанша? 4 сражения, однако. 3 проиграны японцами ...
      Открою секрет - справиться с Китаем японцам было не под силу. Поэтому пустили в ход политические маневры (Китай не собирался мириться с японцами и нужны были политические партнеры, которые смогли бы переломить ситуацию). Так появились Мэнцзян, Маньчжоу диго, Нанкинское правительство Ван Цзинвэя и т.п.
      Наступления были именно японские. И именно против войск гоминьдана, страдавших от банальной нехватки современного оружия. На серьезные действия гоминьдановских войск не хватало - только на более или менее адекватную оборону.
      Поставки вооружения из СССР по вполне понятным причинам были сокращены, а от англо-американцев стали существенными только для Y-force в 1942-1943 гг.
      Коммунисты удачно отмежевались от войны, равно как и Синьцзян, в котором правила клика Ма. Не воевали коммунисты против японцев практически никак после 1937 г. (битва 100 полков).
      Ну а для "знатоков" - Квантунская армия располагалась на северо-востоке Китая, на территории Ляодунского полуострова и Маньчжурии. Поэтому и называлась Квантунской - от другого названия полуострова Ляодун (Гуаньдун - в искаженной русской записи Квантун). Как она наступала на Чанша в Хунани - ума не приложу.
      3) в 1950 г. в Корею послали именно бывших гоминьдановских солдат под руководством военачальников КПК. Так было проще решить проблему "перевоспитания" ненадежных частей, перешедших на сторону КПК незадолго до окончания ГВ в Китае.
      Соответственно, и вооружали их из трофейных японских арсеналов - советское оружие им никто не разбежался давать. Оснащенность техникой была слабая. Но в условиях Кореи много танков роли не сыграют - местность не танкодоступная. Намного лучше пехота, насыщенная мобильными огневыми средствами (пулеметы, минометы, базуки, фаустпатроны и т.п.)
      В этом как раз китайцы сильно уступали. Но, тем не менее, если с высадкой "войск ООН" корейцы стали отступать к границе с КНР, то при вводе китайских "добровольцев" ситуация сразу изменилась и "войска ООН" отступили на юг, линия фронта стабилизировалась примерно в районе современной границы (она же - линия демаркации советской и американской зон оккупации в 1945).
      Очень показательно рисует состав китайских частей ситуация с военнопленными - в 1950-1953 гг. "войска ООН" взяли в плен 21 тыс. китайцев. С ними велась усиленная работа. В результате 14 тыс. вернулись в КНР, а 7 тыс. - уехали на Тайвань, куда с Чан Кайши перебрались их родные и близкие.
      4) Фразу "разбить США в Корее?" (с) я не понял. Ибо попахивает чем-то альтернативным. 
      КНДР выстояла. Благодаря нашей помощи + "китайским добровольцам". Что это для США? Поражение. Что это для СССР? Тоже поражение, т.к. КНДР не поглотила территорию современной РК.
      Только если СССР потерпел политическое поражение, США получили по зубам вполне конкретно.
      Пока наши испытывали там новейшие модели истребителей и т.п., американцы нагоняли туда своих и чужих солдат (даже турки и эфиопы отметились, а небезызвестный Чак Норрис служил именно в Корее во время войн 1950-1953 гг., но лихо откосил от передовой, уже попав в Пусан), которым противостояли зачастую не корейцы, а именно китайцы, т.к. после взаимных чисток 1950-го года корейцы (ни северяне, ни южане) не горели желанием рваться в бой на острие удара.
    • Минаева Н. В. Никита Иванович Панин
      Автор: Saygo
      Минаева Н. В. Никита Иванович Панин // Вопросы истории. - 2001. - № 7. - С. 71-91.
      Есть в отечественной истории личности, обозначившие определенные вехи, по которым идет отсчет времени. К числу столь значительных людей принадлежит екатерининский вельможа граф Никита Иванович Панин. От него, его мыслей берет начало конституционная идея в России, возникает осознанная критика абсолютной монархии с ее незыблемым патримониальным началом.
      Родился Никита Иванович 18 сентября 1718 г. в Данциге, где отец его служил в комиссариате, снабжавшем русскую армию, и был в чине генерал-поручика. Детские годы Никиты Панина прошли в городке Пернове Ревельской губернии, куда отец был переведен после окончания Северной войны.
      Никите Ивановичу удалось подняться выше всех из всего рода Паниных. А род этот уходил своими корнями в глубокую старину. Сам он, искусный рассказчик, не без гордости признавал, что его род насчитывает более трехсот лет. В год рождения великого князя Ивана Васильевича, будущего царя Ивана Грозного, в 1530 г. - предок Никиты Панина - Василий Панин был убит в неудачном Казанском походе. Не только при Рюриковичах, но и при Романовых Панины не затерялись. При Михаиле Федоровиче, в 1626 г. другой предок Никиты - Никита Федорович Панин значился в числе дворян, пожалованных прибавкою оклада. На земских соборах царя Алексея Михайловича звучал голос думского дворянина Панина, по отцу - Никитича.
      Не угасла слава Паниных и в дальнейшем. При Федоре Алексеевиче (1676-1682) знатный и родовитый дворянин Василий Васильевич Панин был комнатным стольником и участвовал в решении важных дел. Был Василий Васильевич близок к царю и ко всем Милославским - врагам будущего самодержца Петра Алексеевича1. Однако, это не помешало ему отдать своих горячо любимых синовей на службу молодому царю. Немалые дипломатические способности пришлось тогда проявить Василию Васильевичу. Ведь родные матери Петра Алексеевича - бояре Нарышкины - враждовали с Милославскими. Это умение приспособиться к обстоятельствам и одновременно быть на виду, способность постоять за себя - стали родовой чертой Паниных. В походах Петра Великого уже числился генерал-поручик Иван Васильевич Панин и генерал-майор Андрей Васильевич Панин - сыновья ловкого и дальновидного Василия Васильевича. Крепкие родственные связи также отличали это семейство.



      Отец Никиты Ивановича - Иван Васильевич - большой друг детей, был убежден, что хорошее воспитание в детстве, очень помогает в дальнейшей жизни. Если много добрых воспоминаний набрать с собою то спасен человек. И даже, если одно только доброе воспоминание при нас останется, то и оно может когда-нибудь послужить во спасение. Иван Васильевич пережил императора Петра и при Анне Иоанновне снова вошел в фавор и стал сенатором. Мать Никиты Панина - Аграфена Васильевна (урожденная Эверкалова) воспитала своих детей в большой привязанности друг к другу. Она была племянницей светлейшего князя А. Д. Меншикова, водила дружбу с Головиными, С. А. Колычевым. Знакомые и родственники Паниных были близки к придворным и столичной знати. Сенатор и куратор Московского университета В. Е. Ададуров в письме уже двадцатидевятилетнему камергеру Никите Панину, отмечал особенно горячее чувство его к "государыне матушке"2.
      Семья Паниных оставила заметный след в екатерининскую эпоху. Никита был старшим, следующим шел Петр, прославивший себя на военном поприще - он был участником русско-турецких войн, взятия крепости Бендеры. В 1774 г. Екатерина привлекла его к подавлению Пугачевского восстания. Петр Панин вложил много труда в разработку военной реформы и был влиятельным советником по военным вопросам наследника императрицы Павла Петровича.
      Одна из сестер Паниных - Александра Ивановна - была выдана замуж за князя Александра Борисовича Куракина, масона и блестящего светского щеголя, личного друга Павла Петровича, вместе с которым он воспитывался и часто совершал заграничные путешествия. Родственные связи с князем Куракиным использовались Никитой Паниным не единожды. Другая сестра - Анна Ивановна - была выгодно выдана замуж за Ивана Ивановича Неплюева, русского посланника в Константинополе, большого знатока Востока и восточной политики. Он прославился также строительством русских крепостей, позже стал сенатором и начальником Оренбургского края.
      Никита Панин начал военную службу еще при Анне Иоановне вахмистром конной гвардии, а потом корнетом. Его карьера быстро пошла вверх при Елизавете Петровне. Он почувствовал вкус к участию в интригах, тайных кознях придворного мира. Свидетельства современников красноречиво говорят об этом. Он стал опасным соперником А. Г. Разумовскому и И. И. Шувалову. Канцлер А. П. Бестужев-Рюмин поспешил отправить его подальше из Петербурга. Так Панин получил пост русского посланника в Дании. В Копенгаген он отправился в 1747 г., в Берлине, был представлен молодому прусскому королю Фридриху II, который произвел на Никиту Панина сильное впечатление своим пониманием европейской политики. Уже тогда у русского дипломата зародилась мысль о возможном союзе северных европейских государств. В Гамбурге он получил известие о присвоении ему придворного звания камергера и отличительный знак - ключ на голубой ленте.
      В Копенгаген Панин прибыл уже вполне представительным дипломатом. Он был свидетелем открытия датского парламента в Кристианборге. Не успел он привыкнуть к европейской жизни и царящим здесь политическим порядкам, как в 1749 г. его перевели в том же ранге в Швецию, с которой императрица Елизавета Петровна вела весьма оживленную дипломатическую переписку. Стокгольм, в котором Никита Панин провел двенадцать лет, оказал на него очень большое влияние. Благодаря своей общительности и ловкости, проницательности и ироничному уму, он был хорошо принят королевским окружением, стал вхож в королевский дворец, посещал светские рауты, свел знакомство с дипломатами и высшим обществом. Там же и приняли его в одну из известных тогда масонских лож.
      Масонство проникло в Швецию с 1735 года. К моменту прибытия Панина в Стокгольм оно достигло уже такого влияния, что в 1753 г. главным мастером был избран король Адольф Фридрих. Ни в одной европейской стране масонство не пользовалось таким сильным покровительством царствующего дома, как в Швеции. Короли Швеции, как правило, были масонами и гроссмейстерами масонских лож. Шведская масонская система весьма ощутимо повлияла на соседние страны. К этому времени и в России масонство уже давно пользовалось известностью. Источники хранят свидетельства о первой ложе, основанной Петром I или Ф. Лефортом в 1698 году. В начале XVIII в. в России уже действовал основатель масонской ложи генерал Джеймс Кейт, брат лорда-маршала Шотландии Джорджа Кейта. В 1747 г. на допросе в тайной канцелярии графа Николая Головина выяснилось, что и он состоит в масонской ложе, а кроме него масонские взгляды разделяют братья Захар и Иван Чернышевы3.
      В разных странах масонское движение имело свои национальные черты, определявшиеся насущными духовными потребностями общества, христианскими принципами и некоторыми постулатами просветительства. Вполне возможно, что Никита Панин читал масонский катехизис4. Постепенно российские масоны расширяли обычаи и организацию цеха каменщиков до целостного общественного учреждения, а "лекции" средневекового цеха перелились в "конституции"5. Вполне вероятно, что подобную "конституцию" принимал при вступлении в масонскую ложу и Никита Панин. Он должен был быть знаком и с главной книгой масонов - знаменитой "Книгой конституций" Дж. Андерсона6, датированной 1723 годом. Книга эта вобрала в себя "лекции" и "уставы немецких каменщиков", увидевшие свет в 1459 году. В это же собрание вошли и другие документы XV и XVI веков. В "Книге конституций" были собраны руководящие нравственные и общественные идеи всего европейского масонства.
      Знал ли Никита Панин эти сочинения? На этот вопрос нельзя ответить с полной уверенностью. Но очевидно, получив предложение Елизаветы Петровны стать главным воспитателем цесаревича Павла, Панин прибыл в Россию уже с некой "конституцией", в дальнейшем претерпевшей многие изменения и обретшей известность под довольно неопределенным названием "Конституция Н. И. Панина - Д. И. Фонвизина".
      Не только шведское влияние испытывал Панин, разрабатывая свой конституционный проект. Вернувшись в Россию, он застал распространение масонства по английской системе. Лондонская ложа - родоначальница русских лож (основанных И. П. Елагиным, кабинет-секретарем Екатерины II). Английское масонство восходит к истории династии Стюартов в Англии7. В Россию масонство по шведской системе попало значительно позже. Однако, в 70-80-е годы XVIII в. оно приобретает большую значимость. И это связано, прежде всего, с мыслями и занятиями Панина, который пользовался большим влиянием при дворе Екатерины II.
      Еще по пути в Данию, Панин завернул в Дрезден, чтобы поздравить польского короля Августа III по случаю его бракосочетания с принцессой Марией. Это было время политического кризиса в Речи Посполитой и неустойчивого положения польского сейма. Позиция России в Европе тогда еще определялась. В Стокгольм Никита Панин попал как раз вовремя. Предотвратив угрозу войны Швеции против России, он подружился с первыми сановниками шведского королевства.
      Столь незаурядная личность должна была быть востребованной в своем отечестве. И такой момент настал. Еще в 1758 г. канцлер Елизаветы Петровны Бестужев-Рюмин, уверенный в недееспособности будущего императора Петра III, стал выдвигать великую княгиню Екатерину Алексеевну в качестве возможной регентши при ее сыне Павле Петровиче. Да и сама Елизавета Петровна не была уверена в возможностях своего племянника наследовать русский престол. Ее фаворит Иван Шувалов придерживался того же мнения. В 1760 г. и был назначен воспитателем малолетнего Павла Никита Панин. С ним-то и начал Шувалов тайные переговоры об устранении только что воцарившегося Петра III и передаче власти великому князю Павлу при регентстве Екатерины Алексеевны. Шел 1761 год. Екатерина соглашалась на такое развитие событий. Она признавалась датскому посланнику в Петербурге барону Остену: "Предпочитаю быть матерью императора, а не супругой!"
      К июню 1762 г., когда произошел дворцовый переворот, Панин уже имел разработанную программу изменения абсолютной монархии в России. Но победившая партия Орловых, поддерживала Екатерину Алексеевну как абсолютную монархиню, облеченную неограниченной властью. Однако пособничество, которое оказали перевороту Панин и его сторонники не могло пройти бесследно. В манифесте о воцарении Екатерины по настоянию Панина предусматривалось "узаконение особых государственных установлений", что напоминало, кто же должен считаться законным наследником русского престола.
      Об источниках политического проекта Панина можно судить лишь по косвенным свидетельствам. Идея "конституции" могла быть навеяна Панину масонскими документами. И тайна, которой окутан первый политический документ Панина, также, вероятно, объясняется масонской принадлежностью русского вельможи. Известно, что в основу своего политического проекта Панин положил принципы государственного устройства шведского королевства, где власть монарха была ограничена представительным риксдагом. В начале XVIII в. влияние Швеции испытывал князь Я. Ф. Долгорукий. В свое время Панин выступил инициатором создания Постоянного совета при польском короле Станиславе Августе Понятовском и разрабатывал польскую конституцию.
      В 1762 г. Никита Панин представил Екатерине свой политический проект8. При монархе создавался Императорский совет, - из шести или восьми советников. При Совете предполагалось иметь четыре статс-секретаря или министра для наблюдения над четырьмя департаментами: иностранных дел, внутренних дел, военного и морского. Панин информировал императрицу о круге лиц, разделявших его позицию. Среди них был уже упоминавшийся елизаветинский канцлер Бестужев-Рюмин, в 1762 г. первоприсутствующий в Сенате. Кроме него в "партию Панина" входил князь Я. П. Шаховской, граф М. И. Воронцов, генерал Н. В. Репнин - племянник братьев Паниных, Екатерина Романовна Дашкова. Панина поддерживали и некоторые сторонники Екатерины, в том числе Алексей Григорьевич Разумовский.
      В декабре 1762 г. императрица, казалось, решила пойти на уступки панинской партии и скрепить его проект своей подписью 9. Однако, в процессе бурного объяснения с Никитой Паниным о полноте ее власти она в гневе надорвала лист с уже готовой подписью и бросила список сторонников ограничения самодержавия в огонь.
      Настойчивый Панин продолжал бороться за свой проект. Он отстаивал права Павла Петровича на российский престол. Екатерина же, мать законного наследника, может рассчитывать на регентство при малолетнем Павле. Рюльер в "Истории русской революции 1762 года" утверждал, что Екатерина Дашкова и Панин выработали условия, по готорым русские вельможи, отстраняя Петра III, могли передать престол его супруге "посредством формального избрания с ограничением ее власти". Позже Дашкова, рецензируя книгу Рюльера, оставила это положение автора без изменений. Она вспоминала и о том, что, во время разговора с Паниным, последний согласился с ней и добавил: "Недурно было бы также установить правительственную форму на началах шведской монархии"10. Со временем Екатерина постаралась устранить всех единомышленников Панина. Он остался один. Самого автора проекта, которого императрица и ценила, и побаивалась, она не трогала.
      Вступив на престол, Екатерина Алексеевна провозгласила себя самодержицей, одновременно назначив своего сына Павла Петровича законным наследником (ведь, если бы победили приверженцы Петра III, предполагавшего жениться на Елизавете Воронцовой, Павел мог бы лишиться права наследовать престол и повторить печальную участь Ивана Антоновича). Екатерина продолжала воспитывать Павла как цесаревича, как это началось еще при Елизавете Петровне. И Панин нужен был Екатерине в качестве воспитателя цесаревича. Императрица считала своим долгом дать наследнику первоклассное европейское образование. Стать наставником русского цесаревича предлагали французскому просветителю Ж. Л. д'Аламберу, однако тот, ознакомившись с манифестом о воцарении Екатерины II, в котором смерть Петра III приписывалась "геморроидальному припадку", отказался от столь почетного поручения, сославшись на то, что страдает тем же недугом. Его примеру последовали Дидро, Мормонтель и Сорент. Пришлось довольствоваться русскими воспитателями, из которых Никита Панин был самым просвещенным.
      После неудачной попытки 1762 г. создать при Екатерине Императорский совет, Панин сосредоточился на воспитании цесаревича как просвещенного монарха европейского типа, советующегося с представительным органом власти. К этому времени для Панина авторитетом был прусский король Фридрих II. Именно с ним - участником первого раздела Речи Посполитой - обсуждался план политического устройства Польши с Постоянным советом при короле, подобным Императорскому совету в проекте Панина.
      В основу разработанного Паниным плана воспитания будущего монарха11 были положены принципы, заимствованные в Швеции. Предусматривались экзамены по главным дисциплинам, изучаемым цесаревичем (иногда в присутствии императрицы) - истории, географии, математике и другим наукам. Панин приказал перенести свою кровать в опочивальню Павла и зорко следил за его самостоятельными занятиями. Для характеристики воспитания цесаревича весьма важны "Записки" С. А. Порошина, первого учителя Павла, человека простодушного и непосредственного, которого Панин оттеснил, как и других воспитателей, стремившихся влиять на душу цесаревича. Никита Панин, свидетельствует Порошин, оставался главным воспитателем Павла Петровича вплоть до его совершеннолетия. Получив звание гофмейстера двора ее императорского величества, Панин беззастенчиво ограничил влияние других учителей: "Тебе, - обращался он к Порошину,- военные науки, русская история и география Отечества... Не стеснялся граф указывать и другим учителям их скромное место: Андрею Андреевичу Грекову, немцу Францу Ивановичу Эпинусу, тайному советнику Остервальду, французам Гранже и Теду"12.
      Порошин с горечью отмечал, что все помыслы Панина были связаны с Европою, с приобщением России к европейскому миру. Во имя этого Панин прибегал, по его словам, "к хитростям и интригам". И старый учитель не был далек от истины. Стремясь добиться ограничения власти монархии в России, Панин не останавливался перед сопротивлением императрице и ее окружению.
      Панин был сын своего века. Французский посланник в Петербурге М. Д. де Корберон так характеризовал его: "Сладострастный по темпераменту и ленивый, столько же по системе, сколько и по привычке, он старался, однако, вознаградить себя за малое влияние на ум императрицы - своей повелительницы. Величавый, по манере держаться, ласковый, честный против иностранцев, которых очаровывал при первом знакомстве, он не знал слова "нет", но исполнение редко следовало за его обещаниями, и, если, по-видимому, сопротивление, с его стороны - редкость, то и надежды, возлагаемые на его обещания, ничтожны. В характере его замечательна тонкость, но это вовсе не та обдуманная и странная тонкость Мазарини, которую скорее можно назвать двоедушием; тонкость Панина более мелочна, соединенная с тысячью приятных особенностей, она заставляет говорящего с ним о делах забывать, она обволакивает собеседника и он уже в плену обаяния графа, он забывает, что находится перед первым министром государыни; она, эта тонкость, может также заставить потерять из виду предмет дипломатической миссии и осторожность, которую следует соблюдать в этом увлекательном разговоре"13.
      Но это - суждения людей сторонних, иностранцев, сталкивавшихся с русским вельможей в ходе дипломатического противоборства. Суждение о личности Никиты Ивановича сохранилось и в мемуарных записках одного из осведомленных и образованных его современников - Ф. Н. Голицына, собеседника Вольтера и французских королей. Он утверждал, что Никита Панин обладал большими достоинствами и "его отличала какая-то благородность в обращении, во всех его поступках... внимательность, так что его нельзя было не любить и не почитать: он как будто к себе притягивал... Я в жизни моей видел мало вельмож, столь по наружности приятных. Природа его одарила сановитостью и всем, что составить может прекрасного мужчину. Все его подчиненные его боготворили"14.
      Порошин тоже вполне положительно характеризовал Панина, но, по прошествии времени, все более и более проникался критическим к нему отношением, отмечая его недостатки и слабости. Восторгаясь остроумием, обходительностью графа Панина, он все более и более проникается скепсисом. "Подлость и пронырство, подлинная интрига, - писал Порошин, - все восстало против меня. И первый зачинатель всех козней был светлейший граф Никита Панин". Желая показать свое усердие, свое старание и опеку великого князя перед императрицей, главный воспитатель придумал такую игру, которая могла бы удержать цесаревича от шалостей и дурных поступков. Он начал выпускать особые "Ведомости", где в отделе "Из Петербурга" упоминалось о всех проступках великого князя. Панин заверял, что "Ведомости" рассылаются по всей Европе, и он оповестит всю аристократию Европы о проступках цесаревича.
      По словам Порошина, "Панин - большой обжора и лентяй, у него лучшая в столице поварня, где шведский повар готовит ему любимые кушанья". Зачастую сам вельможа занимался стряпней. "Как-то, находясь во дворце, приказал поставить около себя, конфор и принялся варить устриц с английским пивом. Так старался, что прожег себе манжет. Великий князь тоже приказал себе приступочек к стулу, залез на него и стал с превеликим интересом смотреть, как этот суп варится, веселился, в суп хлеб бросая". Страсть графа хорошо покушать часто была предметом насмешек молодого Павла Петровича. Когда наследнику было лет девять, что-то занемог его воспитатель и все спрашивал у доктора, скоро ли ему можно покушать. "Боюсь, - смеялся великий князь, - как бы Вам, ваше превосходительство, не остаться голодным!" Этой страсти воспитатель пытался обучить и ученика. Подали раз на стол омара и очищенные рачьи клешни и хвостики. Все кушанье было сдобрено перцем и уксусом. Великий князь отведал этого кушанья, поднес к носу и с ужасом отшвырнул от себя. Порошин язвительно заметил: "Можно, конечно, любить устриц, омаров, объедаться арбузом и восторгаться бужениной, но не иметь при этом других пороков".
      "Был он, - утверждает Порошин, - сластолюбец. Никогда не женился, а любовных историй было у него предостаточно". Женитьба на А. П. Шереметевой, правда, так и не состоялась в связи со смертью невесты, заболевшей оспой в 1768 году. О похождениях молодого Никиты содержатся слухи, распространявшиеся в столичном свете, в воспоминаниях британского посла в Петербурге Джона Бэкингэмшира. Оба брата Паниных были большими охотниками до женщин. Много двусмысленных историй было связано с их именами. Как-то Петр Панин уезжал из Петербурга и наказывал своему старшему брату Никите Ивановичу: "Ты, уж, Никитушка, моих любовных дел не продолжай, сам приеду - справлюсь".
      Беседы с цесаревичем и в петербургских гостиных были пересыпаны остротами на излюбленную тему. Никита Иванович не церемонился в выражениях и охотно, даже с особым вкусом, передавал все придворные сплетни и слухи. Любил он читать великому князю о любовных похождениях Жиль Блаза, а если сам был занят, привлекал к чтению книги А.-Р. Лесажа графа 3. Г. Чернышева. Когда прочитали первый том, и приступили ко второму, где повествовалось о любовных приключениях главной героини Бланки, великий князь не выдержал и вскричал: "Перестаньте же читать такую непристойность!"
      Никита Иванович любил детей и, не имея своих, все силы свои отдавал воспитаннику, а также любимому племяннику - сыну своего брата Петра, от его первого брака. Английский посланник в Петербурге Гаррис вспоминал: "Сэр Панин, - добрая душа, огромное тщеславие и необыкновенная неподвижность, - вот три его отличительные черты"15.
      Стремление гофмейстера не могло не беспокоить императрицу. Чтобы несколько ограничить влияние Панина на цесаревича, она на следующий же год после воцарения назначает его главой департамента иностранных дел, полагая, что именно он наиболее подходит для этой должности благодаря своим связям в ряде европейских стран. (К общему хору друзей и врагов Панина, может быть присоединен голос такого искателя приключений как Джовани Казанова, который был знаком с Паниным еще по Дании и Швеции16.) Отношения Екатерины со своим первым министром были довольно сложными, но между ними сохранялись все атрибуты придворного этикета. В рождество, 25 декабря 1765 г. ее величество изволила плясать с Никитою Паниным в аудиенц-комнате, где "трон стоял": плясали по-русски, танцевали по-польски менуэты и контрадансы17.
      Титула графа оба брата Панины были удостоены в 1767 году. По какой-то необъяснимой причине, братья постепенно присвоили себе право быть независимыми в воспитании цесаревича, как законного наследника престола. Никита Панин настоятельно формировал у цесаревича тщеславную страсть к власти, непременному участию в делах государственных.
      В 1768 г. в Петербурге случилась эпидемия оспы. Болезнь перекинулась на Царское село, где находился цесаревич со своим воспитателем. Екатерина 5 мая 1768 г. пишет верному человеку, статс-секретарю Потемкина И. П. Елагину, главному масону, гроссмейстеру ложи, куда входил и Панин: "Иван Перфильевич, я в превеликом затруднении по причине оспы А. П.18, если бы я следовала моей склонности, я бы тотчас сюда великого князя перевезла, а Никита Иванович дня через два за ним бы приехал; но я думаю, что Никите Ивановичу сие тягостно покажется; вы знаете, как он не любит места переменять, сверх того, это его с невестою разлучит; оставить сына моего в городе опять и то опасаюсь, чтоб частые переезды не причинили сыну моему какую опасность; знаю и то, что приезд сюда мне причинит неприязни, ибо конференции с министрами, следовательно их приезд сюда меня будет женировать; однако лишь бы великий князь был цел, то на то не посмотрю; Никите Ивановичу же о сем писать не могу, чтоб не умножить и его, без того неприятные обстоятельства, ибо (от чего Боже сохрани) если Великому князю сделается оспа и сию минуту, то публика не будет без попрекания. Сделаем , милость, хоть от себя уважай все сие и Никитою Ивановичем"19. Екатерина так и не решилась пригласить наследника и его воспитателя в Петербург до той поры, пока не был вызван из Англии доктор Фома Димсталь и 12 октября ей, а позже и наследнику, была сделана прививка против оспы.
      Никита Панин был привлечен Екатериной к работе Уложенной комиссии 1767-1769 гг., созванной императрицей как бы в осуществление обещаний, данных в "манифесте" о твердых "государственных установлениях". Этот временный коллегиальный всесословный орган, предусматривавший разработку и обсуждение законов по важнейшим проблемам в государстве, был мало эффективен, но к сотрудничеству в нем были привлечены многие талантливые люди, в том числе Д. И. Фонвизин, в то время уже известный писатель. Там и состоялось первое знакомство, а позже завязалась его крепкая дружба с Паниным.
      В проекте Панина одна из частей была посвящена преобразованному Сенату, который нес в себе большие возможности для организации в дальнейшем представительного правления. Не случайно многие предложения о политических преобразованиях конца XVIII - начала XIX вв. предусматривали реорганизацию Сената (записки А. Р. Воронцова, проекты М. М. Сперанского).
      С 1769 г. Панин привлек Фонвизина к работе в департаменте иностранных дел. С тех пор их сотрудничество, как по службе в департаменте, так и в качестве соавтора и единомышленника в разработке основных положений "конституции" стало постоянным. К тому же оба принадлежали к масонству, которое в 60-е годы XVIII в. продолжало влиять на фон общественной жизни русской аристократической верхушки. К 1756 г. относятся показания М. Олсуфьева о масонской ложе в Петербурге20. В 1763 г. Екатерина потребовала обстоятельного отчета о распространении масонских лож. Проявляя особую осторожность и осмотрительность в этом вопросе, она объявила себя покровительницей московской ложи "Клио". О влиянии масонства в эти годы свидетельствует процесс и следствие по делу поручика Смоленского полка В. Я. Мировича, пытавшегося в 1764 г. освободить из Шлиссельбургской крепости Ивана Антоновича. Была установлена принадлежность Мировича к масонской ложе21. Лонгинов приводит сведения о существовании в Архангельске масонской ложи, созданной купцами в 1766 году. Многие русские аристократы вступали в масонские ложи во время путешествий по Европе. Граф А. Мусин-Пушкин был принят в ложу "Строгого наблюдения" в Гамбурге. Возвращающиеся в Россию "братья" распространяли свое влияние. В 1768-1769 годы появилась "Тамплиерская система" масонства, на основе которой возникает в России крупнейшая ложа "Феникса". "Великая провинциальная ложа" в Петербурге известна с 1770 года. Она наладила связи с берлинской ложей той же системы. На следующий год генерал-аудитор гвардии Рейхель открыл ложу "Аполлона" в Петербурге по Циннендорфской системе. Братья Панины, входившие сразу в несколько лож, были активными участниками масонского движения. Их связи были хорошо известный Екатерине II.
      Панины, время от времени, давали императрице почувствовать свою волю. Было использовано для этого и восстание Пугачева. 9 апреля 1774 г. скончался генерал-аншеф А. И. Бибиков, руководивший всей кампанией по подавлению восстания. Пугачев набирал силу, была захвачена Казань, разорен Саратов. Необходимо было срочно назначить нового опытного командующего карательной армией. Тогда-то ловкий Никита Панин и напомнил императрице о своем брате - генерале Петре Панине, который был в опале и жил в Москве. После героической баталии и взятия турецкой крепости Бендеры (27 ноября 1770 г.) Петр Панин был отстранен от дел, получив орден Святого Георгия. Его оппозиционные настроения были известны императрице. По свидетельству М. Пассек, Петр Панин стал инициатором московского восстания ("чумного бунта") 15 сентября 1771 года. Но теперь в трудный момент Екатерина II как бы закрыла на это глаза. А. С. Пушкин, изучая историю Пугачевского бунта, замечал: "В сие время вельможа, удаленный от двора и, подобно Бибикову, бывший в немилости, граф Петр Иванович Панин, сам вызвался принять на себя подвиг, недовершенный его предшественником. Екатерина с признательностью увидела усердие благородного своего подданного"22.
      29 июля 1774 г. Екатерина подписала рескрипт военной коллегии, объявляющий Петра Панина командующим войсками, направленными против Пугачева. Зная политические амбиции братьев Паниных, Екатерина не чувствовала себя уверенно, и призвала на помощь князя Г. А. Потемкина. Императрица рассчитывала, что именно он первым известит ее о поимке Пугачева. Но Петру Панину удалось послать курьера раньше. Общественное мнение сложилось в пользу генерала Панина. Весть об этом облетела всю Россию. Казалось, братья Панины обошли императрицу. Однако спустя некоторое время императорским рескриптом Петр Панин был вновь отправлен в отставку. Пожалованный за поимку Пугачева должностью "властителя" Оренбургского края, похвальною грамотой, мечом, алмазами украшенным, орденом св. Андрея Первозванного и шестью тысячами рублей серебром, он вновь оказался в опале.
      Недоверие Екатерины к братьям Паниным возрастало по мере приближения совершеннолетия цесаревича. Императрица называла Петра Панина "первым вралем и персональным ее оскорбителем". В письме к М. Н. Волконскому от 25 сентября 1773 г. она открыто выражала свою неприязнь: "Что касается до дерзких выходок Вам известного болтуна (Петра Панина - Н. М.), то я здесь кое-кому внушила, чтобы до него дошло, что, если он не уймется, то я принуждена буду его унять, наконец. Но как богатством я брата его осыпала выше его заслуг на сих днях, то я чаю, что и он уймется, а мой дом очистит от каверзы"23.
      Письмо это было написано за несколько дней до совершеннолетия Павла Петровича. Встал вопрос о его бракосочетании. Екатерина заблаговременно стала подбирать невесту. Она повела переговоры с ландграфиней гессендармштадтской насчет смотрин ее трех дочерей. Выбор пал на Вильгельмину, образованную молодую принцессу, жаждущую известности.
      В эти переговоры тайно вмешался Никита Панин, в чем был уличен Екатериной II, насторожив и напугав ее. По этому поводу она писала барону А. И. Черкасову 30 мая 1773 года: "Граф Панин скрывает от меня до сих пор полученное им письмо; он не хочет, чтобы я видела надежду его довести свою ладью до пристани, да и меня он хорошо знает и не может верить, чтобы подобные дела могли мне нравиться". Барон Черкасов вторил ей: "Удивляюсь смелости, с которой граф Панин посягает на то, чтобы скрыть от Вас письмо подобного содержания... Граф Панин сильно ошибается, желая вести Ваши дела на свой манер. Он едва сам умеет вести себя, да и то довольно худо"24.
      Озлобление сановников, настороженность самой императрицы, усилившаяся к моменту совершеннолетия цесаревича, совпадает с новым витком работы Никиты Панина над конституционным проектом, который, торопясь провести свой проект в жизнь, инспирировал заговор против императрицы. На борту корабля, на котором принцесса Вильгельмина плыла в Россию, она была вовлечена Андреем Разумовским в планы Панина. Первый брак вел. кн. Павла Петровича и крещенной в православную веру принцессы Вильгельмины - Наталии Алексеевны - оказался несчастливым. Вскоре молодая супруга умерла, то ли в результате происков Екатерины, то ли по причине других, личных обстоятельств. Впавший в отчаяние Павел, был принужден матерью открыть замыслы заговорщиков. Императрица вынудила архиепископа исповедать умирающую Наталию Алексеевну, узнать у нее круг заговорщиков и, нарушив тайну исповеди, выдать их имена. Среди заговорщиков был назван и Никита Панин. С этого момента он был отстранен императрицей от должности гофмейстера и воспитателя цесаревича. По своему обычаю Екатерина II сопроводила эту отставку щедрыми дарами. Ему было присвоено звание первого класса в ранге генерала-фельдмаршала с жалованьем и столовыми деньгами. Императрица подарила ему 4512 душ в Смоленской губернии, 3900 душ в Псковской, сто тысяч рублей, дом в Петербурге, провизии и вин на целый год, положила ежегодное жалование по 14 тысяч рублей, экипаж и придворную ливрею. Но огорчению Никиты Панина не было пределов, он был отброшен от своего основного замысла. С досады он раздал часть царских подарков своим секретарям, в том числе Фонвизину - 4 тысячи крепостных из пожалованных ему Екатериной П. Ей тут же об этом донесли и она с негодованием писала: "Я слышала, граф, что Вы вчера расточали столь щедрые подарки подчиненным!" "Не понимаю, - парировал Панин, - о чем, Ваше величество, изволите говорить?" "Как, разве Вы не подарили несколько тысяч душ своим секретарям?" "Так это Вы называете моими щедротами Ваши собственные, государыня?" - ответствовал ей Панин25.
      Сведения о заговоре 1773-1774 гг. относительно скупы. Лишь, спустя много лет, о нем повествовал племянник Д. Фонвизина - Михаил Александрович Фонвизин, декабрист, участник Союза благоденствия26, в своих, написанных уже в ссылке воспоминаниях о рассказах отца, очевидца событий 1773-1774 годов. Михаил Фонвизин утверждал, что, когда великий князь Павел достиг совершеннолетия и женился на Наталии Алексеевне, граф Никита Панин, его брат Петр, княгиня Дашкова, княь Н. В. Репнин, митрополит Гавриил и несколько гвардейских офицеров составили заговор с целью свергнуть Екатерину и посадить на трон наследника, который должен был принять написанную Паниным "Конституцию". Судя по всему, именно к этой редакции "конституции" и было написано секретарем Панина Д. И. Фонвизиным пространное введение - "Рассуждение о непременных государственных законах". В основу его положен проект панинской конституции 1762 года. Весь проект не сохранился. Он был сожжен - во время гонения на масонов - братом Д. Фонвизина Павлом Ивановичем, директором Московского университета. Сохранившаяся часть Известна в литературе. С нее была снята копия, получившая широкое хождение в обществе.
      Введение Д. И. Фонвизина начиналось следующим заявлением: "Верховная власть вверяется государю для единого блага его подданных". Далее идет рассуждение в духе идей Просвещения в тесной связи с феодальным патримональным правом: "Государь, подобие Бога на земле,.. не может равным образом ознаменовывать ни могущества, ни достоинства своего, иначе, как поставя в государстве своем правила непреложные, основанные на благе общем и которых не мог бы нарушить сам".
      Просветительский принцип примата, главенства закона явственно звучит в следующем положение Д. Фонвизина: "Без сих правил..., без непременных государственных законов, непрочно ни состояние государства, ни состояние государя". Влияние масонства, призывов к всеобщему примирению обнаруживается в ряде тезисов, например: "Кроткий государь не возвышается никогда унижением человечества. Сердце его чисто, душа права, ум ясен"27.
      Но было бы заблуждением считать, что этот документ был оторван от реальной жизни. Специальный раздел "О злоупотреблениях произвола власти" посвящен порокам общества и власти в России. Примечательно, что именно здесь приведена любимая поговорка Никиты Панина: "В России кто может - грабит, кто не может - крадет!" Это лишний раз подтверждает общее авторство данной редакции конституции: и Панина, и Фонвизина.
      Некоторые положения из текста редакции 1773-1774 гг. включены во введение Фонвизина, другие восстановлены историком М. М. Сафроновым28. Конституция исходила из главного постулата, появившегося лишь в редакции 1773-1774 гг.: о роли дворянства, как опоры государя. Императорский совет теперь заменялся Верховным сенатом, часть несменяемых членов которого назначалась "от короны", а другая избиралась "от дворянства" дворянскими собраниями в губерниях и уездах. Сенату же передавалась полнота законодательной власти, императору предоставлялась исполнительная власть и право утверждения законов, принятых Сенатом29.
      Спустя полвека, Александр I, занимаясь правкой Государственной уставной грамоты 1818-1820 гг., остановил свое внимание именно на том параграфе, где шла речь о компетенции законодательной власти, и сделал замечание: "Избиратели могут, таким образом, назначать сами кого вздумается: Панина, например!"30. Очевидно Александр I знал и хорошо помнил текст той самой редакции конституции Панина - Фонвизина!
      Об участии Дениса Фонвизина в работе над новой редакцией свидетельствует письмо его Петру Панину 1778 г., в котором Денис Фонвизин переслал, как сказано в письме, "одну часть моих мнений, которые мною самим сделаны еще в 1774 году"31. Существование редакции 1773-1774 гг. можно считать доказанным.
      Вторая половина 70-х годов ознаменовалась новым оживлением масонского движения. На собрании ложи "Немезида" в сентябре 1776 г. ложа Рейхеля слилась с ложами Елагина. Были определены общие обряды и "акты трех степеней", великим мастером был избран Елагин, наместным мастером - Никита Панин32. Через месяц, 30 сентября князь А. Б. Куракин отправился в Стокгольм для сообщения королю Швеции о втором браке наследника русского престола Павла Петровича. Куракин вернулся, облеченный особыми масонскими полномочиями и привез специальную масонскую литературу. Среди книг, которые читал Никита Панин в эти годы обращает на себя внимание сочинение Л.-К. Сен-Мартена "О заблуждениях и истине", вышедшее в 1775 году. Оно направлено на развенчание просветительской теории естественного права и обосновывает новый взгляд на политический курс государств в период нарастающего кризиса феодальных монархий. В этом смысле Сен-Мартен был предшественником Луи Габриэля Бональда и Ж. де Местра. Никита Панин познакомил с этой книгой Павла Петровича и его супругу Марию Федоровну. Известно, что в 1777 г. он сам читал книгу Сен-Мартена великокняжеской чете, известны и беседы Панина с Елагиным по сюжетам масонской и мистической литературы33.
      1777 г. знаменателен в истории масонского движения в России. В июне в Петербург прибыл шведский король Густав III. Были устроены торжественные заседания масонских лож по шведской системе. В том же году была учреждена ложа "Благотворительность к Пеликану" под управлением Елагина. По его инициативе произошло слияние английской и шведско-берлинской систем масонства. Шведская система стала в Петербурге преобладающей. В том же году открылась ложа "Святого Александра", гроссмейстером ее был избран родственник Никиты Панина князь Куракин, давний сторонник масонства по шведской системе. Масонство стало прибежищем для преследуемых сторонников Панина. Его мысли об ограничении самодержавия разделяли Куракин, Н. В. Репнин, князь Голицын, адмирал Н. С. Мордвинов, прокурор Василий Пассек, князь Васильчиков. Но и сторонники Екатерины активно участвовали в масонских ложах. Граф 3. Г. Чернышев, генерал-прокурор князь А. А. Вяземский, генерал-полицмейстер, обер-прокурор Зиновьев, сенатор Елагин, граф Я. А. Брюс - все активно поддерживали императрицу и входили в разные масонские ложи34. Особенно приближен к Екатерине был Елагин - сторонник английского масонства. Он занимал должность управляющего петербургскими театрами, помогал императрице в написании пьес и был ею назначен в 1770 г. в совет Российской академии наук.
      Екатерина II приняла известие о прибытии Густава III весьма прохладно. Она сохраняла и большую настороженность в отношении масонов. Панинскому пониманию роли монарха она противоставила собственное толкование характера власти в России. Осуждая крайние проявления деспотии, она признавалась: "Не удивительно, что в России было среди государей много тиранов. Народ от природы беспокоен и полон доносчиков и людей, которые под предлогом усердия ищут лишь как бы обратить в свою пользу все для них подходящее; надо быть хорошо воспитану и очень просвещенну, чтобы отличить истинное усердие от ложного, отличить намерение от слов, и эти последние от дел. Человек, не имеющий воспитания, в подобном случае будет или слабым, или тираном, по мере его ума; лишь воспитание и знание людей может указать настоящую середину".
      Самовластие, облеченное в просвещенные формы, она считала вполне удовлетворительным, чтобы царствовать в России. В этом своем убеждении Екатерина II следовала принципам Фридриха II Великого, который ей покровительствовал еще тогда, когда она была бедной немецкой принцессой Софией Фредерикой Августой. От него же она восприняла и в дальнейшем использовала приемы усения обращаться с людьми: "Изучайте людей, старайтесь пользоваться ими, не вверяясь им без разбора; отыскивайте истинное достоинство, хоть оно было на краю света: по большей части оно скромно и прячется где-нибудь в отдалении... Доблесть не лезет из толпы, не жадничает, не суетится и позволяет забывать о себе. Никогда не позволяйте льстецам осаждать вас: давайте почувствовать, что вы не любите ни похвал, ни низостей. Оказывайте доверие лишь тем, кто имеет мужество при случае вам поперечить и кто предпочитает ваше доброе имя вашей милости. Выслушивайте все, что хоть сколь-нибудь заслуживает внимания; пусть видят, что вы мыслите и чувствуете так, как вы должны мыслить и чувствовать. Поступайте так, чтобы люди добрые вас любили, злые боялись, и все уважали. Храните в себе те великие душевные качества, которые составляют отличительную принадлежность человека честного, человека великого и героя"35.
      Между екатерининским представлением о форме государственного правления и панинскими замыслами преобразования монархии в России лежала глубокая пропасть. Это различие наиболее емко определил А. Г. Тартаковский. Политика "просвещенного абсолютизма", даже включающая самые прогрессивные реформы, глубоко противоречила конституционным замыслам Никиты Панина: конституционное, то есть опирающееся на закон, право, "фундаментальное законодательство", ограничение самодержавия, установление в России конституционной монархии36.
      Отстраненный от обязанностей воспитателя цесаревича Павла Петровича, Панин продолжал влиять на своего бывшего воспитанника. В 1780 г. Екатерина стала искать союза с австрийским императором Иосифом II, стремясь осуществить свои восточные замыслы. Панин же ориентировался на европейскую политику и мечтал о "вечном союзе" с Пруссией. Он настоял на сообщении замыслов Екатерины II прусскому принцу Фридриху Вильгельму и Павел с готовностью это исполнил в июле 1780 г. в присутствии Никиты Панина37. Намерение углубить сближение России и Пруссии не оставляло Панина и в дальнейшем. Современник вспоминал, как 19 сентября 1781 г. из Царского Села отправлялись в заграничное путешествие "их императорские высочества" Павел Петрович и Мария Федоровна. Князь Орлов, князь Потемкин, граф Панин и большая часть придворных чинов провожала их до кареты. Императрица находилась здесь же. Панин стоял ближе всех к карете. Когда великий князь садился в экипаж, Панин что-то прошептал ему на ухо. Путь молодой четы, отправлявшейся под именем графа и графини Северных, лежал через Берлин. Вероятно в Берлине Павел выполнял поручение своего наставника о контактах с королем Пруссии.
      Будучи человеком своего времени, Никита Панин очень чутко воспринимал тенденции в международной политике Европы. Задолго до революции во Франции он с большим интересом изучал политические системы Запада, особенно те, где существовали представительные органы власти - Великобритании, Швеции, Дании, Польши. Еще будучи дипломатом, он с досадой отмечал, что за Россией закрепилось мнение, как о стране второстепенной, международное положение которой определяется не ее собственной политикой, а интересами сильных соседних держав38.
      С приходом к руководству внешней политикой одного из последних "птенцов Петра Великого", А. П. Бестужева-Рюмина, внешняя политика России получила иной характер. Бестужев-Рюмин снискал известность и авторитет в Европе. Никита Панин стал одним из наиболее ярких деятелей международной политики Европы. Усиление Пруссии в Европе с приходом к власти в 1740 г. Фридриха II грозило России ущемлением ее положения на европейской международной арене. Никите Панину пришлось конкурировать с этим выдающимся государственным деятелем, испытавшим влияние французских просветителей, покровителем немецкого просвещения.
      Сильное влияние Фридриха II на Петербург отмечают многие исследователи39. Екатерина II выступала ему достойным партнером. После Семилетней войны расстановка сил на европейском континенте изменилась. Франция и Россия, обрели роль столпов европейского мира. Это отчетливо проявилось и в настроениях французских дипломатов в Петербурге. Л. Беранже - поверенный Франции в Петербурге - в дни дворцового переворота 1762 г., вполне сочувствовал великой княгине Екатерине Алексеевне и ее сторонникам. Он тесно сотрудничал с пьемонтцем Джованни Одаром - секретарем будущей императрицы и непосредственным участником возведения ее на престол40.
      Французские дипломаты пытались подчинить Россию, остающуюся державой "второго сорта" влиянию Франции. Но в Россию проникало влияние передовых идей, распространявшихся в Европе. Французский посланник маркиз де Боссе, назначенный в Петербург в начале 1764 г., высказывал опасение на этот счет41. Франция опасалась продвижения России по пути прогресса и роста ее влияния в Польше и Швеции. Весь 1763 год Россия вынуждена была сопротивляться недоброжелательству французской дипломатии и бороться с ее интригами. Русской императрице требовался опытный и осведомленный советник в европейских делах. Таким и был Никита Панин. Первое время он фигурировал как лишь неофициальный советник по внешнеполитическим делам. Ему необходимо было выдержать конкуренцию со своим давним другом и доброжелателем Бестужевым-Рюминым, и они разошлись по главным вопросам внешней политики. С октября 1763 г. Панину официально было поручено заведование коллегией иностранных дел. С той поры, в течение почти двадцати лет, он был бессменным руководителем российского внешнеполитического ведомства. Не назначенный официально канцлером, он фактически стоял над вице-канцлером князем Голицыным. В особенности сильным было его влияние на внешнюю политику в первые годы царствования Екатерины II, которая не приобрела еще необходимого опыта и уверенности во внешнеполитических и дипломатических делах.
      Панину первому пришлось вступить в противостояние политическим интригам Франции. Русские посланники в Париже доводили до сведения французского правительства его мнение о все возрастающей роли России в торговых и политических делах Европы. Многолетняя борьба Франции за восстановление своего влияния в России закончилась предложением французской стороны о заключении торгового договора42. Однако, Панин сразу же распознал тайный смысл этого предложения, за которым скрывалось стремление помешать подписанию более выгодного для России русско-английского торгового договора. Противоборство России и Франции усугублялось еще и тем, что к этому времени сложился и укрепился союз южноевропейских государств: Франции, Австрии и Испании, который основывался на религиозных (католических), династических и политических связях.
      После Семилетней войны Никите Панину пришлось разрабатывать новую внешнеполитическую доктрину, предусматривающую активную роль страны и защиту национальных интересов на европейском континенте. Не стремясь к военному разрешению противоречий, и, даже избегая его, Никита Панин преследовал цель мирным, дипломатическим путем утверждать активную и сильную роль России в системе европейских государств. В феврале 1764 г. он представил императрице общие соображения о своей внешнеполитической доктрине - "Северном аккорде".
      Главные идеи доктрины были навеяны собственными впечатлениями, вынесенными из долголетних наблюдений сначала в Дании, потом в Швеции. Донесения русских послов в других европейских странах еще более укрепили убеждения Панина. Из Парижа, Мадрида и Вены сообщали о недружественных настроениях Франции, Испании и Австрии в отношении России и развитии южно-европейского союза. А. Корф - русский посланник в Копенгагене предупреждал об опасности создания в центральной и южной Европе католического союза, вынашивающего агрессивные планы против Англии, Пруссии и, в конечном итоге, против России. Инициатором этого блока выступала Франция.
      Корф же первый и выдвинул идею, позже развитую Паниным в обширном трактате. В 1764 г. Корф, обращаясь к императрице, высказывал мысль: "нельзя ли на Севере составить знатный и сильный союз против держав бурбонского союза"?43.
      В проекте Панина эта идея получила обоснование и конкретность. Обладая складывающимися капиталами, Франция привязывала к себе Швецию и Данию, предоставляя им финансовую поддержку. Руководствуясь политическими мотивами, она угрожала этим странам лишением необходимых субсидий в случае, если они откажутся следовать угодной Франции линии. Разрушая сложившуюся традицию, Панин начал переговоры с Англией, убеждая последнюю взять на себя выплату субсидий ради создания северного альянса. Он долго добивался, в том числе и используя свои масонские связи, усиления русского влияния в Швеции. Но шведские партии, не доверяя России, не откликнулись на его инициативу. Однако Панин продолжал настаивать на идее "Северного союза". Переговоры с Англией принесли некоторые результаты. В конечном итоге, Англия согласилась, хотя и в ограниченных размерах, субсидировать Швецию и Данию, подрывая тем самым французское влияние в этих странах.
      Обосновывая доктрину "Северного аккорда", Панин выдвинул концепцию стран "активных" и "пассивных". К первым он относил Россию, Пруссию, Англию, отчасти, Данию; ко вторым Швецию, Польшу и все другие государства, которые можно было бы привлечь к "Северному союзу". "Активные" страны, по его мнению, способны были вступить в открытую борьбу с державами южно-европейского союза. Однако, Панин был далек от мысли о военном столкновении с этими странами. Он вынашивал мысль мирным путем, посредством искусной дипломатической игры усилить роль России на европейском континенте; "поставить Россию способом общего северного союза на такой степени, чтобы она, как в общих делах знатную часть руководства имела, так особливо на севере тишину и покой нерушимо сохранить могла"44.
      Понимая недостаточность еще влияния России в Европе, Панин рассматривал доктрину "Северного аккорда" скорее не как конечную и реальную цель, а, видимо, как средство, орудие, которым можно будет манипулировать во внешней политике. Этот дипломатический прием не сразу был разгадан соседями и дипломатами "южного союза".
      В развитие своего плана Панин приглашал в "Северный союз" Пруссию, Данию, Швецию и Польшу, а если удастся, то и Англию. Эти государства должны были заключить оборонительный договор, обеспечивающий мир на севере Европы. Они же были призваны противостоять агрессивным планам Бурбонской и Габсбургской династиям на юге Европы. Отношения со Швецией и Данией были лишь частью общего плана. Ослабление влияния Франции в этих странах связывалось с тонкой дипломатической игрой в отношении Великобритании. Панину удалось переиграть английских дипломатов и склонить Великобританию к идее создания "Северного аккорда".
      Визиту шведского короля Густава III в Петербург в 1777 г. Панин придавал особенное значение. Не одобряя разгона Густавом III шведского риксдага и Государственного совета, по образцу которого сам Панин разрабатывал конституцию, он приветствовал шведского короля, как реального союзника в европейской политике и возможного участника "Северного аккорда". Екатерина не разделяла надежд Панина.
      Не меньшую трудность для Панина представляли отношения с Пруссией, как партнером по "Северному аккорду". Панин не раз давал понять прусскому послу в Петербурге В. фон Сольмсу, что, если Фридрих II желает сотрудничать с Россией, то должен предоставить твердые гарантии русского влияния в Польше, которую Россия считала сферой своего дипломатического и политического влияния. Русский канцлер граф М. И. Воронцов в своем докладе императору Петру III от 23 января 1762 г. обращал внимание на политическое положение польского общества: "Польша, будучи погружена во внутренние раздоры и беспорядки, упражняется всегда оными, и пока сохраняет она конституцию свою, то и не заслуживает быть почитаема в числе держав европейских. По причине ныне пребывания и частых переходов российских войск, происходят нередко великие беды и крики, но скоро умолкли опять"45.
      В ходе Семилетней войны русские войска беззастенчиво проходили через Польшу и там создавали базы снабжения, провиантские склады, не считаясь с настроениями местного населения. Никита Панин включал Речь Посполитую в орбиту своего внешнеполитического проекта. Екатерина вполне одобряла отношение Панина к Польше и разделяла его позицию. Особенно усилились ее экспансионистские настроения с появлением при русском дворе молодого Станислава Понятовского, попавшего в Россию случайно. Будучи племянником М. Чарторыйского, он вскоре получил пост польско-саксонского посланника в Петербурге. Во время Семилетней войны Понятовский был уличен в агентурных действиях в пользу Фридриха II и выслан из России. Но положение его неожиданно изменилось после переворота 1762 года. Екатерина II, став императрицей, в своей политике в Речи Посполитой решила действовать совместно с Фридрихом II. Польская партия князей Чарторыйских, ранее придерживающаяся прусской ориентации, теперь превратилась в русско-прусскую, а Понятовский из врага России в ее друга.
      В программу партии Чарторыйских входило требование о восстановлении сейма и шляхетской конституции, предусматривающей "вольную элекцию" и "либерум вето", то есть свободные выборы короля и предоставление законодательной инициативы всем участникам сейма. В разгар готовящегося переворота в Речи Посполитой, 5 октября 1763 г. внезапно умер король Август III. Встал вопрос о выборах нового короля. Вмешиваясь в польские дела, Россия, однако, не решилась действовать самостоятельно, а предпочла следовать совету Фридриха II. В 1764 г. был подписан Санкт-Петербургский союзный договор с Пруссией, к которому прилагалась секретная конвенция от 31 марта, содержавшая положение об избрании на польский престол Станислава Понятовского.
      С помощью Екатерины II и Никиты Панина на польский престол и был возведен родственник Чарторыйских - Станислав Август Понятовский. При нем был создан кабинет министров ("конференция"), угодный и послушный Петербургу. Религиозные разногласия в Польше, так называемый "диссидентский вопрос", то есть уравнение в правах при выборах в сейм христиан-некатоликов с католиками, был ловко использован как средство влияния России на Речь Посполитую. Этот тонкий дипломатический маневр был предпринят Паниным вопреки договоренности с Фридрихом II. Прусский посол в Петербурге Ф. А. Бенуа внешне оправдывал такое вмешательство. Екатерина II понимала роль Панина в выборах Станислава Понятовского и с удовлетворением отмечала его заслугу. "Поздравляю Вас,- писала ему императрица, - с королем, которого мы делали; сей случай наивяще умножает к Вам мою доверенность"46.
      Прусский король, казалось, примирился с вмешательством России в польские дела, но он решительно возражал против реформы государственного устройства, на которой настаивал Панин, требовавший заключения договора с Польшей, гарантирующего реформу сейма с его правом "либерум вето" и создание Постоянного совета с совещательным голосом при короле, что перекликалось с его конституционным проектом. Польша рассматривалась как один из участников "Северного аккорда", что предполагало возможность реформирования политического правления и в некоторых других странах - участницах этого союза. Панин рассчитывал на поддержку польской аристократии. Он искал опоры и в шведском обществе, добиваясь расширения прав риксдага. Дания и Англия имели постоянные парламенты, наделенные устойчивыми конституционными правами. Россией были потрачены немалые средства для поддержания своего влияния в Польше и Швеции. Усилиями Панина расширилась прорусская партия в Польше. В Варшаву еще в 1763 г. был назначен русским посланником князь Н. В. Репнин, племянник братьев Паниных. Он сумел войти в партию Чарторыйских, окружение которых обладало к этому времени большим влиянием. При участии Репнина был заключен договор с Польшей, предусматривающий реформу сейма под протекторатом России. По решению сейма в ноябре 1767 г. Россия становилась гарантом государственного устройства Речи Посполитой47. Подписание полнокровного договора с Польшей состоялось в 1768 году. Репнин проявил себя как талантливый дипломат и незаурядный полководец (он участвовал в заключении мирных договоров с Турцией в 1774 и 1791 годах). Верный масонским убеждениям Панина, Репнин выполнял волю своего дяди и "брата" по масонской ложе в польских делах.
      Станислав Понятовский оказался под давлением таких сильных дипломатов как Панин и Репнин. И, несмотря на неудовольствие Фридриха II, реформы в Польше были осуществлены. Польский сейм возобновил свою работу по программе Панина. Создание "Северного аккорда" близилось к концу, однако, сторонники южно-европейского союза вмешались в события. В самый разгар русского вмешательства в польские дела Австрией и Францией была спровоцирована в 1768 г. война России с Турцией.
      Над Паниным сгущались тучи. Екатерина стала проявлять все большую подозрительность к своему советнику. Она стала прислушиваться к голосам оппозиции: Орловым, Разумовскому, Чернышеву, Голицыным, которые придерживались французско-австрийской ориентации. Никита Панин добивался назначения командующим первой армией на Балканах своего брата Петра Ивановича, но Екатерина отдала предпочтение П. А. Румянцеву, умножившему свою славу победами под Рябой Могилой, при Ларге и Кагуле и получившему в 1770 г. титул графа Задунайского. Петр Панин также был отправлен на войну. Братья Панины поддерживали тесную связь. Переписка их, времен русско-турецкой войны, свидетельствует об их крепкой привязанности друг к другу. В апреле 1770 г. Петр сообщал Никите о рождении своего первенца Никиты Петровича, который позже возглавит заговор против Павла48.
      Несмотря на боевые действия на турецком театре войны, польские события продолжали развиваться. Никита Панин все еще не терял надежды выстроить свою "северную систему". Оставалось добиться договоренности с Пруссией. Фридрих II, преследуя, разумеется, свои цели, дал согласие Панину вступить в "Северный аккорд"" при условии, что прусским войскам не помешают вторгнуться в шведскую Померанию с центром в г. Штеттине.
      В декабре 1769 г. удалось привлечь к "Северному аккорду" Данию.
      Труднее всего складывались союзнические отношения с Англией, которая не собиралась расходовать средства на выборы польского короля. Немалые усилия прикладывал русский посол в Стокгольме граф И. А. Остерман для сохранения добрых отношений со Швецией. Но он был отозван в Петербург и назначен на пост вице-канцлера при конференции министров49.
      Фридрих II не преминул воспользоваться трудным положением России, сложившимся в самый разгар турецкой компании. Он стал настаивать на разделе Речи Посполитой. Его план предполагал нейтрализацию Австрии посредством включения ее в состав участниц польского раздела. России предназначалась самая скромная роль и только в том случае, если она выведет свои войска из пределов Польши. По этому поводу еще в 1768 г. Панину была передана нота прусского правительства через русского посла в Константинополе А. М. Обрезкова.
      В июне 1772 г. состоялся первый раздел Речи Посполитой. Россия получила часть Ливонии и несколько воеводств: Полоцкое, Витебское, Мстиславское и частично Минское. К Австрии перешла часть Польши вместе со Львовым. Пруссия получила преимущества в контроле за торговлей зерном в Польше, что было весьма выгодным. 5 августа 1772 г. была подписана конвенция о разделе, и к моменту работы сейма в Варшаву были введены войска всех трех стран-участниц. Русско-турецкая война клонилась к концу. 10 июня 1774 г. был подписан выгодный для России Кючук-Кайнарджийский мир. Россия получила право свободного прохода русских кораблей через черноморские проливы, крепости Керчь и Еникале, а также право держать торговый и военный флот на Черном море.
      С середины 70-ых годов наметился поворот в европейской политике. Французский историк А. Вандаль отмечает, что борьба французского двора с Габсбургами должна была привести Францию к поискам союза с Россией50. Опираясь на мемуары Фредерика Массона, важнейший источник по истории внешних сношений XVIII в., Вандаль прослеживает, как в разные периоды на протяжении XVIII в. Франция искала союза то со Швецией, потом с Польшей, позже - с Турцией и, наконец, с Россией.
      Со своей стороны Россия не могла ограничиться "дружбой" только с северными странами. В ходе русско-турецкой войны укрепился союз с Австрией и Францией. Екатерина II увлеклась восточной политикой. Ею овладела мысль выйти к берегам Средиземного моря. Она начала разрабатывать так называемый "греческий проект". А тем временем - в 1781 году - Панин был отстранен от руководства департаментом иностранных дел.
      Английский посол в 1762-1765 гг. в Петербурге Джон Бэкингэмшир признавал, что "Панин был лучше всего сведущ в делах севера". Однако, он весьма критически расценивал "Северный аккорд": "система, который он (Панин.- Н. М.) придерживался и от которой его не заставило отступить ничто до тех пор, пока не обнаружится ее полная непрактичность ввиду нерасположения к ней других держав"51. Знаток европейского международного права Ф. Ф. Мартенc считал проект Панина "доктринерством в политике"52. В. О. Ключевский признавал достоинство и выгоду "Северного аккорда" для России, но приходил к выводу, что "трудно было действовать вместе государствам, столь разнообразно устроенным, как самодержавная Россия, конституционно-аристократическая Англия, солдатски-монархическая Пруссия, республиканско-анархическая Польша"53. Некоторые авторы еще более узко смотрели на панинский замысел "Северного аккорда". Так П. А. Александров утверждал, что Панин позволил Пруссии сделать Россию орудием, и польза от этой "системы" досталась лишь Пруссии, а не России54. Е. М. Миронова выделяет наиболее существенные шаги по оформлению союза северных государств: договор России с Пруссией - 1764 г., с Данией - в два этапа - в 1766 и 1769 годах, с Польшей - в 1768 г. и оборонительный союз Великобритании и Швеции - в 1765 году55.
      Однако, никто не обратил внимания на то, что "Северный аккорд" складывался одновременно с работой Никиты Панина над конституционным проектом. Рассмотрение "Северного аккорда" в контексте главной идеи Панина придает ей более глубокий смысл. В политических системах северных европейских государств в эпоху нарастающего кризиса абсолютных монархий Никита Панин искал опоры для обоснования своего конституционного проекта.
      Когда же через четырнадцать месяцев Павел Петрович и Мария Федоровна вернулись в Россию, они застали Панина тяжело больным. Павел лишь раз побывал у Панина, опасаясь преследования со стороны Екатерины II. Как свидетельствует в своих "Записках" Голицын, по возвращении в Петербург Павел и Мария Федоровна "безо всякой известной причины, по крайней мере в течение месяца, не только не едут к нему (Никите Панину. - Н. М.), но и не наведаются о его здоровье... Меня уверяли, - пишет Голицын, - что при свидании в чужих краях с герцогиней Виртембергской, родительницей Марии Федоровны, много было говорено о графе Панине... и, что герцогиня в угождение императрице Екатерине, советовала великому князю не столько уже быть подвластному наставлениям графа Панина. Крайне удивило и оскорбило всех родных графа такое по возвращении странное Его Высочества поведение. Наконец, за несколько дней перед кончиной графа, пожаловал к нему на вечер великий князь. Тут было объяснение о всем предыдущем"56.
      Панин оставался тверд в своих намерениях. Работая над текстом конституции, он перефразировал свою поговорку: "На Руси, кто может, тот дерет; кто не может, тот берет; а кто работает, тот страдает!" Последний разговор Никиты Панина с Павлом - своеобразное завещание, записанное великим князем. Сафонову удалось найти в личных бумагах Павла эти важнейшие записи57. Они представляют собой две записки, одна из которых озаглавлена "Рассуждение вечера 28 марта 1783 года". По содержанию они тесно связаны между собой. Первая открывается положением о главной функции государства- оно обязано обеспечить безопасность своим подданным. Далее, развивается принцип разделения властей: законодательная власть отделена от законы хранящей и исполнительной. Законодательная власть остается в руках государя; власть, законы хранящая, - в руках всей нации; исполнительная - "под государем". Здесь же развивается положение о роли дворянства, которое должно участвовать в управлении государством через Сенат и министерства, которые автор этих размышлений мыслит как часть общей системы государственного управления. Вторая записка- о структуре министерств и развитии закона о престолонаследовании с "предпочтением мужской персоны". Сопоставляя содержание "Рассуждения" с предшествующими редакциями (точнее с их отдельными фрагментами), можно считать, что обе записки опережают последнюю редакцию конституции Панина - Фонвизина.
      В ночь с 30 на 31 марта 1783 г. Никита Иванович Панин скоропостижно скончался. Говорили, что цесаревич рыдал над покойным. Поклялся ли он воплотить в жизнь заветы своего воспитателя, нельзя утверждать с уверенностью. Фонвизин глубоко скорбел о потере своего друга и говорил: "Всякий смертию Панина нечто потерял"!58. "Нечто" - это и была та мечта Никиты Панина о твердых законах в России и ограничении самовластия, за которые он боролся столько лет.
      По справедливому замечанию Г. В. Вернадского программа братьев Паниных и Фонвизина сводилась к следующим положениям. 1) Поддержка претендента на престол (Павла Петровича). 2) Поиски дипломатической и международной поддержки. 3) Связи цесаревича с "северными домами" (имеются в виду царствующими в Европе династиями). Все это могло бы быть возможным на основе разрабатываемой конституции и благодаря масонскому движению, своеобразному оппозиционному центру59.
      После смерти Никиты Панина все его бумаги попали к брату Петру, который привел в порядок весь архив по основным вопросам государственного строя, а также составил текст манифеста, с которым Павел должен был обратиться к народу в момент своего воцарения60. В 1789 г. умер и Петр Иванович Панин, передав все бумаги Денису Фонвизину, у которого они находились до кончины последнего в 1792 году. По всей видимости эти документы существовали не в единственном экземпляре. Часть бумаг под титулом "Для вручения государю императору Павлу Петровичу", по договоренности с Петром Паниным, была передана Денисом Фонвизиным петербургскому генерал-прокурору Пузыревскому и оставалась в его семье. Другая часть - возможно полный комплект конституционного проекта - осталась в семье Фонвизиных. Из воспоминаний Михаила Фонвизина известно, что в год смерти писателя, в доме его брата - Павла Ивановича Фонвизина, директора Московского университета, полицией был устроен обыск. Искали масонские документы и улики причастности Павла Фонвизина к масонским ложам. К счастью, у него в гостях оказался младший брат Александр Иванович, который сумел вынести и спасти введение к конституционному проекту. Оно-то и сохранилось в домашней библиотеке младших Фонвизиных. Михаил Фонвизин, тогда еще ребенок, не один раз слышал от отца всю историю облавы на масонов и перипетий создания тайной конституции. Именно из этого дома содержание "Рассуждения о непременных государственных законах" стало известно в декабристских кругах и, в частности, было использовано Никитой Муравьевым в работе над конституцией.
      Поиски текста конституции Панина-Фонвизина уводят в царский дворец. Как бумаги Никиты Панина попали в Зимний дворец, остается невыясненным до сих пор. Когда вдова генерал-прокурора Пузыревского передала Павлу столь опасный пакет - нет документальных свидетельств. Однако известно, что Александр Павлович после убийства Павла I обнаружил в его письменном бюро потаенный ящик, где находились "важные документы". М. И. Семевский нашел подтверждение этому факту. Он пишет: "Все бумаги Павла Петровича после его насильственной смерти перепуганный сын его, ставши императором Александром I, поручил разобрать другу Павла Петровича князю Александру Борисовичу Куракину. Сам молодой царь Александр обнаружил "собственную шкатулку" своего отца, наткнувшись на потайной ящик его письменного бюро"61.
      То, что бумаги Павла разбирал личный друг его, родственник Никиты Панина и масон, придерживающийся как и Панин, шведской масонской системы, не может ни обратить на себя внимание. Александр не мог не знать всех обстоятельств и, очевидно, проявив родственное чувство к отцу, поручил разбирать бумаги его другу Куракину.
      О том, что Александр I знал содержание "бумаг Павла" есть прямое доказательство в истории создания Государственной уставной грамоты 1818 года. О "бумагах Павла" знала и Мария Федоровна. Свидетельство этому - запись на конверте, приложенном к "бумагам", гласящая, что "бумаги" переданы ею сыну - императору Николаю I и проставлена дата - 27 июня 1827 года.
      Из всего этого следует, что усилия и идеи Никиты Панина не пропали. Документы Панина, конечно, вышли и за стены царского дворца. Кроме Фонвизиных они попали и в другие круги русского общества. Куракин, которому Александр I поручил разбирать "собственную шкатулку" Павла I, прежде чем передать подлинники Александру, собственноручно снял копии с этих бумаг и, затем, "озаботился оставлением у себя еще одной копии". В дом Куракина, еще при жизни Павла Петровича в качестве секретаря был вхож М. М. Сперанский. Его пытливость, огромная эрудиция и необычайная тщательность в работе не могли не обратить на себя внимание, и он, конечно, не упустил возможности познакомиться со столь важными документами, хранившимися у Куракина. Не оттуда ли берут свое начало идеи русского реформатора о примате, главенстве закона, о принципе разделения властей и, наконец, о перспективе ограничения самовластия в России?
      В канун Французской революции, обнажившей глубокий кризис абсолютных монархий, Н. И. Панин выступил с настойчивым требованием изменить форму государственного строя, установить в России конституционную монархию. Сторонник мирного решения вопросов без революций и войн, он показал себя как крупная личность своего времени, чутко улавливающая очертания будущего мира.
      Примечания
      1. КОРСАКОВ Д. А. Из жизни русских деятелей XVIII в. Казань. 1891; Материалы для жизнеописания графа Никиты Петровича Панина. 1770-1837. Т. I. СПб. 1888.
      2. Русский архив, 1888, N 10, с. 177, 179.
      3. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Русское масонство в царствование императрицы Екатерины II. Пг. 1917, с. 20; Записки Кушелева. 3.II.1821, с. 467; ЕШЕВСКИЙ С. В. Сочинения. Т. III. М. 1870, с. 445-446; ПЕКАРСКИЙ П. П. Наука и культура при Петре. Т. 2. М. 1862. Дополнения, с. 3.
      4. Текст одного из них - "Нравоучительного катехизиса" - воспроизводится в: ЛОНГИНОВ М. Н. Новиков и московские мартинисты. М. 1867.
      5. ПЫПИНА. Н. Русское масонство в XVIII - перв. пол. XIX вв. Пг. 1916, с. 67.
      6. О. Ф. Соловьев называет ее "Книгой уставов", что не совсем точно. См. Вопросы истории. 1988, N 10 и др.
      7. ПЫПИН А. Н. Ук. соч., с. 35.
      8. СОЛОВЬЕВ С. М. Императорские советы в России в XVIII в. - Русская старина, 1870, т. II, с. 463-468.
      9. О проекте 1762 г. см.: ФОНВИЗИН М. А. Обозрение политической жизни в России. В кн.: Сочинения и письма. Иркутск. 1982, с. 127-129, 369-371; СЕМЕВСКИЙ В. И. Из истории общественного движения в России в XVIII - нач. XIX вв. - Историческое обозрение. СПб. 1897, т. IX, с. 248.
      10. ДАШКОВА Е. Р. Записки. М. 1990; ГОЛИЦЫН Ф. Н. Записки.- Русский архив, 1874, кн. 5, стб. 1282.
      11. План воспитания Павла Петровича.- Русская старина, 1882, т. XXXVI, с. 315 и ел.
      12. Записки С. А. Порошина. - Русский архив, 1865, N 7.
      13. Письмо Корберона от 9 апреля 1778 г. См. ЛЕБЕДЕВ П. Опыт разработки новейшей русской истории по неизданным источникам. М. СПб. 1863, с. 45-46.
      14. ГОЛИЦЫН Ф. Н. Ук. соч., стб. 1321.
      15. Секретные материалы, относящиеся к кабинету в Санкт-Петербурге 1764 - 1765 гг. - Вопросы истории, 1999, N 4-5, с. 116. См. также: ВИЛЬБУА Ф. Рассказы о российском дворе. - Вопросы истории, 1992, N 1, 4-5; ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 46.
      16. КАЗАНОВА Дж. Записки венецианца. - Русская старина, 1871, т. 9, с. 540.
      17. ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 46.
      18. А. П. - невеста Н. И. Панина, графиня Шереметева.
      19. ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 309-310.
      20. ЛОНГИНОВ М. Н. Ук. соч., с. 93.
      21. ПЕКАРСКИЙ П. П. Ук. соч. Дополнения, с. 8-11.
      22. ПУШКИНА. С. Собр. соч. в 10-ти тт. Т. 7. М. 1976, с. 5.
      23. БАНТЫШ-КАМЕНСКИЙ Д. Словарь достопамятных людей. Т. 4. М. 1890, с. 74.
      24. ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 149-150.
      25. БАНТЫШ-КАМЕНСКИЙ Д. Ук. соч., с. 105.
      26. ФОНВИЗИН М. А. Сочинения и письма. Иркутск. 1982. Т. II, с. 127-129.
      27. ФОНВИЗИН Д. И. Рассуждение о непременных государственных законах. Собр. соч. Т. 2. М.-Л. 1959, с. 254.
      28. САФОНОВ М. М. Конституционный проект Н. И. Панина-Д. И. Фонвизина. - Вспомогательные исторические дисциплины. Т. VI. Л. 1974, с. 261-281; Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 1 ед. хр. 57, л. 1.
      29. Списки "Рассуждения о непременных государственных законах" сохраняются в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ), ф. 48, on. 1, д. 265, ч. 1; РГАДА, ф. 1, д. 17; Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ), ф. 195, оп.,1, д. 1150. Впервые изложение "Конституции Н. И. Панина - Д. И. Фонвизина", переданное М. А. Фонвизиным в его "Записках" было опубликовано А. И. Герценом в "Историческом сборнике" Вольной русской типографии в Лондоне в 1861 г. (кн. 2, с. 169-189). Кроме того см.: ШУМИГОРСКИЙ Е. С. Император Павел. Жизнь и царствование. СПб. 1907. Приложение, с. 3-14; ВЯЗЕМСКИЙ П. А. Полн. собрание соч. Т. 5. СПб. 1880, с. 185; его же, Старая записная книжка. Собр. соч., т. 9, с. 3; ПИГАРЕВ К. В. Рассуждение о непременных государственных законах в переработке Никиты Муравьева. - Литературное наследство. Т. 60, кн. 1. М. 1956, с. 339-369; ЭЙДЕЛЬМАН Н. Я. Герцен против самодержавия. М. 1975, с. 117-120; ТАРТАКОВСКИЙ А. Г. Павел I. Романовы.- Исторические портреты. Т. II. М. 1997, с.196-203.
      30. Это известно из беседы Н. И. Тургенева с П. А. Вяземским, которую они вели в период подготовки русской конституции в имперской канцелярии в Варшаве. См. Избранные социально-политические произведения декабристов. Т. I. M. 1951, с. 22.
      31. Цит. по ТАРТАКОВСКИЙ А. Г. Ук. соч., с. 196.
      32. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Ук. соч., с. 36-38.
      33. Объяснение на книгу "Заблуждение и истина" Елагина.- Русский архив, 1864, с. 94-95. См. также Вернадский Г. В. Ук. соч., с. 81, 162.
      34. О принадлежности этих лиц к масонским ложам см. в кн.: ЛОПУХИН И. В. Записки. - Русский архив, 1884, т. 1, с. 18-19; ГЕБЕР. Записки.- Русский вестник, 1868, т. 14, с. 581-582; Русская старина, 1861, т. I, с. 24-25.
      35. Записки императрицы Екатерины II. СПб. 1907, с. 367, 658.
      36. ТАРТАКОВСКИЙ А. Г. Ук. соч., с., 196.
      37. КОБЕКОД. Цесаревич Павел Петрович. СПб. 1887, с. 191.
      38. ЧЕЧУЛИНЫ. Д. Внешняя политика России в начале царствования Екатерины II. СПб. 1896, с. 23.
      39. СОЛОВЬЕВ С. M. История России. Кн. V. т. 1, M. 1985, с. 142; кн. VI, т. 1, M. 1986, с. 32; КОСТОМАРОВ Н. И. Последние годы Речи Посполитой. т. 1, с. 142; СОРЕЛЬ А. Европа и Французская революция. Т. 1, с. 32; ЧЕЧУЛИН Н. Д. Ук. соч., с. 54.
      40. Беранже-графу де Шуазелю. СПб. 1762. Сб. РИО, т. 140, с. 2.
      41. Архив Министерства иностранных дел Франции. Дипл. переписка. Russia, т. 77, с. 292-295; т. 140, с. 499.
      42. ЧЕЧУЛИН Н. Д. Ук. соч., с. 185.
      43. Цит. по А. И. БРАУДО. А. И. Панин, Н. И. Панин. - Русский биографический словаре. СПб. 1902, с. 195.
      44. ЧЕЧУЛИН Н. Д. Ук. соч., с. 184.
      45. История Польши. Т. 1. M. 1956, с. 319.
      46. БРАУДО А. И. Ук. соч., с. 196.
      47. ГЕРАСИМОВА Г. И. Северный аккорд гр. Панина. - Российская дипломатия в портретах. M.1992, с.78.
      48. БРИКНЕР А. Материалы для жизнеописания графа Никиты Петровича Панина. (1770- 1837). СПб. 1888, с. 2-3.
      49. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. 93, on. 6, ед. хр. 312, л. 65-68.
      50. ВАНДАЛЬ А. Елизавета Петровна и Людовик XV. СПб. 1912, с. 9.
      51. Секретные материалы, относящиеся к кабинету в Санкт-Петербурге (1764-1765 гг.), с. 111-127.
      52. МАРТЕНС Ф. Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами. СПб. 1895, т. VI, с. 39.
      53. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Соч. Т. V. M. 1989, с. 39.
      54. АЛЕСАНДРОВ П. А. Северная система. M. 1914, с. 11.
      55. МИРОНОВА Е. M. Складывание "северной системы" Н. И. Панина (60-ые гг. XVIII в.) - Вестник МГУ, сер. 8. История. 1999, N 6, с. 41-51.
      56. ГОЛИЦЫН Ф. Н. Ук. соч., стб. 1284.
      57. САФОНОВ M. M. Ук. соч., с. 280.
      58. ФОНВИЗИН Д. И. Из жизни графа Никиты Ивановича Панина. - Собр. соч. Т. 2. M. Л. 1959, с.288.
      59. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Ук. соч., с. 226.
      60. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Ук. соч., с. 231. См. также: ШУМИГОРСКИЙ Е. С. Ук. соч., с. 23.
      61. СЕМЕВСКИЙ M. И. Материалы к русской истории ХVIII в. 1788. - Вестник Европы, 1867, март, год второй, т. 1, с. 301.