Куриев М. М. Артур Уэллесли, герцог Веллингтон

   (0 отзывов)

Saygo

Куриев М. М. Артур Уэллесли, герцог Веллингтон // Новая и новейшая история. - 1995. - № 6. - C. 144-168.

Артур Уэллесли, герцог Веллингтон, крупный английский государственный деятель, дипломат, полководец, нашим читателям известен исключительно как победитель битвы при Ватерлоо — ситуация, свидетельствующая о том, как время, традиции, политические пристрастия уводят в сторону от объективности, делают суждения предвзятыми, а память — избирательной. Даже то немногое, что опубликовано у нас о Железном герцоге — таково прозвище Веллингтона1 — подчас страдает односторонностью. Впрочем, тому есть объяснения.

439px-Sir_Arthur_Wellesley%2C_1st_Duke_o

Еще в дореволюционной русской исторической науке сложилась определенная традиция, согласно которой и английская армия эпохи наполеоновских войн, и ее полководцы — Веллингтон в первую очередь — оценивались не слишком высоко. Вот что отмечал, например, преподаватель Российской академии Генерального штаба Ф. Е. Огородников: «Существовала определенная черта, за которую английская армия не переходила в своих предприятиях»2. О наиболее известном полководце этой армии военный публицист М. Драгомиров писал: «Слов нет, Веллингтон — великий характер, что в военном деле, конечно, важнейшее, но характер упорства: отсидеться, укрепиться, заготовить впрок... Как второстепенный генерал он, конечно, выделялся, но ставить его рядом, не то что выше Наполеона, мог только человек, который не понимает дела»3. (Драгомиров имел в виду Прудона.)

Возможно, подобные оценки связаны с тем обстоятельством, что страны, сыгравшие наибольшую роль в разгроме наполеоновской империи, всегда ревностно следили за тем, чтобы их вклад в общую победу был отмечен особо. Возвышая себя, порой не замечаешь, как начинаешь принижать других — хотя, конечно, такой «грех» характерен не для одних только русских историков, да и отголоски острого англо-русского соперничества в XIX в. здесь тоже присутствуют.

Заложенная еще в дореволюционные годы традиция в основных чертах была воспринята и советской историографией — более того, негативное отношение к тому же Веллингтону усилилось, что в немалой степени связано также и с некритическим отношением к наследию классиков марксизма. Конечно, советских ученых трудно в этом упрекнуть, но на некоторых моментах все же следует остановиться.

Военная история принадлежала к числу излюбленных пристрастий Ф. Энгельса: по данной тематике им написано немало работ, многие и по сей день представляют интерес. Однако, не говоря уже о классовом подходе, хорошо известно и то обстоятельство, что политические симпатии и антипатии у Маркса и Энгельса нередко брали верх, а априорная предубежденность никогда не давала положительных результатов. У Энгельса имеются расхождения в его оценках Веллингтона. Как и Маркс, Энгельс посвятил немало хвалебных слов пиренейским «герильерос» — партизанам, но вот что отмечает он сам, в работе «Горная война прежде и теперь», анализируя, в частности, кампанию 1808—1814 гг. в Испании и Португалии, именуемую в зарубежной историографии Пиренейской войной. «Хотя все они (войны.— М. К.) приносили завоевателям большие неприятности, ни одна из них не увенчалась успехом»4.

Раскрывая в работе «Осада Силистрии» понятие «военная инициатива», Энгельс подчеркивал, что она «доказывает превосходство — либо в количестве, либо в качестве войск, либо же в полководческом искусстве и поддерживает моральное состояние солдат при всех неудачах и отступлениях, кроме проигрыша решительного сражения. Именно эта инициатива и сплачивала маленькую армию Веллингтона, окруженную сотнями тысяч французских войск в Испании и делала ее центром всех событий этой пятилетней войны»5. С такой оценкой трудно не согласиться, но данное высказывание Энгельса едва ли не единственное признание им заслуг англичан и их командующего. Железный герцог упоминается Энгельсом еще раз и в совершенно противоположном плане. Он пишет о «явной переоцененности»6 Веллингтона и о том, что «победы Веллингтона и Радецкого стоили обоим куда больше наличных денег, чем отваги и искусства»7. Последнее утверждение, кстати, абсолютно бездоказательно.

Негативные в целом оценки Марксом и Энгельсом Веллингтона, к сожалению, повлияли и на советскую историографию. Исследуя Пиренейскую войну8, и Е. В. Тарле, и А. 3. Манфред о действиях англичан упоминают лишь вскользь9. Рассуждая о Ватерлоо, А. 3. Манфред замечает: «Веллингтон не был военным гением, как его позднее изображали. Маркс с должным основанием говорил о нем как о посредственности»10
В итоге обширной «Веллингтониане», изданной на Западе, отечественная историография может противопоставить лишь отрывочные и далеко не всегда объективные сведения и полное отсутствие специальных исследований. Между тем фигура Веллингтона вызывала и продолжает вызывать интерес. Работы, посвященные герцогу, выходили в разных странах11, но основная часть «Веллингтонианы», разумеется, английская. Литература настолько обширна и разнообразна, что стоит выделить определенные направления в историографии темы.

Первое из них, представленное наиболее широко, можно назвать апологетическим. Среди его сторонников такие историки, как Ч. Юнг, Дж. Р. Глейг, X. Максвелл, Дж. Бучан, Дж. Фортескью, М. Гловер, А. Брайант, Дж. Уэллер12. С точки зрения научной значимости работы, разумеется, отличаются: скажем, книги Юнга и Бучана носят скорее популярный характер, а труды Брайанта и Уэллера — очень серьезные, основанные на широком привлечении источников исследования, но в главных оценках «апологеты» достаточно едины. Веллингтон чрезмерно идеализируется, его ошибкам всегда находятся оправдания, а критика практически отсутствует.

Второе направление — «объективное». Его представителям присущи более взвешенные оценки, в отличие от «апологетов» они гораздо чаще пытаются дать мотивацию тех или иных поступков Железного герцога, показать разные стороны его деятельности. Практически все историки этого направления высоко оценивают Веллингтона, но позиция, избранная ими, совсем другая, нежели у «апологетов». На страницах их трудов Веллингтон не выглядит лишь «величайшим полководцем», а человеком, имевшим и свои слабости и недостатки. Такой подход, несомненно, обогатил «Веллингтониану». К его приверженцам можно отнести Ф. Гведаллу, Э. Лонгфорд13 и др.

Третье направление обозначим как «критическое». Вполне понятно, что герцогу «достается» от континентальных ученых, но те, кто думают, что он не «пострадал» от соотечественников, заблуждаются. В трудах таких историков, как Ч. Кратвелл, Ч. Петри, Л. Купер14, мы сталкиваемся с весьма негативными оценками Веллингтона. «Критики» сосредоточивают внимание на промахах и неудачах Железного герцога, особенно на политическом поприще, и дают весьма непривлекательный образ жесткого, даже жестокого человека, таланты которого весьма преувеличены.

Разнообразие мнений, впрочем, свидетельствует о незаурядности личности Веллингтона. Среди действовавших в начале XIX в. на арене истории выдающихся персонажей герцог отнюдь не затерялся и занимает достойное место по праву. Настоящий очерк представляет собой попытку хотя бы частично восполнить имеющийся в отечественной историографии пробел в освещении личности Веллингтона, причем речь в нем пойдет в первую очередь о наиболее значительной стороне его деятельности — полководческой.

ДЕТСТВО, ЮНОСТЬ, НАЧАЛО КАРЬЕРЫ

Артур Уэллесли родился в 1769 г.15 в Дублине, в семье хотя и не богатой, но знатной. В отличие от континентального дворянства, во многом космополитического, английское отличалось национальной монолитностью и одновременно особой высокомерностью и чванством. Привычки высшего класса успешно усваивались и другими слоями британского общества, и солдаты Веллингтона свысока посматривали как на французов, так и на собственных союзников.

С 1789 г. Европой двигало слово «свобода», но сыновья «Туманного Альбиона» самодовольно полагали, что уж у них-то со свободой все в порядке. Они свято верили в Закон, ставя его выше писаной конституции, которой в Великобритании не было и нет. Англичане уже тогда принадлежали к тем народам, значительная часть которых предпочитала традиции — нововведениям, а хорошее — лучшему, особенно если достижение последнего грозило потрясениями и нестабильностью.

Итак, Веллингтон был, во-первых, британцем до мозга костей, во-вторых, аристократом, а в-третьих, английским аристократом, родившимся и проведшим первые годы своей жизни в Ирландии. Здесь кастовость проявлялась еще ярче, чувство национальной принадлежности — острее, а разговоры о необходимости соблюдения законности и порядка велись чаще, чем где бы то ни было в Великобритании.

В этих особенностях — ключ к объяснению не всех, но многих поступков Железного герцога.

Мать будущего национального героя Британии о своем 12-летнем сыне сказала следующее: «Этот ужасный мальчик Артур! Он годится лишь на пушечное мясо и ни на что более»16. В детстве, по признанию самого Веллингтона, он был «застенчив и чертовски ленив»17. Замкнутый, предпочитавший проводить время в одиночестве подросток (не отсюда ли происходит знаменитая «холодность» герцога?) волевым решением разочарованной в нем матери был направлен во Францию для получения военного образования. Перед юным Артуром открывалась весьма мрачная перспектива. Не говоря уже о том, что, выражаясь словами историка К. Бернетта, «история британской армии есть история института, который нация не любила и презирала»18, нужно иметь в виду и то обстоятельство, что «десять лет (1783—1793), отделяющих плачевную для Англии войну с ее североамериканскими колониями до начала войн с революционной Францией, явились наихудшими для британских солдат»19. Связать свою судьбу с армией значило в глазах общества поставить на себе крест. И тем не менее Артур, окончив начальную школу и прожив пару лет в Итоне, отправляется в Королевскую военную академию во Франции, в город Анжер.

В Анжерской академии обучались дворянские дети со всей Европы: верховая езда, фехтование, немного грамматики и математики, в конце занятий — обязательные танцы. За два года, проведенных здесь, Артур приобрел определенную светскость, хорошее знание французского языка, но систематического военного образования так и не получил. По тем временам оно и не являлось чем-то обязательным — из 26 маршалов Наполеона специальное военное образование имели лишь восемь человек20.

Старший из братьев Уэллесли — Ричард — выхлопотал для Артура место адъютанта наместника Ирландии и купил ему первый офицерский патент. 1789—1798 гг. стали наиболее праздными в жизни Веллингтона. Желанный гость в дублинских салонах, не очень удачливый игрок в карты, не обремененный тяготами службы, он еще не сделал окончательного выбора в жизни и в 1792 г. даже стал членом ирландского парламента от «семейного» округа Трим.

Судьбу юноши предопределило весьма романтическое событие: Артур предложил руку и сердце некоей Китти Пэкенхэм и получил от нее вежливый, но твердый отказ. Китти, правда, все равно стала его женой через девять лет, но тогда это был удар и одновременно толчок, который помог молодому человеку определиться: Артур Уэллесли твердо решил стать солдатом. Офицерский патент вполне можно было купить, должность по протекции — получить, но вырасти в крупного военачальника Артур Уэллесли смог лишь потому, что был одним из немногих в Англии офицеров, кто на деле стремился овладеть секретами военной профессии. В одной из поздних бесед с Дж. У. Кроукером, принадлежавшим к его немногочисленным друзьям, герцог высказался по поводу того, как, по его мнению, следует овладевать полководческим искусством: «Сначала нужно понять механизм действия и силу одного солдата, затем — роты, батальона, бригады и так далее; все это необходимо постичь, прежде чем приводить в движение дивизии и армии. Я полагаю, что многим из моих успехов я обязан прежде всего тем, что хорошо усвоил тактику в качестве полкового командира»21.

Постепенность и основательность начали отличать Веллингтона с первых шагов. 33-й полк, который он получил под свое начало и который носит теперь его имя, вскоре стал лучшим из подразделений, расквартированных в Ирландии. В том же 1794 г. командир 33-го получил и боевое крещение. Артур участвовал в экспедиции герцога Йоркского в Нидерланды, правда, окончившейся сокрушительным провалом. В тяжелые зимние дни, наблюдая полную неподготовленность английской армии к боевым действиям, бездарность и беспечность командного состава, увидев, наконец, в деле французов, он многое переосмыслил. Через 45 лет именно об этой кампании Веллингтон сказал: «Я научился прежде всего тому, что нельзя делать ни в коем случае»22. Умение извлекать уроки из ошибок, стало со временем одним из наиболее сильных качеств Веллингтона.

ИНДИЙСКАЯ КАМПАНИЯ

В 1796 г., после недолгого пребывания в Дублине, полковник Уэллесли вместе со своими солдатами был направлен в Индию. С этого времени и вплоть до 1815 г., с незначительными перерывами, его жизнь была связана с войной.

Обычно в биографии Веллингтона-полководца выделяют три этапа: индийский — 1796—1805, пиренейский— 1808—1814 и кампанию 1815 г. Основы полководческого искусства Веллингтон приобрел в Индии, окончательно сформировался как военачальник на Пиренеях, а Ватерлоо стало кульминационным пунктом его карьеры.

Годы, проведенные на Востоке, оказали заметное влияние на Артура Уэллесли, но в эти же годы изменилась и сама Индия. На смену медленной, постепенной, в значительной мере опиравшейся на традиционные местные формы власти, экспансии, которую осуществляла Ост-Индская кампания, пришел новый, «имперский» курс.

Его приверженцы, активно эксплуатируя фактор «французской угрозы», стремились к захвату новых территорий и усилению английского присутствия на полуострове. В новой ситуации большая роль принадлежала генерал-губернатору, а им в 1798 г. стал не кто иной, как старший брат Артура Уэллесли Ричард, лорд Морнингтон. Человек энергичный, одаренный, но и противоречивый, он сыграл в создании Британской империи важную роль — именно с его генерал- губернаторства начинает складываться империя как таковая. Лорд Морнингтон имел на, вооружении программу ярко антифранцузской и аннексионистской направленности и обладал, выражаясь современным языком, превосходной командой. В нее наряду с самым младшим из братьев Уэллесли — Генри, выполнявшим функции секретаря при верховном правителе, входил и полковник Уэллесли.

1796—1805 гг. прошли под знаком экспансии Англии в Южной Азии. В результате четвертой по счету войны с находившимся влиянием французов княжеством Майсор в 1790—1792 гг. последнее было урезано в своей территории и превращало в вассала Ост-Индской компании, а вторая англо-маратхская война 1803—1805 гг. привела к разгрому Маратхской конфедерации княжеств и переходу большинства их под влияние англичан. Кроме того, в годы наполеоновских войн Индия стала главной базой для захвата колоний Франции и Нидерландов в Азии (Иль-де-Франс, Индонезия, остров Цейлон).

Что же дала Индия Веллингтону? Начнем с умения поддерживать отличную физическую форму. Быстро убедившись в том, что невоздержанность в условиях жаркого климата приводит к тяжелым последствиям, он приобрел привычки, которые так помогли ему в дальнейшем и, вероятно, стали основой его долголетия: умеренность в еде и питье, строгое соблюдение распорядка дня и т. д. Здоровье и крепкие нервы — немаловажные для полководца качества. Например, на Пиренеях, в битве при Талавере в 1809 г.— за эту битву он и получил титул герцога Веллингтона,— полковник Уэллесли в ожидании прибытия помощи в лице испанского генерала Куэсты спокойно проспал около сорока минут23. Наполеон, умевший в лучшие свои годы засыпать в любое время суток, уже к кампании 1812 г. утратил эту привычку, и ночь перед Ватерлоо он провел без сна, Веллингтон же — отдохнул и был гораздо свежее.

В Индии проявились организаторские и административные способности Веллингтона. Молодого полководца отличали умение вникнуть во все, даже самые мелкие, казалось бы, детали, повышенное внимание к вопросам снабжения, обеспечения, транспорта. В начале 1799 г., волею случая вынужденный готовить войска для экспансии против Майсорского княжества, он блестяще справился с задачей, и генерал-лейтенант Харрис, назначенный главой экспедиционного корпуса, отозвался о его действиях в высшей степени похвально24. После того как столица Майсора — Серингапатам — пала, Харрис, вызвав недовольство многих старших офицеров, назначил именно Артура Уэллесли губернатором города. Он исполнял обязанности губернатора — с перерывами — несколько лет и также отлично себя проявил. Еще одна черта, выделявшая Веллингтона среди многих военачальников того времени,— подчеркнуто уважительное отношение к местному населению, традициям, религии. Такой подход дал свои плоды как в Индии, так и в будущем — на Пиренеях.

Наконец, в беседе с графом П. К. Стэнхоупом герцог отметил: «В военном деле я узнал не много нового с тех пор, как вернулся из Индии»25. Полководческий опыт, приобретенный им в 1798—1805 гг., действительно был очень важен. Уэллесли впервые командовал крупными воинскими соединениями, причем опробовал все виды боевых действий: летом 1800 г. вел позиционную войну против князя Дундиа, в 1803 г. штурмовал крепость Амеднагар и в том же году имел сражение при Ассаи — эту битву Веллингтон считал самой важной в своей жизни26.

За герцогом закрепилась репутация военачальника, который не любил рисковать, но такое суждение верно лишь отчасти. Он и впрямь предпочитал риску трезвый расчет, но это вовсе не означало, что там, где риск был оправдан, Веллингтон на него не шел. Ассаи — тому пример. Против намного превосходившего численностью противника, имея под командой утомленные маршем войска, Артур Уэллесли действовал решительно и искусно. Мгновенно оценив обстановку, определив место, где противник не ожидал нападения, он атаковал с ходу и добился полного успеха. Британский историк Э. Лондгфорд не зря назвал Ассаи «Тулоном Веллингтона»27 — эта крупная победа не просто сделала его имя известным, она придала ему уверенности в собственных силах.

Индия научила Уэллесли стойко сносить удары судьбы. В 1800 г. лорд Морнингтон хотел поставить своего брата во главе очень престижной военной экспедиции в Батавию, на остров Ява. Однако, уступая давлению со стороны старших по званию и возрасту офицеров, генерал-губернатор изменил решение. «Я лишь спрашиваю себя, что чувствовал бы он (Ричард.— М. К.) на моем месте?» — с горечью отмечал Артур в письме к Генри Уэллесли28. И впоследствии у него имелись сильные покровители, например, министр иностранных дел лорд Кэслри, но после неприятного «батавского эпизода» Веллингтон привык рассчитывать только на себя.

Критики Веллингтона его успехи в Индии склонны объяснять протекцией брата — генерал-губернатора29. Апологеты, напротив, настаивают на том, что он всего достиг сам30. Положение Ричарда, безусловно, способствовало успехам Артура, но последний в свою очередь продемонстрировал незаурядные личные качества и завоевал высокий авторитет в войсках и у местного населения. На этой почве в отношениях между братьями обозначилась трещина, навсегда отдалившая их друг от друга.

Спустя много лет на вопрос о том, что же все-таки помогло ему устоять под страшным натиском французов в день Ватерлоо, герцог после недолгого раздумья ответил: «Это все — Индия»31. Биографы Веллингтона часто используют это, вроде бы, сразу все объясняющее высказывание. Но не стоит афоризмы великих людей воспринимать слишком буквально32.

В 1805 г. Артур Уэллесли хотя и возвращался домой кавалером ордена Бани и одним из самых молодых в английской армии генерал-майором, он по тогдашним европейским меркам был фигурой заметной только у себя на родине. Наполеон в 1805 г. уже стал человеком № 1 в Европе, а имена его маршалов знали жители всего континента.

ПИРЕНЕЙСКАЯ КАМПАНИЯ

Индия многое дала Веллингтону, но настоящим полководцем его сделали Пиренеи. 1808—1814 гг.— самый значительный и самый плодотворный этап в жизни Веллингтона.

Герцог был одним из немногих знаменитых людей своего времени, не оставивших после себя мемуаров, но, судя по свидетельствам современников, именно о Пиренеях Веллингтон вспоминал чаще и охотнее всего. В наиболее важном из используемых историками источников — собрании депеш, приказов и переписки Веллингтона33 — пиренейские дела занимают почти 3/4 всего объема.

Пиренейскую войну кто-то называет лишь эпизодом грандиозной наполеоновской эпопеи, но для жителей полуострова она является предметом национальной гордости, а император Франции оценивал свои испанские дела как трагическую ошибку.

Российские историки о той войне писали мало и однобоко. Безразмерное превознесение «народной войны» при всей значимости вклада «герильерос» в свержение наполеоновского ига заслоняло тот очевидный факт, что если бы не присутствие англичан на полуострове и огромная организаторская работа, которую проделал Веллингтон по подготовке португальских частей и координации деятельности испанских армий, то Пиренеи никогда не стали бы «незаживающей раной» Первой империи.

Начальник штаба Наполеона маршал Бертье в письме испанскому королю Жозефу отмечал: «Император полагает, что только англичане представляют собой угрозу. Остальные просто канальи, которые никогда не удержат позиции»34. Именно войска Веллингтона стали ядром антифранцузского сопротивления на полуострове.

Английский историк С. Уард писал: «С самого начала войны ее особенности, возможный ход ее развития предвидел только Веллингтон... Именно он не просто разработал свой план, но и успешно его реализовал, а потому пиренейскую войну с полным на то основанием можно назвать «войной Веллингтона»35. Оценка эта не очень далека от истины. Командующему пришлось решать на полуострове две взаимосвязанные задачи: изгнать с Пиренеев французов и создать армию, способную к решению первой и главной задачи. И тут необходим был, помимо прочего, талант организатора, дипломата и воспитателя.

В 1831 г. в беседе с графом Стэнхоупом герцог сказал: «Наполеон мог делать все что угодно — и ни один генерал не потерял столько армий, сколько он. Я же себе такого позволить не мог, так как знал, что если потеряю хотя бы пятьсот человек без очевидной необходимости, то меня заставят на коленях отчитываться перед палатой общин»36. Добавим, что армия Веллингтона никогда не превышала 35—40 тыс. человек, в то время как Первая империя легко отправляла на Пиренеи стотысячные армии. Герцога нередко обвиняют в авторитарности, в чрезмерной приверженности принципу единоначалия. Имея за плечами печальный опыт первой португальской кампании37, он и в самом деле не склонен был делить с кем-то полномочия, зато и брал на себя всю ответственность.

Ничего в армии не происходило без санкции командующего, но и ничего не ускользало от его внимания. Пиренейская кампания во многом была войной снабжения и транспорта, и Веллингтон прекрасно понимал, как трудно обеспечить войска всем необходимым в стране, где мало продовольствия, а средства коммуникации чрезвычайно плохи. Он считал, что обутый, одетый и накормленный солдат и более дисциплинирован, и лучше воюет. Однако наполеоновский принцип — «война должна кормить сама себя» — для него был неприемлем. Со времен Индии он дорожил хорошим отношением с местным населением, тем более что испанцы и португальцы являлись союзниками англичан. Изучение депеш Веллингтона показывает, какую огромную работу по снабжению армии всем необходимым проделал командующий.

На протяжении почти всей кампании ему приходилось буквально выбивать из правительства деньги. В мае 1810 г. он писал лорду Ливерпулю: «Если Вы не можете обеспечить нас деньгами, то должны эвакуировать армию»38. И усилия Веллингтона приносили плоды: денежные субсидии англичанам и их союзникам постепенно увеличивались, а с 1813 г. стали почти бесперебойными. Обувь, продовольствие, тенты для защиты от солнца и дождя — веллингтоновское внимание к мелочам... Командующий требовал, настаивал, порой и угрожал — и чаще всего добивался своего.

Не менее важна была и система управления войсками. Наполеон поднял на небывалую дотоле высоту штабную работу, Веллингтон же получил армию, традиционно отличавшуюся полным пренебрежением к штабному делу. Верный своим жизненным принципам, он сам стал своим штабом. Сверхцентрализованное руководство, жесткий контроль над использованием приказов, строжайшая отчетность — так работал под его руководством штаб пиренейской армии. Впоследствии Веллингтон перенес эту практику на все вооруженные силы Великобритании, и это отрицательно сказалось на уровне штабной работы в английской армии в годы Крымской войны. Но в 1808—1814 гг. его действия оправдывались обстоятельствами. Ни один военачальник того времени не составлял таких детализированных инструкций для офицеров штаба и командиров, как Веллингтон. Что это было: недоверие и мелочная опека? В 1811 г., оказавшись в крайне тяжелой ситуации, командующий писал лорду Ливерпулю: «Я должен быть везде, а если нет, то обязательно что-то происходит не так»39.

Герцог хорошо знал недостатки своих командиров и приучал их к ответственности. Заносчивые аристократы, люди с чересчур горячим темпераментом, все они в конечном счете подчинялись воле командующего. Веллингтон мог поставить подчиненного на место одной фразой. Как-то генерал Крауфорд слишком увлекся в стычке с французами и нарушил приказ. Командующий с офицерами штаба поскакал навстречу командиру едва ли не лучшей английской дивизии и произнес: «Рад видеть вас невредимым». «О, я вовсе не подвергался опасности, сэр». «Зато из-за вас опасности подвергался я,— холодно заметил Веллингтон40.

Если командующий внимательно следил за тем, чтобы его армия ни в чем не нуждалась, то и от офицеров он требовал того же. «Настоятельно прошу вас, чтобы каждый человек ... был одет и сыт»,— обращался генерал-лейтенант Уэллесли к бригадному генералу Коксу летом 1809 г.41 Если Веллингтон настаивал на строгом исполнении приказов, то командиры обязаны были проводить ту же линию по отношению к солдатам42.

Подчиненным Веллингтон демонстрировал редкостную работоспособность и самоотдачу. Со времени приезда в Португалию в 1809 г. и до окончания кампании 1814 г. он ни разу не покинул армию. Это давало ему повод отказывать офицерам в их настоятельных просьбах об отпуске для поездки домой. «Я ничего не имею против,— писал он секретарю герцога Йоркского (Верховного главнокомандующего.— М. К.),— но я знаю, что у многих из них никаких неотложных дел нет»43. Язвительные вопросы командующего относительно состояния здоровья «отпускников» тоже производили эффект. К концу войны офицерский корпус на Пиренеях стал лучшим в британской армии.

Самой большой проблемой для командующего была дисциплина. Английская армия представляла собой полукриминальную среду. Сюда попадали в основном люди отчаявшиеся устроить свою жизнь, либо находившиеся не в ладах с законом. Герцог не зря сказал о своих солдатах: «Это настоящие подонки нации»44. Для армии был характерен полный набор наемнических «доблестей», но главным пороком оставалось повальное пьянство. Веллингтон с горечью отмечал: «Ни один британский солдат не устоит против вина»45. Поддерживать дисциплину в таких войсках было очень трудно, и командующий практиковал те же методы «воспитательного воздействия», что и другие британские военачальники того времени, только с большей непреклонностью и жестокостью. До конца своей жизни герцог оставался принципиальным противником отмены телесных наказаний в армии, но в жестокости, а тем более в произволе его не упрекнешь. Выражение «суров, но справедлив» здесь и впрямь было бы к месту.

Веллингтон настаивал на том, чтобы каждый солдат знал, за что именно он понес наказание46; показательно и то неослабное внимание, которое он уделял деятельности военно-полевых судов. В них он видел силу столь свято чтимого им закона, хотя стремление командующего держать под контролем все сказывалось и на работе «карательных органов». Под явным воздействием Веллингтона за убийство, насилие, нападение на офицера и дезертирство приговор был один — расстрел. Также с «тяжелой» руки Веллингтона в пиренейской армии прочно утвердилась традиция прилюдного, «показательного» возмездия за содеянное. Однако командующий примерно наказывал также и офицеров, и местных жителей, которых уличали в скупке краденого и других проступках. Суровость Веллингтона внушала страх, но и уважение, а фраза «это настоящие подонки нации» имела продолжение: «... и просто удивительно, что мы сделали из них тех молодцов, которыми они сейчас являются»47.

Герцог наказывал, но и дорожить жизнью своих солдат он умел, как никто. И если он следил за работой военно-полевых судов, то еще большее значение придавал организации госпиталей, заботился о раненых. Солдаты об этом тоже хорошо помнили.

Вот слагаемые системы Веллингтона: сверхцентрализованное руководство, ответственность, дисциплина. Они и сделали английскую армию силой, способной противостоять лучшим войскам мира. А в стратегии и тактике се главнокомандующий взял верх над прославленными маршалами Первой империи, и какими! А. Массена, Н. Сультом, О. Мармоном и др. Взял верх за счет своего искусства и уверенности в собственных силах. Еще в 1808 г., накануне первого своего приезда в Португалию, Артур Уэллесли сказал Кроукеру: «Они могут побить меня, но в искусстве маневра я им не уступлю. Во-первых, потому, что я их не боюсь — так, как боялись их другие, во-вторых, если то, что я знаю об их .манере боя — правда, то против стойких частей она не сработает. У меня есть сильное подозрение, что все континентальные армии были наполовину разбиты французами еще до начала сражения. Меня во всяком случае им не запугать заранее»48. Веллингтон допустил здесь одну ошибку — побить французам его так и не удалось. С первого своего сражения на Пиренеях у Ролики 17 августа 1808 г. и до Ватерлоо Веллингтон и его армия участвовали, считая только крупные, в 17 битвах с французами — и все они были выиграны! Эти баталии разнообразны с точки зрения военного искусства: взятие прекрасно защищенных крепостей Сьюдад-Родриго и Бадахос в 1812 г., оборонительные сражения при Вимьеро в 1808 г. и Талавере в 1809 г., маневренный бой при Саламанке в 1812 г., решительные наступательные действия в ходе приграничных боев в 1813 г. И всегда полководец со своими солдатами был на высоте.

Веллингтон предпочитал действовать «от обороны» на хорошо укрепленных позициях. Можно было назвать его тактику «фабианской», выжидательной, но конечный результат был налицо. 1 июля 1814 г. новоиспеченного герцога приветствовали в палате общин, и многие из тех, кто неприязненно относился к клану Уэллесли, признали заслуги человека, вернувшего Англии славу и величие. Спикер палаты, выражая общее мнение, заявил: «Нация хорошо знает, что она до сих пор в неоплатном долгу перед вами»49. В те дни, конечно, никто не мог предположить, что в самом скором времени «в долгу» перед Веллингтоном окажутся и монархи остальной Европы.

«БИТВА ОШИБОК»

Когда французский император, бежал с Эльбы, начал отсчет того короткого и драматического отрезка в истории, который получил название «Ста дней», сомнений относительно кандидатуры главнокомандующего армии союзников в предстоящей схватке с «узурпатором» не возникало. В Вене, где с осени 1814 г. главы европейских государств решали судьбы континента, Александр I, обращаясь к герцогу, сказал: «Итак, вам предстоит снова спасти мир».

Ватерлоо породило массу противоречивых суждений, и подчас может сложиться впечатление, что те, кто занимался изучением сражения, расходятся почти во всем, кроме оценки результатов. Да и главные участники не оставили нам сколь-нибудь цельной версии того, что произошло в июне 1815 г. Наполеон на острове Св. Елены много говорил о Ватерлоо, но его соображения, по сути, укладываются в одну фразу: «Все, буквально все, что должно было удаться, провалилось». Другой герой сражения — прусский маршал Гебхард Блюхер фон Вальштадт — судил по-солдатски прямолинейно: союзники, мол, здорово наподдали Бонапарту. Веллингтон наотрез отказался вступить в полемику, а, знакомясь с сочинениями современников на эту тему, скептически заметил: «Я начинаю сомневаться, а был ли я там на самом деле»50.

У. Черчилль сказал как-то, что «битвы — это знаки пунктуации на страницах истории». Если так, то Ватерлоо одновременно и жирная точка, и восклицательный, и вопросительный знаки.

Точка — конец того спора, который начался в 1782 г., когда Франция объявила войну австрийскому императору, а потом и всей Европе.

Восклицательный знак — роль и место в истории едва ли не наиболее значимого из всех состоявшихся когда-либо сражений. «После Ватерлоо слава начала умирать»51,— писал британский историк Дж. Сазерленд, и при всей романтичности его утверждения можно согласиться, что ни одна из последующих баталий не осталась в памяти людей столь же яркой, героической — и красивой — драмой, как Ватерлоо. Здесь немаловажно то обстоятельство, что для главных действующих лиц сражения — Наполеона, Блюхера, Веллингтона, французских маршалов — Ватерлоо стало действительно последней битвой. Оно как бы подводило черту под их полководческой деятельностью, было кульминацией их жизни.

Поражение Наполеона в 1815 г. было предопределено, даже если бы союзники и проиграли одно или несколько сражений, но ставка, тем не менее, была исключительно высока и судьба Европы решалась именно под Ватерлоо. Потому-то историки, писатели, публицисты, политики стран, армии которых стояли против Наполеона, всячески превозносят себя и принижают союзников, не говоря о противнике. Французы же, не оставаясь в долгу, находят оправдание промахам императора и его маршалов и с наслаждением смакуют упущения англичан и пруссаков.

Последний знак — вопросительный — связан с промахами и неверно принятыми решениями, которыми изобиловала эта «битва ошибок». В неопределенной ситуации, когда цена победы была как никогда высока, огромную роль не только военный, но и человеческий фактор, и не надо строго судить людей Ватерлоо, надо попытаться их понять.

Ни один полководец рубежа XVIII—XIX вв. не мог получить «аттестат зрелости» без главного экзамена — схватки с Наполеоном. Волею судьбы Веллингтону довелось встретиться с французским императором единственный раз в жизни, но зато в каком сражении!

Задолго до Ватерлоо Наполеон произнес слова, являющиеся стержнем всей его концепции военных действий. «В Европе есть немало хороших генералов, но они пытаются разом объять многое. Я же вижу только одно, а именно — главную силу противника. Я пытаюсь сокрушить ее, а второстепенные вопросы решаются сами собой»52.

Весной 1815 г. «главной силой противника» были прусская и англо-голландско-немецкая армии, дислоцированные в Нидерландах, и в выборе между двумя вариантами, которые у него имелись — защищать Париж или первому нанести удар,— император отдал предпочтение последнему. Риск большой — в случае неудачи терялось все и сразу, но успех принес бы ощутимые плоды, кроме того, Наполеон всегда был сторонником молниеносных кампаний. За два с небольшим месяца император сделал почти невозможное — создал пусть немногочисленную, но чрезвычайно боеспособную армию, с которой и вступил в свой последний бой с Европой. В 1834 г. Веллингтон сказал, что «у Наполеона никогда не было в распоряжении такой отличной армии»53, как в 1815 г., и тут герцог одновременно и прав, и неправ.

Армия, с которой император провел кампанию Ватерлоо — так называемая «Армия Севера»,— имела и сильные, и слабые стороны. Примерно 128 тыс. человек, которые в нее входили,— это действительно лучшее из всего, чем располагал Наполеон. Армия состояла из ветеранов, закаленных бойцов; новобранцев в ней насчитывалось очень мало, но, превосходя прежние армии империи в опыте, выучке, энтузиазме, она уступала им в надежности. Те несколько месяцев, что Франция прожила при Бурбонах, отразились на морально-психологическом климате в войсках. Атмосфера подозрительности, взаимного недоверия, боязнь измены, отличавшие «Армию Севера», позволили британскому историку Д. Чэндлеру, авторитетному специалисту по истории наполеоновских войн, найти, пожалуй, наиболее подходящее сравнение для нее — «острая бритва из хрупкой стали»54.

Верный испытанным принципам, император разделил предназначенные к вторжению в Бельгию войска на корпуса (всего пять), каждый из которых представлял собой как бы «армию в миниатюре» и мог действовать автономно; в армию вошли также кавалерийский резерв и гвардия при 344 орудиях.

Избранная Наполеоном стратегическая схема «центральной позиции» также относилась к его излюбленным схемам, успешно апробированным, не раз приносившим успех именно тогда, когда императору приходилось иметь дело не с одной, а с двумя и более армиями противника. Смысл ее достаточно прост: нужно все время сохранять инициативу, ни в коем случае не давать противоборствующим армиям соединяться и разбивать их по частям. Для этого требуются тщательно скоординированный маневр, внезапность и быстрота. Многое здесь зависело от исполнителей, и один из «больших вопросов» Ватерлоо — вопрос о ключевых назначениях.

Обычно Наполеон предоставлял своим военачальникам куда большую свободу действий, чем Веллингтон, и умелая «кадровая политика» всегда считалась сильной стороной императора. Тем более странными кажутся многие из его решений в 1815 г. Почему он назначил маршала Сульта начальником штаба, а не использовал его там, где он подходил лучше всего — командиром левого крыла, которому предстояло действовать против Веллингтона, ведь Сульт лучше всех знал манеру боя англичанина? Почему он оставил оборонять Париж человека, считавшегося едва ли не лучшим после императора французским полководцем — «железного маршала» Л. Н. Даву? На поле Ватерлоо он поручил общее руководство войсками маршалу М. Нею, прекрасно зная о недостатках последнего: излишней горячности и отсутствии трезвого расчета. Вот где мог пригодиться именно Даву! Историки ищут ответы по сей день, и наиболее вероятный, видимо, такой: Наполеон нуждался прежде всего в личном успехе, он хотел доказать, что даже с нелучшими полководцами он в состоянии добиться победы. Он собирался продемонстрировать всей Европе, что «лев еще не повержен». За свою самонадеянность императору пришлось дорого заплатить.

В одном из последующих высказываний Веллингтона о Ватерлоо герцог заметил, что «они (союзники — М. К.) не были готовы к нападению»55. Признав заслуги Наполеона, отметим, что командование союзников и лично Веллингтон внесли свой — и немалый — вклад в «славу» Ватерлоо как «битвы ошибок». Причем большую их часть герцог совершил именно на начальной стадии кампании и в ходе подготовки к ней. Подчас Веллингтон совсем не походил на самого себя времен Пиреней — правда, у него были на то оправдания.

Герцог возглавил армию, которую союзники в состоянии были выставить против Наполеона сразу же по получению ими известия о его высадке в бухте Жуан. Как мы уже знаем, Веллингтон никогда не боялся ответственности, но, прибыв в Брюссель, он тут же столкнулся с обстоятельствами, которые вряд ли могли ему понравиться: во-первых, полной самостоятельности он не получил; во-вторых, неопределенности, столь нелюбимой герцогом, было хоть отбавляй.

В апреле Франция уже вовсю готовилась к войне, а в Брюсселе — столице созданного решением Венского конгресса объединенного Нидерландского королевства — царили благодушие и беспечность. Британские офицеры развлекались, и озабоченность проявляли лишь солдаты-ветераны. «Где же „Длинноносый?”» — спрашивали они и успокоились только тогда, когда Веллингтон, наконец, прибыл. «Длинноносый» сделает все, как надо: их уверенность в герцоге была непоколебимой. Однако настроение самого Веллингтона никак нельзя было назвать оптимистичным.

То, что он ничего не знал о планах Наполеона, еще полбеды; важнее то, что герцог вовсе не был уверен в силах собственной армии, да к тому же ему предстояло взаимодействовать с пруссаками. Формально они подчинялись главнокомандующему, но фактически это была абсолютно самостоятельная армия — с амбициями и претензиями; се нельзя было сравнить с теми союзниками, с которыми Веллингтону же приходилось иметь дело — испанцами и португальцами. В известной степени он оказался в той же ситуации, что и в 1808 г. в Португалии, т. е. начинал с нуля, попутно решая массу дипломатических и иных «деликатных» вопросов.

Веллингтону с его методичностью катастрофически не хватало времени и одновременно поддержки со стороны собственного правительства. Он просил у военного министра ветеранов — ведь многие из его пиренейских частей были переформированы, тысячи солдат отправлены на войну в Америку — и не получил их. С назначением на командные должности дело тоже обстояло непросто. 28 марта 1815 г. герцог Йоркский, верховный главнокомандующий английской армией, всегда недолюбливавший Веллингтона, сообщил последнему: «Назначения на должность не входят в Вашу компетенцию... Вы можете рекомендовать офицеров, но в каждом случае — со специальным объяснением причин»56. Не очень-то торопившиеся в тяжелые годы на Пиренеи «заслуженные» генералы-аристократы изо всех сил стремились попасть в Брюссель: победа казалась легкой, а слава приобреталась бессмертная. При распределении постов нельзя было обойти вниманием и союзников, и не удивительно, что офицерский корпус Веллингтона был весьма далек от совершенства. Например, первым заместителем герцога стал совсем юный принц Оранский, сын Нидерландского короля, служивший какое-то время у Веллингтона адъютантом. В 1813 г. герцог сказал о нем, что принц «неопытен, застенчив и нерешителен»57. За два года сын короля, которому едва перевалило за 20, опыта, конечно, не набрался.

Если британские полки вызывали у Веллингтона беспокойство, то что уж говорить о союзниках? Ведь, скажем, офицерский корпус бельгийских и голландских частей почти целиком состоял из людей, выросших при Бонапарте и восхищавшихся его системой. Словом, Железный герцог имел все основания заявить за месяц до Ватерлоо о том, что у него «самая слабая армия» и самый неопытный штаб за все время руководства им войсками58. Однако Веллингтон всегда умел обходиться наличными силами и средствами. Под рукой в данном случае было 106 тыс. солдат при 204 орудиях. Герцог соединил ветеранов с новобранцами, создал, как когда-то на Пиренеях, смешанные части, т. е. сделал все, что мог, для повышения боеспособности собственной армии. Однако, повторим, реальной уверенности в ее силах у герцога не было — как, впрочем, и в армии его союзников-пруссаков, насчитывавшей 127 тыс. Человек при 312 орудиях.

Во главе этой армии находился человек воистину удивительный — фельдмаршал Блюхер. В свои 73 (!) года Блюхер в душе оставался лихим гусаром. Подчиненные боготворили Старика-Вперед («вперед» — едва ли единственное слово, с помощью которого он управлял войсками), однако горячность фельдмаршала пугала осторожного Веллингтона. Солдаты Старика-Вперед были стойкими и храбрыми, но столь же непредсказуемыми, как и их командующий, а прусский начальник штаба генерал А. В. фон Гнейзенау слыл откровенным англофобом и терпеть не мог герцога, чего, кстати, и не скрывал.

Таким образом, хотя численность прусской и англо-голландско-немецкой армий, вместе взятых, и превышала почти вдвое «Армию Севера», зато и проблем у Веллингтона имелось куда больше, чем у Наполеона.

Железный герцог привык составлять четко продуманный план для каждой кампании. Однако весной 1815 г. сделать этого не удалось. Прусская и английская армии были рассредоточены на очень большой территории, по всей линии границы. Они могли противостоять французам на любом направлении, но для обеспечения лучшего взаимодействия и концентрации к концу мая не было предпринято фактически никаких мер. Веллингтон проявил труднообъяснимую беспечность, отвечая на все вопросы относительно его планов одним и тем же: «Ради Бога! Думаю, я и Блюхер сделаем то, что следует»59. В результате в ночь на 15 июня Наполеон внезапно продвинулся вперед и сумел достичь практически всего, к чему стремился, а, главное, овладел «центральной позицией». Теперь он препятствовал соединению армий союзников и мог выбирать, кого атаковать первым. Но узнавший о нападении французов Блюхер ринулся навстречу французам, а вот поведение Веллингтона 15 июня необъяснимо и остается предметом острых дискуссий.

Для объективной оценки решений и поступков герцога принципиальное значение имеет одно, центральное обстоятельство: когда именно он получил известие о том, что передовые части пруссаков атакованы французами? Если известие было получено в течение дня, то многие приказы Веллингтона выглядят ошибочными; если же — только поздно вечером, то дело представляется по-другому. Второй вариант более вероятен и не только потому, что на нем настаивал сам Веллингтон, но и потому, что, зная герцога, можно с уверенностью сказать: он вряд ли стал бы отдавать приказы на основании недостоверных сведений и слухов — а их в Брюсселе хватало. Посланец Блюхера прибыл в город уже после того, как Веллингтону все стало известно, по поводу чего герцог саркастически заметил: «Блюхер нашел, видимо, самого толстого офицера во всей армии... Он преодолел 30 миль за 30 часов»60. Согласимся с версией: ошеломляющую новость Веллингтон услышал только на знаменитом балу у герцогини Ричмондской. Это событие, увековеченное великим Байроном в «Паломничестве Чайльд- Гарольда», является одной из самых красивых «легенд» Ватерлоо.

...Неясное предчувствие опасности владело всеми, кто собрался в доме герцога и герцогини Ричмондских. Ждали командующего: он прибыл около девяти часов, шутил, смеялся, вселял уверенность. Спустя какое-то время появился принц Оранский, и герцог, зная, что его заместитель должен находиться неподалеку от границы, удивился и спросил, нет ли каких-либо новостей. «Нет! Ничего, кроме того, что французы переправились через Самбру и имели стычки с пруссаками. Вы слышали об этом?»61. В лице герцога ничего не изменилось, он продолжал вести светскую беседу, правда, время от времени отдавая распоряжения адъютантам. Бал превратился в растревоженный улей.

Ближе к полуночи Веллингтон встал, попрощался с гостями, а затем подошел к хозяину дома и тихо спросил: «Есть ли в доме хорошая карта?» Герцог Ричмондский немедля провел командующего в свой кабинет. Какое-то время Веллингтон молча разглядывал карту Бельгии, а затем воскликнул: «Черт подери! Он все-таки перехитрил меня! Наполеон выиграл 24 часа». Потрясенный хозяин дома поинтересовался, что же теперь намерен делать Веллингтон. «Я приказал армии сосредоточиться у Катр-Бра, и, если мы не сумеем удержать позиции, я дам ему сражение здесь». Указательный палец герцога опустился на маленький кружочек с надписью «Ватерлоо»62.

На рассвете 16 июня армия Веллингтона покидала Брюссель, до Ватерлоо оставались два дня. Два дня, вобравших в себя события, без которых нельзя понять произошедшее 18 июня: битвы у Катр-Бра и Линьи 16-го и кажущийся «мирным», но едва ли не наиболее важный с точки зрения исхода кампании день 17 июня, ошибки с обеих сторон, драматические по характеру решения. Прелюдия к Ватерлоо — неотъемлемая часть самого знаменитого в мировой истории сражения.

Распоряжения герцога от 15 июня хотя и содержали в себе определенный смысл, в целом наносят серьезный удар по его полководческой репутации. Даже если он не знал о нападении французов, тем не менее совершенно непонятно, почему командующий отдал приказ о передислокации некоторых выдвинутых вперед частей в глубь страны. Ведь они в любом случае обеспечивали пусть и ненадежную, но все же связь между англичанами и пруссаками. Французский историк А. Сорель, вполне откровенно симпатизировавший соотечественникам, писал: «Офицеры Наполеона ждут его приказаний и плохо исполняют их, офицеры же Веллингтона упреждают распоряжения, забытые им по небрежности»63. Насчет забывчивости сказано, пожалуй, слишком сильно, но факт остается фактом: приказы герцога могли привести к тяжелым последствиям. Однако его подчиненные, уже знакомые с истинным положением дел, генералы Констан-Ребек, Перпончер и князь Бернгард Саксен-Веймарский не выполнили их — они остались на месте. В любое другое время Веллингтон расценил бы подобный поступок как тягчайшее преступление, но герцог — в отличие от того же Наполеона — умел признавать свои промахи. В «битве ошибок» до поры до времени просчеты одной из сторон компенсировались упущениями другой, накапливалась как бы некая критическая масса, и если Веллингтон сумел вовремя остановить процесс, то Наполеон довел дело до «взрыва» на поле Ватерлоо.

К утру 16-го ситуация выглядела так: у Катр-Бра союзнические войска во главе с не выполнившими приказ Веллингтона командирами стояли перед многократно превосходившими их силами Нея, который — что уже вызывало у них некоторое беспокойство — не атаковал. Прусские корпуса двигались к Сомбреффу — тоже не очень-то теснимые противником. Решающее слово оставалось за Наполеоном.

В ночь с 15-го на 16-е Наполеон и Ней имели продолжительную беседу. Так и неизвестно, настаивал ли в ходе ее император на овладении Катр-Бра в ближайшее время. Рано утром он отдал приказ Нею двигаться к Брюсселю, а Груши — к Сомбреффу. Из указаний императора можно было сделать вывод, что направление Нея является главным, так как Наполеон как будто бы изменил первоначальный план — атаковать пруссаков — и теперь намеревается «разделаться» с Веллингтоном. Ней во всяком случае так и понял Наполеона и действовал соответственно этой установке.

Но, получив несколькими часами позже донесение от Груши, в котором маршал сообщал о движении навстречу французской армии основных сил пруссаков, император посчитал, что Блюхер сам идет к нему в руки и изменил направление главного удара, не поставив об этом в известность Нея.

Прибыв в Катр-Бра, Веллингтон застал печальную картину. Всего лишь семь с небольшим тысяч пехотинцев, горстка кавалерии и дюжина пушек образовали линию фронта, протяженностью почти в 3 км (!). Ни благодарить, ни ругать своих подчиненных герцог по вполне понятным причинам не стал, но ситуация по крайней мере была ясна: Катр-Бра необходимо удержать любой ценой. Части союзников спешили к месту предстоящего сражения, однако и при наиболее выгодной для Веллингтона раскладке, что он прекрасно понимал, у него не было бы необходимых сил для того, чтобы преградить французам путь в Брюссель. Успокаивало лишь одно — Ней не только не атаковал, но и, судя по всему, концентрировал войска для решительных действий. Вот почему, оценив ситуацию, Веллингтон, практически ничего не изменив в диспозиции, отправился к Блюхеру: действия пруссаков приобретали решающее значение. Вступи Старик-Вперед в битву с французами, и союзническая армия смогла бы закончить сосредоточение, а Наполеон был бы не в состоянии поддержать Нея.

И Наполеона, и Веллингтона волновало одно: какое же решение примет Блюхер. Оба в равной степени, хотя и по разным соображениям, были заинтересованы в том, чтобы пруссаки ввязались в бой.

Около часа дня командующие союзными армиями встретились близ деревни Бри. Совещание их продолжалось недолго. Уже стало совершенно ясно, что перед пруссаками разворачивалась если не вся французская армия, то, несомненно, большая ее часть. Веллингтон мог быть спокоен — Блюхер твердо решил принять сражение. Осмотрев позицию, герцог сделал несколько замечаний, смысл которых он выразил позднее фразой: «Я сказал, что командующему, конечно, лучше знать свою армию, но если бы я принял здесь бой, то был бы, скорее всего, разбит»64. Заносчивый Гнейзенау тут же ответил, что они, дескать, и сами разберутся. Веллингтон не стал ни на чем настаивать и перед отъездом пообещал Блюхеру прийти на помощь, если такая возможность представится. Обещание его ни к чему не обязывало, возможности не представилось, да и герцог, по-видимому, не очень-то в нее верил. Отправившись к своей армии, он еще в пути услышал артиллерийскую канонаду — шум ее доносился из Катр-Бра.

Оба сражения 16 июня происходили почти синхронно, разве что у Катр-Бра оно началось на полтора часа раньше — около двух часов дня. Это были две битвы, в которых слишком многое зависело от разнообразных «если», вносивших сумятицу и недоразумения. Пример такого недоразумения — история со злосчастным французским корпусом Д’Эрлона, промаршировавшим весь день и не принявшим участия ни в одной из баталий. Впрочем, одно из «если» для Веллингтона приобрело особую важность.

До двух часов дня Ней, не имея четких указаний императора, не атаковал противника у Катр-Бра. Его бездействие дорого обошлось французам. Это была первая из фатальных ошибок французов, но маршал повинен в ней в такой же степени, как Наполеон. Когда «храбрейший из храбрых», наконец, атаковал, к союзникам уже начали прибывать подкрепления, и шансы противников постепенно сравнялись.

У Линьи Наполеон против пруссаков действовал успешно, и к пяти часам вечера стало ясно, что прогноз Веллингтона оправдывается — поражение Блюхера стало неизбежным, но императору, как воздух, нужна была не одна, а две, причем полновесные, победы. Он буквально бомбардировал Нея все новыми и новыми распоряжениями, смысл которых предельно прост: быстрее покончить с англичанами. «Храбрейший из храбрых» был уже не в состоянии сделать это: примерно к семи часам вечера в битве обнаружился явный перелом, инициатива перешла в руки Веллингтона и он непрерывно получал подкрепления.

Ситуация у Линьи развивалась прямо противоположным образом. Блюхер уже ввел в бой все свои силы, у Наполеона же оставались резервы, в том числе — гвардия. Старик-Вперед понимал, что сражение проиграно, но он еще надеялся выиграть время. В восемь часов вечера Блюхер во главе кавалерийских эскадронов бросился на французское каре. Последовала короткая и жестокая схватка, под Блюхером пала лошадь, и придавленный ею фельдмаршал лежал, потеряв сознание. Темнота и преданность адъютанта спасли Старика-Вперед, но пруссаки уходили, оставляя на поле боя убитых и раненых и — своего главнокомандующего.

В наступившей темноте герцог, не зная еще исхода баталии у Линьи, не стал атаковать, хотя перевес был уже на его стороне. Второй день «кампании Ватерлоо» закончился. Наполеон выиграл, а Веллингтон, безусловно, не проиграл «самое, — как отмечает один английский исследователь, — беспорядочное из сражений, которые ему пришлось дать»65.

Формально успех все же был на стороне французов: император разгромил пруссаков, хотя и не Полностью; он имел основания считать, что одного из противников он из игры вывел. Он мог завтра же отправиться к Нею и разделаться с Веллингтоном, но цепь ошибок становилась все тяжелее. При всех претензиях маршалам сам Наполеон тоже совершил немало промахов, один из которых обошелся особенно дорого: именно он не сумел правильно организовать преследование разбитой армии Блюхера.

Ночью, при свете факелов, офицеры прусского штаба во главе с Гнсйзенау рассматривали карту — Блюхер пока не нашелся и им предстояло принять решение. Наконец, Гнейзенау объявил, что армия будет отступать к Вавру. Прусский начальник штаба вовсе не думал о Веллингтоне и, по правде говоря, имел основания не слишком доверять англичанам, но его решение оказалось воистину спасительным для герцога.

Лишь поздней ночью Гнейзенау отыскал Блюхера в деревушке Меллери. Он сообщил командующему о намерении следовать к Вавру и в то же время настойчиво советовал не торопиться к англичанам. Выслушав начальника штаба, Старик-Вперед распорядился найти лошадь и добавил: «Я дал слово Веллингтону и, дьявол меня раздери, я сдержу его!» Решительность Блюхера во многом и обеспечила победу при Ватерлоо.

17 июня, в третий день кампании, казалось, не произошло ничего существенного. То был день ожидания, несколько странный, но очень важный. Британский историк А. Бек, авторитетный специалист по истории наполеоновских войн, считает, что «кампания была проиграна за двадцать четыре часа, с 17.00 16-го до 17.00 17 июня»66, и есть основания с ним согласиться. В «мирный» день 17 июня император наделал столько ошибок, сколько, наверное, не совершил за всю жизнь.

Все утро — в эти воистину «золотые часы», когда надо было ковать победу,— он проявлял трудно объяснимую апатию и бездействие и лишь к 11 часам пришел в себя и отдал наконец приказ Груши преследовать пруссаков. Можно, подобно французским историкам, доказывать, что, дескать, Груши не был подходящим кандидатом для решения этой задачи, но не следует забывать о том, что сам Груши чуть ли не с рассвета пытался убедить императора отправить его в погоню, но что сделано — то сделано. Наполеон фатально промедлил с принятием решения и при этом опоздал к Нею — Веллингтон уже успел уйти.

В 7 час. 30 мин. утра герцог получил сообщение о том, что пруссаки потерпели тяжелое поражение и отступили в северном направлении. Веллингтон раздумывал недолго — он оказался в тяжелой ситуации и, имея в виду Блюхера, произнес: «Раз они ушли, мы тоже должны уйти. Полагаю, в Англии скажут: мы проиграли. Ну и что?»67. В девять часов прибыл посланец Гнейзенау, подтвердивший, что пруссаки отправляются к Вавру, и спросил о намерениях Веллингтона. Герцог ответил, что он собирается отходить к плато Мон-Сен-Жан, к югу от Суанского леса, и там остановиться. Он готов был принять сражение, если Блюхер пришлет хотя бы один корпус. Откозыряв, офицер отбыл. Ответ Блюхера Веллингтон получит нескоро, а в 10 часов его войска уже покинули Катр-Бра.

Прибывший сюда около двух часов пополудни Наполеон при виде «отдыхающих» солдат Нея пришел в ярость. Он начал энергичное преследование противника, но слишком поздно, да к тому же судьба была явно против него. Страшный ливень размочил дороги, и уже к шести вечера стало ясно, что настичь Веллингтона не удастся. Части «Железного герцога» начали располагаться на позициях у Суанского леса, на плато Мон-Сен-Жан, когда пришел долгожданный ответ Блюхера: «Я приду к Вам не с одним корпусом, а со всей армией и, если французы не атакуют нас 18-го, мы сами ударим по ним 19-го»68.

В темноте «Армия Севера» остановилась напротив союзников. Дождь лил не переставая, о сражении нечего было и думать. Избрав для штаб-квартиры небольшую ферму Лe-Кайю, Наполеон выехал к аванпостам. Одна мысль теперь безраздельно владела им: только бы Веллингтон под покровом ночи не покинул позиции.

Отправляясь на ночь в деревню Ватерлоо, вплотную примыкавшую к плато Мон-Сен-Жан, Веллингтон в последний раз проверил, все ли в порядке. Командир кавалерийского резерва, лорд Юксбридж, все время пытался узнать о планах герцога. Тот отмалчивался, а затем, не выдержав, сам задал вопрос: «Кто атакует завтра, я или Бонапарт?» «Бонапарт!» «Ну что ж, он не поделится со мной своими проектами, и если мои планы зависят от него, то что я могу вам поведать о них? Одно я могу сказать наверняка, Юксбридж, что бы ни случилось, вы и я должны до конца исполнить свой долг»69. Наполеон мог не беспокоиться: герцог уходить не собирался.

Мы не станем давать подробное описание битвы при Ватерлоо и рассуждать на тему: «Как повернулись бы ербытия, если бы Груши вовремя подошел к полю боя?» История распорядилась иначе: не Груши, а Блюхер прибыл к плато Мон-Сен-Жан в решающий момент. Остановимся на противоборстве Наполеон — Веллингтон в его чисто военном аспекте.

Если говорить о позиции Наполеона, то он оправдывал свое поражение роковыми случайностями и, уже находясь в ссылке на острове Св. Елены, утверждал, «что давать сражение в таком месте было глупостью со стороны Веллингтона»70. Герцог, напротив, считал, что его позиция была очень сильна71. Даже не беря в расчет исход баталии, следует признать правоту Веллингтона.

Изобиловавшая оврагами, холмами, лощинами и прочими естественными преградами местность являлась идеальной для армии Железного герцога, всегда предпочитавшего именно такие «поля сражений», когда можно было хорошо защитить войска, спрятать их и т. д.

Следующий аспект — соотношение сил. Утром 18-го в распоряжении Веллингтона имелось около 50 тыс. человек пехоты, 12 400 кавалеристов и 156 пушек — всего порядка 68 тыс. человек. Наполеон привел на поле Ватерлоо около 72 тыс. человек, 49 тыс. пехоты, 15,7 тыс. кавалерии и 246 пушек. Таким образом, при примерном равенстве сил в пехоте Наполеон имел значительное преимущество в кавалерии и артиллерии. Однако цифры — еще далеко не все: если, скажем, физическая готовность военнослужащих обеих армий не особо разнилась — обе армии были утомлены быстрыми маршами, дождем, холодом, то в моральном состоянии и боевых качествах наблюдались некоторые различия.

По части опыта, как мы уже знаем, рядовой состав французов заметно превосходил союзников, в рядах которых имелось немало новобранцев. Однако довольно значительная часть офицерского и сержантского состава английской армии все же побывала на Пиренеях, что было весьма немаловажно. Они не боялись французов и внушали подобное же отношение к противнику своим товарищам. А вот боязнь измены, разъедавшая «Армию Севера» изнутри, в конце сражения привела к тяжелым последствиям.

Говоря о тактике двух армий, британский исследователь Дж. Киган заметил: «Если у Ватерлоо есть лейтмотив, то он таков: кавалерия атаковала пехотные каре и была ими отброшена»72. С большим запозданием Наполеон признал на Св. Елене: «Британский солдат храбр, мало кто может сравниться с ним, а офицеры — люди чести, но я не думаю, что они способны на сложные маневры. Впрочем, если бы я был их командиром, мы могли бы с ними горы свернуть»73.

Скромность никогда не была отличительной чертой императора. Он так и не нашел в себе сил признать достоинства Веллингтона — чисто по-человечески это вполне понятно, а в своей заключительной битве пренебрег качеством британских солдат, которых прекрасно знал и умел использовать герцог,— их исключительную способность «держать удар». Французы атаковали в колоннах, а Веллингтон доказал, что ею линии приносят успех. Под Ватерлоо Наполеон обязательно должен был придумать что-то неординарное, а он избрал примитивный план атаки по всему фронту. Мало того, что тем самым он значительно уменьшил шансы на уничтожение армии союзников до прихода Блюхера, это помимо прочего позволило Веллингтону действовать в привычной, излюбленной им манере.

Что касается целей действия каждой из сторон, здесь половина ответа на вопрос, закономерен ли успех Веллингтона.

Исход сражения решило появление Блюхера, но до того, в битве «один на один», продолжавшейся около восьми часов74 —примерно с 11 часов утра до 7 часов вечера, каждый из противников решал определенные задачи. Наполеон хотел разбить Веллингтона до прихода каких бы то ни было подкреплений. Он не брал в расчет ни Блюхера, ни, что еще более неразумно, Груши, когда утром заявил: «Англичане у меня в руках»75. Установка Веллингтона была предельно четкая — тоже дана накануне сражения: «Сейчас Бонапарт узнает, как „сипайский генерал“76 умеет держать позицию»77. Помня об обещании Блюхера, он должен был во что бы то ни стало продержаться до его прихода. Тот из полководцев, кто сумел справиться с поставленной задачей, и оказался победителем.

Помимо военного противостояния на поле Ватерлоо имело место и другое — личностное. Наполеон при Ватерлоо не походил на себя времен Маренго или Аустерлица. Французский историк И. Р. А. Шарас писал: «Быстрота, сила и глубина сообразительности в нем сохранились, но мысль уже не так настойчиво вырабатывалась в голове, а самым худшим было то, что Наполеон утратил прежнюю энергию. От его былой настойчивости осталось только упрямство, качество для него роковое; ему непременно хотелось видеть вещи в выгодном, а не в настоящем их свете»78. Добавим к этой весьма точной характеристике еще и неважное физическое состояние императора. Но разве в том вина Веллингтона? И разве ему не противостоял человек, одно присутствие которого на поле боя стоило, по словам самого же герцога, «40 тыс. солдат»79.

Утром император провел военный совет, по ходу которого отказался принять во внимание опасения тех своих офицеров, которым уже доводилось иметь дело с Веллингтоном,— маршала Сульта, генерала Рейля. Он оскорбительно высмеял их и отправился принимать парад, демонстрируя полное пренебрежение к «сипайскому генералу».

Веллингтон, напротив, совершенно не склонен был недооценивать противника, однако он не боялся его. В отличие от Наполеона, он не стал устраивать парад, а просто проверил готовность к бою. Солдаты герцога не приветствовали его возгласами — он сам отучил их от этого. «Терпеть не могу восторженных криков. Если позволить солдату выражать свои чувства, то однажды тебя освищут»,— говаривал он80. Однако герцог наверняка испытал бы удовлетворение, прислушайся он к негромким возгласам: «Длинноносый здесь, дело пойдет».

Вид Наполеона приводил его солдат в экстаз, присутствие Веллингтона вселяло в подчиненных уверенность. Железный герцог на протяжении битвы лично руководил войсками, все время находился в гуще событий. Очевидец сражения писал: «Я постоянно видел благородного герцога... появлявшегося повсюду, подобно повелителю бури... решавшему, где и когда разразится удар грома»81. Наполеон же первые шесть часов сражения просидел в старом кресле на ферме Россом. Он передоверил руководство Нею, а потом сам же обвинил последнего в бездарности.

Обороняющаяся армия находится в предпочтительном положении. Однако в ходе битвы не раз и не два судьба союзников висела на волоске, и тем не менее Веллингтон «оставался самым хладнокровным человеком, воплощением хладнокровия»82. Он перегруппировал войска, мастерски использовал резервы и лишь однажды проявил волнение. Это произошло около семи часов вечера перед атакой французской гвардии. В ответ на очередную просьбу одного из военачальников о подкреплении Веллингтон сказал: «Передайте ему, то, о чем он просит, невозможно: он, и я, и каждый англичанин на этом поле должен умереть, но не отступить»83. Он был со своими солдатами до конца, а когда Блюхер вступил в бой и исход сражения был уже предрешен, он продолжал находиться на переднем крае. Адъютанты пытались уговорить Веллингтона отойти в тыл, говоря, что его жизнь слишком ценна. «Ничего, пусть стреляют. Битва выиграна, и моя жизнь теперь не имеет значения»,— отвечал он84.

Весь день 18 июня 1815 г. Веллингтон воистину был Железным герцогом. Хладнокровие, ясный ум и трезвый расчет отличали его; он по праву одержал победу и занял место среди самых великих полководцев Британии. Однако, чтобы по достоинству оценить Веллингтона-человека, приведем эпизод, имевший место в ночь после Ватерлоо.

Посетив торжественный ужин, устроенный его офицерами, герцог — усталость брала свое — прилег немного отдохнуть. В три часа ночи его разбудил главный армейский хирург, доктор Хьюм. Он пришел прочитать командующему предварительные списки погибших. Веллингтон встал позади сидевшего за столом Хьюма, боясь снова заснуть. «Де Лэнси, Пиктон, Гордон, Понсонби, Актон...»,— монотонно перечислял Хьюм, и вдруг почувствовал, как на руки ему что-то капает. Хьюм поднял голову и замер, потрясенный... Железный герцог плакал! С трудом совладав с чувствами, Веллингтон произнес: «Слава Богу, я не знаю, что такое проиграть битву, но как тяжела победа, когда теряешь столько друзей!»85.

КАРЬЕРА ПОЛИТИКА

После Ватерлоо никогда больше Веллингтон не принимал участия в сражениях. Один из наиболее авторитетных в Европе и Англии людей, он начал заниматься новым для себя делом — политикой. Вплоть до 1832 г. герцог был в числе ключевых фигур государственной жизни Великобритании. Различные официальные должности, портфели в правительствах тори, пост премьер-министра страны — такой послужной список мог бы составить повод для гордости любого политика, но...

Кто-то сказал, что герои, которые живут слишком долго после свершения славных подвигов, начинают утомлять соотечественников. Один из современников Веллингтона обронил фразу: «Если бы сразу после Ватерлоо он отошел от дел, то был бы бессмертен, а так — просто знаменит». И афоризм этот превратился в некую «путеводную звезду» для большинства создателей «Веллингтонианы», причем как для апологетов Железного герцога, так и для его противников.

Характерно, что сторонники Веллингтона либо обходят стороной «постватерлооский» период его жизни, либо говорят о нем вскользь, а критики, наоборот, сосредоточивают внимание на тех почти 40 годах жизни герцога, которые ему суждено было прожить после Ватерлоо. По крайней мере со стороны может показаться, что Веллингтона постигла участь многих: человек, еще вчера вызывавший всеобщее восхищение, стал — отнюдь не внезапно — объектом резких нападок и даже ненависти, но вряд ли стоит превращать Ватерлоо в некую роковую черту, отделившую подлинное величие от одиозности. Веллингтон оставался самим собой и когда он держался до последнего на поле Ватерлоо, и когда он с не меньшей стойкостью противился принятию парламентской реформы.

Биографы герцога подчас объясняют причины его неудач на политическом поприще тем, что он был солдатом, а не политиком, тем более что есть его собственное высказывание на сей счет 86. Не стоит, однако, всерьез относиться к его «откровениям»: герцог сознательно поддерживал образ солдата, вынужденного заниматься политикой. Истории известно немало примеров того, как полководцы с успехом перевоплощались в государственных мужей или совмещали обе ипостаси, и, возможно, займись Веллингтон политикой лет на 25 раньше или, наоборот, позднее, ряды его критиков заметно поредели бы. Он был не столько плохим политиком, сколько плохим актером, ибо единственная роль, к которой он оказался способен — роль Железного герцога, не могла принести ему лавров на политических подмостках, где в чести совершенно другие качества, и среди них — способность отрекаться от своих прежних лозунгов.

Когда после долгих лет отсутствия на родине герцог вернулся домой, слишком многое изменилось в стране. Это была совсем другая Англия — Англия, которую Веллингтон не знал и понять которую не то что бы не смог, а скорее, даже и не попытался. Уже не джентльмены, знавшие толк в лисьей охоте, а «капитаны индустрии» определяли ход развития истории. XIX в. властно вступал в свои права, но Веллингтон остался человеком XVIII столетия, человеком прошлого, убежденным тори, ярым защитником интередов короны и аристократии и — противником преобразований. Как военачальник, герцог всю жизнь сражался с наследием Французской революции, как политик — сохранил стойкую антипатию к радикалам и либералам. Пренебрежение к общественному мнению, неумение просчитать ситуацию на несколько ходов вперед, как это умели делать его политические соперники Дж. Каннинг и Роберт Пиль,— вряд ли с подобными качествами Веллингтон мог рассчитывать на успех. Впрочем, он к нему и не стремился. Свою Англию герцог любил искренне и служил ей верой и правдой, да только Англия нуждалась уже в иных слугах.

В 1830 г. Веллингтон, в то время премьер-министр страны, не просто высказался в решительной форме против предложенного проекта избирательной реформы, но и заявил о своем намерении бороться с любыми предложениями подобного рода. Его слова вызывали возмущенный гул среди парламентариев, а резкий и бескомпромиссный тон смущал даже коллег по кабинету. Наблюдая такую шумную реакцию, Веллингтон обратился к сидящему рядом лорду Абердину, министру иностранных дел: «Что с ними? Я не так уж много сказал, не правда ли?» «Полагаю, достаточно»,— мрачно ответил Абердин. Спустя некоторое время, когда министра иностранных дел на выходе из зала спросили, что же сделал премьер-министр, Абердин произнес: «Герцог сказал, что мы уходим в отставку»87.

Разумеется, Веллингтон ошибался, принимая реформу за революцию, он безнадежно проигрывал как политик, но как солдат сдаваться не собирался. «Если им нравится реформа, они ее получат, но им не удастся иметь одновременно и герцога, и реформу. Пусть они сделают выбор»88. Англичане выбор сделали, и он оказался правильным, но и Веллингтон сделал все, что в его силах, чтобы они не сразу насладились этим выбором.

Толпа била стекла в резиденции герцога, его появление на улицах встречалось свистом и улюлюканьем, но Веллингтон в парламенте продолжал говорить реформе «нет». Никуда не денешься от констатации того факта, что слава победителя при Ватерлоо была омрачена бесславными министерствами, беспомощностью и реакционностью многих начинаний герцога как государственного деятеля. Когда в 1832 г. реформа стала законом, а Веллингтон фактически удалился от дел, он был едва ли не самым ненавидимым в стране человеком.

Последних 20 лет жизни хватило на то, чтобы страсти улеглись, а признание соотечественников вернулось. Герцог по-прежнему оставался одним из наиболее авторитетных в стране людей, личным другом и советником королевской семьи и почти до самой смерти уделял много внимания своему, любимому детищу — армии, занимая пост верховного главнокомандующего. Здесь в отличие от парламента никто не мог возразить ему, и консерватизм Веллингтона не лучшим образом сказался на состоянии британских вооруженных сил89. Впрочем, это уже не столь важно. Время все расставило по своим местам, и большинство англичан воспринимало герцога как живой монумент давно минувшей эпохи. Прогуливавшегося как-то с Веллингтоном в Сент-Джеймском парке лорда Гренвиля поразила та почтительность, с которой все приветствовали герцога: «То была не популярность, а куда более глубокое чувство»90.

Тот же Гренвиль о Веллингтоне как человеке писал: «Его величие — результат нескольких выдающихся качеств: простого, без примеси тщеславия характера, трезвой уверенности в себе, жесточайшей правдивости, необыкновенно развитого чувства долга... и лояльности, что делало его послушнейшим из граждан. Корона никогда не имела более верного, преданного и бескорыстного подданного»91.

«Долг» — слово, пожалуй, наиболее часто встречающееся в дневниках Веллингтона, его переписке, парламентских речах. Трудно найти другого крупного исторического деятеля с таким, можно сказать, гипертрофированным чувством долга.

В критические моменты, как при Ватерлоо, он не прибегал к излишней патетике — он напоминал о долге. Не справившемуся с решением, казалось бы, незначительной задачи подчиненному герцог выговаривал «Как же так? Ведь это наш долг?» На первом месте у него долг перед родиной, но этим список не исчерпывается. Долг джентльмена — держать слово, долг политика — соблюдать принятые обязательства.

Сколько бы неприятностей ни доставило Веллингтону на Пиренеях его собственное правительство, он мог обижаться, даже возмущаться, но ни разу не позволил себе не подчиниться закону и приказу. Авторитарный по натуре, он являл собой образец законопослушности. Спустя несколько дней после победы реформаторов Веллингтон заявил в парламенте: «Билль принят, и я считаю своим долгом подчиниться ему и сделать все, что в моих силах, для его проведения в жизнь»92. Так говорил человек, только что предпринявший все возможное для того, чтобы билль не стал законом; и речь шла не о показном смирении, а о глубочайшем уважении к Закону.

Отсюда во многом и «реакционность» Веллингтона. Революции, реформы — во всем этом он видел посягательство на Закон. В годы, когда монархические устои трещали по всей Европе, Веллингтон демонстрировал стойкую, в известной степени сентиментальную приверженность им.

Но при этом не следует забывать о том, что английская аристократия после «Славной революции» XVIII в., установившей в Англии режим конституционной монархии, имела больше оснований считать себя выразителем интересов нации, чем се континентальные собратья. А сам факт, что власть у «благородных джентльменов» отобрали вполне конституционным путем, свидетельствует о демократичности британского политического строя.

Приверженность Веллингтона монархии и аристократическим ценностям совсем не сродни тупому фанатизму испанских грандов или французских «ультра» эпохи Реставрации, более того, он такой фанатизм осуждал. Но для него аристократия была «белой костью» нации, спасителем Британии в жесточайшей схватке с республиканской и наполеоновской Францией, а те, которых герцог в 1832 г. презрительно назвал «лавочниками», затеяв парламентскую реформу, проявили «черную неблагодарность» по отношению к своим благодетелям.

Бескорыстное и преданное служение короне — еще одна черта аристократизма Веллингтона. Он знал цену недалекому Вильгельму IV, негодовал по поводу возмутительного, на его взгляд, поведения Георга IV и тем не менее всегда выражал готовность служить королю и не раз рисковал собственной репутацией, помогая монархии в сложных и щекотливых делах.

Гренвиль писал о «жесточайшей правдивости» Веллингтона. Это качество, делавшее герцога плохим царедворцем и неважным политиком, по-человечески вызывает восхищение и удивление. Исследователь, попытавшийся отыскать хотя бы один пример очевидной неискренности Железного герцога, а тем более лжи из «практических соображений», скорее всего, обречен на неудачу.

В политике герцог всегда шел напролом и, забывая о том, что путь к цели подчас извилист, нередко не достигал ее.

Был ли герцог тщеславен? Язвительный лорд Мельбурн в присутствии королевы Виктории однажды обронил: «Герцог Веллингтон в высшей степени чувствителен, когда проявляют внимание к его персоне, а в особенности когда интересуются его мнением по тому или иному поводу» 93. Если это — тщеславие, то его можно простить 70-летнему старику. А вот другой эпизод.

В 1823 г. миссис Арбетнот возмутилась тем местом в мемуарах Наполеона, где он критикует полководческое искусство Веллингтона, на что герцог заметил: «Черт бы их всех побрал! Я побил их, и если я сам себя поставил в тупик, если я занял такую бездарную позицию, то, видно, они еще большие глупцы, чем я, если не сумели воспользоваться моими ошибками»94. Когда двумя годами ранее пришло известие о смерти Наполеона на острове Св. Елены, Веллингтон сказал той же миссис Арбетнот: «Теперь, я полагаю, я самый удачливый из ныне живущих генералов»95.

Настоящий англичанин, он обладал замечательным даром своего народа — чувством юмора. Как-то на Пиренеях командующий встретил на дороге солдата, тащившего улей. Последовал строгий окрик: «Где ты взял улей?» Солдат, с закрытыми глазами отбивавшийся от пчел, не видел, кто перед ним, и ответил: «Там, за холмом, и, клянусь Иисусом, если ты не поторопишься, унесут все». Веллингтон так развеселился, что вопреки обыкновению даже не арестовал его96.

Во время пребывания в Вене герцог получил приглашение на премьеру оперы «Битва при Виттории», в которой для большей убедительности использовались специальные шумовые эффекты. Один из сопровождающих спросил его, так ли все происходило на самом деле. «Господи, конечно же, нет. Иначе я первым бы убежал оттуда»97. Юмор Веллингтона бывал и саркастичен: когда кто-то поинтересовался его мнением о первом заседании реформированного парламента, он лишь заметил: «Никогда в жизни я не видел столько плохих шляп»98.

Удачливый в карьере, герцог не был счастлив в семейной жизни. Его жена, Китти Пакенхэм, не стала для него близким человеком. Она отличалась робостью, безвкусно одевалась, совершенно не умела поддержать беседу, терялась от любого неодобрительного взгляда. Миссис Арбетнот передала высказывание Веллингтона о его браке: «Невозможно жить с человеком, когда тебя с ним ничто не связывает и нет ни намека на доверительные отношения». Герцог, по его словам, пытался поговорить с женой, но та его не понимала, и он искал у других тот уют и спокойствие, которых был лишен в собственном доме ".

Не сложились и отношения Веллингтона с сыновьями. Возможно, сказался неудачный брак, а возможно — чрезмерная суровость герцога, не знавшего в детстве родительской ласки. Его старший сын, лорд Доуро, в юности так робел в присутствии отца, что на него нападала необъяснимая сонливость.

Что касается женщин, то в молодые годы, да и позднее герцог отличался исключительной галантностью и пользовался успехом у дам. Веллингтону приписывали связь со многими великосветскими красавицами того времени100, и совершенно доподлинно известно о его романс с бывшей любовницей Наполеона, оперной певицей Джузеппиной Грассини, но о подлинных чувствах можно, вероятно, говорить лишь в отношении уже упоминавшейся миссис Арбетнот, очаровательной, умной, бесконечно преданной герцогу женщине.

Княгиня Доротея Ливен, жена русского посла в Лондоне, хорошо осведомленная об амурных делах здешнего света, утверждала, что речь идет о чисто платонических отношениях101. Как бы там ни было, герцог тесно дружил с супругом миссис Арбетнот, сэром Чарлзом Арбетнотом. Последний принадлежал к числу самых близких герцогу людей и скончался у него на руках.

Чета Арбетнотов, Кроукер, испанский генерал Алава — вот и весь круг близких Веллингтону людей. С бывшими соратниками он почти не общался, но друзьям был предан. Когда тот же Алава был вынужден покинуть Испанию, герцог немедля принял его под свой кров.

В эпоху, когда некоторая эксцентричность стала в свете всеобщей модой, Веллингтон и тут выпал из общего правила: при всем желании в нем не обнаружить не то что причуды, а просто невинной слабости.

Он остался умерен в еде и питье, и его равнодушие к изыскам кухни приводило в отчаяние таких известных гурманов, как второй консул Франции Камбассрес102. На Пиренеях на вопрос, когда его будить, Веллингтон отвечал: «С рассветом», и неизменно просил подать холодное мясо103. Зато и отменное здоровье отличало его до глубокой старости.

Всегда элегантно одетый, Веллингтон не тратил целые состояния на наряды по примеру щеголей того времени. Короткий темно-синий плащ, белые панталоны, серый или голубой сюртук, короткие сапоги, с тех самых пор именуемые «веллингтонами»,— таким обычно видели его солдаты, звавшие герцога «Длинноносым», и офицеры, именовавшие его французским словечком «beau» — «красавчик».

Высокомерный по отношению к толпе и отечески внимательный к слугам и ветеранам, жесткий с сыновьями и ласковый с внуками, безжалостный к подчиненным и плачущий в ночь после Ватерлоо — таков был Веллингтон-человек.

В сентябре 1852 г. на 84-м году жизни Веллингтон скончался. Похороны его были обставлены с невиданным размахом и пышностью. В соборе Святого Павла зажгли все светильники — подобной чести через 112 лет удостоился только Уинстон Черчилль. 

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Существует несколько версий относительно происхождения прозвища Веллингтона, и наиболее распространена следующая: в битве при Ватерлоо маршал Пей, наблюдая за тем, как французские кавалерийские атаки разбивались о стойкие английские каре, в какой-то момент с восхищением произнес: «Железный герцог!».
2. Огородников Ф. Е. Военные средства Англии в революционные и наполеоновские войны. СПб, 1902, с. 391.
3. Драгомиров М. Наполеон и Веллингтон (Полувоенный фельетон). Киев, 1907, с. 36.
4. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 11, с. 118.
5. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 10, с. 269.
6. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. Ю, с. 243.
7. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 6, с. 423.
8. См., например: Тарле Е. В. 1812 год. М., 1959, с. 251.
9. Манфред А. 3. Наполеон Бонапарт. М., 1986, с. 664.
10. Единственная в советской историографии работа, в которой имя Веллингтона фигурирует в названии,— статья В. Н. Виноградова «Герцог Веллингтон в Петербурге» (Балканские исследования, вып. 8. М., 1982), небольшая по объему и посвящена этому конкретному вопросу.
11. Книги о Веллингтоне вышли в таких странах, как Бельгия: Bernard II. Ix Duc de Wellington et la Belgique. Bruxclls, 1973; Испания: Revecz A. Wellington, El Duquc de Ilicrro. Madrid, 1946; Польше: Meystowicz J. Zelazny Ksiasc. Warszawa, 1978.
12. Younge Ch. Life of Fieldmarshal, the Duke of Wellington. London, 1860; Gleig G. R. The Life of the Duke of Wellington. London, 1863; Maxwell W. II. The Life of Wellington, London, 1886; Buchan J. W. The Duke of Wellington. London, 1914; Fortescue J. Wellington. London — New York, 1925; Weller J. Wellington at Waterloo. London, 1967; idem. Wellington on the Peninsula. London, 1969; idem. Wellington in India. London, 1972; Glover M. Wellington as Military Commander. London, 1968; Bryant A. The Great Duke. New York, 1972.
13. Guedalla P. The Duke. London, 1940; Longford E. Wellington. The Years of the Sword. London — Prescott, 1969; idem. Wellington. Pillar of State. London — New York, 1972.
14. Petrie C. Wellington. A Reassessment. London, 1956; Crutwell C. K. W. Wellington. «Great Lives Scries». London, 1936; Cooper L. The Age of Wellington. The Life and Times of the Duke of Wellington. London, 1964.
15. «Апологеты» Веллингтона не преминут отметить, что и том же году появился на свет и Наполеон: Gleig G. R. Op. it., p 2; Ruchan J. W. Op. cit., p. 9.
16. Цит. по.: Longford Е. Wellington. The Years of the Sword, p. 18.
17. Цит. no: Gleig G. R. Op. cit., p. 4.
18. Burnett C. Britain and Her Army, 1509—1970. A Military, Political and Social Survey. New York, 1970, p. XVIII.
19. Fortescue J. Op. cit., p. 6.
20. О маршалах Наполеона см. Троицкий Н. А. Маршалы Наполеона.— Новая и новейшая история, 1995, № 5. 
21. The Crocker Papers, v. 1. New York, 1964, p. 311.
22. Цит. по: Longford Е. Wellington the Years of the Sword, p. 37.
23. The Crocker Papers, v. 2. New York, 1964, p. 109.
24. Weller J. Wellington in India, p. 43.
25. Stanhope P. H. Notes of Conversation with the Duke of Wellington. London, 1889, p. 151.
26. Longford E. Wellington the Years of the .Sword, p. 37.
27. Ibid., p. 93.
28. Supplementary Dispatches. Correspondance and Memoranda of Field Marchai Wellington, v. II. London, 1856, p. 425.
29. См., например: Edwardes M. A. Glorious Sahibs. The Romantic as Empire-Builder. 1799—1838. London, 1968, p. 40.
30. См. Fortescue J. Op. cit., p. 70; Buchan J. W. Op. cit., p. 30.
31. Цит. пo: Bryant A. Op. cit., p. 85.
32. Согласно другому, еще более популярному высказыванию Веллингтона, «битва при Ватерлоо была выиграна на спортивных площадках Итона». Однако, во-первых, спорт в годы молодости Веллингтона еще не стал увлечением номер один среди студентов (Ailyng S. К. The Georgian Century. 1714—1832. London, 1966, p. 346; Cooper L. Op. cit., p. 5). Во-вторых, и это, наверное, главное — никогда раньше или позже герцог не вспоминал об Итоне. Сказанные им слова скорее всего своеобразная дань признанию учебному заведению, которое является национальным символом Великобритании, как и высказывание об Индии — дань воспоминаниям юности.
33. The Dispatches of Field Marshal the Duke of Wellington during his Various Campaigns in India, Denmark. Portugal, Spain, the Low Countries and France from 1799 to 1818. Capiled by Lieut.— Colonel Gur^jod, v. 1 — 12. London, 1834—1838.
34. Цит. пo: Roberts N. C. The Rise of Wellington. London, 1895, p. 56.
35. Ward S. G. P. Wellington. London, 1963, P. 63.
36. Stanhope P. II. Op. cit., p. 30.
37. В 1808 г., во время первой португальской экспедиции, А. Уэллесли, являясь на деле главнокомандующим, формально был подчинен двум старшим офицерам — генералам X. Далримплю и Г. Буррарду. Уэллесли разбил французов в двух сражениях под Роликой и Вимьеро, но под давлением Буррарда и Далримпля подписал почетную для французов конвенцию об их эвакуации из Португалии. Эта конвенция, получившая название «Конвенция Синтры» вызвала бурное негодование в Англии. Для разбора дела была создана специальная комиссия, которая полностью оправдала А. Уэллесли.
38. The Dispatches, v. VI, p. 147.
39. Ibid., v. VII, р. 567.
40. Buchan J. W. Op. cit., p. 146.
41. The Dispatches, v. IV, p. 509.
42. Supplementary Dispatches, v. VII, p. 430.
43. The Dispatches, v. VII, p. 204.
44. Stanhope P. H. Op. cit., p. 14.
45. The Dispatches, v. VI, p. 576.
46. Supplementary Dispatches, v. VII, p. 76.
47. Stanhope P. II. Op. cit., р. 14.
48. The Crocker Papers, v. I, p. 12.
49. The Dispatches, v. 12, p. 69.
50. Stanhope P. H. Op. cit., р. 150.
51. Sutherland J. Men of Waterloo. London, 1967, p. 3.
52. Цит. no: Chandler D. The Campaigns of Napoleon. New York, 1966, p. 141.
53. Stanhope Р. H. Op. cit., р. 59.
54. Chandler D. Waterloo. The Hundred Days. London, 1980, p. 52.
55. The Greville Memoirs. 1814—1860, v. 1. London, 1938, p. 111.
56. Supplementary Dispatches, v. I. p. 1.
57. The Dispatches, v. X, p. 390.
58. Ibid., v. XII, p. 358.
59. The Creevy Papers. A Selection from the Correspondence and Diaries of the Late Thomas Creevy, M. P.q Ed. by M. Maxwell, v. I. London, 1933, p. 228.
60. Waterloo Letters. Ed. by H. T. Siborne. London — Paris — Melbourne, 1891, p. 2.
61. Ibidem.
62. Описание сцены дается no: A Scries of Letters of the First Earl of Melmesbury, His Family and Friends from 1745 to 1820, v. II. London, MDCCCLXX, p. 445—446.
63. Сорель А. Европа и французская революция, т. 8. СПб., 1908, с. 363.
64. Stanhope P. H. Op. cit., р. 109.
65. Weller J. Wellington at Waterloo, p. 67.
66. Becke A. Napoleon and Waterloo. London, 1939, p. 134.
67. A Series of Letters..., v. 11, p. 208.
68. Cotton E. A Voice from Waterloo. London, 1974, p. 25.
69. Bryant A. Op. cit., p. 421.
70. O'Meara В. E. Napoleon in Exile or «A Voice from St. Helene». One Opinions and reflections of Napoleon on the Most Important Events in His Life and Government in His Own Words, v. 1. New York, 1968fip. 108.
71. Cм. The Greville Memoirs, v. 1, p. 111 — 112.
72. Keegan J. The Face of Battle. London, 1976, p. 135.
73. Becke A. Op. cit., p. 167.
74. Пруссаки начали подходить к полю боя в середине дня, но по частям и с большими интервалами. Основные силы во главе с Блюхером пришли уже после семи вечера.
75. Chandler D. Op. cit., p. 126.
76. Так презрительно называл Веллингтона Наполеон.
77. Chandler D. Op. cit., p. 126.
78. Шаррас И. Р. А. История кампании 1815 г. Ватерлоо. СПб., 1868, с. 88.
79. Stanhope P. II. Op. cit., р. 9.
80. Howarth D. Waterloo: Day of Battle. New York, 1968, p. 42.
81. The Battle of Waterloo, Containing the Accounts Published by Authority. British and Foreign and other Relative Documents. London, 1815, p. 1.
82. Cotton E. Op. cit., p. 101.
83. The Essential Englishman. An Antology. Compiled by N. Soames and J. Steen. London, 1989, p. 44.
84. Bryant A. Op. cit., p. 450.
85. Ibid., р. 452.
86. The Journal of Mrs. Arbuthnot, 1820—1832. Ed. by F. Bomford and the Duke of Wellington, v. 1—2. London, 1950; v. 2, p. 137.
87. Longford Е. Wellington. PiHar of State, p. 228.
88. The Journal of Mrs. Arbuthnot, v. 2, p. 400.
89. Наиболее обстоятельно данный вопрос рассмотрен в монографии X. Страчана: Strachan H. Wellington’s Legacy. The Reforme of the British Army 1830—1854. Manchester, 1984.
90. The Grcville Memoirs..., v. 2, p. 372.
91. Ibid., v. 6, p. 360.
92. The Speeches of the Duke of Wellington in Parliament, v. 1. London, 1854, p. 653.
93. Queen Victoria in her Letters and Journals. A Selection by C. Ilibbcrt. London, 1984, p. 32.
94. The Journal of Mrs. Arbuthnot, v. 1, p. 234—235.
95. Ibid., p. 105.
96. Petrie C. Op. cit., p. 156—157.
97. Cooper L. Op. cit., p. 227.
98. The Oxford Book of Political Anecdotes. Ed by P. Johnson. Oxford — New York, 1986, p. 111 — 112.
99. The Journal of Mrs. Arbuthnot, v. 1, p. 168.
100. The Greville Memoirs, v. 6, p. 362.
101. The Journal of Mrs. Arbuthnot, v. 2, p. XIV.
102. Cleig G. R. Op. cit. p. 423.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Серова О. В. Внешняя политика фашистской Италии накануне выхода из войны
      Автор: Saygo
      Серова О. В. Внешняя политика фашистской Италии накануне выхода из войны // Вопросы истории. - 1970. - № 6. - С. 42-56.
      (К истории переговоров о сепаратном мире, осень 1942 г. - весна 1943 г.)
      С осени 1942 г. Италия переживала глубокий политический кризис, в основе которого лежал кризис фашистской диктатуры. Экономика страны оказалась не в силах выдержать тяжелое бремя войны. Итальянским монополистическим кругам не приходилось рассчитывать на новые рынки сбыта и источники сырья, на завоевание новых колоний: под угрозой были уже имевшиеся. Рассеялись надежды на прочный тыл. Расчеты фашистских главарей смягчить недовольство масс благодаря победам на фронтах войны потерпели провал. Война несла Италии одни поражения. Решающее влияние на положение в стране оказал сокрушительный разгром Советской Армией немецко-фашистских войск под Сталинградом, полный разгром итальянской армии на Дону, а также поражение итало-германской армии в Северной Африке. Битва под Сталинградом ознаменовала коренной перелом в ходе войны. Это было не только военное, но и политическое поражение Германии. По престижу держав "оси" был нанесен решительный удар. В дневнике министра иностранных дел Италии Чиано в январе 1943 г. появляются тревожные записи. 19 января он записал: "Очень тяжелый день. Со всех фронтов приходят плохие известия. Отступление в России продолжается и местами, кажется, превращается в беспорядочное бегство". И 22 января: "Дуче считает, что сегодняшнее немецкое коммюнике - самое плохое с момента начала войны. Это, безусловно, так. Поражение под Сталинградом, отступление почти по всему фронту..." Наконец, в конце января он писал: "Дуче продолжает оценивать положение в России довольно оптимистически... Можно сказать, что взгляды дуче отличаются от взглядов начальника 3-й моторизованной дивизии "Челере" полковника Батталини, только что возвратившегося из России. Едва ли можно представить себе картину более мрачную, чем та, которую он нарисовал, и, хотя он разговаривал со мной впервые, он сказал, что видит единственный путь спасения Италии, армии и режима в сепаратном мире. С некоторых пор эта мысль овладевает умами. Даже сестра дуче говорила мне об этом с некоторым одобрением"1.
      Война против Советского Союза не пользовалась популярностью ни среди трудящихся масс Италии, ни в армии. Победы Советской Армии породили у итальянских трудящихся надежды на скорое окончание войны и вызвали тревогу правящих классов страны. "С этого времени, - отмечал Муссолини в своих воспоминаниях, - стратегическая инициатива оказалась в руках союзников, в то время как дома все враги фашизма... подняли голову"2. Действительно, недовольство фашизмом, стремление выйти из войны было характерно для самых различных кругов итальянского общества. Народные массы стремились покончить с существующим режимом, создать демократическое правительство, которое могло бы добиться немедленного перемирия и заключения сепаратного мира. Борьба против фашизма тесно переплеталась, сливалась с борьбой против войны. Еще осенью 1941 г. конференция коммунистической и социалистической партий и движения "Справедливость и свобода" приняла документ, в котором, в частности, содержалось требование немедленно начать переговоры "с СССР и Англией в целях быстрейшего заключения сепаратного мира без аннексий и контрибуций"3. В декабре 1942 - феврале 1943 г. по всей стране проходили выступления против войны. В ряде городов Северной Италии возникли комитеты Национального фронта из представителей коммунистической, социалистической, христианско-демократической партий и партии "действия". Ярким свидетельством усиления антифашистских и антивоенных настроений явилась мартовская забастовка (1943 г.), охватившая всю Северную Италию. Наряду с экономическими требованиями трудящиеся в ходе ее выдвигали и требование сепаратного мира. Видя угрозу, нависшую над фашистской диктатурой, господствующие классы поспешили отмежеваться от своей прошлой тесной связи с фашизмом, пожертвовав Муссолини. С осени 1942 г. против Муссолини готовился заговор, который вылился в верхушечный государственный переворот, осуществленный 25 июля 1943 года. В этом заговоре принимали участие представители руководства фашистской партии, военной верхушки и королевские круги. Во главе первой группы заговорщиков были такие руководители фашистской партии, как Гранди, Чиано, Боттаи. За ними стояли представители крупных промышленных монополий. Из представителей высшей военной касты в заговоре участвовали Амброзио, ставший в феврале 1943 г. начальником генерального штаба, а также генералы Сориче, Кастеллано, Роатта. Эта группа поддерживала контакт с королем Виктором-Эммануилом через министра королевского двора герцога Аквароне. Участники заговора пытались заручиться поддержкой Англии и США.

      Дино Гранди

      Джузеппе Бастианини

      Виктор-Эммануил III

      Пий XII
      Одновременно итальянские правящие круги, стремясь найти выход из создавшегося положения, все более склонялись к идее сепаратного мира. Шаги в этом направлении были предприняты представителями различных группировок правящей верхушки. При этом, не доверяя друг другу, отдельные группы действовали на свой страх и риск, заботясь лишь о собственном спасении.
      Искал путей выхода из войны и фашистский дуче. Прочно связав судьбу Италии с Германией, он в то же время опасался, и не без оснований, что полная победа Германии сделает Италию ее вассалом. Начиная с лета 1941 г. он склоняется к идее заключения компромиссного мира, в результате которого ни державы "оси", ни их противники не получили бы решающего преимущества. 20 июля 1941 г. Муссолини говорил Чиано: "Я предвижу неизбежный кризис между двумя странами. В данный момент ничего нельзя поделать... Но мы должны надеяться на две вещи: что война будет затяжной и истощающей для Германии и закончится компромиссом, который спасет нашу независимость"4.
      Уже после разгрома немецко-фашистских войск под Москвой Муссолини понял, какую грозную силу представляет Советский Союз, и стал склоняться к идее сепаратного мира с СССР. Причем он считал, что этот мир должны были заключить обе державы "оси", а не одна Италия5. С осени 1942 г. дуче все чаще возвращается к идее выхода из войны. 2 декабря 1942 г. Муссолини заявил: "Наше положение заставляет нас идти с одними, когда мы хотим разрешить проблему наших континентальных границ, или с другими, когда мы хотим разрешить проблему наших морских границ"6. Муссолини вновь и вновь обращается к мысли о необходимости скорейшего заключения мира с СССР. Он пользуется каждой возможностью, чтобы убедить в этом Гитлера. Об этом, в частности, он заявил германскому послу в Риме Макензену в начале ноября 1942 года. 6 декабря во время встречи с Герингом, находившимся в Риме, Муссолини вновь призывал покончить с войной против Советского Союза7.
      Посылая Чиано на очередную встречу с Гитлером во второй половине декабря 1942 г., Муссолини поручил ему поставить перед Гитлером вопрос о заключении сепаратного мира с Советским Союзом, что, по мнению дуче, дало бы возможность высвободить часть войск держав "оси" и перебросить их в район Средиземного моря, чтобы, укрепившись там, заключить мир с западными державами8. Несмотря на отрицательную реакцию Гитлера, Муссолини не отказался от этой идеи, что он еще раз подтвердил в ходе бесед с Герингом, который вновь прибыл в Рим в начале марта 1943 года. Муссолини настаивал, что Восточный фронт должен быть ликвидирован, чтобы можно было сосредоточить все силы на Средиземном море. Геринг встретил эти предложения чрезвычайно "сдержанно"9. Несколько дней спустя, 9 марта, в письме к Гитлеру Муссолини еще раз указал на опасность продолжения войны против СССР, "ибо речь идет о продолжении борьбы против безграничных пространств России, которыми практически невозможно овладеть, в то время как на Западе возрастает англосаксонская опасность. В тот день, когда тем или иным путем Россия будет уничтожена или нейтрализована, победа будет в наших руках...". О том же говорится в его письме к Гитлеру от 25 марта 1943 г.: "Итак, я считаю.., что русская глава теперь может быть закончена заключением сепаратного мира, если возможно, или возведением линии обороны, мощной стены на востоке, которую русские не смогут преодолеть", ибо, по его убеждению, "Россия не может быть уничтожена... Необходимо поэтому так или иначе покончить с русской главой"10. 7 - 10 апреля, во время встречи с Гитлером в Зальцбурге, Муссолини вновь отстаивал идею соглашения с Советским Союзом. Гитлер и на сей раз отклонил предложение своего союзника, а Риббентроп высказал сомнение в том, что в Советском Союзе подобные планы встретят поддержку11.
      Надежды Муссолини на то, что державам "оси" удастся так или иначе покончить с советско-германским фронтом, потерпели полный провал. В войне против немецко- фашистских орд Советский Союз не только отстаивал свою независимость, но и боролся за полное уничтожение фашизма и не желал вступать ни в какие сделки с врагом. Фашистскому диктатору приходилось искать другие пути спасения гибнущего режима.
      После разгрома немецких войск под Сталинградом идея сепаратного мира овладела и правительствами других стран фашистского блока. Желая заключить мир с западными державами, как румынское, так и венгерское правительства стремились заручиться поддержкой Италии. В начале апреля 1943 г. с этой целью в Рим прибыл венгерский премьер-министр Каллаи. 4 апреля состоялась его встреча с Муссолини, во время которой Каллаи подчеркнул, что, если бы не Италия, Венгрия никогда не вступила бы в войну. Теперь, когда он намерен вывести постепенно страну из войны, он хотел бы также иметь поддержку Италии. Муссолини одобрил предложение о сепаратном мире, но советовал подождать летнего наступления вермахта и только после этого, если Советский Союз не будет побежден, поставить вопрос о сепаратном мире. "Было ясно, - отмечал венгерский премьер, - что идея сепаратного мира постоянно у него на уме". На обеде в честь Каллаи в венгерском посольстве в Ватикане Чиано признал, что не только Италия, но и Германия проиграла войну, поэтому все, что в данной ситуации могут сделать итальянцы, - это спасти то, что еще можно спасти12. Папа Пий XII при встрече с Каллаи также поддержал идею сепаратного мира. Предпринимая в конце 1942 г. попытки установить контакты с западными державами через Лиссабон, Мадрид, Анкару, Стокгольм и Ватикан, румынское правительство также надеялось привлечь на свою сторону итальянское правительство. В январе 1943 г. румынский министр иностранных дел Михай Антонеску информировал Муссолини и Чиано через прибывшего в Рим итальянского посланника в Бухаресте Бова Скоппа, что трудное положение внутри страны требует форсировать переговоры о мире с западными державами. Антонеску при этом подчеркнул, что Италия также нуждается в восстановлении контактов с Англией и США, и предлагал итальянскому правительству осуществить это совместно с румынским. Заключение сепаратного мира между Италией и Румынией, с одной стороны, и Англией и США - с другой, по его мнению, было выгодно также западным державам, потому что не только обеспечило бы изоляцию Германии, но и создало бы дополнительную возможность помешать продвижению советских войск в Центральную Европу13. Все это было изложено в специальном меморандуме Бова Скоппа от 15 января 1943 года. При встрече с Муссолини в январе Чиано осторожно прокомментировал этот документ: положение ухудшается день ото дня, и на те результаты, на которые можно рассчитывать сегодня, нельзя будет надеяться спустя два-три месяца. Муссолини был с ним согласен, он тоже не верил в возможность улучшения положения. Однако Чиано понял, что теперь все будет зависеть от событий на советско-германском фронте. Когда Чиано заявил во время обсуждения предложений румынского правительства, что итальянскому правительству следует установить прямые контакты с англо-американцами, Муссолини поддержал эту идею. К концу беседы были намечены конкретные лица, через которых можно было осуществить эти контакты, - итальянские послы Пеппо в Анкаре и Россо в Мадриде14.
      В начале февраля 1943 г., не доверяя больше руководящей верхушке своей партии, Муссолини произвел реорганизацию правительства, затронувшую все министерства. Все уволенные министры являлись видными представителями фашистской партии. Среди них был и Чиано, зять Муссолини. Поводом для отставки Чиано послужили как его пораженческие настроения, так и постоянные расхождения с дуче в оценке перспектив войны для держав "оси", особенно после встречи Чиано с Гитлером в декабре 1942 года. Пост министра иностранных дел Муссолини взял себе, назначив своим заместителем Бастианини. В июне 1943 г. из Бухареста в Рим вновь прибыл Бова Скоппа. Он предпринял новую попытку убедить Муссолини заключить мир с западными державами. В меморандуме, переданном им Муссолини, он излагал содержание своих бесед с М. Антонеску, который предлагал дуче стать "выразителем интересов всех малых воюющих народов от Финляндии до Румынии". Копию своего меморандума Бова Скоппа передал Чиано, надеясь, что его вмешательство поможет убедить Муссолини. "Твой меморандум от 15 января был причиной моей отставки из министерства иностранных дел! - заявил ему Чиано. - Теперь ты хочешь заставить Бастианини потерять его пост, а сам потеряешь свой... С Муссолини ничего нельзя сделать - это глухая стена".
      Предположения Чиано на этот раз не оправдались. Бастианини сообщил Бова Скоппа: "Дуче согласен с Михаем Антонеску по многим пунктам твоего меморандума, но он считает преждевременным предпринимать дипломатические действия. Он хочет подождать еще два месяца. Он думает вести переговоры, когда военное положение будет хорошим. Во всяком случае, он хочет увидеться с (Ионом. - О. С.) Антонеску". Встреча Муссолини и фашистского диктатора Румынии состоялась 1 июля 1943 года. Ион Антонеску настаивал, чтобы Муссолини взял на себя инициативу заключения сепаратного мира с Англией и США. Муссолини опять заговорил о двухмесячной отсрочке, рассчитывая на победу на фронтах. Он надеялся также убедить Гитлера созвать конференцию держав "оси" для решения всех неотложных вопросов. "Если Гитлер откажется, - заявил дуче, - я сделаю это без него"15.
      Итак, к июлю 1943 г. все попытки побудить Муссолини договориться с Гитлером об освобождении Италии от обязательств по "оси" или начать мирные переговоры не увенчались успехом. Казалось бы, намек на это содержался в письме дуче к Гитлеру от 16 июля, которое заканчивалось такой фразой: "Я думаю, фюрер, что настало время внимательно рассмотреть сообща положение, чтобы сделать из него выводы, более соответствующие интересам каждой страны..."16. Но, встретившись с Гитлером 19 июля в Фельтре (Северная Италия ), Муссолини, несмотря на давление членов итальянской делегации, возлагавших на эту встречу большие надежды, не решился затронуть вопрос о выходе из войны. Таким образом, военные поражения Италии заставили Муссолини искать выход в сепаратном мире. Но, чувствуя непрочность своего положения в стране и сознавая, что с заключением сепаратного мира он утратит поддержку Гитлера, Муссолини не решился на этот шаг. Не случайно он связывал выход Италии из войны с согласием на это Германии.
      Однако если Муссолини все еще колебался, то основная часть итальянской правящей верхушки уже с осени 1942 г. взяла твердый курс на заключение сепаратного мира с западными державами. Ряд попыток такого рода был предпринят с санкции фашистского правительства (сначала Чиано, а с февраля 1943 г. Бастианини), значительную активность проявили в этом королевские круги и военная верхушка. Встречи Чиано с немецкими руководителями и особенно его беседы с Гитлером в ноябре и декабре 1942 г. лишний раз подтвердили серьезность положения внутри блока фашистских держав. Чиано хорошо знал, сколь непрочен тыл, для него не составляли секрета настроения в Германии и среди других союзников. 2 октября 1942 г. он записал в своем дневнике: "Ничего нового; но доходят извне и изнутри пессимистические голоса. Извне - прежде всего от консулов в Германии и посольств на Балканах... изнутри - понемногу ото всех"17.
      Постоянная оглядка Муссолини на Гитлера убедила Чиано действовать независимо от него. Осенью 1942 г., когда Бисмарк, германский посланник в Риме, открыто говорил о неминуемом поражении Германии и о том, что она все-таки "пойдет до конца", Чиано заявил, что Италия найдет выход и этому будет способствовать умеренная политика, которой он придерживался в отношении Англии и Америки18. Чиано выражал при этом мнение и настроения итальянских монополистических кругов, в частности таких крупных монополистов, как Пирелли, Вольпи, Чини. Они готовы были пожертвовать Муссолини и не только выражали настойчивое желание скорейшего заключения прямого соглашения с Англией и США, но и предпринимали со своей стороны шаги в этом направлении.
      7 января 1943 г. Чиано сделал в своем дневнике запись о встрече с Альберто Пирелли, державшим в своих руках всю резиновую промышленность страны. Пирелли не скрывал, что, по его мнению, война проиграна и следует начать переговоры, учитывая при этом, что легче встретить понимание в Вашингтоне, чем в Лондоне. Другой представитель итальянских монополистов, Гуидо Донегани, в декабре 1942 г. выступил против проекта таможенного союза с Германией19. Этот факт тем более знаменателен, что Донегани был председателем химического и горнорудного треста Монтекатини, тесно связанного с "ИГ Фарбениндустри" и "Метальгезельшафт".
      В марте 1943 г. крупный итальянский промышленник и член правительства сенатор Чини в беседе с Муссолини сказал, что безнадежное положение итальянской экономики настоятельно требует разрыва с Германией. Чини советовал вести переговоры с Англией, "пока мы располагаем в качестве залога Тунисом, что может обеспечить нам лучшие условия"20.
      Первые попытки начать переговоры с западными державами были предприняты фашистским правительством Италии за спиной Муссолини в ноябре 1942 года. В этом начинании Чиано пользовался полной поддержкой министра юстиции Дино Гранди, который настаивал на необходимости предварительно выяснить у союзников, согласны ли они вести переговоры и на каких условиях. Более того, в конце ноября Гранди хотел сам посетить Испанию, чтобы установить контакт с Сэмюэлем Хором, английским послом в Мадриде, с которым он был хорошо знаком, будучи итальянским послом в Англии. К тому же профашистские настроения Хора ни для кого не были секретом. В последний момент, однако, вмешался Муссолини, испугавшийся реакции Берлина, и поездка была отложена21. Тем временем через итальянского посла в Лиссабоне Франческо Франсони были предприняты шаги с целью выяснить отношение западных держав к переговорам. 1 ноября 1942 г. Чиано принял Франсони, только что прибывшего из Лиссабона. Последний, сославшись на сведения, полученные из английского посольства в Лиссабоне, сообщил Чиано о намерении союзников нанести удар по Италии. Будучи в свое время советником итальянского посольства в Париже, Франсони установил дружеские отношения с Рональдом Кэмпбеллом, ставшим теперь английским послом в Лиссабоне. Фактически отношения между ними не были прерваны, хотя они никогда больше не встречались. Связь поддерживалась через бывшего посла Румынии в Лиссабоне Иона Пангала22. Активное участие в этих контактах принимал Ренато Джардини, первый секретарь итальянского посольства в Лиссабоне. Узнав в Риме о высадке англо-американских войск в Северной Африке, Франсони срочно выехал в Лиссабон23. Вернувшись затем в Рим, он запросил у Чиано полномочий на зондаж англичан относительно заключения сепаратного мира. Чиано санкционировал такой шаг24.
      Была предпринята попытка выяснить условия союзников по ряду конкретных вопросов: будут ли за Италией сохранены права на Албанию, Эритрею, Триполитанию; согласятся ли союзники вести переговоры с Муссолини, если он порвет с Германией, а если нет, то с кем согласны на такие переговоры; будет ли сохранен трон за Савойской династией. С итальянской стороны было выражено также пожелание, чтобы союзники вступили в Италию в нескольких районах с крупными силами. Через Пангала было сообщено, что союзники отказываются вести переговоры с фашистскими руководителями и настаивают на безоговорочной капитуляции. В начале февраля 1943 г. Франсони предложил вести переговоры при посредничестве президента Салазара25. В апреле 1943 г. Франсони и Джардини были отозваны в Рим. Однако в противоположность утверждению, содержащемуся в письме английского министра иностранных дел Идена к государственному секретарю США Хэллу от 18 декабря 1942 г. о решении отказаться от контактов с представителями итальянского правительства26, эти контакты продолжались27. Уезжая из Лиссабона, Джардини просил Пангала поддерживать связь с одним из секретарей итальянского посольства. В июне через последнего состоялось знакомство с Пангалсм нового итальянского посла в Лиссабоне - Ренато Прунаса28.
      Контакты с англичанами, имевшие место зимой 1942/43 г. в Лиссабоне, носили характер простого зондажа позиции западных держав относительно заключения сепаратного мира с Италией. Конкретных предложений итальянская сторона не выдвигала. Это объяснялось в первую очередь тем, что Чиано, санкционировавший действия Франсони в Лиссабоне, действовал по личной инициативе и не располагал в то время поддержкой определенных политических сил в стране29.
      В марте Бастианини добился назначения трех опытных дипломатов в важные нейтральные страны. Через новых послов (Паулуччи - в Испании, Гуарилья - в Турции, Прунаса - в Португалии) должны были быть установлены контакты с английскими и американскими представителями30.
      После того как 10 июля 1943 г. англо-американские войска высадились на Сицилии, правящие круги Италии предпринимают новые попытки заключить сепаратный мир с Англией и США. 17 июля 1943 г. Бастианини имел беседу с кардиналом Мальоне, государственным секретарем Ватикана. В дополнение к устной беседе он передал последнему памятную записку, в которой обрисовал катастрофическое положение Италии и высказал надежду, что Ватикан возьмет на себя роль посредника в переговорах фашистского правительства с англо-американцами. Он просил кардинала ходатайствовать перед западными державами, чтобы они не настаивали на немедленном смещении Муссолини, ибо Бастианини возлагал большие надежды на то, что дуче удастся договориться с Гитлером о выводе размещенных в Италии немецких частей. Бастианини предлагал вести переговоры на антисоветской основе, желая использовать антисоветские настроения англо-американцев31. К подобным аргументам он постоянно прибегал и в своих попытках склонить Муссолини к сепаратному миру с западными державами. Весной 1943 г. он говорил дуче: "Понимая, что большевики являются не только нашими врагами, но также врагами тех, кто является их союзниками в данный момент, следует предположить, что их продвижение в Европе... выгодно Лондону и Вашингтону лишь при известных обстоятельствах..."32.
      Во время встречи с Мальоне Бастианини обсудил также вопрос о посылке в Лиссабон своего агента банкира Луиджи Фумми. Фумми должен был выехать якобы для выполнения финансовых операций Ватикана (он был тесно связан с банком Моргана и управлением собственностью Ватикана). Кардинал Мальоне согласился предоставить ему паспорт. Предполагалось, что в Лиссабоне Фумми добьется английской визы для поездки в Лондон, где начнет переговоры с Иденом, имея личное послание от Бастианини. Когда Мальоне при обсуждении вопроса о поездке Фумми выразил сомнение в том, согласятся ли союзники вести переговоры с представителем фашистского правительства, Бастианини прибег к своему обычному аргументу. "Фумми, - заявил он, - будет, конечно, в состоянии объяснить, что "русифицированная" Италия означала бы конец христианской цивилизации на европейском континенте"33. Фумми должен был представлять не только Италию, но также Венгрию и Румынию. Одновременно Бастианини решил отправить в Лиссабон Франсони, который должен был поставить в известность Прунаса о намерении Бастианини заключить сепаратный мир и помочь ему возобновить контакты с англичанами и американцами, установленные Франсони в конце 1942 года.
      18 июля, на следующий день после беседы с Мальоне, Бастианини сделал попытку убедить Муссолини санкционировать поездку Фумми и Франсони. Не встретив поддержки, Бастианини выразил готовность взять на себя всю ответственность за этот шаг, если о нем узнают в Берлине. Муссолини молча выслушал это предложение. Аудиенция закончилась. Бастианини ждал телефонного звонка дуче, но его не последовало34. Тем не менее Фумми и Франсони приступили к выполнению своих поручений. Бастианини информировал затем Аквароне, а через него и короля о предпринятых шагах. Одновременно итальянское правительство, подготавливая почву для переговоров с Англией и США, заявило Риббентропу через своего посла в Берлине, что Италия не сможет продолжать войну, если немедленно и полностью не будут удовлетворены итальянские требования о военной помощи35. Однако прибывшему в Лиссабон Франсони англичане сообщили, что не намерены вести переговоры с лицом, представляющим Муссолини. А когда Франсони выразил пожелание продолжить переговоры в Лондоне, от него потребовали документ, подтверждающий его полномочия. Франсони отправился в Рим за таким документом, но по дороге узнал о происшедшем в Риме 25 июля государственном перевороте36, который поставил у власти правительство маршала Бадольо. Фумми удалось добраться до Лондона, но уже после 25 июля. Его контакты ничего не добавили к переговорам представителей правительства Бадольо, закончившимся заключением перемирия с союзниками 3 сентября 1943 года.
      Таким образом, весной - летом 1943 г. правительственные круги Италии значительно активизировали свои попытки с целью заключения сепаратного мира. Причем за этими новыми попытками в отличие от предпринятых в конце 1942 г. стояли уже вполне определенные политические силы, те, кто готовился совершить переворот. Вместе с тем нельзя не согласиться с мнением итальянского историка Тоскано, который, характеризуя деятельность Бастианини в июле 1943 г., отмечает "отсутствие реализма в оценке как политического, так и военного положения"37. Даже после того, как войска союзников уже высадились на Сицилии, Бастианини все еще надеялся, что англичане согласятся вести переговоры с Муссолини и пощадят его, хотя не мог не знать о решении держав антигитлеровской коалиции добиваться безоговорочной капитуляции фашистских держав.
      Вынужденные считаться с заявлениями Советского правительства о его решимости бороться до полного уничтожения фашизма, а также с общественным мнением своих стран, английское и американское правительства пошли на принятие этой формулы. Вместе с тем следует отметить, что они использовали принцип безоговорочной капитуляции для осуществления своих военно-политических планов. Развитие итальянской кампании, особенно до взятия Рима англо-американскими войсками, может быть правильно понято лишь с учетом попыток У. Черчилля отвлечь как можно больше сил союзников на средиземноморский театр военных действий и уклониться от принятых перед Советским Союзом обязательств относительно открытия второго фронта38.
      Ряд попыток начать переговоры с западными державами был предпринят представителями королевских кругов. О некоторых из этих попыток был информирован итальянский король. Первые шаги такого рода относятся к концу 1942 года. В письме к Хэллу от 18 декабря 1942 г. Идеи, например, сообщал о только что состоявшихся переговорах с итальянским генеральным консулом в Женеве, который действовал по поручению герцога д'Аоста, двоюродного брата короля. Д'Аоста выражал готовность "возглавить вооруженный переворот против Муссолини и фашистского режима" при условии, если союзники гарантируют помощь Италии в борьбе с немецкой авиацией и если заранее согласованная высадка войск союзников будет осуществлена с тем, чтобы помочь Италии, а не с тем, чтобы оккупировать ее, а также если будет сохранена монархия в Италии39.
      Англичане потребовали в качестве первого условия переговоров создания одним из принцев Савойского дома правительства на Сардинии, готового действовать с союзниками против Германии40. Упоминавшееся письмо Идена Хэллу раскрывает английскую позицию в отношении Италии. Если сравнить его с телеграммой Идена английскому послу в Вашингтоне от 30 ноября 1942 г., то ясно прослеживается эволюция этой позиции. В телеграмме подчеркивалось, что "наилучший способ облегчить переворот в Италии состоит в усилении безнадежности положения ее путем военных действий". Иден утверждал, что ничего нельзя достигнуть на данном этапе (из-за отсутствия движения и лидера, готовых бросить вызов правительству) с помощью призывов к итальянскому народу и вооруженным силам свергнуть фашистский режим и порвать союз с Германией. А в письме он сообщал, что вовсе не отказывается вести переговоры в Женеве. Из ответа Хэлла Идену 23 декабря видно, что он одобрил английскую линию в отношении Италии и намерение сохранить открытым этот путь. Переговоры по этому каналу были длительными. Однако в позиции английского и американского правительств существовали некоторые разногласия: в Вашингтоне в отличие от Лондона ставили под сомнение значение Италии в стратегическом отношении. Требование сохранения монархии, выдвинутое д'Аоста, в Вашингтоне также не встретило сочувствия. "Гарантия "сохранения монархии" нуждается в дальнейшем уточнении"41, - говорилось в письме американского государственного секретаря.
      Активное участие в попытках начать переговоры с англичанами принимала Мария Жозэ, жена наследного принца. Осенью 1942 г. через папского нунция в Мадриде она вела переговоры с английским послом в Испании Хором, который проявил к ним большой интерес. Мария Жозэ пыталась выяснить отношение англичан к возможному разрыву Италии с Германией. Ответ был дан 3 октября 1942 г. через Ватикан. В нем сообщалось, что англо-американцы отнесутся с большим одобрением к такому шагу Италии. Мария Жозэ информировала о своих переговорах герцога Аквароне. В то же самое время Мария Жозэ неоднократно встречалась с португальским послом в Ватикане Антонио Пачеко и выразила желание привлечь президента Салазара в качестве посредника в переговорах с англичанами (телеграмма Пачеко о переговорах с ней была перехвачена и расшифрована итальянской военной разведкой, и начальник генерального штаба Амброзио, один из участников готовившегося против Муссолини заговора, оказался в курсе этих переговоров). Наконец, в июне 1943 г. ей было сообщено о согласии Салазара. В Лиссабон для переговоров был отправлен Альвизо Эмо Каподилиста, один из друзей Марии Жозэ. Каподилиста имел влиятельных родственников в Лиссабоне, и его приезд в португальскую столицу не мог вызвать подозрения у немцев. К тому же с помощью родственников ему было легче установить контакт с Салазаром. 17 июля 1943 г. он получил последние указания Марии Жозэ и рекомендательное письмо к Салазару. От ее имени он должен был предложить англичанам следующие условия заключения сепаратного мира: прекращение военных действий обеими сторонами, сохранение у итальянской армии оружия для отпора немцам, использование англичанами итальянского флота, сохранение монархии. 19 июля Каподилиста вылетел в Лиссабон, а 21 июля состоялась его первая встреча с Салазаром, через которого начались переговоры с английским послом Кэмпбеллом. Во время одной из встреч Салазар передал вопрос английского посла, будут ли эти итальянские предложения иметь силу и после падения режима Муссолини, на что последовал положительный ответ - Каподилиста подчеркнул, что он представляет королевский дом, а не Муссолини. В ответ на сообщение Кэмпбелла о шаге, предпринятом от лица Марии Жозэ, Черчилль потребовал прервать переговоры с Каподилиста как с лицом, не имевшим полномочий на подписание безоговорочной капитуляции. 3 августа через Салазара был передан ответ Черчилля. 5 августа Каподилиста вернулся в Рим42.
      Мария Жозэ сообщила о результатах предпринятого ею шага министру королевского двора Аквароне и начальнику генерального штаба Амброзио, сохранившим после переворота свои посты. Последний поставил об этом в известность Гуарилья, 25 июля назначенного министром иностранных дел нового правительства43. Таким образом, ряд министров правительства Бадольо был осведомлен о результатах этих переговоров, то есть о том, что непременным условием заключения перемирия союзники выдвигали безоговорочную капитуляцию. Однако правящая верхушка Италии не считалась с этими результатами и вновь предпринимала попытки договориться с Англией и США об условиях перемирия, для чего только в августе было направлено четыре миссии к союзникам.
      Весьма любопытно, что и представитель военной иерархии маршал Бадольо еще до того, как он возглавил правительство, в январе 1943 г., установил связь с англичанами в Швейцарии. Сообщая об этом американскому правительству, Идеи указывал, что Бадольо "желает в определенное время взять власть в свои руки и создать в Италии военное правительство". Через своего посредника Бадольо предлагал англичанам начать переговоры об "объединении внутренних и внешних усилий, чтобы покончить с фашизмом в Италии". Для этих переговоров он готов был направить генерала Пезенти. Местом переговоров была предложена Киренаика. Английское правительство решило оставить этот демарш Бадольо без ответа и не связывать себя обещаниями с какими-либо итальянскими деятелями, не получив полной информации о том, как велики силы, на которые эти деятели опираются44.
      Выразив свое согласие в целом с позицией Англии в отношении Италии, Хэлл в инструкции американскому послу в Лондоне 9 февраля высказал мнение, что внутренне Италия еще не созрела для переворота, так как позиции Германии и итальянского фашизма еще довольно сильны. А пока немцы контролируют положение в стране, не может быть и речи о выявлении национального лидера или лиц, которые могли бы возглавить оппозицию Муссолини. Хэлл разъяснил также, что, хотя американские военные руководители по-прежнему ставят под сомнение стратегическое значение Италии, по его мнению, было бы неблагоразумно отказываться от возможности обеспечить южный фланг перед высадкой войск союзников (даже если высадка в Италии не произойдет). Исходя из своей оценки положения в стране, Хэлл считал, что следует призывать итальянский народ к "пассивному сопротивлению, скорее к гражданскому неповиновению, чем к открытому восстанию"45. Именно в этом ключ к пониманию позиции государственного департамента. Не будучи уверено в успехе действий Оппозиционных Муссолини групп, американское правительство опасалось решительных действий со стороны итальянского народа. Важную роль в готовившихся в Италии событиях, как и в переговорах с союзниками, играл Ватикан. В феврале 1943 г. в Рим из Вашингтона прибыл нью-йоркский архиепископ Спеллман. Он наладил связи с главными фашистскими заговорщиками - Гранди, Федерцони, а также с итальянским королем, информировал папу о результатах своих переговоров с ними, то есть фактически выполнял роль посредника между папой, американским правительством и итальянскими заговорщиками. По пути в Вашингтон он встретился в Испании с английским послом Хором. Результатом этих встреч явился план, выработанный совместно Ватиканом и Вашингтоном. Этим планом предусматривалось заключение перемирия, "добровольное сотрудничество итальянцев в свержении фашистского режима", роспуск фашистской партии. Не предусматривались ни арест, ни выдача союзникам фашистских руководителей. Этот план отвечал намерению союзников не разрушать полностью систему итальянского фашизма. Оживилась деятельность и английских представителей в Ватикане. 9 апреля 1943 г. в Англию прибыл английский посланник в Ватикане Осборн. Со времени объявления Италией войны Англии он не покидал Ватикан. Перед отъездом он имел длительную беседу с папой, виделся с Чиано, архиепископом миланским кардиналом Шустером и с бывшим венгерским посланником при Ватикане Барда46. В центре обсуждения был вопрос о выходе Италии из войны.
      Таким образом, с осени 1942 г. различные группы итальянских правящих кругов, осознавая неминуемость полного военного разгрома фашистской Италии, перед лицом политического поражения фашизма научали энергичные поиски выхода из создавшегося положения. Решающее влияние на рост оппозиции против Муссолини оказали победы советских войск на советско-германском фронте и выступления итальянских народных масс. Этот выход правящими кругами был найден в решении отстранить Муссолини от власти и заключить перемирие с англо-американцами. Поэтому все, кто готовил переворот 25 июля 1943 г., задолго до его осуществления предпринимали попытки начать переговоры с западными державами, чтобы выяснить их отношение к выходу фашистской Италии из войны, и стремились найти у них поддержку готовившемуся против Муссолини заговору.
      Между тем после переворота, когда потребность в сепаратном мире стала особенно настоятельной, новое итальянское правительство не воспользовалось результатами уже предпринятых в этом направлении шагов. Последовательно отстаивать национальные интересы страны правительство Бадольо было не в состоянии, этому препятствовали его классовые интересы, боязнь собственного народа. Отсюда - непоследовательность, безответственность, противоречивость, с которой велись переговоры о заключении перемирия с союзниками после 25 июля. Переговоры приняли поэтому затяжной характер, чем воспользовалась Германия, чтобы оккупировать Италию.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. G. Ciano. Diario. Vol. II. Milano. 1950, pp. 242, 244, 246.
      2. B. Mussolini. Storia di un anno. Il tempo del bastone e della carota. Milano. 1944, pp. 8 - 9.
      3. Р. Батталья. История итальянского движения Сопротивления. М. 1954, стр. 65.
      4. G. Ciano. Op. cit., pp. 61 - 62.
      5. G. Ciano. L'Europa verso la catastrofe. Milano. 1948, p. 310.
      6. "Правда", 5.I.1943.
      7. В. Л. Исраэлян, Л. Н. Кутаков. Дипломатия агрессоров. М. 1967, стр. 264; F. W. Deakin. The Brutal Friendship. Mussolini, Hitler and the Fall of Italian Fascism. L. 1962, p. 102.
      8. G. Ciano. L'Europa verso la catastrofe, p. 716.
      9. G. Bastianini. Uomini, Cose, Fatti. Vitagliano. 1959, p. 108.
      10. "Les lettres echangees par Hitler et Mussolini". P. 1946, pp. 170 - 171, 184 - 185.
      11. В. Л. Исраэлян, Л. Н. Кутаков. Указ. соч., стр. 270.
      12. N. Kallay. Hungarian Premier. A Personal Account of a National Struggle in the Second World War. N. Y. 1954, pp. 154, 161 - 162, 176.
      13. A. Cretzianu. The Lost Opportunity. L. 1957, p. 89; R. Bova Scoppa. Colloque con due dittatori. Roma. 1949, pp. 69 - 70, 72 - 76.
      14. G. Ciano. Diario. Vol. II, p. 243.
      15. R. Bova Scoppa. Op. cit, pp. 105 - 107, 109, 110, 114.
      16. A. Tamaro. Due anni di storia 1943 - 1945, Vol. I. Roma. 1948, p. 188.
      17. G. Ciano. Diario. Vol. II, p. 201.
      18. Ibid., p. 197.
      19. Ibid., pp. 234, 238.
      20. E. Caviglia. Diario (aprile 1925 - marzo 1945). Roma. 1952, pp. 397 - 398.
      21. F. W. Deakin. Op. cit., p. 119.
      22. G. Ciano. Diario. Vol. II, p. 211; M. Toscano. Dal 25 luglio all'8 settembre. Firenze. 1966, pp. 144 - 145 (Тоскано ссылается на личные беседы с Франсони). Пангал поддерживал тесные связи с одним из сотрудников польского посольства в Лиссабоне, представлявшего польское эмигрантское правительство в Лондоне (см. Listowell. Countess of Crusader in the Secret War. L. 1952, p. 117). Это имел, вероятно, в виду Иден, когда в декабре 1942 г. сообщал государственному секретарю США Хэллу о контактах с итальянцами, осуществленных при посредничестве польского и румынского посольств. "Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers. 1943" (далее - FRUS. 1943). Vol. II. Washington. 1964, p. 315.
      23. Задолго до этого он предупреждал о предполагаемой высадке войск союзников, но в Риме не обратили на это внимания (M. Toscano. Op. cit, p. 144).
      24. Ibid., pp. 145 - 146.
      25. Listowell. Op. cit., pp. 119, 126, 127.
      26. FRUS. 1943. Vol. II, p. 315.
      27. M. Toscano. Op. cit., p. 146.
      28. Listowell. Op. cit., p. 128.
      29. M. Toscano. Op. cit., pp. 147 - 148.
      30. B. Spampanato. Contromemoriale. Vol. III. Roma. 1952, p. 12.
      31. A. Tamaro. Op. cit., p. 71.
      32. G. Bastianini. Op. cit., p. 91.
      33. Ibid., p. 117.
      34. Ibid., p. 118.
      35. L. Simoni. Berlino Ambasciata d'Italia 1939 - 1943. Roma. 1946, pp. 362 - 363.
      36. M. Toscano. Op cit., p. 158.
      37. Ibid., pp. 151, 161.
      38. R. Battaglia. I risultati della Resistenza nei suoi rapporti con gli Alleati. "Il movimento di liberazione in Italia", 1958, N 52 - 53, pp. 161 - 162.
      39. FRUS. 1943. Vol. II, pp. 315 - 316.
      40. M. Toscano. Op. cit., p. 163.
      41. FRUS. 1943. Vol. II, pp. 314 - 317.
      42. M. Toscano. Op. cit., pp. 168 - 171, 176 - 178.
      43. Ibid., p. 179; R. Guariglia. Ricordi 1922 - 1946. Napoli. 1950, p. 573.
      44. FRUS. 1943. Vol. II, pp. 320 - 321.
      45. Ibid., pp. 321 - 323.
      46. А. Мэнхеттен. Ватикан. Католическая церковь - оплот мировой реакции. М. 1948, стр. 133, 208.
    • Виноградов К. Б., Шарыгина Е. Б. Уинстон Черчилль: молодые годы
      Автор: Saygo
      Осенью 1899 г. вспыхнула война между Великобританией и двумя республиками Южной Африки - Трансваалем и Оранжевой. Буры прочно захватили инициативу. Вскоре в одной из стычек к ним в плен попал молодой журналист Уинстон Черчилль. Отпрыск рода Мальборо, сын крупного политика тори, он уже был известен своими военными корреспонденциями из Индии и Судана. В декабре 1899 г. Черчиллю удалось бежать из тюрьмы. Его побег из Претории стал мировой сенсацией, обеспечив Уинстону победу на выборах в парламент 1900 г. В судьбе молодого человека произошел решительный перелом - до той поры его жизнь была связана с армией и журналистикой, теперь политическая деятельность стала занимать в ней доминирующее место.
      Черчиллю посвящены бесчисленные сочинения британских и других авторов; поток их не иссякает. Недавно опубликованы два объемистых сборника, из которых последний вызывающе озаглавлен "Черчилль как миротворец"1. В отечественной литературе несколько раз издавалось содержательное исследование ныне покойного академика В. Г. Трухановского2. В нем, как и в подавляющем большинстве книг, изданных за рубежом, первая часть жизни выдающегося государственного деятеля описана очень кратко. Авторы предлагаемого очерка, затронув "детство и отрочество" Черчилля, более подробно останавливаются на его службе в кавалерии, участии в боях, формировании политических взглядов; дается оценка Черчилля как публициста и романиста. Показаны и первые шаги Уинстона-парламентария.
      Превосходной базой для написания данного очерка явились книги Черчилля, изданные в 1898-1902 гг., и его позднейшая автобиография. Ценнейшим подспорьем послужили различные тексты, в особенности пространные письма Уинстона матери, включенные в составленную Рэндольфом Черчиллем биографию отца. Учтены воспоминания современников Черчилля, а также ранее не известные свидетельства и документы, обнаруженные авторами вышеупомянутых сборников.
      УИНСТОН САДИТСЯ НА КОНЯ
      Уинстон Черчилль родился в старинном дворце герцогов Мальборо в Бленхейме 30 ноября 1874 г. Через много десятилетий он посвятит пространное сочинение Джону Черчиллю, полководцу и политику, основоположнику этого знатного рода. В войнах конца XVII - начала XVIII в. первый герцог Мальборо одержал немало побед, хотя терпел и поражения; при королеве Анне генерал и его властная супруга нередко определяли государственный курс, сколотили разными способами изрядное состояние.
      Все герцоги последующих поколений не оставили о себе доброй памяти. Пожалуй, судьба династии Мальборо могла бы стать примером упадка и разложения британской аристократии, а также изобретенных новых способов поддержания материального благополучия. В 70-80-е годы XIX в. Мальборо продали свою прославленную коллекцию картин "Старых мастеров" и библиотеку; часть земель купил у них нувориш Ф. Ротшильд. Восьмой герцог Мальборо - дядя Уинстона - с юных лет отличался разнузданным поведением. Исключенный из привилегированного лицея Итона, он и в дальнейшем неизменно нарушал нормы общественного поведения; скандальная связь с замужней дамой привела его даже к социальной изоляции. И в 1882 г. глава кабинета Уильям Гладстон категорически обобщил: все Черчилли "лишены морали и принципов"3.
       

      Семилетний Уинстон. 1881

      1895

      1900

      1904 Характерной чертой английской элиты долгое время оставались браки внутри небольшого круга высокородных семейств, изредка перемежавшиеся брачными союзами с представителями набиравшей силу буржуазии. Отец Уинстона лорд Рэндольф предложил оригинальное решение, женившись на дочери состоятельного бизнесмена из США. Сей трансатлантический вариант оказался заразительным: так, восьмой герцог Мальборо после развода тоже подыскал американскую богачку, а его старший сын женился на дочери миллионера Вандербильда. Только эти браки помогли герцогам избежать разорения. С 80-х годов американские наследницы вошли в моду - за ними потянулись Джозеф Чемберлен, маркиз Керзон и другие.
      Подобно старшему брату-герцогу, Рэндольф Черчилль прославился эксцентрическими поступками: учась в Оксфорде, проигрывал крупные суммы в карты, злоупотреблял алкоголем, позже безудержно увлекался скачками. Приданое жены лорд быстро растратил, и уже в начале 80-х годов семья погрузилась в долги. Биографы приписывают Рэндольфу известный авантюризм и как политику. Р. Черчилль признан одним из основателей "торийской демократии" - приспособления консервативной партии к новой обстановке, вызванной ростом численности электората и повышением сознательности трудящихся. "Торийская демократия, - пояснял лорд Рэндольф - это демократия, призванная поддержать торийскую партию"4. Он считал необходимым показать, что эта партия заботится об интересах всего населения; Черчилль задумывался над способами интеграции рабочего класса в существующую систему, рекомендовал отказаться от вельможного пренебрежения к потребностям и мнениям простых людей. Все это противоречило политике премьера Солсбери, с которым Рэндольф соперничал в борьбе за лидерство и затем был вынужден уйти в отставку5.
      Уинстон Черчилль в выступлениях еще с конца XIX в., а затем в апологетической биографии отца неизменно подчеркивал его заслуги как инициатора "народной демократии". На кругозор и ориентацию молодого Уинстона повлияло и обращение лорда Рэндольфа к проблемам заморской политики. Поездка отца в Индию и Южную Африку, его заметки на колониальные темы, публиковавшиеся в лондонской "Дейли график", нацеливали на "имперские" дела, предвосхищали первые аналогичные статьи Уинстона. Одним из лейтмотивов деятельности сына станет завет отца еще середины 80-х годов: надо "с особенным вниманием и решительностью" беречь Индию в составе империи6.
      Дженни Джером, мать Уинстона, получила хорошее образование, ряд лет провела во Франции, приобретя парижский шарм и прочную тягу к роскоши и развлечениям. Не без сложностей после замужества шел процесс ее приобщения к британской элите. Вокруг эффектной, темпераментной женщины возник кружок денди-бездельников. Светские рауты, балы и курорты требовали непрерывных финансовых вливаний. Детям - Уинни и родившемуся через несколько лет Джеку - мать уделяла не слишком много внимания. А отец, отброшенный от руководящих постов, все больше замыкался в себе и совсем редко общался с сыновьями. Тщетно пытаясь поправить пошатнувшееся здоровье, Рэндольф много путешествовал (вместе с Дженни он побывал и в России).
      Уинни предоставили заботам няни-воспитательницы, миссис Эверест, и он очень привязался к ней. Никакого рвения в освоении элементарных знаний, получаемых первоначально дома, мальчик не обнаруживал. Арифметика и латынь представлялись ему сущим наказанием. Куда интереснее было играть в солдатики или в мяч. В детстве Уинни часто болел. Это стимулировало решение родителей отдать его не в Итон, а в менее престижную "публичную школу" - Харроу, расположенную в более "здоровой" местности. Приемные экзамены мальчик сдавал плохо и был зачислен "по протекции" Никакого усердия Уинстон не проявлял и позже, его конфликты с преподавателями стали постоянными. "Почему-то учителя предпочитали задавать вопросы о таких вещах, о которых я не мог дать удовлетворительного ответа, - вспоминал он. - Мне бы понравилось, если бы меня спрашивали о том, что я знаю. А они норовили спросить то, чего я не знал". Летом 1888 г. один из преподавателей, мистер Дэвидсон, вынужден был написать леди Рэндольф, что юноша "блещет" такими качествами, как "забывчивость, небрежность и распущенность"7.
      По словам воспитанника Харроу Дж. Уолстена, Уинстон "решительно отвергал все, что его не интересовало"8. Обладая великолепной памятью, он легко заучивал целые сцены из Шекспира - литература ему нравилась; Уинстон и сам начал сотрудничать в ученической газете. Но прежде всего юношу влекло все, что требовало расхода накопившейся энергии, будь то велосипед, плавание или фехтование. В 1892 г. он выиграл два турнира по фехтованию. Особенно много времени Уинстон отдал занятиям и практике в школьном "стрелковом корпусе", с энтузиазмом отдавался и военным играм, устраивавшимся в Харроу.
      В 1889 г. отец пришел к выводу, что Уинстон просто не способен совершить традиционный путь получения юридического образования; раз ему интересны оружие и "солдатики" - пусть готовится в военное училище. В сентябре этого года юноша стал заниматься в "армейском классе", существовавшем при школе Харроу.
      Королевский военный колледж в Сандхерсте, основанный в 1799 г., являлся главной базой подготовки офицеров пехоты и кавалерии. Для поступления в него требовалось сдать пять экзаменов, включая математику. Первая попытка Уинстона окончилась провалом, и в следующий раз - летом 1892 г. - он снова не попал в число отобранных для поступления. Эти провалы побудили лорда Рэндольфа подумать об альтернативе: не направить ли сына "в бизнес". А у Уинстона мелькнула мысль податься в священники!
      В биографии отца Рэндольф Черчилль-младший полемизирует с ходившей в свое время версией о некоей природной "тупости" Уинстона-подростка. Нет! Когда тот по-настоящему чем-то интересовался, он уже мог добиваться необходимых результатов. Действительно, к 17-18 годам молодой человек не только физически окреп, но и обрел определенную самостоятельность. Вдали от родителей он становится на собственные ноги, - утверждал Р. Черчилль9. И поскольку военная профессия увлекала Уинстона, он "взял" Сандхерст с третьей попытки в 1893 г.
      Добытые на экзаменах баллы позволили Уинстону претендовать лишь на зачисление в кавалерийский класс. Это противоречило планам лорда Рэндольфа, в частности и по финансовым причинам, связанным с покупкой лошадей и с прочими расходами. И отец вознамерился перевести сына в класс, готовящий офицера пехоты. Но встретил растущее противодействие Уинстона. Молодой человек успешно овладевал всеми навыками верховой езды, ему нравились лошади, он хотел стать кавалеристом.
      "Драгуны, уланы и прежде всего гусары, как мы считали, - вспоминал Черчилль, - все еще занимали достойное место на полях сражений". "Лучше было бы родиться на сто лет раньше - какие это были великолепные времена". "Счастье, что все еще имеются дикие и варварские народы, например, зулусы и афганцы и махдисты в Судане". А быть может, "понадобится и заново завоевывать Индию"10.
      Обучение в Сандхесте велось по старинке, кадеты - как после англо-бурской войны констатировала специальная комиссия - не получали должной подготовки, а "уровень предъявляемых требований" к будущим офицерам "был достаточно низкий"'11. Уинстон с большим рвением выполнял все задания, как бы компенсируя свою леность в Харроу. Он неплохо сдал выпускные экзамены и был зачислен младшим офицером 4-го гусарского полка. Соответствующий приказ подписал военный министр Г. Кэмпбелл-Баннерман (в его правительстве через 11 лет Черчилль получит свой первый пост). Это случилось в феврале 1895 г., через месяц после смерти лорда Рэндольфа.
      Упомянутая комиссия дала суровую оценку офицерскому корпусу Великобритании конца XIX в. Никакого "усердия" у офицеров не наблюдалось, меньше всего они заняты "военными обязанностями" и проводят много времени в полковых клубах, играют в крикет и теннис12. Субалтерн Черчилль пристрастился, правда, к другой игре - поло, затратив имевшиеся скромные средства на покупку пони. Не в первый и не в последний раз летом 1895 г. он оказался в тяжелом финансовом положении. Обремененный, как и леди Рэндольф, долгами, Уинстон искал - и нашел! - возможность подзаработать хоть немного денег.
      До намеченного на 1896 г. отбытия полка в Индию офицеры вели вольготный образ жизни. Вместе с товарищем Р. Бэрнсом Уинстон собрался в поездку на Кубу через Соединенные Штаты. Когда он известил об этом мать как о деле решенном, с ее стороны последовал упрек: "Тебе следовало посоветоваться со мной!". Зная лучше сына обстановку в Нью-Йорке, она подчеркнула: жизнь там "страшно дорогая". Но главная цель Уинстона заключалась в том, чтобы побывать на "мятежном острове" в Карибском море, где кубинцы в очередной раз поднялись против испанского господства. Двадцатилетний лейтенант оказался на редкость расчетлив: от командования он добыл поручение понаблюдать за военными действиями и собрать информацию "о новых пулях" испанских ружей, через друга отца Драммонда Вольфа, посла в Мадриде, достал рекомендательное письмо военного министра маршалу М. Кампосу, наводившему порядок на восставшей Кубе. Наконец, редакция "Дейли график", помещавшая ранее путевые впечатления лорда Рэндольфа, согласилась платить по пять гиней за будущие корреспонденции его сына о военных действиях.
      Уинстон и Бэрнс приплыли в Нью-Йорк 9 ноября. Их гостеприимно встретил давний знакомый семьи Джером Б. Кохрен, видный юрист и конгрессмен. Он помог молодым людям ознакомиться с общественной жизнью многоликого города. Гости посетили военную академию в Вест-Пойнте, полюбовались на грандиозный Бруклинский мост, высоко оценили разветвленные транспортные связи. Уинстон писал брату, что родина их матери населена крутым молодым народом, который, увы, не уважает "ни возраста, ни традиций"; во всех слоях общества тут сталкиваешься со "скверными манерами", а пресса отличается далекой от правды "вульгарностью"13.
      По железной дороге приятели добрались до Ки-Уэста во Флориде и переправились в Гавану. 20 ноября Черчилль известил мать из кубинской столицы: "Завтра мы стартуем на фронт". Собственно фронта как такового не существовало - повстанцы вели преимущественно партизанскую войну, избегая серьезных столкновений с регулярными испанскими частями. Проехав почти половину острова, английские офицеры представились генералу Вальдесу, командовавшему большой колонной, преследовавшей мятежников. Возле поселка Игуара в день своего рождения - ему исполнился 21 год! - Уинстон впервые услышал свист пуль. Как и Бэрнс, он являлся лишь "наблюдателем" и не имел права участвовать в операциях. Еще три дня в начале декабря британцы оставались свидетелями перестрелок. В "Письме", опубликованном в "Дейли график", Уинстон воспроизвел живую зарисовку стычки возле лесной речки: жара побудила группу офицеров искупаться, но вдруг раздались выстрелы, "кое-как мы натянули наши одежды, а один из офицеров, полуодетый, побежал и собрал около пятидесяти солдат"; они "дали залп по мятежникам", остановив их продвижение, и "мы возвратились в ставку генерала".
      Вскоре Черчилль и Бэрнс покинули "фронт", а затем и Кубу. Оба несколько неожиданно получили испанский орден Красного креста; им награждались воины "за отвагу в сражении". Уинстону пришлось пояснять, что сам он "не стрелял" и лишь любезности генерала Вальдеса обязан такой чести. В английских газетах его уже подвергали нападкам - зачем он участвует в "битвах других народов", это "экстраординарно даже для Черчилля"14. В Нью-Йорке приятелей атаковали журналисты. Рассказывая о кубинских впечатлениях, Уинстон отметил такую "характерную черту": обе стороны используют много оружия, а "жертв мало", пожалуй, в кубинской войне, чтобы убить солдата, требуется 200 тыс. пуль.
      Несмотря на краткость пребывания на Кубе, Черчилль составил довольно четкое представление о происходивших там событиях. Он сочувствовал людям, боровшимся с чужеземным игом, критиковал нелепые действия колониальной администрации. Повстанцы, писал он в газетной корреспонденции, "пользуются симпатиями всего населения... требование независимости национально и единодушно". Однако кубинцы плохо организованы, воюют неудачно. С аристократическим пренебрежением представителя высшей расы взирал молодой офицер на партизанскую армию, "состоящую в основном из цветных" и напоминающую "недисциплинированный сброд"15. Наполовину американец, Черчилль склоняется к тому суждению о будущности Кубы, за которое ратовали многие в США: опека ее великой североамериканской державой будет "лучшим курсом как для острова, так и для всего мира"16.
      Никогда больше Уинстон не посетит Кубу. Но именно там у него появилась привычка, которая сохранится всю жизнь, - курение сигар. Он перенял у испанцев и другой обычай - "сиесту" - полноценный дневной отдых.
      После возвращения в Англию служба по-прежнему не обременяла молодого офицера. Черчилль становится непременным гостем на светских приемах, интересуется театральной жизнью и актрисами. Но было бы ошибочно полагать, что это время прошло бесследно; именно тогда гусарский лейтенант установил тесное знакомство со многими высокопоставленными персонами, включая принца Уэльского и будущего премьера Бальфура. Называя эти шесть месяцев "праздными", Уинстон одновременно писал, что они все же были своего рода "трамплином" для дальнейшей карьеры.
      Впервые Черчилль начал внимательно следить за политическими перипетиями. Толчком послужил позорный крах "набега Джемсона" на Трансвааль в конце 1895 г., когда отряд, возглавлявшийся этим сотрудником премьера Капской колонии Сесила Родса, был окружен и разбит бурами. Мало кто сомневался, что ответственность за авантюру ложилась и на министра колоний Дж. Чемберлена. Тем не менее кабинет Солсбери, вынужденный провести специальное расследование, ограничился полумерами - отставкой Родса, судебными инсценировками, постаравшись спустить все дело "на тормозах". Уинстон воспринял временное отступление колонизаторов болезненно: "В 21 год я был всецело за доктора Джемсона и его людей", "меня шокировало боязливое поведение нашего консервативного правительства". Он считал, что надо обязательно "отомстить" за поражение в первой англо-бурской войне 1881 г. и за новое унижение!17
      Мысль о том, что политическая деятельность - истинное поприще для приложения сил, постепенно укоренилась у Черчилля. Но пока его больше всего мучил вопрос: "как расплатиться с долгами?". Хорошо было бы закрепить кубинский опыт - побывать там, где возникают вооруженные конфликты. На Крите греки восстали против турецкого ига - нельзя ли отправиться туда корреспондентом? Редакция "Дейли график" вежливо соглашалась получать его сообщения, но поездка - "за свой счет". По разным причинам не удались и попытки присоединиться к экспедиции в Судане и карательному отряду в Матабелеленде. Лихорадочные усилия лейтенанта Черчилля в конце концов стали известны военному министру маркизу Ленсдауну, и тот в письме леди Рэндольф напомнил, что ее сын все-таки служит в армии Ее Величества и "было бы благоразумным в данное время покинуть Англию". Именно так и поступил молодой человек, отплыв вместе с товарищами по оружию в Индию в сентябре 1896 г.
      В ИНДИИ. ПЕРВЫЕ КНИГИ
      Британскую Индию конца прошлого века составляли территории нынешних республик Индия, Пакистан и Бангладеш. Лишь немногие местные феодалы в этой бесправной колонии располагали землями и богатствами, опираясь в своих псевдогосударствах на прямую поддержку британских войск. После подавления большого восстания конца 50-х годов XIX в. обстановка долгое время была для колонизаторов благоприятной. В 80-90-е годы "освоение" богатств индийского субконтинента ускорилось, интенсивнее использовалась дешевая рабочая сила. В Индии создавались предприятия обрабатывающей промышленности, прокладывались железные дороги, росли города. Однако хозяйничание иноземцев отнюдь не устраняло стародавние бедствия народа, периодически наступал голод. Страшный голод постиг страну в 1896-1897 гг. - жертвами его стали сотни тысяч бедняков.
      Эти трагические события, как и поднимавшаяся новая волна национально-освободительного движения, остались вне поля зрения гусарского офицера Черчилля. В письмах на родину он жаловался, что не имеет информации касательно индийских дел. Правда, особого желания получить ее он и не проявлял, с "туземцами", если не считать "обслуги", офицеры не общались, "новости" черпали из английских газет, доходивших сюда с большим опозданием.
      Уинстону повезло: его полк разместился в Бангалоре, в Южной Индии. "Климат очень хороший, - сообщал он матери. - Солнце в полдень умеренное, а утром и вечером свежо и прохладно. Хьюго, Бэрнс и я поселились в прекрасном розово-белом особняке посреди большого и красивого сада". Из слуг для каждого из младших офицеров полагались "дворецкий, прислуживающий за столом, два мальчика-прислужника, приставленный к каждой лошади смотритель и помимо этого два садовника, три водоноса и один сторож - для всех вместе"18. На первых порах такой колониальный комфорт вполне устраивал Уинстона. Поскольку свободного от военной муштры и "боевой подготовки" времени было много, можно было предаваться любимому занятию - игре в поло - "императору игр".
      Беспечная жизнь позволяла Уинстону проводить много времени в обществе красивой девушки Памелы Плауден, дочери крупного чиновника в соседнем Хайдерабаде. Ловля бабочек и разведение роз тоже занимали лейтенанта. Но деятельная натура брала свое, требовала напряжения физических и умственных сил. Как ни привлекательно кататься на слонах с цветущей молодой особой или любоваться коллекцией экзотических бабочек - это не для него! Уинстон не приноровился к столь бесплодному существованию. И он решил порвать с ним.
      Прежде всего он решил заняться самообразованием. Массу имевшихся пробелов можно было кое-как залатать с помощью чтения. И он принялся читать - книги по истории и философии, политические справочники и ежегодники. "Если "Эннюел реджистер" вооружает меня острым мечом, то Маколей, Гиббон, Платон и другие призваны потренировать мои мускулы, чтобы эффективно владеть ими", - писал он матери. Пожалуй, в этой громкозвучной фразе мы уже чувствуем воздействие прославленного стиля классиков британской историографии - с первых своих литературных опытов Черчилль следовал заветам Гиббона и Маколея.
      Биографы спорят, когда же Уинстон задумал написать большое произведение. Видимо, это произошло весной 1897 г. Удивительным образом молодой лейтенант решил сочинить роман. Позже он опубликовал множество книг - путевые впечатления, биографии предков, мемуары, сборники речей, четырехтомную "Историю народов, говорящих по-английски". Среди них как бы затерялось его единственное художественное произведение, ныне мало кому известное - роман "Саврола. История революции в Лаурании". Между тем, именно в нем довольно многословно Черчилль уже формулировал свое понимание главных тенденций общественного развития конца XIX в., высказывал суждения о нравственных основах государственного устройства.
      "Саврола" - сугубо политический роман, отклик на сложные события и потрясения 90-х годов. Такого рода сочинения, включая утопии и антиутопии, пользовались спросом читателей. Например, Герберт Уэллс в романе "Когда спящий проснется" (1899 г.), заглядывая в далекое будущее, одновременно остро критиковал современные порядки, вызывающие законное недовольство трудового люда. А в 1894 г. популярный романист Энтони Хоуп опубликовал "Пленника Зенды", в котором действие развивалось и вымышленной стране "Руритании". Черчилль, несомненно, прочитал "Пленника" и даже поместил свою "Лауранию" к северу от "Руритании".
      Лаурания, расположенная где-то в Средиземноморье, владеет колониями, имеет мощный флот и армию, соперничает с Великобританией. Имена "действующих лиц" - португальские, итальянские, немецкие. Однако многое в государственном строе и обычаях напоминает Англию, а главный герой, молодой политик Саврола - самого Черчилля. Кабинет Савролы обставлен по вкусу Уинстона, на полках его любимые писатели. Бесчисленные монологи Савролы - выражения мнений автора о "текущей политике", прогнозы на будущее. В Лаурании правит диктатор Антонио Молара, презирающий парламентаризм. Черчиллю импонирует эта сильная личность. Но все же демократию здесь надо восстановить; лидером "Национальной партии" становится Саврола. "Мы сражаемся за конституцию и обязаны показать уважение ее принципам, - восклицает он. - Если правительство держится только на штыках - это анахронизм!" Саврола-Черчилль пренебрежительно относится к профсоюзам, которые его поддерживают, к простым людям, "глупому народу". В одном случае он признается: "благо народа" не слишком его волнует, "от самого себя он не мог скрыть", что вовсе не оно определяло его поступки, "амбиция была мотивирующей силой, и он был бессилен ей сопротивляться".
      Саврола выступает сторонником гуманных методов политической борьбы, стремится удержать революцию "в рамках конституции". Но вместе с ним действуют экстремисты, почему-то с немецкими фамилиями: анархист Крейце и коммунист Ш. Стрелиц. Они срывают планы Савролы организовать "революцию без слез". Молодой Черчилль уже высказывал достаточно четкие антикоммунистические взгляды!
      Роман открывается сценой митинга у президентского дворца; его жестоко разгоняют войска, и на площади "остается сорок трупов". В описаниях последующих уличных боев и свержения диктатора автор обнаруживает бесспорный литературный талант. Однако любовная линия романа - в Савролу влюбляется жена президента, красавица Люсиль - полна мелодраматических повторов: Черчилль беспечно следовал дурным образцам, господствовавшим тогда в беллетристике. Счастливо избежав пули диктатора, Саврола бежит за границу. В финале романа звучит мажорный мотив: благодарная страна еще призовет героя.
      В автобиографии Черчилль писал о своем произведении: "Я настойчиво советовал друзьям не читать его". Он и в 90-е годы сознавал незрелость этого опуса и сомневался в целесообразности его публикации. К осени 1897 г. роман был почти готов, но автор отложил его шлифовку и завершение. И в следующем году, несколько раз возвращаясь к нему, Уинстон так и не довел дело до конца. И только в 1899 г., уже прославившись как военный корреспондент, он передал рукопись в "Макмилланс мэгезин" - редакция этого журнала предложила щедрый гонорар; отдельной книгой "Саврола" вышел в свет в 1900 г. Читатели и рецензенты встретили его сдержанно; "Таймс" справедливо подчеркнула: "Мистер Уинстон Черчилль является хорошим военным журналистом, но не романистом"19.
      "Саврола" оказался третьей книгой Черчилля. Первой же стал сборник корреспонденции "Повесть о Малакандской полевой армии" - результат пребывания Уинстона в зоне боев на северо-западной границе Индии в сентябре-октябре 1897 г.
      Как уже отмечалось, после Кубы Уинстон пытался попасть и в другие "горячие точки". Весной 1897 г. он собрался на Балканы, где началась греко-турецкая война. Увы, она закончилась до его прибытия. Только осенью этого года знакомый по Лондону генерал Б. Блоуд, назначенный командующим карательной экспедиции против патанских племен, помог Черчиллю получить место корреспондента, прикомандированного к одной из посланных к границам Афганистана бригад.
      На протяжении многих десятилетий XIX в. Великобритания последовательно вела "политику продвижения" с индийского плацдарма в северо-западном направлении. В ходе ее осуществления произошли две войны с Афганистаном, а в Британскую Индию насильственно включили несколько горных областей, населенных патанами и другими свободолюбивыми племенами. В 90-е годы столкновения в этом регионе возникали регулярно. Местная администрация в Калькутте использовала ситуацию, выбивая дополнительные суммы на постройку укреплений, а также для давления на афганского эмира.
      Восстание патанов, начавшееся в июле 1897 г., приняло такой размах, что на его подавление военные власти бросили три бригады и стали подтягивать резервы. Развернувшиеся в августе схватки окончились для англичан успехом, в боях наступила пауза. Как раз тогда, 2 сентября, Черчилль доехал до штаб-квартиры генерала Блоуда, помышляя о непосредственном участии в операциях. Вскоре сражения возобновились почти на самой границе с Афганистаном. Против чужеземцев поднялось племя мамундов - его поддержали и остальные пограничные народы.
      Перешедшие в наступление британские войска включали и эскадрон улан, к которому присоединился военный журналист Черчилль. 16 сентября произошло его подлинное боевое крещение - в одной из долин английский отряд атаковали "туземцы", он оказался в тяжелом положении и понес значительные потери. Переправляя при посредстве леди Рэндольф свои корреспонденции в лондонскую газету, Уинстон 19 сентября дополнительно живописал опасности, каким он лично подвергся, чудом "избежав близкой гибели": взяв ружье у раненого солдата, бравый лейтенант "выстрелил 40 раз... я не вполне уверен, но, полагаю, попал в четырех людей". Ужасы войны потрясли молодого человека, но он проявил стойкость и мужество. Признавшись в письме брату, что в школе он не раз трусил, Черчилль подчеркивал: "Главная моя амбиция - завоевать репутацию личной храбрости"20.
      18 сентября Уинстон снова попал под огонь, но на сей раз британцы отделались легко. Он участвовал в нескольких других небольших стычках, заменив в пехотном полку выбывшего офицера. Это был Пенджабский полк, сформированный из местных жителей, Уинстон не упустил случая отписать на родину, что является первым английским офицером, приданным этому туземному полку. Затем большую часть воевавших войск отвели в Малакандский лагерь, а лейтенант Черчилль, отпуск которого из Бангалора кончился, вернулся к своим гусарам.
      О действиях "Малакандской армии" Черчилль написал 15 корреспонденции в лондонскую "Дейли телеграф", продублировав их и для аллахабадского "Пионера". В Лондоне об их публикации договорилась леди Рэндольф, обусловив подпись - "Молодой офицер". Уинстон, удовлетворенный размером оплаты, огорчился согласием матери на "анонимность". А ведь он надеялся с помощью писем с "индийской границы" нажить "определенные политические выгоды", рассчитывая уже и на участие в парламентских выборах. Воспламененный желанием отличиться, Уинстон прослыл "охотником за медалями". Никакой медали он не обрел, но "за храбрость и решительность" был "отмечен в Депешах", публиковавшихся в Англии. Для меня, откликнулся новоиспеченный воин, это замечательная "компенсация за все... Репутация личной отваги больше всего другого в мире отвечает моему честолюбию"21.
      В Бангалоре, отложив до лучших времен окончание "Савролы", Черчилль принялся за составление книги о недавнем походе. Трудился он очень интенсивно и уже в канун 1898 г. отослал рукопись в Лондон, где леди Рэндольф достигла соглашения с известным издательством "Лонгманс". Через два месяца желающие могли приобрести книгу "Молодого офицера", которая в несколько приемов была отпечатана тиражом более 10 тыс. экземпляров.
      Сочинение Черчилля содержало краткую предысторию событий, развернувшихся в пограничных горах с июля-августа 1897 г., и хронику всех столкновений с повстанцами. Книга была снабжена картами и фотоиллюстрациями. В первых главах преобладал довольно сухой перечень фактов, с шестой главы изложение давалось "с новой точки зрения" - появлялся автор-соучастник событий, описание схваток становилось более живым и эмоциональным; Уинстон Черчилль предстал перед читателем как занимательный рассказчик.
      Автор "Повести о Малакандской армии" с уважением отнесся к противникам британских войск. Племена долины Мамунд "подтвердили репутацию мужества, тактического мастерства и меткости стрельбы". Но, касаясь причин конфликтов на границе, Черчилль преувеличивает роль "интриг" афганского эмира и "волны исламского фанатизма", охватившего под воздействием духовенства "все пограничные племена"22. Туземцы, утверждал он, игнорируют "свое варварство" и хотели бы и дальше пребывать в нем, не понимая и отвергая достижения цивилизации. А ведь Британия, решая собственные задачи, попутно несет сюда различные блага - спокойствие, конец грабежам и разбою, новоприобретенное богатство и комфорт... Британские власти вправе сокрушить противников самыми жестокими методами. "Племена Мамунд были сурово наказаны, - писал он. - Бригада продемонстрировала способность захватить и сжечь любой поселок... нанести тяжелый урон всем, кто пытался препятствовать ее акциям". Других возможностей не имелось - оставалось одно средство победить врагов: "их имущество следовало уничтожить"23.
      Успех, признавал Черчилль, был достигнут дорогой ценой; убито и ранено около 300 офицеров и солдат. На зато имперская власть утверждена. Черчилль задавался вопросом о том, в какой мере жертвы и расходы обеспечат "перманентный мир". Может быть, следует чаще прибегать к серебру, а не к стали, к деньгам, а не пулям? Он шел еще дальше, констатируя неизбежность новых пограничных столкновений. Ибо даже если только оборонять Индию, приходится вести экспансионистский курс, парируя, в частности, воинственность пограничных племен и замыслы соседних государств. Никакой "естественной границы" Британской Индии не существует, конкретный ход дел определяют не намерения руководителей, а сила обстоятельств. В статье "Этика пограничной политики", которую Черчилль написал немного позже и поместил в армейском журнале, он безапелляционно подчеркнул: военная необходимость в ближайшее время неизбежно поставит в повестку дня задачу оккупации Афганистана24.
      Первая книга Черчилля привлекла к себе внимание - в высшем обществе Британии знали, кто такой "молодой офицер". Книгу прочитал сам премьер Солсбери, перелистал будущий король Эдуард VII, она удостоилась благожелательных откликов в печати, причем иные из рецензентов указывали на зрелость суждений автора. Успех побудил лейтенанта крепко задуматься: не пора ли выйти в отставку и вернуться на родину?
      ИЗ МЕТРОПОЛИИ В СУДАН И ОБРАТНО
      Современный исследователь "Упадка британской аристократии" Д. Кэннедин25 берет под сомнение версию ряда биографов и самого Черчилля, согласно которой тот в молодости находился в крайне неблагоприятных условиях и лишь его собственные усилия, никем не поддержанные, обеспечили политический взлет и житейские достижения. Это не так. Долгое время Уинстон "бесстыдно эксплуатировал свои аристократические связи". История поездки Уинстона в Египет и Судан в 1898 г. подтверждает это резкое высказывание.
      Получив длительный отпуск, Черчилль проводил летние месяцы этого года в Лондоне. К тому времени англо-египетская армия, вторгшаяся в Судан, приближалась к его столице Омдурману - ожидалось генеральное сражение26. Уинстон употребил все средства, чтобы примкнуть к победоносным войскам генерала Китченера. Как обычно, он "подключил" к хлопотам свою мать, но и ее "влияние и безграничная энергия" не помогли. Тогда Черчилль добился встречи с Солсбери, вырвав у него обещание посодействовать просимому назначению в один из полков, шедших на Хартум. Все ходатайства, однако, оказывались напрасными, поскольку заупрямился Китченер. Генерал не терпел журналистов, а тем более любого военного, бравшегося за перо. По наблюдению лорда Эшера, сам Китченер "ненавидел писаное слово", ничего не читал и не писал, отдавая устные приказы27. И все же Уинстон добился своего, учтя полученную конфиденциальную информацию о недоброжелательном отношении высших военных руководителей в Лондоне к излишне напористому, жаждущему славы и наград командающему действующей армией. С помощью влиятельного генерала Э. Вуда Уинстон получил внеочередное назначение временно заменить выбывшего лейтенанта 21-го уланского полка, приданного этой армии.
      Перед тем как отправиться в Александрию, Уинстон договорился с редакцией столичной "Морнинг пост" - ее читала сама королева! - о будущих корреспонденциях. Гонорары теперь были предусмотрены на высоком уровне - по 15 фунтов стерлингов за колонку. Прибыв в Каир 2 августа 1898 г., посетив по дороге несколько храмов, он успел в конце месяца догнать свой новый полк недалеко от Омдурмана; "Я полон решимости повесить на грудь новое отличие", - писал он приятелю.
      На исходе сражения под Омдурманом уланы - и среди них бывший гусар Черчилль - попали в самое пекло, оказавшись на пути отступавших махдистов; за несколько минут многие были убиты или ранены. Смертельной опасности еле избежал и Черчилль. Хладнокровие ему не изменило, а свой верный маузер он использовал весьма эффективно. 4 сентября он сообщал матери: "Наверняка застрелил 5 человек, а возможно и еще двух". Уинстон добавил, что совершил сие "с сожалением". Осознав, что гордиться тут нечем, в подробном письме полковнику Хамилтону Черчилль сократил число своих жертв - только трех убил "наверняка"28.
      После Омдурмана улан быстро отослали на родину. Но и в Британии Черчилль задержался ненадолго - в декабре отплыл в Индию. Он уже твердо решил расстаться с армией. "Ежегодные расходы на обеды, спортивные и различные развлечения у кавалерийских офицеров составляли 600-700 фунтов", - говорилось в отчете официальной комиссии29. Джентльмен-офицер У. Черчилль не вылезал из долгов. Как литератор-журналист он зарабатывал куда больше, чем получал как младший офицер армии Ее Величества. Но для победы на выборах в палату общин нужна была солидная сумма: "надежный" избирательный округ стоил 1000 фунтов, да и "сомнительный" немногим меньше. А потом, став депутатом, надо было иметь немалые сбережения для безбедного существования: до 1911 г. депутатам в Англии никакого жалования не полагалось.
      В Индии Уинстон простился с товарищами-гусарами. Это была последняя в его жизни поездка в Индию.
      На базе опубликованных в "Морнинг пост" корреспонденции Черчилль еще осенью 1898 г. начал писать новую книгу. Он решил сделать ее посолиднее, не ограничиваясь описанием заключительной стадии завоевания Судана. Для обширной исторической части привлечены были некоторые документы. В Каире Уинстон долго беседовал с лордом Кромером - специальным уполномоченным британского кабинета в Египте, фактически хозяином этой страны. Кромер между прочим представил его хедиву. В одном из писем Черчилль сравнивал последнего со школьником, полностью зависящим от учителя - английского "резидента".
      Видимо, до встречи с Кромером Уинстон верил в популярную легенду о генерале Чарлзе Гордоне как жертве фанатиков-махдистов. По этой легенде генерал Гордон, возглавлявший в 80-е годы колониальную администрацию в Хартуме, был преисполнен самыми благородными намерениями, насаждал на берегах Нила цивилизацию и культуру. Теперь же пришлось констатировать, что тот, "абсолютно безнадежный" как политик, был еще и "сумасбродным, капризным, совершенно ненадежным"; генерал, продолжал Черчилль, имел "отвратительный характер, часто бывал пьян". Эта его оценка содержалась в письме к матери. Но Уинстон не дерзнул публично выступить против устоявшейся версии о деяниях Гордона в Судане. В своей книге "Речная война" он их фактически одобрял, пробуя заодно и в целом облагородить британское присутствие в долине Нила.
      Подробнейшим образом в этой работе, вышедшей в двух томах в 1899 г., автор рассказал о походе англо-египетских войск. Убедительно показал, что его успех гарантировало превосходство в вооружении и техническое обеспечение. Много страниц автор посвятил постройке железной дороги через Нубийскую пустыню, налаживанию коммуникаций.
      Покорение Судана и обстоятельства победы под Омдурманом широко обсуждались в Великобритании - вплоть до запросов и дебатов в парламенте. Пацифистский журнал "Конкорд", еще две-три газеты осудили варварское избиение раненых на поле сражения. Преобладали однако попытки как-то оправдать это преступление. Журналист Дж. Стивенс утверждал, что приказ Китченера об убийстве врагов диктовался необходимостью - ведь раненый воин-махдист мог быстро выздороветь и снова поднять оружие против нас30.
      Молодой Черчилль подобную лицемерную логику не признавал. Может быть, Китченер и выдающийся полководец, но не джентльмен, а победа на Ниле "обесчещена массовым убийством раненых, за которое ответственен Китченер". Так писал он не только леди Рэндольф; в статьях, напечатанных в "Морнинг пост", позиция сирдара (Китченера) также осуждалась.
      После возвращения в Англию Уинстон быстро осознал, что его искренние эмоции не встречают сочувствия у "элиты". Черчилля упрекнули принц Уэльский и бабушка, герцогиня Мальборо. И Уинстон решил: "самую язвительную критику сирдара я смягчу или выброшу". Не ограничившись такой ревизией, он - подобно большинству других критиков - в "Речной войне" сфокусировал внимание на другом преступлении Китченера - надругательстве над останками Махди31. Здесь можно было чувствовать себя увереннее: за этот позорный поступок генерала резко обличали Дж. Морли, редактор "Манчестер гардиан", С.П. Скотт и другие.
      Бесспорным достоинством первого издания "Речной войны" следует считать суждение автора о мотивах наступления на Хартум и отношении к нему самих суданцев. "Нам говорят, - писал он, - что британские и египетские войска вступили в Омдурман для освобождения народа" от гнета халифа... На деле же "никогда спасители не были столь нежелательны". Лицемерным назвал он довод апологетов экспансии о необходимости "наказать дервишей за их злодеяния", и даже популярный лозунг "отомстить за Гордона", полагал Черчилль, большой роли не играл, ибо первостепенная задача заключалась попросту в захвате территории Судана32. Британия - сильная нация, а все сильные державы добиваются завоеваний, она "не менее агрессивна, чем Рим или Ислам"33.
      "Речная война" нашла своих читателей, и через три года понадобилось ее переиздание. Черчилль основательно переработал свое сочинение, учел совет Стивенса - поменьше "философских рефлексий", читатель из-за них "скучает". Вместо многостраничного двухтомника появился один, правда довольно объемистый том. Автор к тому времени пошел и на более существенные изменения в отношении оценок и акцентов, он полностью изъял вышеприведенные соображения о причинах интервенции в Судан и многие замечания в адрес Китченера, исчезла глава "После победы", в которой фигурировал череп Махди. Историк П. Менделсон, сопоставляя два издания, сурово заключал: оригинал 1899 г. и ревизованное издание "не являются одной и той же книгой, новый вариант "Речной войны" создает совсем фальшивое впечатление о Черчилле-писателе времен Суданской кампании" 34 . Эволюция воззрений Черчилля, а точнее, трактовки им имперской политики в бассейне Нила, завершилась к 1906-1907 гг., когда он стал заместителем министра колоний. После поездки в Экваториальную Африку он опубликовал идиллическое описание достижений британских колонизаторов. В частности, выразил восхищение их "конструктивной деятельностью" в Судане35.
      Вернемся к событиям конца 90-х годов. Работая над редактированием книги о Суданской кампании, Черчилль уже приспособлялся к обстановке в метрополии, где он предпринял первую попытку стать депутатом от торийской партии. Это случилось летом 1899 г., когда ему предложили баллотироваться на дополнительных выборах в Олдэме, небольшом городе, давнем центре текстильной промышленности Ланкашира.
      По существовавшей системе, в этом округе избирались два депутата, один из них скончался, другого убедили сложить полномочия, и консерваторы выдвинули теперь вместе с молодым Уинстоном пожилого Джеймса Моудсли, секретаря Ланкаширского отделения тред-юниона прядильщиков. Получилось оригинальное сочетание: отпрыск старинного рода и "рабочий", почти "социалист"! В противовес либералы тоже выставили "сладкую парочку": У. Ренсимен - из семьи судовладельцев и А. Эммот - из династии финансистов. Уинстон отмечал, что кандидаты либералов, крикливо критиковавшие "правительство богачей", вели избирательную кампанию, располагая куда большими средствами, чем "мой тредюнионистский друг и я"36.
      Черчилль плохо представлял нужды и потребности жителей Олдэма. Об английских бедняках он знал понаслышке, лишь раз, при похоронах любимой няни, миссис Эверест, умершей в полной нищете, он непосредственно соприкоснулся с жестокой реальностью.
      С детских лет Уинни любил говорить, его страсть рассказчика, вспоминали современники, не всегда встречала положительный отклик окружающих. И сам он признавался: "Я всегда жаждал произнести спич", но в гусарском полку практиковаться не удавалось. Будущий великий оратор XX в. еще только учился красноречию. Он даже написал специальное эссе об искусстве риторики. Когда в 1898 г. ему выпал случай выступить с речью на митинге тори в Бредфорде, он готовился с величайшей тщательностью, заучивая наизусть целые пассажи. В романе "Саврола" герой откровенен: без усилий ничего не дается, напрасно слушатели верят в импровизации, "цветы риторики выращиваются в теплице".
      В Олдэме Уинстон произносил одну речь за другой. 2 июля он сообщал Памеле Плауден, что накануне выступал восемь раз! В его излияниях преобладали общие места. Конечно, он считал главной целью нынешнего кабинета улучшение условий британского народа, выступал за "торийскую демократию", но против гомруля для Ирландии. Пробуя учесть местные особенности - преобладание нонконформистов среди верующих - Черчилль рискнул отмежеваться от внесенного тогда кабинетом билля в пользу англиканской церкви и "церковных школ"... Но и это не помогло. На выборах 6 июля 1899 г. кандидаты либералов заняли два первых места. Уинстон финишировал только третьим, набрав на 1500 голосов меньше ставшего первым Эммота. Утешая провалившегося претендента, заместитель торийского премьер-министра Бальфур выразил уверенность, что фортуна ему еще улыбнется. Черчилль и сам понимал, что нетерпение побудило его пойти по неподготовленному пути; для парламентской карьеры все еще недоставало и финансовой базы.
      Уинстон снова оказался на распутье. Но в сентябре 1899 г. на очень выгодных условиях оплаты он еще раз завербовался корреспондентом "Морнинг пост". Предстоял вояж в Южную Африку, где вот-вот ожидалось открытие боевых действий между Великобританией и бурскими государствами.
      ПЛЕН И БЕГСТВО. НАЦИОНАЛЬНЫЙ ГЕРОЙ
      Возникновение англо-бурской войны досконально изучено учеными разных стран и поколений. Ныне даже консервативные английские историки не отрицают провокационный характер курса правительства Солсбери и верховного комиссара в Кейптауне А. Милнера, его нацеленность на уничтожение независимости двух республик. Отправка значительных британских воинских контингентов в Южную Африку, начавшаяся с конца лета 1899 г., побудила буров самим предъявить ультиматум и объявить войну. 12 октября прогремели первые залпы, а 14 октября Черчилль отплыл из Саут- хемптона на пароходе, на котором разместился и назначенный командующим генерал Р. Баллер со своим штабом. Только 31 октября корабль пришвартовался в Кейптауне. Уинстон трезво взглянул на создавшуюся здесь обстановку: "Мы явно недооценили военную силу и дух буров". Он предрекал: впереди жестокая и кровавая борьба, в которой лишатся жизни десять или двадцать тысяч37.
      Из Кейптауна Черчилль немедленно устремился в провинцию Наталь. Там наступавшие буры окружили в Лэдисмите одиннадцатитысячный корпус генерала Дж. Уайта. Уинстон добрался до городка Эсткурт, где находился отряд пехоты, располагавший бронепоездом. Через пару дней он совершил первую поездку на этом бронепоезде в направлении Лэдисмита, прошедшую без инцидентов. Вторая рекогносцировка оказалась более драматичной.
      Ранним дождливым утром 15 ноября Уинстон снова был в бронепоезде вместе с небольшим отрядом капитана А. Холдейна. Кроме паровоза, состав насчитывал 6 вагонов, бронированных только по сторонам. Когда поезд дошел до станции Фрер, англичане обнаружили, что бурская кавалерия заходит им в тыл. Они двинулись обратно, были обстреляны, поезд сошел с рельсов, несколько вагонов опрокинулось. Положение стало критическим. Уинстон не потерял присутствие духа, подбадривая солдат и машиниста паровоза, он под огнем принял деятельное участие в ремонте пути и переноске раненых в локомотив, который и направился в Эсткурт. Большинство попавших в ловушку британцев кое-как отстреливалось, к ним, спрыгнув в последний момент с паровоза, присоединился и Черчилль.
      Локомотив с ранеными вернулся в Эсткурт. Журналист Б. Аткинс тут же записал: Черчилля среди прибывших нет, "на редкость боевитый, отчаянный солдат". Это приключение, "если он переживет эти опасные дни, которых не было и у отца, открывает ему дорогу в парламент"38.
      Ценой минимальных потерь буры в схватке возле Фрера взяли в плен 75 англичан, их командира Холдейна и журналиста Черчилля. Обстоятельства пленения последнего описывались многократно, причем сам пострадавший упорно придерживался версии, будто он сдался генералу Льюису Бота, ставшему потом бурским главнокомандующим и крупнейшим лидером Южной Африки времен первой мировой войны. "Если бы я не оставил свой маузер в локомотиве, - писал Черчилль, - я бы мог застрелить его. И он, если бы я не сдался - мог меня прикончить". В обоих случаях, по словам Черчилля, судьба Южной Африки, а также и Великобритании, сложилась бы иначе39.
      Легенда о том, что два выдающихся деятеля "познакомились" между собой "на поле брани", опровергнута сравнительно недавно. На самом деле Уинстона пленил фельдкорнет С. Оостхойзен, погибший в 1900 г. В рапорте о стычке 15 ноября, в частности, говорилось: "Только, когда он (Оостхойзен. - Авт.) прицелился, он (Черчилль. - Авт.) сдался"40.
      Всех пленных препроводили в Преторию и поместили в одной из школ в импровизированной тюрьме. Еще по пути туда Черчилль начал требовать освобождения как журналист. Командир буров: "Вы сын лорда Рэндольфа Черчилля?" - "Я корреспондент газеты, и вы не должны брать меня в плен!" - "О! Мы не каждый день ловим лордов".
      Во время боя Уинстон не стрелял, но буры видели его энергичное вмешательство в ход событий: о подвигах молодого репортера писали газеты Дурбана, попавшие потом и в Преторию. Штатскому лицу, даже если он не использует оружие, в такой ситуации грозил военно-полевой суд. Дело дошло до президента Крюгера, советник которого, будущий британский фельдмаршал Я. Смэтс посоветовал отпустить Черчилля. На это буры не пошли; не помог Уинстону и консул США в Претории, считавший Англию зачинщиком войны.
      Потянулись томительные дни тюремной жизни, для офицеров, впрочем, комфортабельной. Несколько раз Уинстона навещали военный министр и другие бурские руководители. Судя по воспоминаниям Черчилля, он вел назидательные беседы, "опровергая" имевшиеся у них опасения уравнения черных в правах с белыми в случае британской победы. В камере Уинстон читал классическое - весьма отвечавшее обстановке - сочинение "О свободе" Дж. Милля, писал статьи для газеты, напрасно убеждая посетителей пересылать их в Лондон. Быстро освоившись, он начал изыскивать шансы на бегство из заключения, благо режим тут не отличался особой строгостью. Кроме него, к побегу готовились Холдейн и еще один офицер, А. Броки. Последний знал местные языки. Первую попытку бежать, намеченную на 11 декабря, пришлось отложить, а 13 декабря побег удался одному Черчиллю41.
      Оказавшись на улицах Претории на свободе, Уинстон направился на восток - целью стал Мозамбик, португальская колония. Но "как мог я один без знания местности, без карты, без компаса пройти 300 миль до границы?". Добавим - и без знания голландского языка. Его положение осложнялось и тем, что власти, явно взбешенные "таким пассажем", организовали поиски и назначили награду в 25 фунтов стерлингов за поимку беглеца, "живого или мертвого". Уинстону неслыханно повезло. Сначала в темноте он забрался в пустой угольный вагон поезда, следовавшего по железной дороге к Мозамбику (Преторию эта трасса связывала с Лоренсо-Маркешем, портом на Индийском океане). На рассвете он выбрался из него, оказавшись в 75 милях от бурской столицы, но еще очень далеко от границы. Тут счастье еще шире улыбнулось Черчиллю, натолкнувшемуся на готового помочь соотечественника Джона Хоуарда. Тот был чуть ли не единственным оставшимся в целом регионе британцем и к тому же владельцем ранчо и шахты. На дне последней Уинстон и пробыл более двух суток. Здесь его кормили и поили, а потом втолкнули в грузовой вагон шедшего на восток поезда, спрятав в кипу хлопка и снабдив револьвером, жареным цыпленком и бутылкой чая. Револьвер не пригодился, поезд пересек границу, и 19 декабря беглец оказался в Лоренсо-Маркеше. Отправившись сразу к британскому консулу, он вскоре же отплыл в Дурбан.
      Вместе с Черчиллем в Эсткурте в день пленения находился корреспондент "Таймс" Л. Эмери, позже ставший известным политиком. Он проспал отправление бронепоезда. Через много лет Уинстон не без ехидства говорил ему: "Если бы я не встал рано, я не попал бы в плен. Если бы не попал, то не мог бы бежать. А мой плен и побег дали мне материал для лекций и книги, принесших достаточно денег, чтобы попасть в парламент в 1900 г., за 10 лет до Вас"42. Но прежде чем пришло материальное благополучие, в честь Уинстона громко запели медные трубы славы. В Натале героя встречала огромная толпа, на родине пресса всех направлений и оттенков откликнулась восторженными статьями. Такой пристальный интерес к персоне молодого журналиста - ему только что "стукнуло" двадцать пять! - в значительной мере объяснялся ходом военных операций. Именно в декабре 1899 г. английские войска почти одновременно потерпели тяжелые поражения на всех трех главных направлениях. В том числе и Баллер на реке Тугела, потерявший свыше 1 тыс. убитыми и ранеными. Командующий телеграфировал после этого в Лондон о невозможности деблокировать Лэдисмит, а генералу Уайту разрешил капитулировать (тот, однако, отказался). И вот на финише этой "черной недели" вдруг вспыхнула маленькая звездочка успеха - явление лихого военного журналиста, уже ранее отличившегося и в боях. В Дурбане, вспоминал Черчилль, меня приветствовали "как если бы я выиграл большое сражение". Романтические приключения Уинстона взволновали общественность и за пределами Британии. Так, петербургское "Новое время", именуя его поручиком и лордом, преподнесло следующее резюме: "Если бы у англичан было побольше таких офицеров и солдат, как поручик Черчилль, то они вероятно не несли таких тяжелых поражений"43.
      Купаясь в лучах известности - о его деяниях Милнер даже отправил в Лондон официальную депешу, - Черчилль стремился "развить успех": почти каждый день он отправлял в "Морнинг пост" телеграммы, подчас пространные. Конечно, его рассказ о бегстве, особенно интересовавший читателей, не соответствовал истине. Не желая даже намекать на полученную неожиданную помощь от Хоуарда и его близких, он представил дело так: "днем я скрывался, ночью путешествовал" и питался припасенными шоколадками44.
      Давно присущая Уинстону самоуверенность пышно расцвела в его корреспонденциях. Ссылаясь на беседы с бурскими лидерами и собранную информацию, он подчеркивал, что Трансвааль добивается новых территорий (Наталь, Кимберли) и ожидает предложений о мире со стороны Британии. "Придется признать, - продолжал он, - что мы вступили в бой с грозным и страшным противником". Экс-лейтенант знал, однако, рецепт победы. Наступать надо не колоннами по 25 тыс. человек, так как это ведет лишь к "чувствительным потерям", а "двинуть против них несметные полчища": 80 тыс., 150 орудий, приплюсовав "нерегулярные войска"45. Приобретенная сверхпопулярность не избавила Черчилля от критики. Не понравилось его наблюдение - "бур стоит трех-пяти английских солдат", да и тон поучений молодого дилетанта вызвал возражения. Газета "Морнинг лидер" саркастически сообщала: нам не удалось пока удостовериться в правильности информации, согласно которой военный министр "назначил Уинстона Черчилля командующим в Южной Африке".
      Между тем военное руководство и кабинет Великобритании фактически с конца декабря вступили на тот путь, который рекомендовал Черчилль: в Южную Африку из метрополии, доминионов и колоний направились многотысячные подкрепления, включавшие и необстрелянных юнцов-волонтеров. (Среди последних оказался и Джек Черчилль. Он был ранен в первом же бою 12 февраля на реке Тугела.) Туда же плыла военная техника. И новый командующий - седобородый, маленького роста фельдмаршал Робертс вместе с начальником штаба высокорослым гигантом генералом Китченером.
      Не дожидаясь прибытия в Кейптаун своего могущественного врага, Уинстон в ходе длительных бесед с Баллером попросился в действующую армию. После Суданского похода Китченер добился специального решения, запрещавшего военнослужащим заниматься журналистикой. Черчилль вовсе не собирался прекращать прибыльное сотрудничество с лондонской газетой, он сумел уговорить Баллера сделать для него исключение. И вот он опять лейтенант, служит в новой Южноафриканской легкой кавалерийской бригаде сверхштатным адъютантом ее командира! Необременительные обязанности, много свободного времени и возможностей быть в курсе событий. "Я прикрепил перо местной птицы к моей шляпе и зажил самой счастливой жизнью"46.
      В январе 1900 г. бригада в составе армии Баллера участвовала в кровопролитных сражениях в зоне Тугелы. Цель у англичан оставалась прежней - вызволить Лэдисмит из окружения. Две их очередные попытки форсировать реку и занять высоты к западу от Колензо провалились; несколько тысяч британцев было убито и ранено. В книге "Из Лондона в Лэдисмит" Черчилль подробно описал эти бои, высоко оценив действия командного состава наступавших войск. А позже он резко отозвался о прямолинейной тактике Баллера и его явных промахах: генерал, по утверждению Черчилля, плохо знал местность, был не в ладах с картой и не подозревал, что расположенная к востоку от Колензо гора Монте-Кристо и смежные холмы находятся с южной (британской) стороны Тугелы. Овладев ими, англичане обеспечили прорыв к Лэдисмиту47. Главная причина конечного успеха Баллера - о ней Черчилль лишь бегло упоминал - заключалась в достигнутом к февралю большом перевесе в живой силе и технике, усугубленному тем, что бурскому командованию пришлось снять с этого фронта несколько частей из-за ухудшившейся обстановки на других направлениях. В конце февраля буры отступили от Лэдисмита, мужественные защитники которого горячо приветствовали товарищей, пришедших к ним на помощь. А напористому лейтенанту-журналисту удалось, опередив коллег, первым взять интервью у командующего корпусом генерала Уайта!
      После визита в Кейптаун, куда его приглашал Милнер, Уинстон вернулся в свою бригаду, приданную большой группировке, наступавшей на столицу Оранжевой республики Блюмфонтейн. На равнине буры не смогли надолго сдержать продвижение противника, и англичане быстро оккупировали все. крупные города Оранжевой. Настала очередь Трансвааля.
      Весной 1900 г. бурские войска продолжали отступление и главным врагом для британцев на время стала эпидемия тифа. Теперь Черчилль воевал в кавалерийской дивизии. Дух приключений и мальчишеская дерзость не покидали его. При взятии Иоганнесбурга он вызвался доставить депешу генерала Хамилтона в ставку Робертса на велосипеде, переодевшись в штатское. Часть города еще оставалась под контролем буров. На улицах, вспоминал Уинстон, находилось много вооруженных людей, если бы меня схватили, расстрел был бы вполне вероятен48. Но все обошлось. Уинстон родился под счастливой звездой.
      Через несколько дней, 5 июня, британцы вступили и в Преторию. Казалось, война заканчивается. Черчилль счел свою миссию в Южной Африке завершенной. Тем более, что у него имелись сведения о предстоявшем досрочном роспуске палаты общин и новых выборах. Он обязательно примет в них участие и победит!
      ПАРЛАМЕНТАРИЙ
      20 июля 1900 г. Черчилль высадился с корабля в Саутхемптоне. По пути он почти закончил последнюю книгу о событиях о Африке - "Марш Яна Хамилтона". Его финансовое положение немного улучшилось. Однако Уинстону пришлось срочно заплатить долги леди Рэндольф, и очень кстати пришлась помощь кузена, герцога Мальборо, предоставившего 400 фунтов на предвыборную кампанию, а также этаж своего особняка в Лондоне.
      С согласия торийского избирательного штаба Уинстон на выборах, состоявшихся в сентябре, вновь баллотировался в Олдэме. Консерваторы ловко апеллировали к господствовавшим джингоистским настроениям в обществе и сохранили внушительное большинство в палате. Черчилль прошел в парламент, заняв второе место вслед за Эммотом. Его успех не был легкой прогулкой, так как еще один кандидат, Ренсимен, слыл "либералом- империалистом" и тоже одобрял агрессию в Африке. Все же ореол героя, лично сражавшегося с врагами, сказался, и Черчилль опередил соперника на 222 голоса.
      Сразу после выборов Уинстон занялся важнейшим, по его мнению, делом - стал почти ежедневно выступать, разъезжая по стране с лекциями и рассказами о войне с бурами. Все лекции хорошо оплачивались. Одна из особенностей этого тура состояла в том, что на роль председательствующего ему удавалось заполучить видных деятелей - Чемберлена, лорда Розбери и других. Их присутствие и вступительные слова увеличивали интерес аудитории. В декабре Черчилль отправился с аналогичными лекциями за океан. Утомительные странствия по США и Канаде принесли 1600 фунтов стерлингов. В целом к возвращению на родину - в феврале 1901 г. - Уинстон мог наконец считать свое финансовое будущее обеспеченным.
      Молодой депутат с упоением окунулся в парламентскую атмосферу, и уже 18 февраля произнес первую, так называемую "девическую" речь. Он взял слово после Д. Ллойд Джорджа, виднейшего "пробура", и критиковал занятую им позицию. В тот же вечер в курительной палате состоялось знакомство двух будущих лидеров. Произошел обмен мнениями. Ллойд Джордж: "Вы выступаете против прогресса!". Черчилль: "У Вас необычайно бесстрастный взгляд на Британскую империю"49.
      К войне в Африке Черчилль не раз обращался и позже. Он ссылался на свои подвиги. Так, в ответ на выпады депутата - полковника У. Кибон-Смита Уинстон восклицал: "Я имел честь служить на полях сражений, тогда как этот доблестный фокусник-полковник довольствовался тем, что "убивал Крюгера словом", пребывая в комфортной безопасности в Англии"50.
      Война в Африке продолжалась до весны 1902 г. Буры перешли к методам партизанских налетов и диверсий, наносили британцам сильные удары. Китченер, ставший здесь главнокомандующим, шел по линии свирепых репрессий. В концентрационные лагеря сгонялись женщины, дети и старики, генерал предлагал вообще депортировать все бурское население в Индонезию или на Мадагаскар51. Надо отдать должное Черчиллю - он решительно осуждал казни и весь комплекс террористических мер, за которые, разумеется, отвечало и торийское правительство. Если Китченер именовал буров "африканскими дикарями с белой "облицовкой"", то у Черчилля уже зрела мысль о том, что именно вместе с бурами следует в дальнейшем организовать стабильное управление обширными землями с преобладающим негритянским населением. Не ограничиваясь публичными выступлениями, Уинстон писал Милнеру, призывая прекратить "варварские" приемы и посодействовать компромиссному миру. Бурам надо помочь "признать поражение", сочетать "мир в Африке с честью Британии"52.
      Военный министр С. Дж. Бродрик под влиянием событий в Южной Африке весной 1901 г. предложил значительно усилить армию, увеличить ее состав в мирное время. В прессе замелькали сведения о возможном введении всеобщей воинской обязанности. Раз мы случайно превратились в милитаристскую нацию, говорил Бродрик, нам необходимо постараться остаться ею. 12 мая с критикой министра выступил депутат-заднескамеечник Черчилль. Его звонкая, хорошо аргументированная речь произвела большое впечатление. До той поры море и флот как-то выпадали из поля зрения кавалериста-политика Черчилля. Но в этом выступлении он доказывал, что морское могущество Британии и дальше должно быть основой ее государственного курса: мы "должны избежать рабского подражания бряцающим оружием империям европейского материка". Предлагаемые Бродриком меры бесполезны и слишком обременительны для бюджета, а деньги нам понадобятся на неотложные дела.
      В целом независимость суждений молодого парламентария встретила хороший прием в прессе. Авторитетный либеральный публицист Г. Мэссингем предсказывал: этот депутат "станет премьер-министром - надеюсь, либеральным премьер-министром Англии"53 (премьером коалиционного кабинета Черчилль станет только через 40 лет, но уже через десять, в 1911 г., возглавит морское министерство).
      Когда Черчилля спрашивали, что привело его в политику, он никогда не скрывал: амбиция, честолюбие, желание быть на авансцене. Но чтобы подкрепить помыслы о политическом взлете, нельзя ограничиваться одной сферой интересов, даже такой существенной, как дела военные. И в 1901-1903 гг. Уинстон последовательно расширял свои познания по самым важным и актуальным проблемам общественной жизни, включая и "скучные" - экономические. В беседе с В. Бонэм-Картер, дочерью Г. Асквита, он похвалялся: "Прежде всего я стал заниматься экономикой. И овладел ею за восемь недель"54.
      В начале XX в. Великобритания оставалась единственной великой державой, сохранившей приверженность фритреду. Но может быть, пора и ей переходить к протекционизму? Так поставил вопрос Джозеф Чемберлен, подчеркнув, что это стимулирует центростремительные силы в империи. Уинстон живо интересовался начавшейся полемикой. Простые британцы связывали "свободную торговлю" с дешевым хлебом и мясом. Учтя эти традиции, Черчилль примкнул к либеральным противникам Чемберлена. Уже в апреле 1902 г. он предостерегал: "старые раздоры" возродятся, если проблема фритреда будет официально выдвинута на первый план; новый бюджет уже предусматривает меры, ущемляющие интересы граждан. Нельзя, подчеркивал Черчилль, вводить такие налоги, которые нарушают установившиеся традиции и порядки55. Если Бальфур долго занимал в возникшей острой ситуации колеблющуюся позицию, то Уинстон, еще сидя на торийской скамье, опубликовал "открытое письмо": "Фритредеры всех партий должны объединиться на битву против общего врага"56.
      С большой речью, направленной против доводов Чемберлена, выступил Черчилль в Бирмингеме в ноябре 1903 г. Он активно участвовал в организации многолюдного митинга "Фритредерской Лиги" в Манчестере в феврале 1904 г.57
      На рубеже двух веков социальные контрасты в Великобритании не только не исчезали, но и углублялись; образовалась лейбористская партия, распространялись социалистические идеи. Впервые Черчилль начал тогда внимательно знакомиться с различными материалами, характеризовавшими положение рабочих и мелкой буржуазии, господствовавшие настроения и тенденции. Он не поленился проштудировать большой опус квакера С. Раунтри "О бедности", изданный в 1901 г. Выводы напрашивались: нельзя допускать усиления недовольства трудящихся, надо захватить инициативу в попытках предложить стране реформы в их интересах, не уступая ее не только социалистам, но и благонамеренным лейбористам. Как отмечала Б. Вебб, Уинстон еще был тогда против государственного вмешательства в больших масштабах, но уже настаивал на выработке программы помощи социально незащищенным слоям населения58. Под влиянием Дж. Клайнса, в то время тред-юнионистского деятеля в Олдэме, он стал ратовать за пересмотр антирабочего решения суда палаты лордов по делу Тэфской долины, ущемившего права профсоюзов59. В 1903 г. депутат-тори Черчилль голосовал за резолюцию в защиту профсоюзов, внесенную лейбористом Д. Шеклтоном.
      Демонстративная фронда Черчилля в палате общин и за ее пределами вызвала раздражение руководства партии. Был случай в марте 1904 г., когда Бальфур и его коллеги покинули зал, как только слово взял непокорный депутат60. А сам Черчилль убедился, что в обозримое время клан Сесилей, заправлявший делами консервативной верхушки, способен надолго затормозить его карьеру. К тому же тори, активно содействовавшие еще в 90-е годы успехам предпринимателей в классовых боях, лишились теперь симпатий не только трудящихся, но и многих буржуазных фракций. Будущее за либералами, выдвигавшими идеи реформ и обновления. И вот наступил майский день 1904 г. Войдя в зал заседаний нижней палаты, Уинстон Черчилль направился к скамьям оппозиции и занял здесь место рядом с Ллойд Джорджем. Через полтора года его включили в либеральное правительство.
      ЗАКЛЮЧЕНИЕ
      Мы перелистали первые страницы биографии Уинстона Черчилля. Сто лет назад в бурском плену ему исполнилось 25 лет. Совсем еще молодой человек, но уже своеобразная яркая личность. Прежде всего он отличается неиссякаемой энергией, жизнелюбием, жаждой играть первые роли на любом поприще - будь то спортивное состязание, поле боя или политическая арена. Пробудившись от умственной спячки к двадцати годам, Уинстон наверстывает упущенное в образовании, расширяет свои интеллектуальные горизонты; обнаруживается его немалый творческий потенциал, первоначально воплотившийся в военной журналистике; он уже близок к пониманию того, что события военной истории следует рассматривать в контексте истории политической.
      Натура Черчилля соткана из контрастов и противоречий - мальчишеская наивность и сухая расчетливость, неуемная страсть к романтическим приключениям и неожиданная способность к усидчивому труду за письменным столом. Впечатлительный, порывистый, Уинстон подчас опрометчив и непредсказуем. И он же не по годам рассудителен, тщательно взвешивает все возможности и шансы по обеспечению быстрейшей политической карьеры. Безмерное честолюбие подкреплено "джентльменским набором" средств, не всегда прозрачно-белоснежных; в личных интересах максимально используются принадлежность к "ядру" британской элиты, родственные связи и приятели (Черчиллю не дано было иметь настоящих друзей).
      Политические симпатии и убеждения Уинстона, частично унаследованные от отца, определились довольно рано: Британия в предстоящем новом, XX столетии призвана сохранить и укрепить статус первой колониальной, морской и торговой державы. Никаких уступок местному "цветному" населению в Индии и других владениях. Сходные ретроградные позиции он будет неуклонно защищать и относительно женской эмансипации. Даже в 1928 г., когда кабинет решал вопрос о полном уравнении женщин метрополии в политических правах, единственным министром, проголосовавшим против, оказался Черчилль. С молодых лет Уинстон стал и яростным противником социализма.
      И тот же Черчилль подходил к ряду кардинальных политико-экономических проблем более рационально, проницательно оценивая вероятные последствия роста недовольства народных масс существующими порядками. Еще в 1899 г. в Олдэме он произнес: "Мы за социальную реформу", позже начал активно ратовать за принятие срочных мер по снятию социальной напряженности, выступив против проводившегося консервативным правительством непопулярного курса. Политическая гибкость и прагматизм привели Черчилля в лагерь либералов, а вскоре и в состав нового кабинета.
      Примечания
      1. Churchill. A Mayor New Assessement of His Life in Peace and War. Ed. by R. Blake and W.R. Louis. Oxford, 1993; Churchill as Peacemaker. Ed. by Y.W. Muller. Cambridge, 1997.
      2. Трухановский В. Г. Уинстон Черчилль. Политическая биография. М., 1968 (4-е, последнее, издание. М., 1989).
      3. Churchill. A Mayor New Assessement, p. 10.
      4. Цит. по: Guedalla Ph. Mr. Churchill. A Portrait. London, 1941, p. 26.
      5. См. подробнее: И. М. Узнародов. Лорд Рендольф Черчилль и торийская демократия. - Викторианцы. Ростов-на-Дону, 1996.
      6. Guedalla Ph. Op. cit., p. 33.
      7. Churchill W. S. My Early Life. London, 1979. p. 23; Churchill R. S. Winston S. Churchill, v. I. Boston, 1966, p.109.
      8. Churchill by His Contemporaries. Ed. by Ch. Eade. New York, 1954, p. 4-5.
      9. Churchill R. S. Op. cit., p. 176.
      10. Churchill W. S. My Early Life, p. 74, 82-83; Thomson R. W. The Yankee Marlborough. London, 1963, p. 66; Weill U. und Weill O. Churchill und der britische Imperialismus, Bd. I. Berlin, 1967, p. 78.
      11. Report of Committee Appointed by the Secretary of State to Inquire into the Education and Training Officers of the Army (Cd 993), 1902, p. 21.
      12. Ibid., p. 29, 30.
      13. Churchill R. S. Op. cit., p. 254, 261.
      14. Ibid., p. 266.
      15. Ibid., p. 367.
      16. Churchill R. S. Op. cit., p. 268.
      17. Churchill W. S. My Early Life, p. 106.
      18. Churchill R. S. Op. cit., p. 377.
      19. Цит. по.: Mendelsohn P. The Age of Churchill. London, 1961, p. 116.
      20. Churchill R. S. Op. cit., p. 345-346.
      21. Ibid., p. 343-344, 349.
      22. Churchill W. S. Frontiers and Wars. London, 1962, p. 28-30, 65, 71, 88, 125.
      23. Ibid., p. 82, 100, 110.
      24. United Service Magazine, 1898, August, p. 58.
      25. Cannadine D. The Decline and Fall of the British Aristocracy. New Haven, 1990, p. 270.
      26. См. Виноградов К. Б. Вверх по Нилу... На пути к Фашодскому кризису. - Новая и новейшая история, 1998, N 5.
      27. Алданов М. Современники. Рига, 1928, с. 40.
      28. Churchill R. S. Op. cit., p. 400, 403.
      29. Report of Committee Appointed... to Inquire Into the Nature of the Expenses Incurred by Officers of the Army (Cd. 1421), 1903, p. 7-8.
      30. Steevens G. W. With Kitchener to Khartum. London, 1899, p. 371-379.
      31. После сражения при Омдурмане с санкции сирдара солдаты добивали раненых, уничтожали пленных; была разрушена и осквернена гробница Махди, а его останки выброшены в Нил.
      32. Churchill W. S. The River War, v. II. London, 1899, p. 394-396.
      33. Churchill as Peacemaker, p. 61.
      34. Mendelsohn P. Op. cit., p. 133.
      35. Churchill W. S. My African Journey. London, 1909, p. 118-124.
      36. Churchill W. S. My Early Life, p. 229. Позже Ренсимен и Черчилль стали министрами в правительстве Асквита, а через 40 лет снова жарко спорили: Ренсимен примкнул к "умиротворителям" Гитлера.
      37. Черчилль - леди Рэндольф, 3 ноября 1899 г. - Churchill R.S. Op. cit., p. 445.
      38. Atkins I. В. The Relief of Ladysmith. London, 1900, p. 75-76.
      39. Churchill W. S. Thoughts and Adventures. London, 1932, p. 14-16.
      40. Churchill as Peacemaker, p. 133-14.
      41. Черчилль оставил отменно вежливое, но не лишенное язвительности послание на имя военного министра Трансвааля ( Churchill W. S. Frontiers and Wars, p. 400-401). Холдейн и Броки позже также бежали из Претории, проделав замысловатый и долгий путь через Свазиленд, они достигли Мозамбика. Но их приключения - после сенсационного бегства Черчилля - не привлекли большого внимания.
      42. Цит. по: Mendelsohn P. Op. cit., p. 147.
      43. Новое время, 15 (17) декабря 1899 г.
      44. Новое время, 20 декабря 1899 г. - 1 января 1900 г.
      45. Цит. по: Новое время, 22 декабря 1899 г. - 3 января 1900 г.
      46. Churchill W. My Early Life, p. 313.
      47. Ibid., p. 315-334.
      48. Ibid., p. 355-356.
      49. Churchill R. S. Ор. cit., v. II, р. 6-9.
      50. The Irrepressible Churchill. London, 1988, p. 38. Выражение "убить Крюгера словом (ртом)" пустил в ход Р. Киплинг.
      51. Magnus Ph. Kitchener. Portrait of an Imperialist. London, 1958, p. 185-186.
      52. Churchill as Peacemaker, p. 138.
      53. Daily Chronicle, 13.V.1901.
      54. Bonham-Carter V. Winston Churchill. An Intimate Portrait. New York, 1965, p. 77.
      55. The Parliamentary Debates. House of Commons. S. 4, v. 56, p. 77.
      56. Цит. по: Guedalla Ph. Op. cit., p. 109.
      57. Churchill W. S. For Free Trade. A Collection of Speeches. London, 1906, p. 28-43.
      58. The Diary of Beatrice Webb, v. II. London, 1986, p. 327.
      59. Churchill. A Mayor New Assessement, p. 114.
      60. Позже, вспоминая о переходе Черчилля к либералам, Дж. Чемберлен скажет: Артур (Бальфур. - Авт.) ошибся, допустив его уход.
    • Бондаревский Г. Л. Освободительная борьба народов Йемена в конце XIX в. и позиция Великобритании
      Автор: Saygo
      Бондаревский Г. Л. Освободительная борьба народов Йемена в конце XIX в. и позиция Великобритании // Вопросы истории. - 1971. - № 6. - С. 100-115.
      История и особенности турецкой экспансии на Аравийском полуострове почти не исследованы. Это объясняется в первую очередь отсутствием опубликованных документов и недоступностью архивов. Между тем эта проблема представляет значительный интерес. Классики марксизма-ленинизма указывали, что и в докапиталистический период правящие круги эксплуататорских обществ проводили колониальную политику1. В XIX в. эту политику осуществляли и такие крупные азиатские державы, как Османская империя. Конспектируя книги Г. Морриса "История колонизации" и Д. Гобсона "Империализм", В. И. Ленин среди стран, обладавших к началу XX в. колониями, упоминал и Турцию2.
      Колониальная политика Турции по целям, методам и последствиям существенно отличалась от политики капиталистических и тем более империалистических государств, поскольку доходы с захваченных земель доставались преимущественно феодально-помещичьей верхушке. Эксплуатация колоний в определенной мере способствовала консервации феодальных отношений, тормозила социально-экономическое и политическое развитие самой Турции и закабаленных ею арабских стран. Захватническую политику на Аравийском полуострове проводили как реакционные представители правящего класса страны, так и сторонники буржуазных реформ - лидеры "новых османов". Тесно связанный с последними и даже пытавшийся проводить в жизнь их идеи, генерал-губернатор Багдадского вилайета, а затем и великий визирь Мидхат-паша был одним из основных инициаторов этих захватов. Характерно также, что эта политика проводилась, несмотря на противодействие со стороны Великобритании, хотя "новые османы" и Мидхат-паша придерживались проанглийской ориентации. Вторжение турецких войск в Йемен в 1871 г. было вызвано стремлением турецкой правящей верхушки захватить богатства этой страны, поставить под свой контроль вывоз кофе и ввоз табака, нажиться на всевозможных поборах, налогах и пошлинах, установить свое влияние на морском пути в Персидский залив. Важное значение имели и религиозно-политические соображения: попытка суннитского султана-халифа подчинить йеменского имама, исповедовавшего шиизм зейдитского толка3. Последнее обстоятельство было особенно важным, поскольку Йемен граничил с мятежным Хиджазом, на территории которого расположены священные города Мекка и Медина. О планах Турции в этом районе свидетельствует завоевание Мидхатом-пашой в 1871 г. западного побережья Персидского залива, йеменская политика Великобритании вплоть до конца 60-х годов XIX в. характеризовалась упрочением позиций в Адене и установлением договорных (но еще не протекторатных) отношений с правителями близлежащих к нему княжеств. Открытие в 1869 г. Суэцкого канала коренным образом изменило роль и значение Красного моря, а также Йемена и Адена в мировой политике и экономике и внесло существенные изменения в английскую политику в этом районе. Крупнейшие транспортные и торговые компании ("Пенинсулар энд ориентал стим навигейшн компани", "Бритиш Индиа стим навигейшн компани", "Макиннон, Маккензи энд компани"), заинтересованные в сохранении монополии на торговые и транспортные операции в Персидском заливе, Красном море и западной части Индийского океана, энергично требовали от британского правительства немедленного расширения английской сферы влияния в Южной Аравии, захвата Сомали, активного противодействия колониальной и торговой экспансии других держав. Аден быстро превращался в опорный пункт английской политики не только в Южной Аравии, но и в Восточной Африке. Директора правлений упомянутых компаний вскоре стали членами совета Всеобщей компании Суэцкого канала, активными участниками Ассоциации по снабжению углем транспортных компаний, которая открыла свой филиал в Адене. Они были теснейшим образом связаны с влиятельным Индийским советом при министерстве по делам Индии в Лондоне и колониальными властями в Индии. Несмотря на противодействие министерства иностранных дел и многих видных деятелей парламента, этим воротилам торговых и транспортных компаний удалось добиться решения, объявлявшего Аден и прилегавшие к нему территории, а также протекторат Сомали частью... Британской Индии. Английские чиновники в Адене и резиденты в Сомали, так же как и их "коллеги" в Персидском заливе, вплоть до 1937 г. (за исключением Сомали) подчинялись губернатору Бомбея и генерал-губернатору Индии, а оккупационные войска в этом районе - английскому командующему Западно-Индийским военным округом. Это давало возможность избегать контроля со стороны английского парламента при проведении карательных экспедиций и даже больших военных операций, финансировать завоевательную политику в Южной Аравии за счет индийского бюджета и проводить ее при помощи сипаев4.
      Учитывая заинтересованность влиятельных колониальных групп и транспортных компаний в расширении позиций в Южной Аравии, британский политический резидент в Адене в ноябре 1870 г. внес в Лондон через генерал-губернатора Индии предложение: не только расширить английскую сферу влияния в этом районе, но и вступить в договорные отношения с шейхом наиболее влиятельного из зейдитских племен Йемена ду мухаммед - Халид бин Хусейном и установить ему ежегодную субсидию5. Это должно было поставить под английский контроль не только прилегающие к Адену районы, но и значительную часть Йемена. Однако в период острейшего политического кризиса, вызванного франко-прусской войной и Парижской Коммуной, английскому правительству было не до этого. Между тем турецкие власти использовали обострение борьбы между вождями зейдитских племен севера и шафиитских племен побережья и начали экспансию в Йемен, которая завершилась в 1872 г. оккупацией Саны и превращением этой страны в вилайет Османской империи. Формальным поводом для вступления турецких войск в Горный Йемен послужило приглашение имама Сейида Мохсина аль-Шехари, рассчитывавшего с помощью турок восстановить свою власть над всей страной.
      На первых порах Мохсин аль-Шехари оказывал значительную поддержку новым хозяевам страны, стремившимся распространить свое влияние вплоть до Адена. В том же 1872 г. он по турецкой указке направил послание султану Лахеджа, союзнику англичан, призывая его признать турецкий сюзеренитет6. Получив отказ, Мохсин аль-Шехари вмешался в конфликт этого султана с бежавшим под покровительство турецких властей правителем Хаушаби, энергично поддержав притязания последнего. Столкновения между местными правителями переросли в англо-турецкий конфликт. Британские власти в Адене непрерывно бомбардировали свое правительство телеграфными меморандумами, добиваясь согласия на активизацию политики в этом районе. Английский посол в Стамбуле требовал вывода турецких войск из княжеств, правители которых когда-либо заключали соглашения с колониальными властями Адена. Однако правительство Османской империи и в особенности местные турецкие власти в Йемене оказывали упорное противодействие.
      В октябре 1873 г. вице-король Индии лорд Нортбрук, которому были подчинены аденские власти, предложил отправить в Южный Йемен крупный экспедиционный корпус7. Правительство либералов, стоявшее тогда в Англии у власти, не решалось на такую меру. Министр иностранных дел Гренвиль и его заместитель Тентерден указывали, что осуществление предложения Нортбрука чревато серьезными последствиями, в том числе вооруженным столкновением между Англией и Турцией, опасным в условиях европейского кризиса, осложнений на Балканах, а также обострения англо-русских отношений в Средней Азии. Тем не менее не только английские власти в Адене, но и министерство по делам Индии в Лондоне, равно как и руководители крупнейших пароходных и торговых компаний - "Пенинсулар энд ориентал стим навигейшн компани", "Бритиш Индиа стим навигейшн компани", "Макиннон, Маккензи энд компани", - самым энергичным образом поддерживали идею военной экспедиции в Южный Йемен. И все же премьер-министр Гладстон отклонил предложение об установлении английского протектората над Южным Йеменом, ссылаясь на то, что такая акция резко ухудшит отношения Великобритании с Турцией, которые, как он подчеркнул, "так важны для соблюдения мира на Востоке". Гладстон явно опасался также сопротивления местных племен. Он заявил: "Было бы непростительным сделать из этого (района. - Г. Б.) второй Золотой берег"8.
      Внутренняя история Йемена в 70 - 90-е годы XIX в. принадлежит к числу наименее исследованных проблем. Многочисленные донесения чиновников британской колониальной и дипломатической службы в странах бассейна Красного моря, хранящиеся в Национальном архиве Индии, позволяют осветить особенности колониальной политики не только Англии, но и Турции и положение в Йемене в рассматриваемый период. Первый этап турецкого господства (1872 - 1876 гг.) может быть охарактеризован как своеобразный турецко-зейдитский кондоминиум, и не только потому, что турецкие войска вступили в страну по приглашению имама Мохсина аль-Шехари, но и потому, что районы Йемена севернее, северо-западнее и северо-восточнее Саны оставались под властью зейдитских шейхов. Кроме того, значительная часть зейдитских феодалов во главе с имамом и его многочисленными родственниками получала крупные пенсии от турок и принимала активное участие в управлении страной. Под управлением зейдитов находились и такие крупные административные и ремесленные центры, как Баджиль, расположенный на торговых путях юго-западнее Саны и входивший в "сферу влияния" не зейдитских, а шафиитских племенных вождей. Наконец, зейдитские шейхи получали большие доходы и от посреднических операций по снабжению турецких войск и администрации9.







      Турки и их йеменские союзники


      Стремление османских колонизаторов к сговору с зейдитской феодально- племенной верхушкой объяснялось не только трудностями, возникавшими при управлении вольнолюбивыми горцами Йемена. С первых дней оккупации Саны турецкие власти, ссылаясь на то, что районы Южной Аравии составляли неотъемлемую часть йеменской территории, старались из политико- стратегических соображений распространить свое господство на всю Южную Аравию (за исключением собственно Адена). С этой целью широко использовались династические, экономические и политические связи, а также территориальные притязания зейдитских феодалов, духовных и светских вождей на районы, примыкавшие к Адену. Однако планы турецких экспансионистов отнюдь не ограничивались районом Адена. И в Стамбуле и в штабе турецкого генерал-губернатора в Сане разрабатывались проекты подчинения Хадрамаута и выхода через Оман к Персидскому заливу. Для осуществления всех этих планов власти Османской империи стремились заручиться содействием имама и влиятельных шейхов племен Северного и Восточного Йемена, что в конечном счете и было одной из важнейших основ турецко-зейдитского кондоминиума в Йемене.
      Наступательная политика Порты в Южной Аравии сталкивалась с агрессивными планами английских колонизаторов. Лишь острые столкновения с Францией в Африке и Россией в Азии несколько сдерживали пыл британских захватчиков на юге и юго-востоке Аравийского полуострова. Но это отнюдь не означало, что они согласны были передать эти важные в стратегическом отношении районы туркам. Стремясь избегнуть открытого конфликта с Великобританией в Южной Аравии, турецкая дипломатия вынуждена была маневрировать, что было причиной разногласий среди правящих кругов Османской империи. 14 декабря 1873 г. военный министр Хусейн Авни-паша обвинил великого визиря Мехмет Рюштю-пашу и министра иностранных дел Решида-пашу в том, что они фактически поощряют Англию в ее действиях в Йемене. В начале 1874 г. Хусейн Авни-паша сам стал великим визирем, сохранив при этом портфель военного министра. 28 января 1874 г. турецкий посол в Лондоне вручил Гренвилю пространную ноту, в которой указывалось, что территории Лахеджа и Хаушаби являются неотъемлемой частью Йемена, принадлежащего Османской империи. Посол подчеркнул, что Аравия - родина ислама, а султан как наместник пророка и глава халифата является покровителем священных городов ислама и господином всего Аравийского полуострова10. В Форин оффисе это заявление расценили как подготовку к тому, чтобы предъявить претензии не только на окрестности Адена, но и на Хадрамаут и часть Омана. В марте 1874 г. турецкие войска неожиданно оккупировали расположенный на основном караванном пути из Саны в Аден и имевший поэтому большое военное и политическое значение пункт Далу - главный город одноименного эмирата и входящей в его состав территории Амири.
      После прихода к власти консервативного правительства Дизраэли (февраль 1874 г.), тесно связанного с наиболее агрессивными колониальными кругами, британские колониальные власти в Адене и Индии вновь вносят предложение об объявлении протектората над Южной Аравией. В мае 1875 г. британский политический резидент в Адене генерал Шнейдер представил развернутый план "освобождения" Далы с использованием значительных воинских сил, в том числе пехотных, артиллерийских и саперных. Тентерден написал на этом проекте: "Шнейдер предлагает начать войну против Турции"11. Однако до этого не дошло. Увеличение численности английских войск в районе Адена, нажим по дипломатической линии, а также напряженность внутриполитической обстановки в Константинополе, где в течение мая - августа 1876 г. были свергнуты два султана подряд, привели к тому, что в сентябре 1876 г. турецкие войска эвакуировали Далу и всю окружающую ее территорию Амири. Планы Османской империи, добивавшейся присоединения Южной Аравии к Йемену и выхода к Баб-эль-Мандебскому проливу, провалились. Британские колонизаторы существенно расширили свою сферу влияния за счет важной в стратегическом и экономическом отношении территории Далы, а также Восточного Йемена.
      Провал южноаравийских планов турецкой правящей верхушки был непосредственно связан с обострением финансового и политического кризиса Османской империи в 1873 - 1876 годах. В октябре 1875 г. Порта объявила о частичном банкротстве. Против турецких угнетателей поднялись в 1875 - 1876 гг. народы Балканского полуострова12. Ухудшение международного и внутреннего положения Османской империи, энергичное противодействие Великобритании сделали невозможным продолжение наступательной политики на юге Аравии. Тем самым отпала необходимость в сохранении турецко-зейдитского кондоминиума над Йеменом. Обострение обстановки на Балканах и подготовка войны с Россией требовали укрепления духовного авторитета султана-халифа (суннита), что делало нецелесообразным дальнейшее сотрудничество с еретиками-зейдитами. Кроме того, финансовый кризис повлек за собой усиление финансово-экономической эксплуатации Йемена турками. Немалую роль сыграла и общая тенденция к централизации Османской империи, усилившаяся с принятием конституции 1876 года. В конце 1876 - начале 1877 г. турецко-зейдитский кондоминиум в Йемене был ликвидирован, зейдитские шейхи лишились пенсий, были изгнаны с теплых местечек в местной администрации, турецкие власти взяли в свои руки управление основными йеменскими городами, в том числе и Баджилем, внутренняя торговля была обложена высокими пошлинами13.
      В этих условиях феодально-племенная верхушка 14 основных зейдитских племен во главе с имамом Мохсином, поддержанная купечеством и ремесленниками, переходит к борьбе с турецкими захватчиками. Беспощадная эксплуатация населения Йемена, бесчеловечная расправа со свободолюбивыми горцами, жестокие преследования на религиозной почве, особенно усилившиеся при новом султане Абдул-Хамиде II, - все это объединило народы Йемена. Освободительная борьба против турецких захватчиков проходила под лозунгами феодального национализма и характеризовалась свойственной подобным движениям противоречивостью. Обнаружилась, в частности, склонность феодально-племенной верхушки к сговору с английскими колонизаторами.
      В 1877 - 1878 гг. между турецкими войсками и населением Йемена имели место серьезные военные столкновения. Особенно крупный конфликт произошел в ноябре - декабре 1877 г., когда турецкие войска безуспешно пытались проникнуть в центр зейдитских владений - район Саады. Установилось неустойчивое равновесие. Власть имама, несмотря на противодействие османской администрации, распространилась на все территории, расположенные к северу, северо-западу и частично северо-востоку от Саны. Такое положение в Йемене сохранялось до июля 1878 г., до смерти имама Мохсина аль-Шехари. В середине 80-х годов зейдиты усиленно распространяли версию, что Мохсин передал свое звание, права и привилегии активному проповеднику зейдитского учения Шараф эд-Дину, женатому на его дочери, и оставил ему в наследство свое имущество, причем последний будто бы тогда же был единогласно избран имамом зейдитов14. Версия эта в искаженном виде проникла и в английскую историографию15.
      В действительности провозглашение Шараф эд-Дина имамом осенью 1878 г. происходило в условиях острого конфликта местной феодально-племенной верхушки с турками. По-видимому, феодалы и вожди племен не смогли договориться между собой о том, кто же займет пост имама, ибо было принято решение просить английские колониальные власти в Адене включить всю территорию Йемена севернее, северо-западнее и северо-восточнее Саны в состав британских владений. В середине сентября 1878 г. в Адене появился представитель зейдитской правящей верхушки кади Яхья бин Мухамед аль-Хашими с письмом, подписанным верховными шейхами и эмирами 14 зейдитских племен, в том числе племени ду мухаммед. В письме от "эмиров и шейхов зейдитов великому английскому правительству", датированном 17 шаабана 1295 г. (сентябрь 1878 г.), указывалось: "Мы предлагаем передать владение над всей нашей страной вам, а в качестве гарантии этого мы дадим вам заложников, будем слушаться вас и подчиняться вам. Те из арабских вождей наших племен, которых вы захотите увидеть у себя, приедут к вам. Намекните нам только, что вам нужно от нас. Мы посылаем это письмо с кади Яхья, который уполномочен нами выполнить все ваши указания"16. 25 сентября 1878 г. английский резидент в Адене генерал Лох дал следующий ответ: "Я должен объяснить вам, о друзья, что вы в настоящее время находитесь в пределах Турции, и что турецкие и другие территории находятся между вашей страной и британской границей, и что великое правительство не имеет желания вторгаться в чужие пределы так же, как оно не допустит вторжения в свои пределы. Кроме того, я считаю, что великое правительство в настоящее время не имеет желания расширять свои нынешние границы, и поэтому я уверен, что великобританское правительство, которому будет направлена ваша петиция, в настоящее время не примет вашего предложения"17.
      Получив такой ответ, шейхи зейдитских племен избрали имамом Шараф эд-Дина и начали самостоятельно готовиться к борьбе с турками. В 1881 - 1882 гг. военные действия развернулись на всем пространстве между Саадой и Саной. Тесня противника, зейдиты заняли всю территорию племени архат вплоть до Садана. Активную деятельность по сколачиванию антитурецкой коалиции йеменских племен развернул алжирский эмигрант сейид Аль-Мановар, проживавший длительное время в Йемене. Его проповеди способствовали разжиганию религиозного фанатизма18. Особенно осложнилось положение турецких войск в районах, прилегающих к Сане, весной 1882 г. в связи с серьезными беспорядками в Ходейде, служившей им основной базой на побережье Красного моря. Там скопилось большое количество раненых турецких солдат, которые ждали отправки в Стамбул. Не получая в течение 40 месяцев денежного содержания, они восстали, захватили здание таможни и 20 дней удерживали его в своих руках19.
      События в Ходейде совпали с восстанием племен Асира. Против турецкого господства поднялись крупнейшие племена страны - шамран, хумран, бану-назир. Объединившись под руководством шейха Ахмеда бин-Фазла, сына казненного турками правителя Асира, племенные ополчения осадили порт эль-Лохея. В феврале 1882 г. они дважды врывались в город, а в марте, вытесненные подоспевшими турецкими подкреплениями, отступили в горные районы на северо-западе страны, перерезав при этом все коммуникации между побережьем и главным городом Асира - Абха. Перепуганное турецкое командование начало срочно перебрасывать войска из Джидды и Ходейды в Асир. В донесении английского вице-консула в Джидде указывалось, что "восстал весь Асир"20. Впервые против турецких колонизаторов одновременно выступили и зейдитские и шафиитские племена. Лишь огромным напряжением сил, с помощью артиллерии и путем подкупа отдельных шейхов турецкому командованию удалось упрочить свое положение на побережье. Однако севернее Саны, то есть на зейдитской территории, оно по-прежнему было бессильно.
      В конце 1883 г. военные действия в Северном и Северо-Западном Йемене возобновились. С йеменской стороны в 1884 г. выступили ополчения и отряды тех зейдитских племен, шейхи и эмиры которых за 6 лет до этого предлагали признать британский протекторат и таким образом сохранить по крайней мере часть своих доходов и влияния, используя англо-турецкие противоречия. Турецкое командование двинуло в район Хаджа и Дафира 17 полков. Не добившись успеха, оно попыталось организовать покушение на имама. Когда и оно не удалось, агенты генерал-губернатора Йемена через вождей племени хашид предложили феодально-племенной верхушке зейдитов прекратить восстание за огромную по тем временам сумму (20 тыс. талеров), но это предложение было также отклонено21. Военные действия продолжались с переменным успехом. Характерно, что в своих донесениях в Бомбей и Калькутту исполнявший обязанности английского резидента в Адене майор Хантер (автор известного труда об Адене22) настоятельно рекомендовал своему начальству избегать всякого вмешательства в йеменско-турецкий конфликт, ибо это могло крайне осложнить положение британских владений. Одновременно его волновали усилившиеся слухи о том, что Порта собирается назначить бывшего правителя Дофара сейида Фадла генерал-губернатором Йемена23. В придворных кругах Стамбула были убеждены, что только Фадл, известный своими антибританскими настроениями, пользовавшийся доверием султана Абдул-Хамида, способен не только сохранить турецкое господство в Йемене, но и распространить его на Юго-Восточную Аравию. Более опасную для англичан кандидатуру на пост генерал-губернатора Йемена трудно было найти, ибо он получил согласие Абдул-Хамида на захват Дофара и Хадрамаута и присоединение их к Йемену24. Поэтому англичане приняли меры, чтобы задержать Фадла в Стамбуле. Тем временем турецким властям удалось ослабить натиск зейдитских племен и вынудить Шараф эд-Дина отступить к Сааде.
      Длительные военные действия не способствовали, однако, упрочению турецких позиций в Йемене, чем поспешили воспользоваться британские колонизаторы. Во второй половине 80-х годов начинается новый этап их экспансии в Йемене, что было связано с международными событиями того периода, в первую очередь с улучшением англо-германских отношений, а также образованием Средиземноморской Антанты и некоторым ослаблением напряженности в англо-русских отношениях. Захват Кипра в 1878 г. и в особенности оккупация Египта в 1882 г. значительно усилили политические и стратегические позиции Великобритании на Ближнем Востоке и привели к резкому обострению англо-турецких отношений. Все это развязало руки сторонникам английской экспансии на юге Аравийского полуострова, которые еще в 1878 г., когда в Бомбее, Калькутте и Лондоне изучали предложения зейдитской верхушки о готовности перейти в английское подданство, в резкой форме выражали недовольство слишком поспешными, как они считали, действиями резидента, ответившего, как уже отмечалось выше, отказом. К их числу принадлежал и руководитель департамента по иностранным делам английской администрации в Индии А. Лийал, в дальнейшем один из влиятельнейших членов Индийского совета в Лондоне. Особенно он возмущался тем, что Лох в ответе зейдитам признал, что они "находятся в пределах Турции". В своей телеграмме в Бомбей от 24 апреля 1879 г. Лийал потребовал, чтобы Лох представил объяснения по поводу своего опрометчивого шага. В директивах, направленных в Аден в 1879 г., английские власти в Индии настоятельно требовали, чтобы Лох и его преемники ни при каких условиях не фиксировали в письменном виде, что владения зейдитских шейхов, расположенные к северу, северо-западу и северо-востоку от Саны, признаются частью Йеменского вилайета Османской империи25.
      Об усилении британской агрессии на юге Аравийского полуострова свидетельствовали события, связанные с упоминавшимся уже продолжительным англо-турецким конфликтом по вопросу об эмирате Дала. В 1872 г. правителем Далы стал Али Мокбил, признавший турецкий сюзеренитет над всем эмиратом. В 1873 г. после посещения Адена с целью установления контакта с английскими властями он был арестован турками, посадившими на престол его дядю Мухаммеда Масаада. Хотя под давлением британских дипломатов турецкие власти и освободили Али Мокбила, они по-прежнему признавали правителем его дядю. В эмирате разгорелась кровопролитная гражданская война, в ходе которой Мухаммед Масаад был убит. Турецкие власти предложили Али Мокбилу стать правителем Далы при условии, что он вновь признает османский сюзеренитет. Под давлением из Адена Али Мокбил отказался; тогда турецкое командование утвердило сына убитого эмира Абдуллу Масаада правителем Далы и Амири. Последовал новый демарш английского посольства в Стамбуле, и, поскольку описываемые события происходили в разгар национально-освободительного движения на Балканах, Порта вынуждена была отступить, и Али Мокбил вновь торжественно въехал в Далу, откуда в 1876 г., как уже отмечалось выше, были выведены турецкие войска. Однако гражданская война в княжестве продолжалась, поскольку турецкие власти по-прежнему негласно поддерживали Абдуллу Масаада. Так было до 1879 г., когда при поддержке англичан и их союзников Али Мокбил стал хозяином почти на всей территории эмирата, за исключением ее северо-западной части. В марте 1880 г. в эмирате опять появились турецкие войска. Али Мокбил снова обратился за помощью в Аден, откуда в Далу был направлен крупный отряд с артиллерией. Воспользовавшись пребыванием британских войск в княжестве, аденские власти подписали 2 октября 1880 г. соглашение с Али Мокбилом, по которому он обязался поддерживать "дружеские отношения" с англичанами и обеспечивать бесперебойное передвижение караванов по дорогам княжества. За это ему выплачивалось пособие в 50 талеров.
      В мае 1881 г. это соглашение было ратифицировано вице-королем Индии. Британские колонизаторы получили возможность активно вмешиваться в пограничные конфликты между Али Мокбилом и местными турецкими властями в йеменских городах Катабе и Таиззе. При поддержке англичан отряды Али Мокбила в течение 1883 - 1885 гг. систематически вторгались на йеменскую территорию, нападали на караваны, облагали данью племена, проживавшие за пределами эмирата. Это крайне накалило обстановку во всей пограничной полосе, но британские власти продолжали поддерживать Али Мокбила. Уж очень выгодным было стратегическое положение Далы. Проблема границ между Далой и Восточным Йеменом оставалась неурегулированной. Однако весной 1885 г. в связи с обострением русско-английских отношений в Средней Азии и осложнением положения в бассейне Красного моря (вследствие разгрома махдистами англо-египетских войск в Судане, а также упрочения французских позиций в Обоке и оккупации Италией Массауа) в Лондоне решено было договориться с турками о временном модус вивенди в вопросе о границах Далы.
      Упрочение британских позиций в Дале было широко использовано для всемерного расширения английского влияния в Южной Аравии. В 1883 - 1895 гг. по предложению вице-короля Индии Дафферина и вопреки протестам Гладстона был установлен официальный протекторат над теми княжествами вблизи Адена, с которыми у английских, властей до этого были лишь договорные отношения26. Это не только укрепило позиции Великобритании на юге Аравийского полуострова, но и способствовало ослаблению турецкого влияния в Йемене. В 1890 г. после смерти Шараф эд-Дина имамом становится Мухаммед ибн Яхья Хамид эд-Дин, в 1891 г. возглавивший новое, более мощное выступление против турецкого господства, в котором приняли активное участие как зейдитские, так и другие племена, населявшие Йемен. До настоящего времени в литературе нет подробного исследования этого движения. Ряд авторов ошибочно считает, что восстание началось не в 1891 г., а в 1892 году27. Французский специалист по арабским проблемам Е. Юнг без всяких оснований утверждает, что это движение вообще не имело существенного значения28. Известный английский востоковед Г. Филби сводит его почти исключительно к деятельности имама Мухаммеда ибн Яхья Хамид эд-Дина, ограничивает район восстания горными территориями Йемена, непомерно раздувает значение религиозной стороны выступления29. Четкую характеристику причин восстания дает лишь В. Б. Луцкий30.
      Усиление эксплуатации Йемена, бесконечные поборы и вымогательства, жадность и коррупция турецкой администрации, колоссальные злоупотребления при взимании налогов - все это превратило страну в кипящий котел уже в конце 80-х годов. По свидетельству корреспондента "The Times", посетившего Йемен, ополчение племен Восточного Йемена, возмущенное произволом турецкого правителя города Дамар, еще в 1889 г. ворвалось в город и взорвало резиденцию паши, не пощадив жен и детей правителя31. Таких столкновений было немало.
      Весной 1891 г. началось восстание в Асире. Известие о первых успехах повстанцев, разгромивших ряд турецких гарнизонов на побережье, произвело большое впечатление в Стамбуле. Султана Абдул-Хамида II и его ближайшее окружение особенно беспокоили два обстоятельства: возможность соединения повстанцев Асира с отрядами имама Мухаммеда, а также тесная связь, которую восставшие поддерживали с английской агентурой (повстанцы Асира были снабжены английским оружием). Тем временем восстание охватило и Йемен. В июне 1891 г. в кровопролитном сражении близ Шабила был полностью уничтожен турецкий отряд Аариф-бея. Османским подкреплениям, прибывшим в начале июля в Ходейду, не удалось пробиться в Сану, поскольку коммуникации между горными районами Йемена и побережьем были перерезаны повстанцами. Турецкий гарнизон в Сане был осажден. В середине июля в Ходейду прибыли крупные подкрепления во главе с новым генерал-губернатором Хасаном Эдиб-пашой. Однако к началу августа наступавшие от Ходейды турецкие войска после ожесточенных боев были остановлены йеменскими отрядами у Манаха. Расположенные севернее и восточнее этого города населенные пункты Мафхак, Эль-Хамис, Матна были захвачены крупными йеменскими отрядами, которыми командовал шейх Ахмед эль-Шохани. Одновременно активизировались действия повстанцев на побережье. По данным английских консулов, в этом районе против турок выступали ополчения племен общей численностью в 12 тыс. человек во главе с шейхом Насир эль-Мабхутом32.
      В августе 1891 г. началось восстание основных зейдитских племен во главе с имамом Мухаммедом эд-Дином. Повстанцы захватили Таизз и основные центры Восточного Йемена33. Положение османского командования осложнялось тем, что дислоцированные в Йемене и Асире части и соединения VII турецкого корпуса не могли пополняться на месте, а в условиях всеобщего восстания отправлять из Сирии в Йемен арабские части было бы делом небезопасным. Поэтому в Ходейду направлялись резервы и призывники преимущественно из Малой Азии. К концу сентября в Ходейде и на побережье было сконцентрировано свыше 15 тыс. турецких солдат и большое количество артиллерии. Главнокомандующим был назначен Ахмед Фейзи-паша. В Стамбул продолжали поступать сообщения об активном участии англичан и их агентуры в йеменском восстании, в частности о том, что они через Лахедж систематически снабжают оружием повстанцев34. В сентябре в Ходейде был арестован директор таможенного управления Йемена Мухаммед Шюкрю-эффенди по обвинению в попустительстве нелегальному провозу оружия из Адена. Властям было дано строжайшее предписание вскрывать все тюки с табаком, поступающие из этой английской колонии35.
      Британские правящие круги рассчитывали, что йеменско-асирское восстание не только поможет укрепить их влияние на юге Аравии, но и явится средством воздействия на султана. "Аравия - кошмар султанских снов, ахиллесова пята в его броне, - писал премьер-министр Солсбери 14 сентября 1891 г. британскому послу в Стамбуле Уайту, - потому что именно в Аравии в один прекрасный день может появиться противостоящий султану повелитель правоверных"36. Значение аравийского вопроса как рычага давления на Абдул-Хамида особенно остро ощущали в Лондоне летом и осенью 1891 г. в связи с очередным обострением обстановки на Ближнем Востоке, Настоятельные обращения Порты к английскому правительству с просьбами подписать конвенцию о сроках эвакуации британских войск из Египта и франко-русское сближение осложняли положение Великобритании на Ближнем Востоке и в особенности в Египте. Этому способствовала также отставка 3 сентября великого визиря Кямиля-паши, известного своими проанглийскими тенденциями. В сентябре - октябре нажим на Англию в египетском вопросе со стороны турецкой дипломатии, поддержанной Францией и Россией" резко усилился37. В этих условиях британские правящие круги стремились максимально использовать йеменско-асирский козырь. Британский посол в Стамбуле Уайт намеренно не опровергал слухов об английской помощи повстанцам. В Лондоне рассчитывали, что напуганный Абдул-Хамид" стремясь сохранить свои аравийские позиции, пойдет на уступки в египетском вопросе.
      В октябре 1891 г. войскам Ахмеда Фейзи-паши удалось ценой значительных жертв прорваться к Сане и соединиться с ее гарнизоном. Отряды имама отступали к Сааде. Несмотря на то, что военные действия продолжались в Асире и восточнее Ходейды, турецкое командование поспешило двинуть войска в Восточный Йемен38, чтобы, заняв Таизз и Катабу, закрыть британской агентуре дорогу в страну. Одновременно новый великий визирь Джевад-паша рекомендовал султану направить в Красное море несколько военных кораблей, чтобы затруднить англичанам вмешательство в йеменские дела. В Порте были убеждены, что вторичное завоевание Йемена можно осуществить со значительно меньшими жертвами и быстрее, если устранить интриги Великобритании, стремившейся, как уже упоминалось, использовать йеменское восстание для укреплений своих позиций на Ближнем Востоке.
      Победа на подступах к Сане отнюдь не означала восстановления власти над Йеменом. Корреспондент "The Times", посетивший страну в ноябре - декабре 1891 г., писал: "Несмотря на то, что турки вернули себе города, которые они потеряли, они в настоящее время бессильны что-либо сделать с горными племенами, которые все еще сохраняют свою независимость и не верят никому, кроме их любимого имама Мухаммеда Хамид эд-Дина... Эти горные племена составляют большую часть Йемена... Как сообщил мне турецкий генерал-губернатор, его силы совершенно недостаточны для того, чтобы привести к покорности эти племена"39. Несмотря на публикацию победных реляций, османские власти хорошо понимали сложность положения в Йемене и принимали соответствующие меры политико-идеологического характера. Осенью 1891 г. Абдул-Хамид направил к имаму две делегации, включавшие не только известных мусульманских деятелей Турции, но и двух шафиитских сейидов с побережья - из Асира и Бейт аль-Факиха. Представители султана не смогли попасть в Сааду, но они переправили имаму письма Абдул-Хамида, призывавшие к покорности. Ответы Мухаммеда Хамид эд-Дина были вежливыми по форме, но резкими по содержанию. Вину за возникновение конфликта он возлагал на продажных турецких чиновников и подчеркивал, что он не может передать управление арабской страной в руки турецкого султана40. В феврале 1892 г. имам обратился с новым воззванием к шейхам и эмирам зейдитских племен, призывая их к возобновлению борьбы с турками, концентрации отрядов в районе Кафлат Адера и подготовке к наступлению на Сану41.
      В течение всего 1892 г. военные действия проходили с переменным успехом. В январе - марте британские власти решили использовать напряженную Ситуацию, создавшуюся в Йемене, для очередного акта агрессии. С этой целью в пограничные с Восточным Йеменом районы Далы и Хаушаби была направлена английская топографическая экспедиция. Без всякого согласования с турками она вела съемку местности и устанавливала геодезические знаки не только в горных районах Далы, но и на территории Шабри, которую даже британские власти не считали своей сферой влияния. Турецкое командование в это время пыталось восстановить свою власть в районе Катабы. Действия английских топографов вызвали резкие протесты турецкой дипломатии. Порта официально обвинила британскую сторону во вторжении на османскую территорию и во вмешательстве в йеменские дела. Английские власти в Индии и Адене отклонили эти протесты на том "основании", что упоминавшихся в них населенных пунктов вообще, мол, нет на английских картах42. Наряду с прямым вмешательством в йеменские дела и систематическим снабжением повстанцев оружием британские колонизаторы внимательно следили за переброской подкреплений турецким войскам в Йемен, Асир и Хиджаз и размещением в этих вилайетах дополнительных контингентов турецкой армии. Об этом, в частности, свидетельствует составленный в мае 1893 г. английским военным атташе в Стамбуле полковником Чермсайдом секретный отчет "О дислокаций частей VII турецкого корпуса"43.
      Во второй половине 1892 г. военные действия в Йемене продолжались. Используя превосходство в пехоте и особенно в артиллерии, Ахмед Фейзи-паша трижды пытался нанести удар по основным силам имама, расположенным в районе Саады, Однако до серьезных боев дело не доходило, так как турецкое командование вынуждено было каждый раз перебрасывать свои силы в Восточный Йемен и на побережье, где вновь и вновь вспыхивали восстания против османского господства44.
      Таким образом, есть все основания считать, что восстание 1891 - 1892 гг. было мощным освободительным движением, охватившим не только зейдитские районы, но весь Йемен и Асир и нанесшим тяжелый удар по военному могуществу Османской империи. Не случайно именно с тех пор Йемен стали называть "кладбищем турок"45. Однако к концу 1892 г. военные действия в Йемене начали затихать, и турецкая военная администрация восстановила свою власть во всех основных городах страны, за исключением Саады. Горные же районы по-прежнему находились под властью имама. Ослабление освободительного движения было связано не только с военным превосходством турок. Оно было прямым результатом активной деятельности османских властей и в особенности личных эмиссаров Абдул-Хамида, разжигавших в стране, с одной стороны, панисламистские настроения, а с другой - рознь между зейдитами и шафиитами.
      В феврале 1893 г. к английскому проконсулу в Египте Кромеру явился бывший шериф Неджда Абдаллах эль-Могхири. Он сообщил, что в течение ряда лет по личному поручению султана разъезжал по различным районам Аравийского полуострова, в том числе и Йемену, и вел панисламистскую пропаганду, подкупая шейхов и эмиров племен, всячески добиваясь перехода феодально-племенной верхушки на сторону Турции. Абдаллах эль-Могхири предъявил Кромеру копии многочисленных писем и посланий, которыми обменивался Абдул-Хамид с вождями племен46. Но этим дело не ограничивалось. По утверждению полковника Чермсайда, всемерная поддержка, оказанная султаном лидерам пресловутой "арабской клики" в Стамбуле - шейхам Абу эль-Худе и Эссаду-эффенди, была вызвана стремлением создать видимость арабофильской политики и таким образом воздействовать на шейхов и правителей местных племен и княжеств47. О непосредственных успехах этой политики в Йемене свидетельствует попавшая в мае 1893 г. в руки английского посла в Стамбуле Форда копия петиции группы йеменских шейхов (преимущественно шафиитских) на имя Абдул-Хамида, в которой указывалось, что шейхи, ведущие свой род от древних химьяритских правителей, готовы признать сюзеренитет султана и выплачивать Порте ежегодный налог в 5,5 млн. пиастров, а также мобилизовать армию в 80 тыс. человек для упрочения турецкого господства в Йемене и завоевания Хадрамаута при условии, если будут сохранены все их права и привилегии48. Однако сделка не состоялась. Видимо, подписавшие декларацию шейхи были недостаточно сильны, да и османское правительство не желало сохранения всех их прав и привилегий.
      Во всяком случае, уже в 1894 г. в стране снова вспыхнуло восстание. На этот раз оно началось в Асире, где в мае - июне под руководством шейха Али бин Аида основные племена, населявшие эту территорию, открыто выступили против турецких завоевателей49. В 1895 г. вновь восстал Йемен. К октябрю ополчение крупнейших зейдитских племенных объединений хашед и бакил, насчитывавшее более 40 тыс. человек, двинулось под руководством имама на Сану. В нескольких сражениях на дальних подступах к столице султанские войска были разбиты. По английским данным, большинство йеменских воинов было вооружено винтовками Мартини. Корреспондент "The Times" сообщал, что количество огнестрельного оружия, которым располагали повстанцы, в 10 раз превышало то, которое было в их распоряжении в 1891 году. Для нового восстания характерно, по словам корреспондента, и еще одно обстоятельство: "Многие турецкие солдаты, изнуренные, уставшие смотреть, как деньги, предназначенные на их содержание, растрачиваются на пьянство и разврат офицеров, дезертировали и присоединились к арабам"50. По британским консульским данным, имам Мухаммед эд-Дин чувствовал себя настолько уверенно, что приступил в городе Кафлат Адере к чеканке собственной монеты51.
      Стремясь сохранить свои позиции, турецкие власти действовали в следующих направлениях: в Ходейду и другие порты Аравийского побережья были направлены крупные контингента войск, преимущественно из Анатолии; к имаму и шейхам влиятельных йеменских племен вновь выехали представительные делегации мусульманского духовенства с письмами и подарками от Абдул-Хамида52. Одновременно турецкий посол в Лондоне по поручению султана несколько раз заявлял резкий протест премьер-министру Солсбери в связи с британским вмешательством в йеменские дела и в особенности непрекращающейся контрабандой английского оружия через Аден в Йемен. По указанию Солсбери было проведено расследование, установившее, что через порт Рас эль-Ара это оружие действительно поступало в Йемен. Однако аденские и индийские колониальные власти доказывали, что ни у них, ни у сюзерена этого порта-султана Лахеджа не хватает сил и средств для борьбы с контрабандой, которая якобы идет из французских владений в Джибути53. Несмотря на обещание принять меры хотя бы для частичного пресечения контрабанды, английское оружие продолжало поступать в Йемен.
      В течение всего времени, прошедшего после начала восстания в 1891 г., турецкие каратели истребили огромное число мирных жителей, разрушили свыше 300 городов и селений. Тем не менее в зоне зейдитских племен на севере и северо-западе от Саны хозяином положения оставался имам Мухаммед и подчиненные ему шейхи племен.
      В 1898 г. в стране начинается новый этап движения, завершившийся в начале XX в. свержением господства османов. В марте 1899 г. имам Мухаммед обратился к английскому резиденту в Адене с предложением о провозглашении британского протектората. К сожалению, документов об этом интересном эпизоде обнаружить пока не удалось. Известно лишь, что просьба была отклонена54. В декабре 1899 г. имам Мухаммед повторил свое предложение. Как и в 1878 г., оно было адресовано султану Лахеджа Ахмеду Фадлу. В этом документе говорится: "Поскольку вы являетесь другом британского правительства и близки ему, я убедился, что ваши восхваления его деятельности свидетельствуют о его добрых намерениях. Поэтому я прошу вас передать ему наше предложение относительно раздела Йемена. Вся страна должна быть разделена на две части. Территории от Эль-Мохадира и все прилегающие к нему районы должны принадлежать мне, а остальные территории (за исключением некоторых) - британскому правительству. При окончательном соглашении будет дана полная информация, и я буду получать ежегодно определенную сумму (как субсидию). Я хочу и желаю, чтобы это соглашение было осуществлено через вас и чтобы оно включало условие, дающее нам необходимую защиту, а также запрет ввозить турецкое военное снаряжение и боеприпасы в Йемен. Я не боюсь турецких атак, и благодаря богу они не могут победить нас. Если они попытаются напасть, они будут разбиты"55. Британский резидент в Адене генерал Крэг отклонил это предложение, сославшись на дружественные отношения Англии с Портой. Тем не менее английские власти придавали предложению имама большое значение. Об этом свидетельствует то обстоятельство, что о нем было немедленно доложено не только вице-королю Индии и министру по делам Индии, но и премьер-министру Солсбери56.
      Предложение имама Мухаммеда существенно отличается от предложения зейдитских шейхов 1878 года. В то время как последние готовы были передать всю страну, под протекторат Британской империи, имам Мухаммед предлагал раздел. Любопытно, что линия раздела проходит через Эль-Мохадир, то есть по границе между владениями зейдитов и шафиитов57. Предложение имама Мухаммеда отнюдь не свидетельствует о том, что зейдитские вожди считали себя побежденными. Вместе с тем очевидно, что они уже не рассчитывали удержать власть над всей страной и надеялись путем сделки с англичанами сохранить господство хотя бы над частью Йемена и вызвать конфликт между Великобритании ей и Турцией, что должно было упрочить позиции зейдитской верхушки. Это понимали и в Лондоне. Осенью 1899 г., когда международное положение Великобритании осложнилось из-за англо-бурской войны и борьбы за раздел Китая, думать о новом конфликте не приходилось. Однако, не желая упускать возможность для расширения своих владений и сферы влияния в Аравии, британские власти еще весной 1899 г. разработали проект учреждения в Сане своего консульства с тем, чтобы иметь непосредственный контакт с зейдитами и систематически Получать информацию о положении в стране. Этот план попал в австрийскую прессу, а затем вопрос о нем был поднят в парламенте58. Вследствие преждевременной огласки и сложного международного положения план не был осуществлен. Но он дает ясное представление о тактике британских колониальных кругов в отношении Йемена, ожидавших благоприятной обстановки для отторжения от этой страны значительной части ее территории, изоляции от побережья, а затем и закабаления.
      Турецкие колонизаторы были лишь номинальными хозяевами Йемена. Тридцатилетнюю историю османского господства в Йемене в XIX в. можно разделить на три этапа: 1870 - 1876 гг. - период турецко-зейдитского кондоминиума над Йеменом; 1877 - 1890 гг., когда турецкие колонизаторы пытались оттеснить зейдитскую верхушку и сосредоточить в своих руках господство над Йеменом, и, наконец, 1891 - 1899 гг. - период широкого освободительного движения народов этой страны против власти султана, трижды (в 1891 - 1892, 1894 - 1895 и 1898 - 1899 гг.) превращавшегося в освободительную войну народов Йемена против турецкого господства. Следовательно, речь идет не об эпизодическом восстании 1891 г., как это утверждает западная историография, а о длительной борьбе народов Йемена (со свойственными эпохе феодального национализма противоречиями), заложившей фундамент их освобождения от турецкого, а в дальнейшем и от английского ига.
      Троекратное обращение зейдитских шейхов к Великобритании с предложением об установлении протектората и о разделе страны на сферы влияния помогает развеять усиленно распространявшуюся йеменскими роялистами и их союзниками из реакционного лагеря легенду о том, что предки и предшественники свергнутого в 1962 г. имама Йемена Бадра всегда были непримиримыми борцами с английскими колонизаторами. С другой стороны, в Великобритании была влиятельная группировка, заинтересованная в немедленной широкой экспансии в Южной Аравии, в использовании Адена как плацдарма для наступления на Йемен и Хадрамаут. В эту группировку входила английская администрация Индии и подчиненные ей аденские власти, крупные транспортные и торговые компании, колониальные банки - словом, все, кто стремился превратить Персидский залив и Красное море в британские озера, а Средний Восток - в монопольную сферу влияния Англии. Уже в конце XIX в. эта "средневосточная" группировка во главе с Керзоном проявляет большой интерес к разделу Ирана и захвату арабских районов Османской империи. Ставка правящих кругов Великобритании на расчленение Турции, конкретно выраженная в предложениях, сделанных Германии в 1895 г. и царскому правительству в 1898 г., резкая активизация захватнической политики в Южной Аравии на рубеже XIX-XX вв., значительное ослабление Османской империи, все в большей степени превращавшейся в полуколонию, ее сговор с английскими колонизаторами (соглашение 1903 г., согласно которому от Йемена в пользу английского протектората в Адене была отторгнута значительная территория) - все это свидетельствовало, что в эпоху империализма главным врагом народов Йемена становятся английские колонизаторы. Против них во все возрастающей степени обращается национально-освободительная борьба народов Йемена и всей Южной Аравии.
      Таким образом, и английская колониальная политика в Южной Аравии прошла в XIX - начале XX в. два этапа. Первый (1839 - 1869 гг.) - от захвата Адена до открытия движения по Суэцкому каналу - сводился к постепенному упрочению позиций в Адене, изоляции Йемена от побережья и установлению контроля над Баб-эль-Мандебским проливом. Второй (1870 - 1903 гг.) - характеризовался всемерным расширением колониальных владений в Южной Аравии, использованием антитурецкой освободительной борьбы народов Йемена для расчленения страны на основе сговора, а в ряде случаев шантажа и угроз в отношении Турции. Эти этапы английской колониальной политики определялись соотношением сил на Ближнем Востоке, все увеличивавшимся стратегическим значением Суэцкого канала и Красного моря, прогрессировавшим ослаблением Османской империи, международным положением Великобритании, все большим воздействием империалистических сил на внутреннюю и внешнюю политику страны. Особое влияние в этом отношении оказывала пресловутая "средневосточная" группировка английских империалистов - главный инициатор раздела арабских стран и британской агрессии в Йемене. Именно эта группировка сыграла значительную роль в развязывании первой мировой войны и закабалении многих арабских стран и народов. В наши дни ее преемником стала пресловутая "суэцкая группа", одна из главных зачинщиц англо-франко-израильской агрессии против Египта в 1956 г., до сих пор судорожно пытающаяся сохранить остатки былого английского колониального господства к востоку от Суэца, и в частности в бассейне Индийского океана.
      ПРИМЕЧАНИЕ
      1. См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 25, ч. 1, стр. 364; В. И. Ленин. ПСС. Т. 27, стр. 379.
      2. См. В. И. Ленин. ПСС. Т. 28, стр. 229, 383.
      3. Суннизм и шиизм - два основных направления в исламе. Турецкие султаны претендовали на религиозно-политический суверенитет над всеми мусульманами-суннитами. Зейдиты - секта шиитского направления, резко враждебная суннизму и отказывавшаяся признать политическую и религиозную власть турецких султанов. Зейдитские имамы Северного Йемена пытались подчинить население Южного Йемена, племена которого были шафиитами, то есть принадлежали к одному из направлений суннизма.
      4. Подробнее см. Г. Л. Бондаревский. Английская политика и международные отношения в бассейне Персидского залива, М. 1968, стр. 15 - 56.
      5. National Archives of India. Foreign Department (далее - NAI. F. D.). Political A. 1879. Offer of Allegiance to the British Government by Zeydi Tribes near Aden, N 65, p. 2.
      6. T. Marston. Britain?s Imperial Role in the Red Sea Area 1800 - 1878. Hamden. 1961, p. 400.
      7. Ibid., p. 416.
      8. NAI. F. D. Secret F. March 1885. Disputes between the Turkish Government and the Amir of Zhali, p. 1; T. Marston. Op. cit. p. 418. Гладстон имел в виду освободительную борьбу ашанти, населявших Золотой берег, против английских колонизаторов (см. "История Африки в XIX - начале XX в.". М. 1967, стр. 279 - 284). Известно, что ашанти своим героическим сопротивлением на 20 лет задержали колониальную экспансию Великобритании в Западной Африке.
      9. NAI. F. D. Political A. 1879. Offer by Zeydi Tribes of Allegiance to the British Government, N 69, pp. 2 - 3.
      10. T. Marston. Op. cit. pp. 423, 429 - 430.
      11. Ibid., p. 455.
      12. А. Ф. Миллер. Краткая история Турции. М. 1948, стр. 92 - 94; А. Д. Новичев. Турция. Краткая история. М. 1965, стр. 100 - 104.
      13. NAI. F. D. Political A. 1879. Offer by Zeydi Tribes of Allegiance to the British Government, N 69, p. 3.
      14. NAI. F. D. 1884. External A. Yemen rebellion, N 264, p. 1.
      15. См., например, H. Ingrams. The Yemen. L. 1963, p. 58.
      16. В декларации, которая сопровождала послание, говорилось: "Мы, чьи подписи и печати приложены к этому документу, объявляем, что мы передадим великому правительству в Адене через посредство уважаемого султана Фадла бин Али аль-Абдали все территории - Йемению, Марибию, Саадию и все города, расположенные там, - Аль-Джоф, Хашет, Архат, Нехм, районы Саады, Шехори, Ануми Шарафи, Марвани, Машрахи. Мы готовы выполнить все ваши указания, направленные на то, чтобы удостовериться в нашей лояльности, и готовы предоставить заложников. Бог свидетель, что мы выполним все это". Документ был скреплен теми же 14 подписями и печатями, что и предыдущий (NAI. F. D. Political A. 1879. Offer by Zeydi Tribes of Allegiance to the British Government, N 67, pp. 1 - 2).
      17. Ibid., N 71, p. 4.
      18. NAI. F. D. Political A. Yemen Affairs, May 1882, N 22 А.
      19. Ibid., N 32.
      20. Ibid., N 22 A.
      21. NAI. F. D. External A. Insurrection in Yemen, 1884, NN 208, 210, 212, pp. 1 - 3.
      22. F. M. Hunter. An Account of the British Settlement of Aden in Arabia, L. 1877.
      23. NAI. F. D. External A. 1884, N 208, pp. 1 - 2.
      24. NAI. F. D. Secret. 1880. Syid Fazil. The Moplah Outlaw, NN 59 - 66, pp. 1 - 3; NAI. F. D. External A. 1883, N 22, pp. 2 - 3; J. G. Lorimer. Gazetteer of the Persian Gulf. Vol. I. Calcutta. 1915, pp. 590 - 597.
      25. NAI. F. D. Political A. 1879, N 65, p. 3; N 74, p. 5; N 152 - 154, pp. 1 - 21.
      26. C. U. Aitchison. A Collection of Treaties. Engagements and Sanads Relating to India and Neighbouring Countries. Vol. XI. Delhi. 1929, pp. 5 - 30.
      27. F. Stuhlmann. Der Kampf um Arabien zwischen der Turkei und England. B. 1916, S. 73; H. Jacob. Kings of Arabia. L. 1923, p. 75.
      28. Е. Юнг. Державы накануне арабского восстания. "Аравия и европейские державы". Сборник. М. 1924, стр. 38.
      29. H. Philby. Arabia. L. 1930, pp. 205 - 207.
      30. В. Б. Луцкий. Новая история арабских стран. М. 1965, стр. 319 - 320.
      31. "The Times", 23.IV.1892.
      32. NAI. F. D. Secret E. February 1892. Revolt in Yemen, NN 256, 262, 266.
      33. Ibid., N 266.
      34. "The Times", 25.VIII.1891.
      35. NAI. F. D. February 1892, Revolt in Yemen, NN 263, 273.
      36. G. Cecil. Life of Robert Marquis of Salisbury. Vol. IV. L. 1932, p. 388.
      37. C. Smith. The Embassy of Sir William White at Constantinople. Oxford 1957 pp. 145 - 149.
      38. NAI. F. D. Secret E. February 1892, Revolt in Yemen, NN 266, 270, 277.
      39. "The Times", 23.IV.1892.
      40. H. Philby. Op. cit., p. 207; NAI. F. D. Secret E. March 1892, Revolt in Yemen, N. 152.
      41. NAI. F. D. Secret E. May 1892, Revolt in Yemen, N 141.
      42. NAI. F. D. Secret E. May 1892, Alleged Encroachment by the Aden Authorities on Turkish Territory in Yemen, NN 95 - 107; August 1892, NN 79 - 101.
      43. NAI. F. D. Secret E. August 1893, Distribution of the 7 Ordu of the Turkish Army in Yemen and Hedjaz, NN 268 - 271.
      44. Ibid., April 1896, Rebellion in Yemen, N 227.
      45. H. Jacob. Op. cit., p. 75.
      46. NAI. F. D. Secret E. January 1894, Affairs of Turkish Arabia, Hedjaz, Yemen, N 450.
      47. Ibid., N 456.
      48. Ibid., N 459.
      49. Ibid., August 1894, Revolt in Yemen, N 310.
      50. "The Times", 20.XI.1895; NAI. F. D. Secret E. January 1896, Arab Insurrection in Yemen, NN 227 - 228.
      51. Ibid., NN 229, 233.
      52. Ibid.
      53. NAI. F. D. Secret E. March 1896, Alleged Importation of Arms and Ammunition into Yemen via Aden, NN 56 - 66.
      54. NAI. F. D. 1900, Secret E. Desire of the Imam of Sana to come under the Protection of the British Government, N 69 (1 - 26), p. 1.
      55. Ibid.
      56. Ibid., N 127, p. 2.
      57. H. Ingrams. Op. cit., p. 30.
      58. NAI. F. D. Secret E. September 1899, Question of the Appointment of a British Consul in Sana, NN 195, 197, 199.
    • Гроссман А. С. Вступление фашистской Италии во Вторую мировую войну
      Автор: Saygo
      Гроссман А. С. Вступление фашистской Италии во Вторую мировую войну // Вопросы истории. - 1970. - № 2. - С. 63-84.
      Период второй мировой войны с сентября 1939 г. до мая 1940 г. получил, как известно, наименование "странной войны". В течение этого периода, когда на Западном фронте практически бездействовали развернутые друг против друга германская и англо-французская армии, Германия сначала нанесла поражение Польше, затем оккупировала ряд других стран Западной Европы, а потом ее вооруженные силы вторглись с севера во Францию. Старая, мюнхенская политика западных держав, преследовавшая цель направить фашистского агрессора в сторону СССР, обанкротилась. Гитлеровцы тщательно подготовили удар по Франции, разбили ее, после чего осуществили в 1940 - начале 1941 г. некоторые другие захватнические акции. Важная роль в планах гитлеровского блока, рассчитанных на достижение мировой гегемонии, отводилась итальянскому союзнику Германии, в частности, его участию в весенне-летней кампании 1940 г. на Западном фронте. Италия вступила во вторую мировую войну фактически уже после разгрома вермахтом французской армии, накануне капитуляции Франции. Эти события середины 1940 г. явились одной из вех в консолидации фашистского блока. Вместе с тем в итало-германских отношениях началась новая фаза, когда фашистская Италия, превратившись в военного партнера Германии, стала играть подчиненную роль в "оси". Ниже предпринята попытка на основании некоторых архивных данных и новейшей литературы осветить ход указанного процесса в течение первой половины 1940 года.
      Конец 1939 г. в Западной Европе характеризовался продолжением политики "странной войны" со стороны Англии и Франции, а также усиленной подготовкой гитлеровской Германии к дальнейшему развертыванию агрессии. С сентября 1939 г. до марта 1940 г. общая численность действующей армии Германии возросла с 2760 тыс. до 3300 тыс. человек1. В немецких штабах разрабатывались будущие варианты вторжения в СССР, в результате чего в конце 1940 г, созрел небезызвестный план "Барбаросса" (план "Барбаросса" - окончательная Директива N 21 верховного главнокомандования - был подписан Гитлером 18 декабря 1940 года). Надеясь на ускорение антисоветской агрессии, англо-французские правящие круги пожертвовали Польшей, а затем интенсивно побуждали Финляндию развязать военный конфликт с СССР на Карельском перешейке. Видный английский военный деятель Б. Монтгомери писал: "Франция и Британия не шелохнулись, когда Германия проглотила Польшу. Мы продолжали бездействовать даже тогда, когда немецкие армии перебрасывались на запад с совершенно очевидной целью атаковать нас! Мы терпеливо ожидали, пока на нас нападут, и на протяжении всего этого периода время от времени бомбили Германию листовками. Я не понимал, война ли это?"2.

      Галеаццо Чиано

      Состав с углем на перевале Бреннер

      Муссолини объявляет войну

      Маршал Грациани

      Итальянцы в Альпах




      Защитники форта Понт-Сен-Луи

      Итальянцы в Ментоне

      Маршал Бадольо диктует условия перемирия

      Что касается фашистской Италии, то к концу 1939 - началу 1940 г. она испытывала серьезные сомнения относительно вступления в войну на стороне Германии в ближайшее же время. Наиболее полно эти сомнения итальянских правителей отражены в письме Муссолини к Гитлеру от 3 января 1940 года3. Это письмо является также документом, подтверждающим наличие определенных противоречий между Германией и Италией. Затронув вопрос о перспективах войны в Европе и позиции Италии, Муссолини, в частности, писал: он "не уверен, что удастся поставить на колени или разъединить французов и англичан. Так считать - значит поддаться обману". Тем более, что, по мнению Муссолини, Соединенные Штаты "не допустят полного поражения демократий". Сделав это предварительное замечание, Муссолини перешел затем к характеристике позиции Италии: "Вместе с тем я форсирую темпы военных приготовлений. Италия не может и не хочет участвовать в длительной войне; ее вступление в войну должно последовать в наиболее выгодный и решающий момент" (по поводу этой неоднократно высказывавшейся Муссолини точки зрения Чиано говорил, что тот "просто хочет стать мародером")4. В целом Муссолини весьма неопределенно высказался о сроках вступления Италии в войну на стороне Германии. Он рассматривал такую возможность в чисто теоретическом плане, да и то со многими оговорками5. Фашистская Италия хочет быть в данное время лишь резервом Германии, писал Муссолини; если Германия стремится к политико-дипломатическому решению, то Италия явится ее резервом с политической и дипломатической точек зрения; экономическим резервом в том смысле, чтобы оказать Германии всестороннюю поддержку в ее борьбе с блокадой; и, наконец, Италия согласна быть резервом Германии с военной точки зрения, если итальянская помощь не будет обременительной и принесет пользу (этот последний вариант, добавил он, должны изучить военные)6. Намекнув на то, что необходимо тщательно исследовать вопрос о целесообразности вступления Италии в войну ("ведь в войне с Польшей для Германии именно неучастие Италии оказалось более выгодным, чем участие, которое было бы абсолютно бессмысленным"), Муссолини выразил надежду, что немецкий народ по-прежнему убежден в том, что позиция Италии в настоящий момент целиком определяется рамками германо-итальянского союзного договора.
      Муссолини пришлось довольно долго ждать ответа от Гитлера на свое письмо от 3 января (Гитлер написал Муссолини 8 марта 1940 г.)7. Дело в том, что в начале января, а также в течение февраля в гитлеровском руководстве детально обсуждался вопрос о состоянии германо-итальянских отношений и целесообразности для Германии вступления Италии в войну8. Большинство нацистских главарей высказывалось, даже с учетом недостаточной военной подготовленности Италии, в пользу участия Италии в войне после начала германского наступления на западе. По утверждению адмирала Редера, сторонника участия Италии в войне9, Гитлер был за вступление Италии в войну, так как итальянский флот, в котором имелось много подводных лодок, можно было бы использовать сразу же после начала активных действий на западе, учитывая, что Германия к 1 сентября 1939 г. еще не выполнила своей военно-морской программы. С другой стороны, было ясно, что в силу своей экономической и военной слабости Италия не сможет вести длительную войну и что ресурсы Германии будут истощены гораздо быстрее, если Италия вступит в войну, нежели если она останется "невоюющей стороной". Было ясно также, что Италия вступит в войну лишь в условиях успешного германского наступления на западе, и не раньше. Не оставляла нацистов и мысль о том, что в случае какой-либо новой "мирной инициативы" западных держав Муссолини опять выступит в роли посредника и таким образом помешает осуществлению германских планов агрессии. Эти опасения гитлеровцев особенно усилились, когда в Европу с особой миссией прибыл специальный уполномоченный президента США, заместитель государственного секретаря С. Уэллес10. Наконец, нацистские лидеры до самого последнего момента опасались тайного сговора Италии с западными державами.
      Боясь этой "измены" со стороны своего союзника, немцы убеждали итальянцев, что вступление Италии в войну принесет ей неоспоримые выгоды; что позиция Англии и Франции делает, дескать, нереальными какие-либо попытки мирного урегулирования; что после начала германского наступления на западе последует молниеносный разгром Франции и что в этих условиях выступление Италии, которое должно осуществиться в соответствующий момент, безопасно. Одновременно при каждом удобном случае итальянцев порицали за их отказ вступить в войну еще в сентябре 1939 г., за то, что они снабжают западные державы оружием, а также за колебания11. Когда 10 января 1940 г. Риббентроп встретился с Аттолико в Берлине12, он затронул многие из вопросов, по которым у Германии и Италии имелись серьезные расхождения и о которых, кстати, частично упомянул Муссолини в письме к Гитлеру от 3 января 1940 года. "Я заявил Аттолико, - записал Риббентроп, - что у меня создалось впечатление, будто письмо дуче содержит в первую очередь совет воздержаться от развязывания настоящей войны с Англией и Францией" и попытаться найти основу для заключения с ними мира. Однако такие попытки, подчеркнул Риббентроп, не имели успеха в прошлом и обречены на провал сейчас. Позиции Англии "мы можем противопоставить, - заявил Риббентроп, - лишь... волю к уничтожению. Мы полны решимости разбить Англию и поставить ее на колени". Вместе с тем Риббентроп вновь выразил убеждение в "прочности и незыблемости" германо-итальянской дружбы. Через две недели, 24 января, в конфиденциальной беседе с Вальтером Вустером, генконсулом и атташе по культурным вопросам германского посольства в Риме, Риббентроп откровенно пояснил, почему, по его мнению, фашистская Италия не сможет разорвать германо-итальянскую "дружбу": "Судьбы обоих авторитарных государств настолько прочно связаны друг с другом, что либо оба одержат победу, либо оба погибнут"13.
      Муссолини понимал, что ему не удастся вырваться из крепких "объятий" германского союзника и что германский и итальянский фашизм связали свои судьбы воедино. Поэтому, а также в связи с активной подготовкой гитлеровцев к удару на западе итальянские империалисты продолжали делать все необходимое, чтобы страна вступила в войну на стороне Германии. В 20-х числах января 1940 г. правительство Италии обсудило и приняло государственный бюджет на 1940/41 финансовый год. В соответствии с принятым бюджетом расходы были определены в сумме почти 35 млрд. лир, а доходы - 29 млрд. лир (дефицит около 6 млрд. лир предполагалось покрыть за счет выпуска займа). Принятый бюджет, писал один из. ведущих фашистских журналистов Италии В. Гайда, "является военным бюджетом, так как он составлен в разгар европейской войны. Налогоплательщик также является солдатом"14. 23 января, во время обсуждения бюджета, Муссолини выступил с речью о международном положении. Он сказал, что, по его мнению, в данный момент Англия и Франция "уже не могут выиграть войну" и что Италия не сумеет до бесконечности оставаться нейтральной. "Сохраняя нейтралитет до конца войны, - заявил он, - мы окажемся в положении, когда должны будем играть вторую скрипку среди европейских держав". Однако Муссолини подчеркнул, что состояние военных приготовлений Италии не позволит ей вступить в войну ранее "второй половины 1940 г. или... начала 1941 года". Кроме того, итальянским фашистам приходилось учитывать и недовольство народа дальнейшим ухудшением условий жизни в связи с милитаризацией экономики. Министр полиции Боккини, записал 8 февраля Чиано, подготовил сообщение о том, "что общественное мнение страны становится все более и более неустойчивым и он опасается в ближайшем будущем прискорбных инцидентов и беспорядков"15.
      В начале 1940 г. крайне напряженными были германо-итальянские экономические отношения. На их характер в большой степени влияла, помимо тех специфических причин, которые были связаны с агрессивным курсом Германии и Италии (милитаризация экономики, политика автаркии и т. п.), также общая международная ситуация. В итальянской экономике заметную роль играли поставки германского угля, осуществлявшиеся главным образом морским путем (из 12 - 13 млн. т угля в год, импортировавшегося в Италию, 3/4 поступало морем). К весне 1940 г. блокада на море стала причинять Италии чувствительный ущерб, особенно после того, как в феврале последовал разрыв англо-итальяиских торговых отношений. В этих условиях итальянцам не оставалось ничего иного, как обратиться за помощью к немцам. Гитлеровцы воспользовались удобным случаем. Когда в январе-феврале 1940 г. проходили ежегодные переговоры о возобновлении германо-итальянского торгового соглашения, они, рассмотрев просьбу итальянцев о поставке в 1940 г. в Италию 12 млн. т угля, ответили, что Германия согласна поставлять по 500 тыс. т ежемесячно и что для перевозки остальных 500 тыс. т Италия должна выделить 5 тыс. вагонов16. Кроме того, гитлеровцы потребовали увеличить поставки в Германию из Италии меди, ртути, пеньки, подвижных составов, автомобильных моторов17.
      При каждом удобном случае гитлеровцы упрекали итальянцев за их торговые сделки с западными державами. Эти сделки, особенно военного характера, как усиленно подчеркивали немцы, наносят политический ущерб державам "оси". Неоднократные попытки итальянцев убедить немцев в том, что Италия ведет с западными державами лишь выгодную для "оси" торговлю, не имели успеха. Германский посол в Риме Маккензен сообщал в Берлин о поставках итальянских военных материалов Англии и Франции. "Слухи об этих поставках, - писал Маккензен 4 января 1940 г., - не прекращаются, хотя итальянский министр иностранных дел и другие опровергают их". И если из Англии и Франции Италия получала армейское обмундирование (военное сукно, одеяла, сапоги), то западные державы, подчеркивал Маккензен, получают от итальянцев гораздо более важные военные материалы: "В первую очередь речь идет о поставках из Италии во Францию самолетов и авиамоторов.., а также танков (фирмой Фиат) ...Фирма Инноченти (Милан) должна поставить во Францию несущие конструкции, волнистое железо и детали для строительства авиационных ангаров". Маккензен сообщал также о торговых сделках военного характера между французской фирмой "Гном и Роне" и итальянской фирмой "Изотта Фраскини". "Суммируя сказанное, - подчеркивал Маккензен, - можно заключить, что Англией и Францией ведутся с итальянскими фирмами в широком объеме переговоры о покупке военных материалов и что итальянские правительственные органы и участвующие в переговорах итальянские предприятия ни в коем случае не намерены им препятствовать"18.
      "Немцы, - записал 14 января Чиано, - заявили нам резкий протест по поводу продажи Франции итальянских авиационных моторов. Дуче хочет запретить экспорт военных материалов союзникам (то есть Англии и Франции. - А. Г.). Но после долгой дискуссии ...он убедился, что мы очень скоро останемся без иностранной валюты и, следовательно, без сырья, столь необходимого для военных приготовлений. Из-за девальвации итальянской лиры это сырье может быть приобретено только с помощью иностранной валюты. По этой причине я мог совершенно откровенно сказать о немцах. Я составил ноту, в которой изложил нашу точку зрения. Немцы будут взбешены, но это даст нам возможность гарантировать себе большую свободу в международной торговле, которая в настоящее время вполне благоприятна для нас"19. 3 февраля 1940 г. статс-секретарь германского министерства иностранных дел Вейцзекер отправил Маккензену в Рим инструкцию, которая содержала германские требования к итальянскому союзнику в области экономических поставок в Германию, а также прямо указывала на существование между обеими державами "оси" разногласий и недоразумений20. "Мы, немцы, - писал Вейцзекер, - не должны отказываться от своего основного тезиса, а именно: Италия обязана, - учитывая напряжение всех сил Германии, ведущей войну и идущей на всевозможные тяжелые жертвы для поддержания товарооборота с Италией (прежде всего в отношении снабжения последней углем), - также поддерживать нас экономически и не оказывать никакого содействия нашим врагам". Вейцзекер просил Маккензена передать итальянцам, что Германия никогда не согласится на важные в военном отношении поставки Италии западным государствам21.
      На основании полученных из Берлина инструкций Маккензен и находившийся с осени 1939 г. в Риме Клодиус (заместитель начальника политико-экономического отдела министерства иностранных дел) 20 февраля посетили Чиано и передали ему от имени германского правительства довольно резкое заявление22. В Берлине считают, говорилось в этом заявлении, что в нынешней ситуации Италия должна оказывать Германии всемерную экономическую поддержку. Однако до сих пор складывается впечатление, что этого не происходит. Особенно это относится к итальянским поставкам сырья и итальянским требованиям в отношении немецких контрпоставок, в вопросе о транзите и т. д. Благоприятные итоги (в отношении итальянских поставок сырья в Германию. - А. Г.) имеют место лишь в отдельных случаях, когда лично вмешивается дуче. Военные поставки из Германии необходимых для Италии сырьевых продуктов (бензола, толуола, нафталина) ставят Германию в исключительно трудное положение, и ее "жертвы" в этом отношении могут быть компенсированы лишь соответствующими поставками из Италии. До сих пор чинятся препятствия со стороны итальянских таможенных органов германскому транзиту через Италию в оба направления, что является недопустимым. Необходимо также, чтобы итальянское правительство положило конец неблагоприятной для рейхсмарки спекуляции на курсе лиры.
      В ответ Чиано заверил Маккензена и Клодиуса, что Италия готова сделать все возможное, чтобы увеличить поставки в Германию сырья. Позиция дуче в этом отношении, подчеркнул Чиано, неизменна. Сделанная Чиано в этот же день запись отражает то резкое недовольство, которое проявляли правящие круги Италии в связи с диктатом со стороны "союзника", без стеснения вмешивавшегося в торговлю Италии с другими державами. "Клодиус и Маккензен пришли, чтобы заявить протест по поводу трудностей, возникших в торговых отношениях, - записал Чиано. - Чего они хотят от нас? Я откровенно сказал им, что до тех пор, пока мы будем проводить враждебную в отношении Англии и Франции политику, мы будем испытывать растущие трудности в обеспечении самих себя сырьем. Они не вправе также требовать от нас..., чтобы мы отказались от нашего балканского рынка"23.
      Узнав о германском демарше, Муссолини срочно созвал совещание с участием Чиано, министра финансов П. Таон-ди-Ревеля, министра внешней торговли Риккарди и других. Было принято следующее решение, переданное 22 февраля в германское посольство24: будет сделано все необходимое для увеличения итальянских сырьевых поставок в Германию; вместе с тем было подчеркнуто, что Италия надеется, что поставки из Германии необходимого Италии сырья не будут прекращены и что "ответственные лица в Германии не бросят Италию в этом отношении на произвол судьбы". 24 февраля 1940 г. в Риме после двухмесячных переговоров был подписан германо-итальянский экономический договор - так называемый "4-й секретный протокол"25. В соответствии с достигнутым соглашением Германия обещала поставить в Италию 12 млн. т угля в 1940 г., но при условии, что Италия выделит для этой цели 5 тыс. вагонов (сама Германия может поставлять лишь 500 тыс. т ежемесячно); 10 тыс. т бензола; 1,5 тыс. т толуола; 2,5 тыс. т нафталина, а также ацетон и магний. Италия со своей стороны обещала поставить Германии бокситы (100 тыс. т), цинковую руду (35 - 40 тыс. т), серу (70 тыс. т), коноплю (25 тыс. т), а также серный колчедан, ртуть, борную кислоту и большое количество продовольствия, табака и других товаров.
      После подписания договора Италия попала в трудное экономическое положение, а ее зависимость от германского союзника еще более возросла. В последующее время экономическая зависимость Италии от Германии продолжала увеличиваться, равно как и политическая. Так, когда в июне 1940 г., в первые же дни после вступления Италии в войну на стороне Германии, между обоими партнерами по "оси" начались экономические переговоры, завершившиеся подписанием "5-го секретного протокола"26, Италия по условиям этого соглашения должна была значительно увеличить поставки сырья в Германию (бокситов - 200 тыс. т, цинковой руды - 45 тыс. т, серы - 122 тыс. т и т. д.). Что касается пожеланий итальянской стороны об увеличении германских поставок сырья, прежде всего угля, поставки которого германская сторона не выполняла, - пожеланий, которые, как писал Муссолини 13 июня 1940 г., "чрезвычайно скромны", то гитлеровцы весьма прохладно реагировали на них. Как записал 12 июня Клодиус, Гитлер рекомендовал "сдержанно обсудить итальянские пожелания", которые могут быть "удовлетворены лишь частично и в ограниченном объеме". Другой участник германо-итальянских экономических переговоров в Риме, генерал Томас, записал 12 июня: "Италия: фюрер придерживается точки зрения, что, поскольку Италия бросила нас осенью на произвол судьбы, сейчас нет никакого повода что-либо давать. Во всяком случае, итальянские пожелания должны быть сначала детально изучены"27.
      К концу февраля - началу марта 1940 г. гитлеровцы стали особенно энергично убеждать итальянское руководство в необходимости принять, наконец, решение и вступить в войну на стороне Германии. Надо сказать, что итальянские фашисты в это время начали все более к этому склоняться. Они по-прежнему в своем большинстве считали, что война разрешит все или значительную долю тех трудностей, внутренних и внешнеполитических, которые не могло преодолеть итальянское правительство. Участились проходившие под председательством Муссолини заседания так называемого Верховного совета обороны. 15 февраля 1940 г. "Tribuna" в следующих словах резюмировала суть очередного заседания, на котором обсуждались вопросы гражданской и экое омической мобилизации, экономического самообеспечения Италии в случае войны и другие аналогичные вопросы: "Тотальная подготовка к тотальной войне!". Готовность гитлеровцев со дня "а день начать новые акты агрессии подстегивала итальянское руководство и разжигала его воинственный дух. "Дуче все более утверждается в мнении, - записал 25 февраля Чиано, - что союзники проиграют воину, и вся его политика базируется на этой уверенности. Он вновь заговорил о претензиях к Франции и повторил свой тезис о необходимости свободного выхода к открытому океану, без чего Италия никогда не станет империей".
      27 февраля Муссолини сказал Чиано: "В Италии все еще есть преступники и глупцы, которые считают, что Германия будет разбита. Можешь мне поверить, что Германия победит"28.
      8 марта Гитлер после длительного молчания направил Муссолини ответ на его письмо от 3 января29. Вручить это послание он поручил Риббентропу, прибывшему 10 марта в Рим30. Гитлер писал, что позиция Германии в вопросе о сохранении спокойствия на Балканах неизменна и что в этом отношении обе державы "оси" единодушны; вновь и вновь он убеждал, что Германия намерена сражаться до тех пор, пока ее враги не будут вынуждены окончательно отказаться от идеи уничтожения тоталитарных государств. "Решимость Германии сражаться непоколебима" тем более, что тоталитарные государства обладают растущим превосходством над западными державами, подчеркивал Гитлер. Он "абсолютно убежден", что исход войны решит судьбу не только Германии, но и Италии. Гитлер намекнул на то, что если Италия хочет остаться в будущем "скромным европейским государством", то тогда он, может быть, и ошибается. Но если Италия хочет стать страной, в которой ее народу будут обеспечены "жизненные права", тогда, подчеркивал Гитлер, "вам, дуче, в конце концов придется встретиться с тем же врагом, с которым сегодня ведет борьбу Германия". Заканчивая свое послание, Гитлер еще раз выразил надежду, что судьба сложится так, что "оба народа будут сражаться вместе", ибо место Италии - на стороне Германии, а место Германии - на стороне Италии.
      Изложенные положения были уточнены и дополнены Риббентропом во время его бесед с Муссолини, проходивших в Палаццо Венеция в присутствии Чиано и Маккензена 10 и 11 марта31. Риббентроп приложил все усилия, чтобы вырвать у дуче обещание вступить в войну на стороне Германии. Прежде всего Риббентроп указал на то, что Гитлер не думает уже ни о каком мирном решении вопроса. "Фюрер... полон решимости еще в нынешнем году атаковать Францию и Англию, будучи абсолютно убежден в том, что летом он разобьет французскую армию, а к осени сумеет выбросить англичан из Франции. Он, Риббентроп, также со своей стороны считает и надеется, что еще до наступления осени французская армия будет разбита и что после этого на континенте не останется англичан, разве что в качестве военнопленных". Риббентроп сообщал, что к началу военных действий на западе Германия выставит 205 полностью укомплектованных и хорошо обученных дивизий и что, таким образом, соотношение вооруженных сил Германии и западных держав будет 3:1. Воля немецкого народа к победе "непоколебима", добавил Риббентроп; "каждый немецкий солдат уверен, что победа будет одержана еще в этом году". Муссолини, в свою очередь, подчеркнул, что Гитлер абсолютно прав, когда он говорит об "общности судеб" немецкой и итальянской наций. Касаясь итало-английских отношений, Муссолини проговорился, что Англия обратилась к Италии с просьбой о продаже ей целого ряда военных изделий. Он тут же поспешил заявить, что "англичанам в данный момент должно быть абсолютно ясно, что на их обращение о поставках из Италии пушек, танков или самолетов-бомбардировщиков, о чем они просили, будет дан абсолютно категорический отрицательный ответ. Они, - добавил Муссолини, - не получат для военных целей ни одного гвоздя". Италия, заявил Муссолини, вскоре вступит в войну на стороне Германии, так как она "также намерена решить свои проблемы", среди которых первой он назвал проблему свободного выхода в океан. "Время действий, - продолжал он, - все ближе. Италия чрезвычайно преуспела в отношении военных приготовлений..., для чего пришлось пожертвовать жизненными интересами населения... Создано 4 линкора водоизмещением 35 тыс. т каждый (у англичан таких - 2); к маю будут готовы 120 подводных лодок, а в апреле во флот будут мобилизованы 150 тыс. военнообязанных. Больших успехов добилась Италия и в области авиации... К маю вооруженные силы достигнут 2 млн. человек".
      В ответ на настойчивые вопросы Риббентропа о времени вступления Италии в войну, Муссолини заявил: "Вопрос о сроке является деликатным, так как он хотел бы выступить лишь тогда, когда он полностью подготовится, чтобы не быть для своего партнера балластом. Но в любом случае он уже теперь должен сказать откровенно, что в финансовом отношении Италия не сможет выдержать длительной войны". Дальнейшие переговоры проходили под знаком уклончивой позиции Муссолини, который то делал воинственные заявления о своей решимости немедленно вступить в войну, то, припертый к стене Риббентропом, добивавшимся от него конкретных обещаний и точных сроков, вновь пускался в общие рассуждения. В заключение Муссолини еще раз подтвердил, что в силу "общности судеб" Италии и Германии вступление Италии в войну неизбежно. Он согласился также на переданное ему Риббентропом предложение о встрече с Гитлером на Бреннере32. 12 марта начальник штаба оперативного руководства вооруженными силами Германии генерал Иодль записал в дневнике: "Фюрер очень удовлетворен переговорами Риббентропа в Риме. Дуче сохраняет стойкость, хочет на следующей неделе лично встретиться с фюрером на Бреннере"33.
      Встреча на Бреннере состоялась 18 марта. Это была первая после начала второй мировой войны встреча двух фашистских диктаторов. Если Гитлер шел на эту встречу с целью добиться от итальянского союзника твердого обязательства вступить в войну после начала германской атаки на западе, то Муссолини и его окружение, понимая, что Гитлер потребует от Муссолини "сделать выбор", испытывали одновременно и страх перед принятием последнего решения и боязнь "упустить время". "Дуче нервничает, - записал Чиано в дневнике 13 марта. - До сих пор он жил под впечатлением, что настоящая война не начнется. Перспектива приближающегося столкновения, в котором он может остаться аутсайдером, беспокоит и, говоря его словами, унижает его. Он все еще надеется, хотя и в меньшей степени, чем раньше, что он сможет повлиять на Гитлера и убедить его отказаться от его намерения начать наступление на западе". Муссолини хотел бы, отметил на следующий день Чиано, добиться от Гитлера, если последний все же решил начать атаку, принятия согласованного документа, который оставил бы за Италией свободу действий. Однако это нереально, подчеркнул Чиано, так как "Гитлер никогда не простит себе, если он плохо разыграет свои карты и не воспользуется его итальянским козырем". Единственным шансом для Италии остаться вне конфликта, как считал Чиано, является такая позиция на переговорах, когда Муссолини заявит немцам, что Италия не готова, и намекнет, что они ведут себя сейчас так же, как в августе 1939 г., когда они поставили союзника в последний момент перед фактом начала войны, к которой Италия не была готова тогда и не готова сейчас. Не очень-то веря, что такая попытка увенчается успехом, Чиано, тем не менее, считал, что Муссолини следует придерживаться подобных исходных позиций. "Они поступают, как им вздумается, не консультируясь с нами и обычно вопреки нашей точке зрения. Их нынешнее поведение, как и прежде, представляет удобный предлог настоять на нашей свободе действий"34.
      Однако переговоры на Бреннере проходили совсем не так, как надеялись итальянские правители. Переговоры Гитлера и Муссолини скорее напоминали монолог, а не диалог. Почти все время говорил один Гитлер. Муссолини жаловался на следующий день Чиано, что он чрезвычайно недоволен этим фактом, так как "он многое хотел сообщить Гитлеру, а вместо этого должен был большую часть времени молчать"35. Позднее генерал Ринтелен, в 1936 - 1943 гг. являвшийся германским военным атташе в Риме, узнал от Гитлера подробности этой беседы. Как передает Ринтелен, "Муссолини, по словам фюрера, встретил его явно смущенный, как школьник, который плохо приготовил свое задание"; он "заверил, что, как только итальянская армия будет готова, он вступит в войну на стороне Германии". "С момента этой встречи, - резюмировал Ринтелен, - Муссолини вновь занял твердую прогерманскую позицию и принял решение о скором вступлении в войну. Он снова подпал под влияние Гитлера"36.
      В начале беседы37 Гитлер заявил, что он ни на секунду не сомневается в том, что разобьет Францию и что иного пути завершить настоящий конфликт нет. Однако он просит принять решение о позиции Италии независимо от сказанного, полностью исходя из истинного положения дел и интересов Италии. Если Италия, добавил он, хочет ограничиться Средиземным морем ("которое, включая Адриатику и другие районы, совершенно не интересует Германию") и позицией второстепенной державы, тогда ей, конечно, не нужно и впредь что-либо предпринимать. Но если она хочет быть первостепенной средиземноморской державой, то Англия и Франция всегда будут препятствовать ей в этом. Германия же, в случае, если она одержит победу, намерена осуществить "всеобщее урегулирование" только вместе с ее великим союзником - Италией. "У Германии, - подчеркнул Гитлер, - есть только один союзник и друг - Италия... В Европе есть только два партнера - Германия и Италия".
      Затем Гитлер остановился на том, как будут развиваться события дальше и какую роль, по его мнению, может сыграть в них Италия. Либо Германия нанесет "молниеносный сокрушительный удар" Западу, и "потребуется лишь нанести еще один, последний удар, чтобы рухнула вся система Запада. И тогда дуче смог бы обдумать вопрос..., должна ли Италия нанести этот последний удар", или же начнется долгая борьба между Германией и Западом, в которой Запад будет постепенно измотан. "Но, вступив однажды в борьбу, Германия уже больше не отступит. И если тогда борьба затянется, то, может быть, Италия в определенный момент явится той "последней гирей", которая окончательно склонит чашу весов в благоприятную для Германии и Италии сторону". Гитлер согласился с тем, что Италия не сможет вести длительную войну, так как "положение с углем и железом делает для Италии продолжительную войну невозможной". Тем не менее он намекнул, что Германия приветствовала бы "волевое решение" дуче, а затем, отбросив дипломатию, сказал, что прибыл на эту встречу лишь с одним желанием - чтобы Муссолини определил время вступления Италии в конфликт. Речь в данном случае идет не о том, чтобы просить Италию о помощи, добавил Гитлер, а только о том, чтобы Муссолини определил наиболее благоприятное время для вступления Италии в войну на стороне Германии.
      Муссолини поспешил заверить Гитлера в своем полном согласии с ним по всем затронутым вопросам и заявил, что вступление Италии в войну неизбежно, так как итальянское правительство, фашистская партия и народ не желают оставаться до окончания войны нейтральными. Изменение позиции Италии по отношению к Англии и Франции невозможно. Сотрудничество с этими странами исключено. "Мы ненавидим их", - добавил Муссолини. Италия хочет вступить в войну не для того, чтобы оказать помощь Германии, ибо ни в Польше, ни на западе Германия не нуждалась и не нуждается в такой помощи. Вступления Италии в войну, подчеркнул Муссолини, "требуют ее честь и интересы". Что же касается времени вступления в войну, то это большая проблема. Ее решение при любых условиях должно определяться следующим фактором - Италия должна быть "полностью подготовлена". Однако финансовое положение не позволяет Италии вести длительную войну ("невозможно тратить каждый месяц по миллиарду")38. Муссолини подтвердил, что, как только Германия нанесет первый успешный удар, он выступит, "не теряя времени". Но, если война затянется и "Германия будет лишь постепенно добиваться успеха, тогда он, дуче, подождет". В настоящее время, сказал он, Италия будет продолжать военные приготовления с тем, чтобы через 3 - 4 месяца быть готовой. Германские империалисты были довольны итогами встречи Гитлера и Муссолини. Гитлеровцы добились срыва попыток западных держав привлечь на свою сторону Италию. Муссолини обещал, что Италия вступит в войну на стороне Германии, хотя и сделал оговорку, что это произойдет лишь тогда, когда для этого создастся благоприятная обстановка. 19 марта Иодль записал в дневнике: "Фюрер возвращается после свидания с дуче, сияя от радости и в самом довольном настроении. Достигнуто полное взаимопонимание. Дуче решился присоединиться к фюреру; вот только продолжительной войны он вести не может... В заключение переговоров дуче сказал Чиано: "Мое решение принято. Фюрера вы слышали". 27 марта Йодль отметил: "Фюрер развивает свои цели перед итальянцами, вступающими в дело"39. Гальдер еще более точно резюмировал позицию итальянских фашистов и мнение германского командования. 27 марта он записал: "Совещание у фюрера... Он подчеркнул, что полностью доверяет Муссолини, который, однако, ввиду его слабости, сможет выступить только в том случае, если Франции уже будет нанесен сильный удар. ...Мы должны, - подчеркнул Гальдер, имея в виду германское верховное командование, - когда начнем наступление, потребовать от Италии привести свою армию в готовность. Для мобилизации Италии потребуется 14 дней. В течение этих 14 дней станет ясно, есть ли у нас шансы на крупный успех или нет. Если у нас такие шансы будут, Италия выступит"40.
      Что касается вопроса о характерен длительности предстоящей борьбы с западными державами, то не только Италия рассчитывала на ее "молниеносность". Как свидетельствует бывший начальник организационного отдела генштаба гитлеровской армии генерал-майор Мюллер-Гиллебранд, нацистское руководство хорошо знало, что Германия тоже не может в силу ее экономической неподготовленности вести длительную войну. По оценке военно-промышленного штаба Германии, запасов металла должно было хватить на 9 - 12 месяцев войны, каучука - на 5 - 6 месяцев, нефти - на 4 - 5 месяцев. О том, что Германия не была подготовлена к успешному ведению длительной войны с западными державами, обладавшими превосходящим военно-экономическим потенциалом, свидетельствовали также секретные военно-экономические сводки, ежемесячно издававшиеся военно-промышленным штабом при главном штабе вооруженных сил Германии41. Гитлер, которому представлялись эти сводки, отвергал мысль о том, что придется вести длительную, пожирающую огромные ресурсы войну и а несколько фронтов. Он был убежден, что сможет добиться своих политических целей, не допустив превращения войны в затяжную42. Кроме того, он верил в нежелание западных правящих кругов вести "решительную войну" и понимал их стремление повернуть вермахт в сторону СССР. Муссолини, по свидетельству Чиано, после встречи на Бреннере стал открыто говорить о вступлении Италии в войну на стороне Германии, и эту позицию все больше поддерживали многие представители фашистской иерархии. Вместе с тем, записал Чиано 23 марта, "войны не хотят все слои населения"43. Решение итальянских фашистов вступить в войну на стороне Германии в значительной мере объяснялось теми военными успехами, которые весной - летом 1940 г. одержала германская армия. Прежде чем начать вторжение во Францию, германское командование предприняло операции против Норвегии и Дании. Верные своей тактике информировать итальянского союзника в последний момент или даже после начала очередной агрессивной акции, немцы лишь 9 апреля, то есть тогда, когда уже началось вторжение германских войск в Скандинавию, известили об этом итальянских фашистов44. А захват гитлеровцами Дании и Норвегии еще раз наглядно показал всему миру стремление германских фашистов осуществить планы установления своего господства в Европе и во всем мире. Вместе с тем был нанесен еще один удар по политике "умиротворения" агрессоров, по беспочвенным и преступным замыслам мюнхенцев "канализовать" германскую агрессию на восток, против Советского Союза.
      Успехи вермахта в Дании и Норвегии гитлеровцы использовали для новой активной обработки итальянского союзника с целью его вовлечения в войну. Руководители фашистской Италии, со своей стороны, заверяли немцев, что сроки вступления их страны в войну приближаются. 11 апреля Муссолини, например, писал Гитлеру, что флот приведен в боевую готовность, что подготовка сухопутной армии и авиации также близка к завершению45 и что "итальянский народ, который хотел бы лучше подготовиться, уже осознает в данный момент, что войны не удастся избежать". О том, насколько далеко от истины было утверждение Муссолини в отношении того, что итальянцы твердо решили воевать и лишь хотят "лучше подготовиться", свидетельствует следующая запись в дневнике Чиано от 11 апреля: "Сегодня утром Муссолини был мрачен. Он вернулся от короля, беседа с которым его не удовлетворила. Он сказал: "Король предпочитает, чтобы мы вмешались только для того, чтобы собрать осколки разбитых тарелок... Но в таком случае мы сами будем виноваты в том, что вынуждены будем пережить унижение, так как другие напишут историю. Несущественно, кто одержит победу. Чтобы сделать народ великим, его необходимо послать в сражение, даже если для этого придется дать ему пинка в зад. Это как раз то, что я сделаю"46. 18 апреля и 2 мая Муссолини отправил Гитлеру письма, в которых он сообщал, что военные приготовления идут полным ходом и что время вступления Италии в войну против западных держав приближается. Во время скандинавской кампании позиция итальянского правительства постепенно превращалась из позиции "невоюющей стороны" в позицию "предвоенную". Увеличился призыв, в итальянскую армию (если к осени 1939 г. итальянская армия насчитывала 900 тыс. человек, то к маю 1940 г., то есть ко времени вступления Италии в войну, - 1,5 млн. человек47). Росли ассигнования на военные нужды. Подготовка к войне еще более ухудшила и без того тяжелое экономическое положение в стране. Сырьевые и валютные запасы продолжали уменьшаться. "Положение с нашими запасами металла... очень печально, - записал 7 апреля Чиано. - Италия лишилась всех ее зарубежных рынков, и даже то небольшое количество золота, которое мы в состоянии потратить, не может быть обращено в необходимый для нас металл. Внутренние ресурсы скудны, и мы уже использовали лимит по сбору медной посуды и железных решеток. Все использовано. Истина заключается в тем, что мы сегодня обеспечены резервами гораздо хуже, чем в сентябре (1939 г. - А. Г.). Наших запасов хватит лишь на несколько месяцев войны... Как же мы можем в этих условиях рисковать вступлением в войну?"48.
      Через месяц после начала операции в Скандинавии гитлеровцы решили осуществить "Желтый план" и захватить Францию. 9 мая 1940 г. Гитлер сообщил Муссолини, что, как ему стало известно, Англия и Франция намерены овладеть Руром (?! - А. Г.) и что поэтому он "вынужден" начать атаку против Голландии и Бельгии49. На следующий день Муссолини поспешил сообщить Гитлеру, что он одобряет германскую акцию, что время вступления Италии в войну приближается и что к концу мая армия будет готова50. 10 мая началось германское наступление на Францию через Бельгию, Голландию и Люксембург, положившее начало новому этапу войны на западе. В отличие от английского и французского командования, рассчитывавшего на продолжение "странной войны" и мало что предпринявшего для отражения этого выступления вермахта, гитлеровцы успешно осуществили свой план. Уже 14 мая германские войска про рвали "линию Мажино" под Седаном (бельгийский фронт был прорван еще 11 мая, то есть на следующий день после начала наступления). 15 мая Рейно сообщил Черчиллю, что союзники потерпели поражение51, в тот же день капитулировала голландская армия, а 28 мая - бельгийская. А за три дня до этого, 25 мая, на совещании французского военного комитета уже обсуждался вопрос о перемирии с Германией, 11 июня пал Реймс, дорога на Париж была открыта. До падения Парижа и капитуляции Франции оставались считанные дни. В это время на политическую арену выступила Италия, правители которой наконец решили, что пришло время действовать.
      Наступление германских войск на Западном фронте оказало сильнейшее воздействие на правящие круги фашистской Италии. Если еще весной 1940 г. Муссолини считал, что ход военных приготовлений позволит Италии лишь в 1941 г. вступить в войну, то теперь эти сроки все более и более сокращались. Каждое известие об очередном поражении Запада вызывало у итальянских правителей растущую тревогу. Они опасались "не успеть" и хотели лишь выбрать наиболее удобный и выгодный момент, чтобы "положить итальянскую гирю на чашу весов".
      В первых числах мая Муссолини сообщил Гитлеру, что военные приготовления Италии форсируются, но что ему приходится вести в самой Италии борьбу с многочисленными противниками вступления в войну52. 4 мая Гальдер следующим образом резюмировал суть письма Муссолини от 3 мая 1940 г.: "Военные меры (в Италии. - А. Г.): до 15 мая будет произведен очередной призыв; до 24 мая - новые силы; в общем будет достигнута численность в 2 млн. человек... Внутриполитическое положение: Муссолини ведет тяжелую борьбу со двором, аристократией и церковью. Финансовые и промышленные круги в основном против войны и поддерживают короля и кронпринца, являющегося опасным германофобом"53. Разумеется, в данном случае письмо Муссолини и запись Гальдера не отражали истинного положения дел внутри Италии по вопросу об отношении к войне. Речь шла не о борьбе милитаристских и пацифистских кругов в правящей верхушке фашистской Италии, не о сторонниках и противниках участия Италии в войне, а о борьбе в правящих кругах Италии двух группировок - проанглийской и прогерманской54.
      13 мая, как отметил Чиано, он беседовал с Муссолини. Последний сказал: "Несколько месяцев назад я говорил, что западные державы упустят победу. Сегодня я говорю тебе, что они проиграют войну. Мы, итальянцы, уже достаточно обесчещены. Любая отсрочка недопустима. Мы не должны терять время. В пределах месяца я объявлю войну. Я атакую Францию и в воздухе и на море". Чиано понял, что жребий брошен. "Он решил действовать, - записал Чиано, имея в виду Муссолини, - и он будет действовать. Он верит в германский успех и в то, что этот успех будет достигнут быстро. Только новый поворот в военных событиях может заставить его пересмотреть свое решение. Но в настоящее время дела для западных держав идут так плохо, что на это нет надежды"55.
      Итальянские империалисты хотели, вступая в войну, четко оговорить условия вступления и ту мзду, которую они надеялись получить за это. "Я беседовал с дуче о необходимости ясно изложить немцам наши намерения, - записал в те дни Чиано. - Если мы действительно хотим очертя голову ринуться в войну, мы должны пойти на определенную сделку. Даже сегодня война остается для меня рискованным предприятием со многими страшными, неизвестными факторами. Я знаю этих людей (то есть немцев. - А. Г.) очень хорошо, и я очень мало верю подписанным ими соглашениям, а их словам не верю совсем"56. Гитлер продолжал разжигать аппетиты честолюбивого Муссолини, чуть ли не каждый день отправляя ему послания, в которых он перечислял новые "грандиозные успехи" вермахта. Как отметил в конце апреля Чиано, "Гитлер хороший психолог, и он знает, что эти послания ранят дуче в самое сердце"57. Муссолини, в свою очередь, заверял Гитлера, что он сам и итальянский народ "восхищены успехами германского оружия", что он твердо решил вскоре вступить в войну и что все послания Рузвельта и Черчилля, в которых содержатся призывы сохранить нейтралитет, отклоняются им. 19 мая Гальдер записал в дневнике: "Рассчитывать на слишком быстрое вступление Италии в войну нельзя. "Это не является вопросом дней" (Чиано), но ожидать вступления можно, вероятно, через несколько недель". Но уже 21 мая в дневнике Гальдера появилась совершенно другая, еще менее оптимистическая запись, свидетельствовавшая о наличии серьезных тактических разногласий между партнерами по "оси" в вопросе о главных направлениях агрессии и содержавшая откровенную озабоченность гитлеровцев относительно прочности тыла итальянского фашизма. "В переписке последнего времени, - отметил Гальдер, - преобладают торжественные сообщения об одержанных фюрером успехах и одобрения дуче. В последнем письме (19 мая. - А. Г.) дуче высказывает предположение, что с состоянием отказа от войны скоро будет покончено. Дан ответ на вопрос дуче о нашей военной поддержке, на которую он рассчитывает: мы помощи не окажем. Информация о германской точке зрения: на нашем фронте мы обойдемся без итальянцев...58 В большой политике начинает вырисовываться незначительное противоречие между Италией и нами. Для Италии основной противник - Англия; для нас - Франция. Мы ищем контакта с Англией на базе разделения сфер влияния в мире. Сопротивление войне внутри Италии ослабевает (Гальдер имел в виду итальянский народ. - А. Г.). Кронпринц как будто бы за войну. Муссолини предоставлена полная свобода. Он оказывает нажим на Ватикан"59.
      Встреча Гитлера и Муссолини на Бреннере чрезвычайно встревожила руководителей западных держав, которые из различных источников получили сведения как о содержании бесед двух диктаторов, так и о решимости Гитлера нанести удар на западе60. В этой обстановке была предпринята новая попытка удержать Италию от вступления в войну на стороне Германии. Как уже говорилось, весной 1940 г. имело место значительное обострение итало-английских экономических отношений вследствие английской блокады на море61. 6 марта Чиано отметил, что Муссолини более, чем когда-либо, раздражен положением с углем. Последний заявил: "Через некоторое время пушка сама выстрелит. Я не допущу, чтобы весь народ по моей вине стал посмешищем Европы. Я испытываю одно оскорбление за другим. Как только я буду готов, я заставлю англичан пожалеть о содеянном. Мое вступление в войну приведет к их разгрому". "Дуче, - заметил в связи с этим Чиано, - все еще, увы, во власти иллюзий относительно перспектив быстрого перевооружения. Положение все еще очень трудное, и "нехватка угля лишь еще больше ухудшит его. Может быть, мы и вступим в войну, но мы будем не подготовлены и не вооружены"62. В марте Англия задержала 13 итальянских судов с германским углем. Италия заявила резкий протест. Конфликт попытались уладить компромиссным путем: Англия обещала усилить свой ввоз угля в Италию, взамен чего претендовала на получение продукции итальянской военной промышленности. Однако этот план Англии потерпел фиаско. Прибывший 10 марта в Рим Риббентроп пообещал итальянскому правительству, что Германия полностью обеспечит Италию углем по железным дорогам. Тогда 15 марта в Рим был послан видный деятель английского министерства финансов Плейфэр с широкими экономическими предложениями. Затем Чемберлен направил итальянскому правительству "послание доброй воли" - одно из тех посланий, как подчеркнул Чиано, которым с самого начала было суждено остаться без ответа. Муссолини поручил Чиано уведомить английское правительство, что Италия согласна лишь передать Германии мирные предложения, и то только в том случае, если они& будут реальными. В противном случае, добавил Муссолини, Италия будет на стороне Гитлера63. Тем не менее правительства Англии и Франции прилагали лихорадочные усилия, чтобы, как пишет Черчилль, "откупиться от Муссолини"64. До конца мая Плейфэр обсуждал в Риме вопрос о клиринговом соглашении, которое предусматривало английские заказы итальянским судостроительным компаниям. Другой английский представитель, Уилфрид Грин, в это же время вел в Риме переговоры о соглашении, которое освобождало бы большую часть итальянской внешней торговли от контроля, осуществляемого Англией в рамках экономической войны65. 25 марта Рейно заявил итальянскому послу в Париже, что усиление итальянского влияния в Европе - в интересах Франции. 27 марта французский посол в Риме Франсуа-Понсе неофициально намекнул Чиано, что Франция могла бы уступить Италии Джибути (Французское Сомали). Однако чем активнее западные державы пытались заигрывать с Италией, тем высокомернее вели себя фашистские правители и итальянская пресса 20 апреля 1940 г. "Relazioni Internazionale" писала, что итальянская позиция неизменна - страна проводит огромные военные приготовления; "демократии льстят итальянцам, расхваливая миролюбивую политику нашей страны. Но мы отвергаем подобную лесть. Итальянский народ выбрал свою карту, и эта карта будет разыграна".
      10 мая началось германское наступление на западе, в большой степени повлиявшее на политику итальянских правителей. Это обстоятельство учитывали руководящие деятели Англии и Франции. В середине мая в обработку итальянцев включился Черчилль, который имел все основания предполагать, что Италия уже "сделала свой выбор". 15 мая Черчилль после того, как возглавил английское правительство, направил Рузвельту свое первое послание, где, в частности, писал: "Мы должны ожидать, хотя еще нет в этом уверенности, что Муссолини вскоре вмешается в войну". 16 мая Черчилль направил личное послание Муссолини, в котором постарался в теплом тоне напомнить об их встречах в Риме и обратился к нему "со словами доброжелательства" "как к главе итальянской нации". Черчилль писал: "Считаю своим долгом вступить с вами как с вождем итальянского народа в переговоры, несмотря на быстро углубляющуюся между нами пропасть". Черчилль заверял Муссолини, что он никогда не был противником величия Италии и в душе никогда не был врагом дуче; он призывал Муссолини "помешать тому, чтобы между английским и итальянским народами потекла река крови"; "я заклинаю вас во имя чести, - писал Черчилль, - прислушаться к этому, прежде чем раздастся ужасный сигнал войны"66.
      18 мая последовал высокомерный ответ Муссолини. Он заявил, что Италия выполнит свои обязательства по отношению "к германскому союзнику". "Вы хорошо знаете, - писал Муссолини Черчиллю, - те причины, которые привели наши страны в противоположные лагери... В Женеве в 1935 г. вы явились инициатором организации санкций против Италии, когда мы намеревались осуществить контроль над небольшой африканской территорией (так называл фашистский диктатор территорию независимого государства Эфиопии! - А. Г.)... Я хочу вам, далее, напомнить о состоянии настоящего рабства, - продолжал Муссолини, - в котором Италия находится в собственном море. Так как ваше правительство объявило войну Германии, то вы поймете, что те же чувства чести и уважения принятых на себя обязательств, вытекающих из германо-итальянского договора, будут определять как теперь, так и в будущем итальянскую политику по отношению к любому событию". Столь же высокомерный тон был присущ письму Муссолини, направленному в ответ на послание Рузвельта от 14 мая: "В момент, когда решаются судьбы Европы, Италия не может оставаться в стороне"67.
      Получив ответ Муссолини, английское правительство поняло, что положение осложняется. "С этой минуты, - писал Черчилль, - у нас не могло быть никаких сомнений в намерении Муссолини вступить в войну в самый благоприятный для него момент"68. Но, несмотря на это, 25 мая английский министр иностранных дел Галифакс заявил итальянскому послу в Лондоне Бастианини, что союзники готовы рассмотреть любые предложения о переговорах как относительно итальянских интересов, так и относительно возможных основ "справедливого и длительного мира". Однако конкретных уступок Италии англичане не предложили. Французы, положение которых было сложнее, готовы были к таким уступкам. Французское правительство добивалось согласия Лондона на то, чтобы Италии были предложены уступки как в отношении Туниса и некоторых других французских владений, так и за счет Англии. 21 апреля иностранная комиссия палаты депутатов и сената Франции опубликовала коммюнике, в котором было сказано, что Франция все еще хочет вести переговоры с Италией. На следующий день Рейно послал Муссолини письмо, предлагая обсудить имевшиеся проблемы, прежде чем вспыхнет конфликт между обеими нациями. Когда 26 мая, то есть уже после начала германского наступления на западе, Рейно вел в Лондоне переговоры с английским правительством и убеждал последнее согласиться на интернационализацию Гибралтара, Мальты и Суэцкого канала69, он натолкнулся на отказ англичан. "Я лично считал, - писал впоследствии Черчилль, - что при критическом состоянии наших дел мы не могли предложить Муссолини ничего, чего он сам бы не мог взять или получить от Гитлера в случае нашего поражения. Нельзя рассчитывать на заключение выгодной сделки, будучи при последнем издыхании"70. Однако у французского правительства не было иного выхода, и 31 мая оно направило итальянскому правительству ноту с предложением открыть прямые переговоры, обещая удовлетворить его претензии в Средиземном море путем уступок со стороны не только Франции, но и Англии. Английское правительство отмежевалось от этого предложения. Да оно уже и не могло ничего изменить. За три дня до этого, а именно 29 мая, Муссолини, видя, что Франция уже разбита, назначил на 5 июня вступление Италии в войну. Поэтому он отверг французские предложения. Одновременно были прерваны переговоры с Англией по вопросу о блокаде. Все попытки Англии и Франции удержать Италию от вступления в войну оказались тщетными. 29 мая Муссолини созвал в Палаццо Венеция совещание руководителей итальянской армии71, где объявил, что создано верховное командование вооруженными силами и что он решил возложить на себя обязанности верховного главнокомандующего72. Муссолини объявил также, что Италия вступает в войну через неделю, 5 июня. "Что касается даты вступления в войну, - заявлял он, - то это очень важная проблема, связанная с ходом войны. Первоначально эта дата была определена на весну 1941 года (как записал 3 декабря 1939 г. Чиано, Муссолини ему сказал, что вмешательство Италии в войну произойдет не ранее 1942 г. - А. Г.)73. После того, как [Германия] легко овладела Норвегией и установила господство над Данией, я перенес эту дату на начало сентября 1940 года. Теперь, после падения Голландии и Бельгии, вторжения во Францию и кардинально изменившейся ситуации, я вновь изменяю дату и считаю, что наиболее приемлемым днем нашего вступления в войну является 5 июня. Нынешняя ситуация исключает дальнейшее промедление, так как в случае, если мы воздержимся от немедленного вмешательства, мы подвергнем себя риску величайшей опасности... Если мы промедлим пару недель или месяц и не используем ситуацию, то у Германии создастся впечатление, что мы намерены выступить после свершившегося факта, когда риск незначителен... И, наконец, все это будет иметь значение при подписании мира". На следующий день Муссолини известил Гитлера о решении Италии вступить в войну 5 июня74. 31 мая Гитлер прислал Муссолини восторженное письмо, приветствуя решение Италии вступить в войну, но подчеркнул, что, с его точки зрения, было бы целесообразно отсрочить названный Муссолини срок вступления Италии в войну до 6 или 8 июня75. Тогда, писал Гитлер, германская авиация сможет "разведать и уничтожить новые базы французской авиации, особенно если учесть, что после вступления Италии в войну Франция попытается перебазировать на юг кое-какие силы своей авиации"76. В первых числах июня Муссолини сообщил Гитлеру, что он намерен 10 июня объявить войну Англии и Франции, а 11 июня начать военные действия77. 10 июня Чиано пригласил к себе английского и французского послов и заявил им, что Италия объявляет войну Англии и Франции. "Первым я принял Франсуа-Понсе, - записал Чиано в дневнике. - Прочитав декларацию об объявлении войны, тот сказал: "Это удар кинжалом человеку, который уже повержен", и что он это предвидел уже два года назад... после подписания "Стального пакта"...
      Сэр Перси Лорен был более лаконичен и непроницаем"78. Выступивший 10 июня с балкона Палаццо Венеция Муссолини заявил, что настал час "встать на защиту отечества" и что Италия взялась за оружие для того, чтобы после решения проблемы сухопутных границ решить также проблему морских границ. Он заявил далее, что Италия вступает в войну также потому, что в "соответствии с фашистской моралью, с другом идут до конца" и что так же, как раньше Италия была верна союзу с Германией, и теперь и всегда в будущем она будет на стороне "ее народа и ее победоносного германского вермахта"79. Итальянские фашисты решили использовать "шанс, который представляется только раз в пять тысяч лет"80. Италия рассчитывала на непродолжительную войну, в которой она совершит ровно столько, чтобы при заключении мира потребовать удовлетворения своих претензий81.
      Правители фашистской Италии полагали, что Франция сразу же капитулирует и что вслед за ней вынуждена будет пойти на подписание мира с Германией и Англия. Итальянская Ставка при всех условиях рассчитывала на то, что военные действия будут непродолжительными и что вскоре настанет час дележа добычи. 29 мая Чиано записал в дневнике: "Война должна быть недолгой. Не более 2 или 3 месяцев..., так как наши запасы чрезвычайно скудны. Мы буквально не имеем некоторых металлов. Накануне войны - и какой войны! - мы имеем лишь 100 т никеля"82. Как сообщил в октябре 1943 г. представителям прессы Бадольо, в июне 1940 г. Муссолини ответил на возражения представителей итальянского военного командования против вступления Италии в войну следующим аргументом: "В сентябре 1940 г. все будет кончено".
      День 10 июня 1940 г. был воспринят итальянским народом как позорный день. В Италии не только не было заметно никакого энтузиазма, но, наоборот, царил как бы неофициальный траур. Тем самым итальянский народ достаточно определенно продемонстрировал свое отрицательное отношение к решению правительства. "Муссолини произнес речь с балкона Палаццо Венеция, - записал Чиано 10 июня. - Известие о войне ни для кого не явилось сюрпризом и не вызвало очень большого энтузиазма. Я чрезвычайно расстроен. Авантюра началась. Боже, помоги Италии!"83.
      О том, что итальянские правители действительно ввергли страну в роковую авантюру, свидетельствовали уже первые дни участия Италии в войне. В момент, когда по инициативе нового главы французского правительства, предателя Петэна, начались переговоры Германии с Францией о перемирии, Муссолини бросил итальянские войска в наступление на альпийской границе против пограничных районов Франции. Но, вопреки его ожиданиям, малочисленные французские войска, которых было в шесть раз меньше итальянских, нанесли поражение итальянским дивизиям и отбросили их на исходный рубеж. По признанию Чиано, когда итальянские войска перешли границу, французы "отрезали пути позади них. В этот момент упал спасительный занавес перемирия. Иначе могло бы произойти много печальных событий"84.
      Бывший гитлеровский генерал-фельдмаршал Кессельринг писал: "Несмотря на то, что уже в течение нескольких месяцев Италию постоянно занимала мысль о войне, для ведения ее она была не подготовлена и не вооружена"85. Так фашистская Италия сразу же обнаружила свое подлинное значение в роли военного союзника.
      18 июня 1940 г., в связи с обращением французского правительства об условиях перемирия, в Мюнхене состоялась встреча Гитлера и Муссолини, на которой присутствовали, кроме Риббентропа и Чиано, также генералы Кейтель и Роатта86. Отправляясь в Мюнхен, Муссолини, по словам Чиано, был очень мрачен. "Этот внезапный мир беспокоит его", - записал Чиано 17 июня. Изложив затем обширную захватническую программу в отношении Франции (оккупация всей ее территории, захват французского флота и т. д.), Чиано отметил: "Вместе с тем он понимает, что его мнение имеет лишь консультативное значение. Война выиграна Гитлером без какого-либо активного военного участия со стороны Италии, и Гитлеру будет принадлежать последнее слово. Это, естественно, беспокоит и расстраивает дуче"87. Во время встречи подробно обсуждался вопрос о Франции. Гитлер "объяснил" Муссолини, что неразумно оккупировать всю Францию: "Если Германия овладеет всей территорией Франции, то французское правительство эмигрирует в Англию и будет продолжать борьбу. Если же часть территории Франции оставить под номинальным правлением французского правительства, тогда, может быть, удастся наладить с ним сотрудничество". Главная цель - оторвать Францию от Англии; тогда, оставшись одна, Англия пойдет на мировую. В связи с этим Гитлер подробно остановился на судьбе французского флота. Надо сделать все, сказал он, чтобы флот не попал в руки Англии или США, а для этого попытаться интернировать его, например, в Испании. Чтобы склонить к этому решению Францию, Германия дала бы ей "гарантию", что после заключения мирного договора большая часть флота будет ей возвращена. Когда же Англия будет разгромлена, добавил Гитлер, "мы позаботимся о нем". Затем Гитлер изложил свою точку зрения на условия мира с Францией. Он заявил, что Германия намерена оккупировать французскую территорию севернее Луары и все Атлантическое побережье Франции, вплоть до испанской границы (с важными портами Шербур, Брест, Нант и Бордо).
      Муссолини и Чиано, полностью согласившиеся в конце встречи с "французской политикой фюрера и его планами в отношении этой страны", вместе с тем опасались, как бы германский партнер не обошел их на заключительном этапе войны и не подписал перемирие без Италии. Чиано предложил в связи с этим, чтобы переговоры о перемирии Германии и Франции велись параллельно аналогичным переговорам Италии с Францией. Гитлер успокоил итальянцев, пояснив, что германо-французское соглашение вступит в силу лишь после подписания итало-французского соглашения. При этом, намекая на незначительный вклад Италии в разгром Франции, Гитлер не без злорадства заметил, что "Италия едва ли захочет вести переговоры в том месте, где будут вестись германо-французские переговоры".
      Хотя Муссолини и Чиано во время мюнхенской встречи и заявили Гитлеру, что они полностью солидарны с германской политикой в отношении Франции, на самом деле итальянские империалисты были разочарованы итогами этой встречи. Как это часто бывало в прошлом, итальянцы, имевшие собственные далеко идущие планы, каждый раз убеждались в том, что гитлеровцы очень мало считаются с этими планами. Так случилось и в Мюнхене. Муссолини, надеявшийся, что наконец наступило то время, о котором Гитлер ему так часто до этого говорил и писал, - время, которое положит начало созданию "великой итальянской империи", был явно разочарован. Все его мечты о крупных захватах во французской колониальной империи были сразу же развеяны. Гитлер, не желая допустить усиления роли Италии во французских делах и стремясь прибрать все к своим рукам, отклонил предложение Муссолини о разоружении французской армии и о передаче победителям всего ее вооружения, а также об оккупации Италией значительной части Франции, расположенной к востоку от Роны, оккупации Корсики, Туниса, Французского Сомали, передаче Италии ряда французских военно-стратегических пунктов, колоний и мандатов, в частности морских баз в Алжире: Орана и Касабланки. Как Гитлер "объяснил" итальянцам, он "не хочет слишком восстанавливать против себя французов". Чиано отметил, что весь ход переговоров в Мюнхене и позиция Гитлера убедили его в том, что тот ведет себя "как игрок, который сорвал большой куш и предпочитает встать из-за стола, ничем более не рискуя"88. Желая как-то успокоить расстроенных итальянцев и смягчить вспыхнувшие с новой силой германо-итальянские противоречия, Гитлер пообещал им, что после победы над Англией Германия получит Эльзас, часть Бельгии и бывшие германские колонии в Африке (Камерун и Др.), а Италия - Ниццу, Алжир, Тунис, Джибути и Британское Сомали. Гибралтар, кроме того, будет нейтрализован, Египет станет союзником Италии, а Испания получит Французское Марокко (за исключением атлантических портов, которые отойдут к Германии)89. Муссолини не оставалось ничего другого, как согласиться с этой программой передела мира, имевшей в виду в той или иной форме установление в Европе германского господства.
      Утром 19 июня германское правительство передало в Бордо, где находилось французское правительство, что оно согласно обсудить с полномочной французской делегацией условия перемирия, если французское правительство одновременно, при посредничестве Испании, поведет аналогичные переговоры с итальянским правительством. Французское правительство согласилось на германские требования, и французская делегация во главе с генералом Хюнтцигером выехала для ведения переговоров. Встреченная генералом Типпельскирхом в районе Вандома, на левом берегу Луары, она на немецких автомашинах была доставлена в Париж и на другое утро, 21 июня 1940 г., прибыла на станцию Ретонд в Компьенском лесу. Там на платформе стоял специально доставленный немцами белый салон-вагон, в котором маршал Фош в 1918 г. продиктовал побежденной Германии условия мира. Б вагоне находились Гитлер, Геринг, Гесс, Риббентроп, Кейтель и другие. Кейтель зачитал германские условия перемирия и заявил, что французская делегация должна либо подписать их, либо от этого акта отказаться. 22 июня 1940 г. договор о перемирии между Францией и Германией был подписан90, и уже на следующий день, 23 июня, французская делегация по перемирию на трех "юнкерсах" отбыла в Рим, где 24 июня на вилле Инчиза (близ Рима) был подписан франко-итальянский договор о перемирии. Чиано и Бадольо, возглавлявшие итальянскую делегацию, добились от французской делегации некоторых дополнительных уступок, выгодных для Италии (демилитаризация 50-километровой зоны на территории Франции вдоль ее границы с Италией, создание аналогичных зон в Алжире и Тунисе, демилитаризация побережья Французского Сомали, портов Тунис, Бизерта и др.).
      В те дни, когда проходило подписание германо-французского и итало-французского договоров о перемирии, итальянская военщина прилагала лихорадочные усилия к тому, чтобы любыми путями, вплоть до махинаций, целью которых было обмануть германского союзника, урвать как можно большую добычу за счет поверженной Франции. 24 июня 1940 г. Гальдер записал в дневнике: "Утро принесло любопытный нюанс. Итальянцы застряли во французских укреплениях и не могут продвинуться вперед. Однако они хотят к моменту переговоров объявить оккупированной как можно большую часть французской территории и потому предложили перебросить итальянские батальоны по воздуху частично через Мюнхен, а частично - прямо в Лион и, расположить их во втором эшелоне у [генерала] Листа в тех пунктах, до которых будут простираться территориальные претензии Италии. Это самое обыкновенное мошенничество"91.
      Оба договора вступили в силу 25 июня 1940 года. Этот день впоследствии был объявлен во Франции днем национального траура. Для агрессоров же, для германского и итальянского партнеров по "оси", он был днем торжества. В сообщении верховного командования вермахта о ходе операций во Франции с 5 по 25 июня говорилось, что 25 июня германская и итальянская армии прекратили военные действия против Франции. Однако внимательные наблюдатели заметили, что в этом сообщении подчеркивалось: "величайшая битва всех времен" окончилась победой именно германского вермахта; о "вкладе" итальянского союзника в разгром Франции не было сказано ни единого слова92. Таким образом, вступление Италии в войну практически не оказало влияния на ход западной кампании. Однако оно привело к распространению военных действий на районы Северной и Восточной Африки, а тем самым на важные коммуникации Британской империи и на территорию ряда колониальных стран.
      Ни Гитлер, ни Муссолини тогда, в дни триумфа "оси", разумеется, не предполагали, что через три года, в 1943 г., фашистская Италия сначала капитулирует, а затем объявит войну своему бывшему союзнику - гитлеровской Германии. "Ось" Берлин - Рим после вступления Италии в войну как будто бы еще более упрочилась, а германо-итальянский союз и "дружба" провозглашались "непоколебимыми". Но это был лишь миф. Дальнейшие события второй мировой войны показали, что союз этих двух агрессивных держав и до 1940 г. и особенно позже был непрочен. Когда вооруженные силы Германии и ее союзников, после вторжения их на территорию СССР, были остановлены, а затем обращены Красной Армией вспять, "ось" распалась, Италия же, а затем и Германия потерпели сокрушительное поражение.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Б. Мюллер-Гиллебранд. Сухопутная армия Германии 1933 - 1945 гг. Т. II. М. 1958, стр. 47; см. также: Д. М. Проэктор. Война в Европе 1939 - 1941 гг. М. 1963, стр. 206 - 207.
      2. B. Montgomery. The Memoirs. L. 1958, p. 58.
      3. "I Documenti Diplomatic Italiani. Serie IX, 1939 - 1943" (далее-DDI). Vol. III. Roma. 1952, doc. 33; "Akten zur Deutschen Auswartigen Politik. 1918 - 1945". Auk dem Archiv des Deutschen Auswartigen Amts. Serie "D" (1937 - 1945) (далее - ADAP). Bd. VIII. Baden- Baden. 1961, dok. 504.
      4. P. Badoglio. Italy in the Second World War. L. 1948, pp. 47 - 48.
      5. 10 января 1940 г. начальник генерального штаба сухопутных войск Германии генерал-полковник Ф. Гальдер следующим образом резюмировал смысл послания Муссолини к Гитлеру от 3 января и реакцию последнего на это послание (текст в скобках- высказывания Гитлера): "Дуче... Просьба отказаться от наступления. Мирные гарантии (Польша - буферное государство). Италия не может вмешаться (вооруженные силы не готовы). Вмешательство - только в последний момент. (Не верит в мою победу!)". Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I. М. 1968, стр. 219; см. также стр. 221.
      6. 12 февраля 1940 г. Гальдер записал в дневнике: "Дуче хочет вмешаться, если это принесет пользу Германии и не явится обузой". Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I. стр. 269. Что Муссолини еще в конце октября 1939 г. намеревался написать Гитлеру о состоянии дел в Италии, которое вынуждает ее ограничиваться ролью "резерва Германии" - экономического, морального и военного, - отметил 25 октября в дневнике министр иностранных дел Италии Чиано ("Ciano Diaries, 1939 - 1943". N. Y. 1946, p. 163); см. также DDI. Ser. IX. Vol. III, doc. 380 (Чиано - итальянскому послу в Берлине Аттолико 24 февраля 1940 г.).
      7. См. DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 181, 218 (Аттолико - Чиано 20 и 27 января 1940 г. о причинах задержки ответа Гитлера на письмо Муссолини от 3 января).
      8. См. DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 50, 78, 111.
      9. См. беседу между Редером и итальянским морским атташе в Берлине Дж. Пекори 15 сентября 1939 г. DDL Ser. IX. Vol. I. Roma. 1954, doc. 229, pp. 142 - 143; см. также C. A. Gemzell. Raeder, Hitler und Skandinavien. Lund. 1965, S. 215 - 216.
      10. См. W. L. Langer, S. E. Gleason. The Challenge to Isolation, 1937 - 1940. N. Y. 1952, pp. 361 - 375; см. также DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 386 (Аттолико - Чиано 25 февраля 1940 г. - "Берлин встревожен возможностью американо-итальянского соглашения и... намерен выяснить окончательную итальянскую позицию").
      11. DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 95, 126, 137, 252, 640; U. v. Hassel. Vom anderen Deutschland. Aus dem nachgelassenen Tagebuchern 1938 bis 1944. Zurich-Freiburg. 1947, S. 120; "The Initial Triumph of the Axis". L. 1958, pp. 221, 233; J. v. Ribbentrop. Zwischen London und Moskau. Erinnerungen und letzte Aufzeichnungen. Leoni am Starenberger See. 1954, S. 187.
      12. ADAP. Bd. VIII, dok. 518; см. также беседу Гитлера с шурином Чиано, советником итальянского посольства в Берлине М. Маджистрати, состоявшуюся в Берлине 2 февраля 1940 г. (ibid., dok. 591).
      13. ADAP. Bd. VIII, dok. 596.
      14. "Giornale d'ltalia", 20, 23.I.1939: "Voikischer Beobachter", 21.I.1939.
      15. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 200, 202, 205 - 206.
      16. ADAP. Bd. VIII, dok. 581, 589, 592; DDL Ser. IX. Vol. I, doc. 18.
      17. "The Initial Triumph of the Axis", pp. 222, 235, 236.
      18. ADAP. Bd. VIII, dok. 509, 542; см. также Л. П. Лавров. История одной капитуляции. (Как Франция была выдана Гитлеру). М. 1964, стр. 195.
      19. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 195 - 196; DDL Ser. IX. Vol. HI, doc. 130.
      20. ADAP. Bd. VIII, dok. 593.
      21. 19 февраля 1940 г., основываясь на информации Вейцзекера, Гальдер записал: "Италия: Ненадежна. Правда, более охотно сотрудничала бы с нами, но готова сотрудничать и с другими" (Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I. стр. 281).
      22. ADAP. Bd. VIII, dok. 623.
      23. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 210.
      24. ADAP Bd. VIII, dok. 627; см. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 206, 210, 211.
      25. См. DDL Ser. IX. Vol. III, pp. 640 - 642 (прил. 2); ADAP. Bd. VIII, dok. 634. 1-й секретный протокол был подписан 14 мая 1937 г.; 2-й- 18 декабря 1937 г. (ADAP. Bd. I. dok. 84); 3-й - 13 февраля 1939 г. (ADAP. Bd. IV, dok. 451). Данный, 4-й протокол подписали от Германии Клодиус, от Италии министр внешней торговли Джаннини.
      26. ADAP. Bd. IX. Baden-Baden. 1962, dok. 480.
      27. Ibid, dok. 420, 421.
      28. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 211 - 213.
      29. ADAP. Bd. VIII, dok. 663; DDL Ser. IX Vol. III, doc. 492.
      30. Об этом визите см. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 217 - 220; DDL Ser. IX. Vol. III, dok. 392, 434, 480.
      31. DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 501, 502, 507, 512, 521, 524; ADAP. Bd. VIII, dok. 665, 669; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 218 - 219.
      32. См. ADAP. Bd. VIII, dok. 669, 670; G. Ciano. Diario (1939 - 1943). Vol. I (1939 - 1940). Roma. 1946, p. 236.
      33. "Нюрнбергский процесс". Т. I. М. 1965, стр. 321; см. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 219.
      34. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 220 - 221.
      35. Ibid., pp. 223 - 224; L. Fermi. Mussolini. Chicago. 1961, p. 404.
      36. E. v. Rintelen. Mussolini als Bundesgenosse. Stuttgart. 1951, S. 81.
      37. ADAP. Bd. IX, dok. I; DDL Ser. IX. Vol. III. doc. 578.
      38. С сентября 1939 г. по июнь 1940 г., то есть за период так называемого "неучастия в войне", Италия израсходовала на военные цели сверх обычных ассигнований 35,8 млрд. лир. К моменту вступления Италии в войну ее государственный долг почти вдвое превосходил годовой народный доход страны (С. М. Вишнев. Военная экономика фашистской Италии. М. 1946, стр. 116, 120).
      39. "Нюрнбергский процесс". Т. I, стр. 322, 324; см. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 225 - 226; DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 585.
      40. Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 324, 325.
      41. 27 января 1940 г. Гальдер отметил, что, как выяснилось на совещании с участием главнокомандующего (Браухича), промышленности не хватает 3200 тыс. т стали, 46 тыс. т меди и 66 тыс. т алюминия в год (Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 244).
      42. Б. Мюллер-Гиллебранд. Указ. соч. Т. II, стр. 26, 27, 71.
      43. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 225 - 226.
      44. ADAP. Bd. IX, dok. 56. В письме, которое Гитлер 9 апреля отправил Муссолини, он заверял, что акция в Скандинавии ни в коей мере не означает, что решение воевать на западе, о чем Муссолини было сообщено 18 марта на Бреннере, пересмотрено (ADAP. Bd. IX, dok. 68).
      45. 29 апреля 1940 г. Гальдер записал, что военная подготовка в Италии осуществляется неудовлетворительно: "Штюльпнагель: Ход военных приготовлений Италии. С места не двигаются" (Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I. стр. 369).
      46. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 235 - 236.
      47. С. М. Вишнев. Указ. соч., стр. 94.
      48. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 232 - 233.
      49. J. v. Ribbentrop. Op. cit., S. 212 - 216.
      50. ADAP. Bd. IX, dok. 212, 232; см. также запись в дневнике Гальдера от 10 мая 1940 г. (Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 386); H. A. Jacobsen. Dokumente zum Westfeldzug 1940. Gottingen. 1960, S. 8.
      51. W. Churchill. The Second World War. Vol. II. Boston. 1949, p. 42; P. Badoglio. Op. cit., p. 41.
      52. "Documents on German Foreign Policy 1918 - 1945. From the Archives of the German Foreign Policy. Series D (1937 - 1945)" (далее - DGFP). Vol. IX. L. 1956, pp. 271, 275.
      53. Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 376.
      54. См. Л. Лонго. Народ Италии в борьбе. М. 1952, стр. 284.
      55. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 249.
      56. Ibid., pp. 253 - 254.
      57. Ibid., pp. 240 - 241.
      58. Итальянские руководители неоднократно ставили перед немцами вопрос об использовании итальянских войск во время германского наступления на западе, но каждый раз встречали весьма сдержанную реакцию (см. Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 214, 321 - 323, 411).
      59. Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 408, 412.
      60. См. W. Churchill. Op. cit. Vol. I. Boston. 1948, p. 518.
      61. Вывоз в Италию германского угля морем, через Роттердам, достигал, по сообщениям голландской прессы, в 1939 г. 3,34 млн. тонн. Англичане, введя с 1 марта блокаду на море, объявили, что рассматривают экспорт германского угля в Италию как контрабанду и будут задерживать все корабли и отводить их в английские порты для проверки. См. "Volkischer Beobachter", 2. III. 1940.
      62. См. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 216 - 217.
      63. "The Initial Triumph of the Axis", p. 239; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 232 - 233.
      64. W. Churchill. Op. cit. Vol. II, p. 108.
      65. См. В. Г. Трухановский. Внешняя политика Англии в период второй мировой войны (1939 - 1945). М. 1965, стр. 47 - 48, 120 - 122; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 227, 232, 233: "The Initial Triumph of the Axis", p. 239.
      66. W. Churchill. Op. cit. Vol. II, pp. 22 - 23, 107 - 108; см. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 251.
      67. W. Churchill. Op. cit. Vol. II, pp. 107 - 108; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 250; см. также Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 416 - 417.
      68. W. Churchill. Op. cit. Vol. II, p. 108.
      69. "The Initial Triumph of the Axis", pp. 244, 246; W. Churchill. Op. cit. Vol. II. p. 109.
      70. W. Churchill. Op. cit Vol. II, pp. 110 - 111.
      71. См. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 255 - 257.
      72. Непосредственно Муссолини как верховному главнокомандующему подчинялись начальник генерального штаба вооруженных сил маршал Бадольо, начальник штаба армии маршал Грациани, заместитель Грациани и в дальнейшем его преемник генерал Роатта, начальник штаба военно-морского флота адмирал Каваньяри и начальник штаба военно-воздушных сил генерал Приколо.
      73. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 174; см. также pp. 194, 236.
      74. ADAP. Bd. IX, dok. 356, 360; "Hitler e Mussolini. Lettere e Documente". Milano 1946, pp. 43 - 47; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 257.
      75. 1 июня 1940 г. Гальдер записал: "Фюрер против [вступления Италии в войну] 5 июня, так как это ставит под угрозу сохранение в тайне наших планов" (Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 439).
      76. ADAP. Bd. IX, dok. 357.
      77. Ibid., dok. 372; см. также док. 373 - послание Муссолини Гитлеру от 2 июня, а также док. 374 - телеграмму Риббентропа от 3 июня в германское посольство в Риме, в которой говорилось, что посол должен немедленно сообщить: фюрер согласен с предложением дуче о сроках объявления; Италией войны и начала военных действий. См. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 257 - 261; "The Initial Triumph of the Axis", pp. 246 - 248.
      78. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 263 - 264; W. Shirer. Berlin Diary. N. Y. 1943, p. 318.
      79. V. Gayda. Italien und die englische Mittelmeerpolitik. B. 1943, S. 501 - 502; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 262.
      80. W. Churchill. Op. cit. Vol. II, p. 114.
      81. Дж. Батлер. Большая стратегия, сентябрь 1939 - июнь 1941. М. 1959, стр. 283; см. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 242 - 243.
      82. "Ciano Diaries, 1939 - 1943". pp. 256 - 257; см. также Л. Н. Иванов. Очерки международных отношений в период второй мировой войны. М. 1958, стр. 95.
      83. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 258 - 259, 264; E. v. Rintelen. Op. cit., S. 85.
      84. G. Ciano. Diario (1939 - 1943). Vol. I (1939 - 1940), p. 289; E. v. Rintelen. Op. cit., S. 90.
      85. "Итоги второй мировой войны". Сборник статей. М. 1957, стр. 91. "Муссолини так опасался опоздать к столу мирной конференции, - пишет Ринтелен, - что Италия вступила в войну, не имея даже оперативного плана военных действий. Когда Канарис и другие немецкие офицеры из ОКВ спрашивали меня об этом плане и я отвечал, что мне о нем ничего не известно, мне не верили или же считали, что итальянцы скрывают его" (E. v. Rintelen. Op. cit., S. 89; ejusd. Mussolinis Parallelkrieg im Jahre 1940. "Wehrwissenschaftliche Rundschau", 1962, N 1, S. 18 - 20).
      86. ADAP. Bd. IX, dok. 479; DDL Ser. IX. Vol. V. Roma. 1965, pp. 35 - 36.
      87. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 265, 266.
      88. Ibid.
      89. См. Л. П. Лавров. Указ. соч., стр. 287 - 288.
      90. Текст германо-французского договора о перемирии см. "Dokumente der deutschen Politik und Geschichte von 1848 bis zur Gegenwart". Bd. V. Berlin-Munchen. 1952, dok. 74. Согласно договору, Гитлер разделил Францию на две зоны. Вся Северная Франция, включая Париж, побережье Ла-Манша и Атлантики, была оккупирована германской армией. В неоккупированной зоне сохранялась юрисдикция правительства предателя и капитулянта Петэна, сотрудничавшего с Гитлером.
      91. Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 490.
      92. Мюллер-Гиллебранд пишет: "После того, как 22 июня 1940 г. было подписано перемирие с Францией, 30 июня в Висбадене была учреждена комиссия по перемирию, на которую была возложена ответственность за проведение в жизнь условий перемирия... Вследствие того, что Италия отдельно заключила с Францией соглашение о прекращении военных действий и имела собственную комиссию по перемирию, немецкая комиссия по перемирию и начальник военной администрации в условиях недостаточного политического сотрудничества между обоими союзниками сталкивались с большими трудностями в работе с французским правительством, что мешало созданию желаемой атмосферы доверия" (Б. Мюллер-Гиллебранд. Указ. соч. Т. II, стр. 77).
    • Гонионский С. А. Гаитянская трагедия
      Автор: Saygo
      Гонионский С. А. Гаитянская трагедия // Вопросы истории. - 1973. - № 7. - С. 112-127.
      Однажды английский король Георг III попросил одного из адмиралов описать, как выглядит остров Гаити. Адмирал взял лист бумаги, скомкал его и, бросив на стол, сказал: "Сэр, вот на что похож Гаити: откуда ни посмотри, горы, горы..."1. Гаити, то есть "землей высоких гор", назвали свой остров его коренные обитатели - индейцы (горы занимают 2/3 его территории); в западной части острова расположена ныне небольшая республика Гаити, о которой здесь и идет речь. 90 % ее 5-миллионного населения - негры, остальные преимущественно мулаты. По контурам своим она напоминает разинутую пасть крокодила, обращенную в сторону Кубы, лежащей всего в сотне километров. Гаити - отсталая аграрная страна. В сельском хозяйстве ее занято более 80 % населения. Основные экспортные культуры - кофе, сахарный тростник, сизаль, хлопок, бананы, какао. Промышленность только зарождается. Недра страны изучены мало. Мексиканский журнал следующим образом характеризует Гаити: "Эта маленькая страна - одна из самых несчастных на нашей планете. Ее история - сплошные военные перевороты. Она неоднократно была оккупирована иностранными державами. В Гаити никогда не было демократии; все ее правители, а некоторым из них удавалось удержаться у власти лишь несколько месяцев, в той или иной степени были диктаторами. Гаити никогда не знала процветания. Уровень жизни гаитянского народа, пожалуй, самый низкий на земном шаре"2.
      Гаити была первой республикой Западного полушария, провозгласившей свою независимость (1 января 1804 г.). Первую революцию в Латинской Америке совершили гаитянские негры-рабы. Она уничтожила там рабство и положила начало гаитянской нации. События в Гаити потрясли в то время колониальный мир. Под их влиянием восстали рабы в английских, испанских, французских, голландских и португальских колониях в Америке. Своеобразие этой революции состояло в том, что борьба против рабства органически переплелась в Гаити с борьбой за независимость, против колонизаторов, интервентов и с борьбой негров за землю. Видный общественный деятель международного рабочего и коммунистического движения У. Фостер так характеризовал это восстание: "Революция в Гаити была первой революцией в Латинской Америке; она же была первой революцией, уничтожившей рабство; она была единственным вполне успешным восстанием рабов. В истории Америки это был единственный случай, когда население острова собственными руками завоевало свою свободу... Революция в Гаити является одним из величайших событий во всей истории негритянского народа"3.
      В последующие годы борьба за власть между соперничавшими кликами и постоянное вмешательство США наложили особый отпечаток на судьбу гаитянского народа. Вооруженные силы США не однажды побывали на этом острове. С1847 по 1915 г. военные корабли США под предлогом "поддержания порядка" и "защиты имущества американцев" появлялись в бухте Порт-о-Пренса более 20 раз. В течение 19 лет (с 1915 по 1934 г.) США оккупировали страну4. Их контроль над политической и экономической жизнью Гаити продолжается и по сей день. Несчастья гаитянского народа коренятся в первую очередь в полуколониальном положении страны, в присутствии крупных частных компаний, для которых Гаити - лишь место для особо выгодных капиталовложений. Рабочая сила там исключительно дешева, налоговые льготы для империалистов неисчислимы, свобода действий для них неограниченна.

      Франсуа Дювалье (Папа Док)

      Барбо

      Жан-Клод Дювалье (Бэби Док)








      Свергнутый в 1986 году и бежавший во Францию Жан-Клод Дювалье возвращается на Гаити, 2011 год
      Политическая неустойчивость, частая смена правительств, полное безразличие правящей касты к судьбам страны и господство американских монополий привели к застою экономики, к обнищанию большинства населения. Правители всех мастей - короли, президенты и диктаторы-генералы, возглавлявшие Гаити, были заняты борьбой за власть и меньше всего думали о народе. С 1843 по 1915 г. в Гаити сменилось 22 главы государства. Из них лишь один пробыл у власти срок, предусмотренный конституцией; трое умерли на посту; один был сожжен вместе со своим дворцом; один отравлен; один растерзан толпой; один "вовремя" подал в отставку; остальные 14 были свергнуты в результате заговоров или военных переворотов. Но самое мрачное время в истории Гаити приходится на 1957-1971 гг. - период господства Франсуа Дювалье, установившего диктатуру фашистского типа. Впрочем, "дювальеризм" продолжается и поныне: в апреле 1971 г. 19-летний отпрыск скончавшегося диктатора Жан-Клод Дювалье стал пожизненным президентом Гаити.
      1. Начало кровавой карьеры
      Ф. Дювалье родился в 1907 году. После окончания в 1932 г. медицинского факультета Гаитянского университета он устроился помощником начальника медицинской службы оккупационных сил США. В 1934 г., когда морская пехота США была вынуждена покинуть Гаити, Дювалье остался не у дел и занялся врачебной практикой в деревне. Но с 1940 г. он снова работал сотрудником санитарной миссии США, которая в 1944 г. направила его в Мичиганский университет для изучения американской системы здравоохранения. В 1946-1947 гг. Дювалье был министром здравоохранения Гаити, а с 1950 г. - снова сотрудником миссии США, формально занимавшейся вопросами здравоохранения. В сентябре 1956 г. он выдвинул свою кандидатуру на пост президента. Его поддержали армия и США. В обстановке разнузданного террора, под недремлющим оком полицейских, стоявших возле урн с автоматами наперевес, 22 сентября 1957 г. состоялись президентские и парламентские выборы, проходившие под контролем начальника генерального штаба армии генерала Кебро. Вновь избранный парламент почти полностью (а сенат - целиком) состоял из сторонников Дювалье.
      Гаитяне - народ остроумный, они любят давать меткие прозвища, особенно своим правителям. Дювалье "упредил" соотечественников: не желая, чтобы прозвище пришло "снизу", он в погоне за популярностью избрал его сам: "папа Док". 22 октября 1957 г. Дювалье вступил на пост президента Гаити. Он начал с того, что щедро наградил генерала Кебро и назначил его главнокомандующим армией на двойной срок (не на полагавшиеся 3, а на 6 лет)5. Своего человека К. Барбо Дювалье поставил во главе тайной полиции и сразу же приступил к "перетряхиванию" государственного аппарата. Вскоре на официальных постах сидели только доверенные лица нового президента. Первый год пребывания Дювалье у власти был ознаменован массовыми политическими процессами над действительными и мнимыми противниками режима. Но в тот год еще бывали случаи, когда арестованных освобождали. Многие политические деятели вынуждены были эмигрировать из страны.
      Дювалье установил слежку и за своими сторонниками. А его соперники - кандидаты на президентский пост - спаслись бегством. Дорвавшись до власти, он начал осуществлять давно задуманную акцию: физическое истребление всех своих истинных либо потенциальных противников. Шеф террористических банд Барбо как-то признался, что получил от президента приказ "убивать ежегодно по 300 человек". С той же неуемной мстительностью поступал новый правитель с каждой независимой газетой. Директора и издатели 7 ведущих органов печати Гаити были заключены в тюрьмы и подвергнуты пыткам. В дома "подозрительных лиц" и в помещения, где располагались оппозиционные организации, по ночам врывались подручные Дювалье - молодчики в масках или в темных очках, в синих рубашках или в длинных балахонах с капюшонами, по повадкам напоминавшие эсэсовцев.
      В народе их стали называть "тонтон-макуты", что в переводе с креоля означает "привидения", "оборотни", "упыри". В тонтон-макуты шли деклассированные элементы, уголовники, размотавшие отцовское наследство сынки богатых родителей, сержанты, которым пообещали офицерское звание. Рядовые тонтон-макуты жалованья не получали и добывали себе деньги вымогательством, насилием и грабежом. В их обязанности входило собирать налоги, взимать всякого рода поборы, вылавливать лиц, подозреваемых в антипатии к Дювалье, и расправляться с ними. "Тонтон-макут не только наемник и убийца, но и сам при этом раб. Власть свою он получил от "папы Дока", чтобы его защищать и быть от него в полной зависимости. Такова заповедь, согласно которой живет и действует каждый тонтон-макут, будь он министр или рядовой агент"6, - эти слова принадлежат известному гаитянскому ученому Ж. Пьеру-Шарлю, автору книги "Гаити. Рентген диктатуры". Точных сведений о численности тонтон-макутов нет. По данным американского энциклопедического ежегодника за 1969 г., их было 10 тыс.7, а в действительности, по-видимому, намного больше: 10 тыс. - это только те, кто носил форму. По мнению чилийского журнала, их насчитывалось 25 тысяч8. К тому же Дювалье располагал 5-тысячной регулярной армией и 7 тыс. полицейских, составлявших личную охрану диктатора.
      На Гаити установился режим произвола и жестокого террора, запрещены все политические партии, закрыты прогрессивные издания. Дювалье распустил профсоюзные и студенческие организации, а в суды назначил своих ставленников. Он выслал из страны священников, не желавших прославлять его режим. Ежедневно ответственные чины тайной полиции являлись к президенту с донесениями, и он лично решал, за кем нужно следить, кого арестовать, кого уничтожить. Дювалье был всегда не прочь пополнить наличными свой сейф. В "президентский фонд", существовавший помимо государственной казны, ежегодно поступало около 3 млн. долл, в форме косвенных налогов на табак, спички и иные статьи монопольной торговли. Вооруженные автоматами "привидения" взимали до 300 долл, ежемесячно с каждого предприятия в качестве "добровольных" пожертвований в фонд "экономического освобождения Гаити", созданный для личных нужд Дювалье.
      12    марта 1958 г. главнокомандующий гаитянской армией генерал Кебро, направляясь в г. Петионвилль, услышал 13 залпов артиллерийского салюта. Это могло означать лишь одно: назначен новый главнокомандующий. Кебро так это и понял и изменил маршрут: вместо Петионвилля отправился в посольство Доминиканской республики. Чтобы не портить отношений с соседом, доминиканским диктатором Трухильо, Дювалье ограничился тем, что выслал Кебро из Гаити в качестве своего посла в Ватикан. Так он избавился от человека, который обеспечил ему президентский пост: "великодушно" назначенный главнокомандующим на 6-летний срок, Кебро продержался на этом посту 6 месяцев9.
      30 апреля 1958 г. в пригороде столицы Порт-о-Пренс взорвалось несколько бомб: то был первый заговор против диктатора. Дювалье принял ответные меры: 2 мая созвал парламент, который объявил чрезвычайное положение в стране и наделил президента особыми полномочиями. Террор резко усилился, остатки оппозиции были разгромлены. Тюрьмы не вмещали арестованных. 29 июля того же года небольшая группа гаитян, преимущественно бывших офицеров, высадилась на Гаити. Смельчаки прибыли в столицу, надеясь захватить власть. Дювалье настолько перепугался, что упаковал чемоданы и был готов укрыться с семьей в посольстве Колумбии10. Но на следующий день группа мятежников была ликвидирована. Оправившись от испуга, Дювалье создал специальную дворцовую охрану под личным командованием, учредил "народную" милицию и легализировал банды тонтон-макутов. Поступавшее из США оружие он сосредоточил в подвалах президентского дворца. Построенный еще в 1918 г., он превратился в военный арсенал и камеру пыток, которую Дювалье называл "косметическим кабинетом" (одна из деталей ее оборудования - "человековыжималка": ящик-гроб, утыканный изнутри лезвиями стилетов). Одновременно Дювалье произвел основательную чистку офицерского состава армии, уволил в отставку 17 полковников и генерала, а на освободившиеся места назначил молодых, преданных ему тонтон-макутов. Главнокомандующим стал полковник П. Мерсерон, произведенный в генералы.
      2. Дювальистская "революция" и ее доктрины
      Имя Дювалье сопровождалось громкими и претенциозными титулами. Безудержная демагогия была одним из основных средств, с помощью которых диктатор держал в узде народные массы. Среди лозунгов дювальистской "революции" фигурировал и такой, как "Власть - неграм!", означавший призыв к перераспределению богатств и создание негритянской олигархии за счет помещиков и капиталистов-мулатов. Дювалье подчеркивал, что африканская культура настолько отлична от других культур, что для белого человека "непостижима". Эту идею он отстаивал в книге, которую опубликовал в 1958 г. в соавторстве с неким Л. Дени. Книжонка "Борьба классов в истории Гаити", пронизанная социальной демагогией, проповедует "черный расизм". Один из создателей Гаитянской коммунистической партии, выдающийся писатель и этнограф Ж. Румен с глубокой проницательностью исследовал проблемы национальной культуры, обычаи и традиции гаитянского народа. Он беспощадно критиковал расистские теории, с марксистских позиций анализировал важнейшие проблемы Гаити, подверг жестокой критике дювальеризм"11.
      Дювалье всячески разжигал расовую ненависть. Расистская пропаганда, цвет кожи при Дювалье стали на Гаити официальной идеологической проблемой номер один. Другой "принцип" Дювалье состоял в том, что при "папе Доке" якобы может взобраться на вершину социальной лестницы любой человек из низов. Но, как правило, министрами, членами высшего законодательного и судебного органов, руководителями аппарата подавления, дипломатами становились представители имущих классов. 40% таких постов занимают в Гаити помещики и представители посреднической буржуазии, 30% - профессиональные политики, выходцы из средних и высших классов, 10% - коммерсанты иностранного происхождения и представители компрадорской буржуазии, 3% - представители интеллигенции, 2% - представители промышленной буржуазии12.
      Идеологической основой дювальистской "революции", или, как назвал ее сам Дювалье, доктрины "новой Гаити", является оголтелый антикоммунизм. "Антикоммунизм, - пишет Ж. Пьер-Шарль, - постоянная и характерная черта правления Дювалье, хотя иногда он и пытался замаскировать его при помощи лжи и демагогии". Когда отношения Дювалье с США несколько ухудшились, главным его доводом, с помощью которого он хотел доказать, что необходимо оставить его на посту президента, был следующий: "Пусть американцы не забывают, что Гаити - оплот антикоммунизма в Западном полушарии". В одной из секретных инструкций, разосланных им своим послам, диктатор откровенно подчеркивал, что "правительство Франсуа Дювалье - решительно антикоммунистическое"13.
      Дювалье ловко спекулировал на невежестве крестьянских масс Гаити; он объявил себя "помазанником африканских богов", "гаитянским мессией". Среди гаитян широко распространен старинный языческий культ воду ("воду" по-дагомейски значит дух, божество). Возникший на основе древних ритуалов Африки, передаваемых из поколения в поколение вывезенными оттуда рабами, этот синкретический культ увековечил привязанность к потерянной родине и по-своему выражал смутную надежду на освобождение. Религия воду не только отражает множество африканских мифов, она - результат соприкосновения африканских религий с католической. Божества лоа - это те же католические святые. В целом же культ воду - довольно сложная система мистических обрядов, включающая черную магию, колдовство, веру в злых духов и жертвоприношения. В истории Гаити, особенно в колониальный период, воду иногда играл в какой-то мере положительную роль, поскольку служил тем связующим звеном, которое хотя бы таким способом объединяло на первых порах разноплеменных черных невольников. Однако впоследствии гаитянские тираны ловко спекулировали на наивных верованиях тружеников, на той консервативной, отвлекающей роли, какую всегда и везде играла и играет всякая религия. Использовал это и Дювалье. Он имел обыкновение молиться богам воду, сидя в ванне со шляпой на голове, и раз в году спал на могиле основателя гаитянской нации Дессалина, чтобы "пообщаться с его душой". Социальную базу власти Дювалье составляли крупные помещики, связанная с иностранным капиталом торговая буржуазия и занимавшие некоторые посты в государственном аппарате мелкие буржуа - верные слуги крупных помещиков и иностранного капитала. Эта социальная верхушка составляет всего 2% населения Гаити. В силу слабого экономического развития страны промышленный пролетариат крайне малочислен. Несмотря на невероятно низкий уровень жизни, полное отсутствие политических прав и поголовную неграмотность, крестьяне доныне создают производительную основу существования республики Гаити14.
      3. Закадычный друг империалистов
      В тревожные предвыборные месяцы 1957 г. государственный департамент опасался за пост гаитянского президента. Между Дювалье и послом США Дж. Дрю установилось полное взаимопонимание. 18 мая 1958 г. в Гаити прибыла группа офицеров морской пехоты во главе с генерал-майором Дж. Риели, прослужившим в свое время б лет в составе оккупационных войск США в Гаити. 22 августа было опубликовано американо-гаитянское коммюнике, сообщавшее, что отношения между двумя странами никогда не были столь хорошими и что в дальнейшем они будут укрепляться, в подтверждение чего еще до конца августа Дювалье получил от США 400 тыс. долларов. Затем в Гаити прибыла миссия морской пехоты США под командованием майора Дж. Брекенриджа, а Дювалье стал получать из США оружие, самолеты, танки. В январе 1959 г. на острове обосновалась многочисленная постоянная миссия морской пехоты США во главе с полковником Р. Д. Хейнлом с заданием поддерживать режим Дювалье15. Членов этой миссии в Гаити стали называть "белыми тонтон-макутами".
      Очень скоро США подтвердили свое расположение к Дювалье: миссия Хейнла занялась боевой подготовкой армии и тонтон-макутов. 6 марта 1959 г. Дювалье объявил, что США предоставили Гаити неограниченную помощь: "Гаитяно-американские отношения под лозунгом самого широкого и всеобъемлющего сотрудничества вступили в новую фазу исторического динамизма"16. 30 августа того же года в Гаити в очередной раз высадилась группа противников Дювалье. Узнав об этом, Хейнл в сопровождении начальника тонтон-макутов вылетел на вертолете военно-морских сил США к месту высадки, чтобы ознакомиться с обстановкой, и по плану, им разработанному, повстанцы были разбиты.
      В течение 1959 г. США ассигновали Гаити 7 млн. долларов. Большую часть этой суммы израсходовал на личные нужды сам Дювалье. Но этого ему было мало, и он искал способ получить еще больше. В мае I960 г. состоялся конгресс Национального союза гаитянских студентов - одной из уцелевших общественных организаций Гаити. Студенты резко выступали против действий империалистов, вмешивавшихся во внутренние дела Гаити. Чтобы повернуть острие критики в нужное ему русло, Дювалье без обиняков заявил на конгрессе, что, если США не увеличат помощь Гаити, он будет вынужден обратиться за помощью к коммунистам17. "Угроза" подействовала: США увеличили на 25% квоту на покупку гаитянского сахара. Американский посол в ноте от 5 июля I960 г. сообщал Дювалье, что с 1950 по I960 г. США "подарили" Гаити 40,6 млн. долл., из которых 21,4 млн. были переданы непосредственно президенту. Диктатор, не привыкший к столь явным претензиям, "обиделся", и 16 июля 1960 г. Дрю был отозван. В октябре правительство США объявило о поставках оружия Гаити; в ноябре прибыл новый посол США Р. Ньюбегин18.
      7 апреля 1961 г. Дювалье распустил парламент, избранный на 6 лет, а 22 апреля провел "выборы" в новый, однопалатный. Солдаты конвоировали избирателей к урнам; все потенциальные противники Дювалье были брошены в тюрьмы; имели место случаи, когда тонтон-макуты тащили к урнам и заставляли голосовать зазевавшихся иностранных туристов. В исходе таких выборов можно было не сомневаться. Если в старом парламенте фигурировали 3 представителя оппозиции, то все 58 новых депутатов были открытыми ставленниками Дювалье. Досрочные выборы диктатор провел не потому, что парламент играл какую-то роль, а для осуществления своего плана. На бюллетенях по выборам в парламент была сделана приписка: "доктор Франсуа Дювалье - президент". После подсчета голосов было объявлено, что поскольку в бюллетенях фигурировало имя Дювалье, то гаитяне переизбрали его на новый 6-летний срок. У Дювалье оставалось еще 2 года от прежнего срока президентских полномочий, начавшегося в 1957 г., но диктатор спешил. Даже "New York Times" вынуждена была признать, что "история Латинской Америки знает много фальсифицированных выборов, но она еще никогда не видела таких возмутительных махинаций, какие имели место в Гаити"19.
      22 мая 1961 г. Дювалье принес присягу. Однако его радужное настроение было омрачено: неделю спустя был убит Трухильо, в Доминиканской республике поднялась мощная волна протеста против диктатуры. Все более сказывалось влияние кубинской революции, вызвавшей подъем национально-освободительной борьбы на всем латиноамериканском континенте. Кроме того, Вашингтону не понравилось, что Дювалье пытается шантажировать государственный департамент: на межамериканском совещании в Пунта-дель-Эсте (Уругвай) в августе 1961 г. министр иностранных дел Гаити Р. Чалмерс при окончательном утверждении протокола совещания буквально продал США свой голос. Газета "New York Times" писала, что за поддержку позиции США в Организации американских государств (ОАГ) Гаити требует ежегодной компенсации в размере 12,5 млн. долларов20. Но главным фактором охлаждения гаитяно-американских отношений явилось повсеместное осуждение диктатуры Дювалье и рост возмущения в Гаити.
      Новый президент США Дж. Кеннеди, выступивший с программой "Союз ради прогресса", внешне занял выжидательную позицию в отношении Дювалье. Открытая дружба с кровавым диктатором компрометировала Вашингтон. В ноябре 1961 г. посол США Ньюбегин был отозван, его сменил Р. Торстон, который в начале 1962 г. заявил о предоставлении Гаити 25 млн. долл, в виде "помощи". Гаитянский правитель реагировал на это следующим образом. На совещании министров иностранных дел стран - членов ОАГ в Пунта-дель-Эсте США поставили своей целью исключить из этого сообщества Кубу; не хватило одного голоса, "выручил" делегат Гаити. Об этой услуге со стороны Дювалье свидетельствует опубликованная американским журналом пародийная запись из книги расходов государственного секретаря США Д. Раска: "Завтрак - 2,85, такси - 6,90. Обед с делегацией Гаити - 30 миллионов долларов"21. Вскоре с "визитом вежливости" в Гаити прибыл глава южного командования США генерал Мира. Он посетил Дювалье в сопровождении Хейнла и Торстона22. Однако стороны конкретно ни о чем не договорились, и Вашингтон объявил, что приостанавливает "помощь" Гаити.
      С1962 г. посольство и военная миссия США в Порт-о-Пренсе стали инспирировать заговорщическую деятельность в армейских кругах Гаити и одновременно изучать возможность создания гаитянского правительства в изгнании из людей, преданных Вашингтону. Среди военных было много недовольных: командные должности получали тонтон-макуты; непрерывные чистки, проводившиеся Дювалье в армии, вызывали страх и неуверенность. Осложнились отношения диктатора и с католической церковью: некоторые священники осуждали действия президента. В ответ Дювалье выслал из страны большую группу священников французского происхождения, а другую часть ему удалось приспособить для защиты "идеалов" режима. Как писал в 1970 г. чилийский католический журнал, "ныне высшая церковная знать Гаити находится на содержании у семейства Дювалье; она получает от диктатора роскошные подарки и деньги; в благодарность за это церковь молчит и покрывает все преступления Дювалье... Единение церкви с властью теперь поистине полное"23.
      В этой ситуации в начале 60-х годов состоялись высадка в Гаити оппозиционного генерала Л. Кантаве и заговор в армейских кругах. Дювалье, узнавший о подготовке государственного переворота, громогласно заявил о вмешательстве США во внутренние дела Гаити. Обстановка в Западном полушарии складывалась для Дювалье благоприятно. США, встревоженные прогрессивным курсом доминиканского президента X. Боша, решили от него избавиться, и Дювалье, ненавидевший Боша и боявшийся, что наметившаяся тогда некоторая демократизация жизни в Доминиканской республике подорвет его позиции, оказался для США полезным союзником. Свержение Боша в сентябре 1962 г. укрепило позиции Дювалье. Когда в октябре 1962 г. возник так называемый карибский кризис24, Дж. Кеннеди послал Дювалье дружественное послание и попросил поддержки у гаитянской армии и тонтон-макутов, которых называл "добровольцами национальной безопасности для защиты свободного мира"25.
      Тем временем оппозиция внутри страны и гаитянская эмиграция в США требовали, чтобы Дювалье покинул пост президента 15 мая 1963 г., когда истекал 6-летний срок его пребывания у власти. Дж. Кеннеди поддержал оппозицию. В начале 1963 г. посол США заявил корреспондентам, что, по мнению американского правительства, у Дювалье нет законных оснований для пребывания на посту президента после 15 мая 1963 года. Ловкий политикан Дювалье "согласился" с рекомендациями Вашингтона и обещал освободить президентское кресло. 10 апреля была предпринята попытка военных, поддержанных Пентагоном, свергнуть Дювалье. Бывшие кандидаты на пост президента на выборах 1957 г. Финьоле и Дежуа прибыли в Пуэрто-Рико на случай, если понадобится сформировать правительство Гаити в изгнании. Но и эта попытка окончилась неудачей, и Дювалье предпринял очередную чистку армии: 92 офицера были уволены, 70 офицеров укрылись в иностранных посольствах26.
      В апреле 1963 г. правительство Гаити отметило с максимальной торжественностью двухлетие вторичного пребывания Дювалье на посту президента. Солдаты в стальных шлемах и гражданская милиция в голубой военной форме выстроились на площади Свободы и вдоль бульвара Г. Трумэна. Был дан салют из 21 артиллерийского орудия. Но праздник был испорчен: 26 апреля утреннюю тишину нарушили автоматные очереди; на президентский лимузин было совершено нападение, шофер и два охранника убиты. Нападавшие надеялись похитить детей диктатора и таким путем заставить Дювалье подать в отставку, но и эта попытка сорвалась. Волна террора тотчас захлестнула страну. Вокруг президентского дворца воздвигались баррикады. Были мобилизованы личная охрана Дювалье и отряды тонтон-макутов. Начались повальные аресты. Головорезы в синих рубашках "обрабатывали" район за районом: гремели выстрелы, на мостовых алели лужи крови, изрешеченные пулями убитые часами валялись там, где их настигла смерть. Местные газеты писали: "Гаитянин, который не любит президента Франсуа Дювалье, - опасный враг родины"27. Под предлогом "расследования попытки похитить детей президента" тиран решил вырвать с корнем все ростки оппозиции. Чтобы выловить одного противника режима, агенты Дювалье хватали десятки человек.
      В те дни США предприняли еще одну попытку подтолкнуть свержение Дювалье. В мае 1963 г. американская военная эскадра вошла в гаитянские воды, Представитель госдепартамента на пресс-конференции в Вашингтоне 7 мая заявил, что правительство Дювалье "разваливается на части"28. Однако президент не только не покинул свой пост, а, напротив, перешел в наступление. 15 мая он провел военный парад и пресс-конференцию, где разъяснил, что, будучи "избранником бога", остается на новый срок. Более того, он предложил военной миссии и послу США выехать из страны. Казалось бы, для Дювалье это должно было плохо кончиться. "Но Дювалье не пал, - отмечалось в мексиканском журнале. - Он не только не пал, но даже провозгласил себя пожизненным президентом. Дело в том, что США нуждаются в голосе Гаити в ОАГ, а президенту Дювалье нужны американские деньги"29.
      В печати США того времени нередко появлялись сообщения о периодическом конфликте между правительством США и Дювалье. С одной стороны, диктатор Гаити трезво оценивал настроения масс и время от времени рядился в тогу борца против империализма. С другой стороны, Вашингтон, обеспокоенный крайней непопулярностью Дювалье и опасаясь, что гаитяне поступят с ним так, как кубинцы с Батистой, был не прочь заменить его менее одиозной фигурой. Как ни лестно было Дювалье создать вокруг своей мрачной фигуры ореол борца против угнетателей, он всегда оставался верным слугой монополий. Не кто иной, как Дювалье, предоставил североамериканской "Атлантик рифайнинг компани" концессию на разведку и добычу нефти, передал в руки американцев монополию на экспорт и убой скота, распродал оптом и в розницу большую часть народного достояния Гаити. Как писал в 1965 г. один мексиканский журнал, отношения между новым президентом США - "Джонсоном и тираном Гаити отличные"30. Другой мексиканский журнал отмечал: "В США обычно называют демократическим любое правительство, лишь бы оно поддерживало Соединенные Штаты... Так что даже "папаша Дювалье" претендует на роль демократа"31.
      Убийство Дж. Кеннеди 22 ноября 1963 г. было отпраздновано в Порт-о-Пренсе шампанским. На радостях Дювалье послал секретного эмиссара на могилу покойного, Посланец наскреб горсть земли, подобрал увядший цветок, запечатал в бутылочку немного воздуха Арлингтонского кладбища и доставил трофеи на Гаити32. Как выяснилось, сувениры понадобились Дювалье для магических заклинаний, с помощью которых он надеялся заточить душу Кеннеди в бутылку и подчинить ее своей воле, чтобы оказывать влияние на решения госдепартамента в выгодном для себя направлении. Как бы там ни было, позиции Дювалье укрепились. Вскоре в Порт-о-Пренс прибыл новый посол США, Б. Тиммонс. Начались поиски форм расширения сотрудничества между США и Гаити. В Вашингтоне решили значительно увеличить помощь Дювалье, но оказывать ее через различные международные и региональные организации и учреждения. Вновь почувствовав свою силу, Дювалье решил отбить у своих противников охоту далее и думать о возможной смене президента на Гаити.
      4. Существует ли ад на Земле?
      Режим Дювалье довольно часто подвергался резкой критике даже в Западном полушарии. В печати систематически появлялись статьи о злодеяниях, чинимых тонтон-макутами и "папой Доком". Секретаршу президента, заподозренную в связи с "врагами отечества", подвергли нечеловеческим пыткам и затем казнили: Дювалье, вскрыв вены своей жертве, выпил стакан ее крови33. Приближенный диктатора, начальник генштаба генерал П. Мерсерон рассказал об одном 17-летнем юноше, которого он попытался как-то спасти от пыток в камере смерти, в подвале президентского дворца. Генерал опоздал: войдя, он увидел лишь кровавое месиво, и его стошнило. За такое "проявление слабости" Дювалье объявил Мерсерона трусом, непригодным к службе в армии, и отправил послом в Париж34. Бывший капитан Б. Филохенес, попытавшийся с группой эмигрантов свергнуть Дювалье, попал в руки диктатора. Последний приказал отрубить ему голову и, чтобы выяснить планы оппозиции, часами потом с нею "беседовал". Головы казненных заговорщиков систематически выставлялись в президентском дворце для устрашения гаитян35.
      Когда положение диктатора пошатнулось и в очередной раз возникла опасность государственного переворота, Дювалье заподозрил в измене главу тонтон-макутов Барбо. Когда последний возвращался домой после приема во французском посольстве, на него напали личные телохранители Дювалье. Барбо оказался за решеткой. В начале 1963 г. его освободили. 15 апреля он отвез свою семью в посольство Аргентины, после чего по телефону сказал Дювалье, что убьет его. За голову Барбо, живого или мертвого, Дювалье назначил награду в 10 тыс. долларов. В интервью газете "Washington Star", опубликованном 22 мая 1963 г., Барбо заявил, что "Дювалье безумен, как Калигула", и что он готовит свержение тирана. Вскоре личная охрана Дювалье сумела расправиться с Барбо. Но на том дело не кончилось. По утверждению Дювалье, Барбо превратился в черную собаку, и вслед за этим началось преследование на Гаити всех черных собак36. Бывший посол одной латиноамериканской страны рассказывает, что в те дни он нанес визит своему аргентинскому коллеге, который был чрезвычайно обеспокоен случившимся и строго наказал персоналу посольства держать все двери на запоре, чтобы ни одна собака не проникла в здание. Представитель Аргентины всерьез опасался, что если тонтон-макуты настигнут в посольстве какого-нибудь приблудного пса, то это приведет к осложнениям между его страной и Гаити.
      "Нет ничего более ненадежного на Гаити, чем человеческая жизнь"37, - писал французский журналист М. Делев, посетивший Гаити в 1965 году. Был зверски замучен в застенках Дювалье выдающийся писатель, пламенный патриот, гордость страны Жак Стефен Алексис, основатель Партии народного единения Гаити (ПНЕГ) - партии гаитянских коммунистов.
      Дювалье создал разветвленную сеть тюрем и концентрационных лагерей. Особенно печальной славой пользовалась столичная тюрьма. Пытками и казнями там руководил сам диктатор, изощренный садист и человеконенавистник. В тюрьме г. Форт-Диманш он велел соорудить камеры размером в 4 кв. м без окон, где заключенным по неделе не давали пищи. Там содержали "социально опасных преступников", и живым оттуда никто не выходил. "Обстановка на Гаити, - писал мексиканский журнал, - убедительное свидетельство того, что ад на Земле существует"38. Фотоснимками отрубленных голов и висящих на балконах изрешеченных пулями трупов пестрели гаитянские газеты до самого недавнего времени.
      За 14 лет пребывания Дювалье у власти было уничтожено более 50 тыс. патриотов; свыше 300 тыс. гаитян были вынуждены жить в изгнании. Известный английский писатель Г. Грин, чей роман о Гаити "Комедианты" и одноименный фильм по мотивам этого романа известны во всем мире, назвал Гаити "республикой кошмаров". Один американский журнал так описывал обстановку на Гаити: "В ночных клубах, гостиницах, ресторанах легко заметить выпячивающиеся карманы, выдающие плохо спрятанные револьверы"39, с наступлением темноты жители прячутся по домам, так как тонтон-макуты могут безнаказанно пристрелить каждого, кто появится на улице. "Дювалье, - писал бывший президент Доминиканской республики X. Бош, - по мере того, как он обретает власть, становится все надменнее, все высокомернее, и это высокомерие меняет даже его физический облик... У таких людей одновременно с внешней метаморфозой происходит внутренняя: они уже невосприимчивы к человеческим чувствам и превращаются в простое вместилище неконтролируемых страстей"40.
      5. Пожизненный президент
      В апреле 1964 г. в Гаити появилось несколько книг и статей, содержавших пожелание, чтобы "ради блага страны" Дювалье стал "пожизненным президентом". Были организованы манифестации с требованием "заставить" Дювалье стать пожизненным президентом. Обращаясь к толпе демонстрантов, состоявшей из тонтон-макутов и переодетых офицеров армии и полиции, диктатор цинично изрекал: "Реакционные правительства обычно рвутся к власти, чтобы использовать ее против народа; но в данном случае именно народ обращается к одному человеку, умоляя его остаться у власти..., и он должен остаться у власти"41. Гаитянский парламент объявил себя конституционной ассамблеей и 25 мая 1964 г. утвердил новую конституцию Гаити, 196-я статья которой закрепляла за Дювалье пост пожизненного президента. А на 14 июня был назначен плебисцит. Вот как описывает его итальянский журнал: "Когда Дювалье направился голосовать на избирательный участок в центре Порт-о-Пренса, улицы были пустынны. Он не мог скрыть гнева при виде усмешек сопровождавших его иностранных корреспондентов. Чтобы задобрить шефа, полицейские съездили в рабочие районы и, орудуя дубинками, загнали в грузовики всех, кого удалось схватить, в том числе детей. На одной машине заиграл военный оркестр. Это было потрясающее зрелище, когда полицейские, размахивая дубинками, под аккомпанемент духового оркестра тащили граждан голосовать"42. За президента голосовали среди прочих дети и несколько застигнутых врасплох иностранных туристов. Процесс голосования был прост: на бюллетенях напечатали текст декрета, провозглашавшего Дювалье президентом до конца его дней. На вопрос "Согласны ли вы?" тут же крупными буквами был напечатан ответ "Да". Избиратели могли выбирать только цвет бюллетеня: красный или желтый. Тот, кто хотел сказать "Нет", должен был писать от руки, а это значило сразу стать жертвой тонтон-макутов43.
      Как утверждало гаитянское правительство, за новую статью конституции проголосовали 2800 тыс. избирателей и лишь 2230 высказались против. Между тем население Гаити в 1964 г. составляло 4300 тыс. человек. За вычетом более чем половины населения в возрасте до 21 года, официально не пользовавшегося избирательным правом, за Дювалье физически могли проголосовать не более 2 млн. человек. "Проголосовало" же на 800 тыс. больше!44 22 июня 1964 г. Дювалье был провозглашен "пожизненным президентом". Одновременно Национальная ассамблея присвоила ему множество титулов, среди которых: "Великий электровозбудитель душ", "Лидер третьего мира", "Большой босс торговли и промышленности", "Исправитель ошибок" и другие45. Но по-прежнему его чаще всего называли "папой Доком". Одни произносили эти слова с насмешкой, другие - с гневом, третьи - со страхом. Тем не менее "пападокизм" стал термином и вошел в современный политический словарь как синоним беззакония, произвола, насилия и демагогии. "Пападокизм, - пишет Ж. Пьер-Шарль, - один из наиболее ярких примеров фашизма, появившегося в слаборазвитой, полуколониальной стране. Он существует в самых отсталых странах Латинской Америки; это Анастасио Сомоса в Никарагуа, Эстрада Кабрера в Гватемале, Трухильо в Доминиканской республике, Стресснер в Парагвае"46.
      Дювалье назначал и смещал министров по собственной прихоти. Горе тому, кто посмел бы отказаться от такого поста или воспротивиться приказу уйти в отставку. Во время заседаний кабинета министров диктатор обычно держал на столе свой револьвер. При этом "обновитель нации" нередко углублялся в чтение газеты, предоставляя секретарю зачитывать членам правительства тексты решений, подлежавших "единодушному одобрению", после чего, не проронив ни слова, знаком руки Дювалье указывал министрам на дверь. Он все время менял приближенных, любил публично унижать подчиненных и издеваться над ними. Бывали случаи, когда на заседаниях правительства он бил министров по лицу.
      Когда один из министров пожаловался Дювалье, что охранник грубо с ним обошелся, диктатор вспылил, ударил министра по физиономии и сказал: "Нового министра я могу найти на первом же перекрестке, но такого человека, как этот охранник, найти трудно. Он воевал за меня, и он охраняет меня, рискуя собственной жизнью"47. Равным образом по своей прихоти Дювалье назначал и отзывал депутатов парламента. Если кто-нибудь осмеливался выставить свою кандидатуру без его согласия, его ждала тюрьма.
      Вот как описывает один из журналистов свое интервью с Дювалье: "Сам папа Док похож на Большого брата, маскирующегося под Сумасшедшего шляпника из "Алисы в стране чудес". Несмотря на сорокаградусную жару, он был в черной тройке и застегнут на все пуговицы. На огромном столе, заставленном толстыми досье и безделушками, лежали раскрытая на книге псалмов библия и увесистый кольт 45-го калибра"48. Сквозь очки в черепаховой оправе были видны бесстрастные, лишенные всякого выражения глаза. Дювалье был всегда при галстуке бабочкой. Его неподвижное лицо казалось замороженным. Протягивая пухлую руку иностранным дипломатам, он часто не удостаивал их ни единым словом. Он никогда и никуда не выезжал без вооруженного телохранителя и эскорта из четырех автомобилей. Ездил он в бронированной машине и всегда держал наготове автомат. Рядом на сиденье устанавливался ручной пулемет и лежало несколько ручных гранат. 500 солдат и танковый отряд стерегли его резиденцию днем и ночью.
      Чтобы сильнее влиять на подданных, Дювалье всячески распространял в народе миф о том, что он вездесущ и что убитых им людей он сделал своими "шпионами - зомби". Безудержная демагогия была одним из его главных способов держать в узде народные массы. "Я - это новая Гаити. Уничтожить меня - значит уничтожить Гаити. Я живу ею, и она живет мною. Я - знамя Гаити, единое и неделимое" - вот трафаретный набор высказываний "папы Дока". Была издана специальная брошюра "Символ апостолов", прославляющая пожизненного президента Гаити. Составлена она наподобие катехизиса. Вот лишь один пример из этой брошюры. Вопрос: Какова главная заповедь Дювалье? Ответ: Главная заповедь Дювалье - это таинство, совершаемое народной армией, гражданской милицией и всем гаитянским народом под руководством своего вождя, почетного доктора Франсуа Дювалье, с помощью гранат, минометов, пистолетов, базук, огнеметов и другого оружия49.
      Л. Джонсон, "став президентом, немедленно установил сердечные отношения с Дювалье"50. Принимая в 1964 г. посла Гаити, Джонсон заявил, что надеется на установление тесного сотрудничества с правительством Гаити. Руководители США были весьма обеспокоены крайней непопулярностью Дювалье. Скомпрометировавший себя диктатор "стал для Соединенных Штатов неудобным союзником"51. Непрерывно велись тайные переговоры с политиканами, стоявшими в оппозиции к режиму Дювалье и мечтавшими захватить власть. Таким образом, Вашингтон, с одной стороны, подкармливал оппозицию, даже предоставил ей радиостанцию для антиправительственных передач; с другой - поддерживал "папу Дока", опасаясь, что после свержения диктатора на Гаити создастся неблагоприятная для США ситуация. "Похоже, что в недалеком будущем Дювалье неожиданно исчезнет, - отмечалось в американской прессе. - Кто придет после него? Наиболее вероятно, что преемник будет ненамного лучше, а скорее хуже, чем Дювалье"52. Судя по сообщениям печати и высказываниям ответственных государственных деятелей, у американской разведки и госдепартамента имелось несколько проектов "оздоровления" гаитянской ситуации.
      Дювалье, хорошо информированный об этих планах, прекрасно понимал, что ему надо делать, чтобы удержаться у власти. Перед его глазами был печальный пример Трухильо. Дабы не разделить участь "коллеги" и с учетом того обстоятельства, что после убийства Трухильо власть в Санто-Доминго перешла в руки его приближенных, Дювалье решил прежде всего обезвредить своих сподвижников. "Дювалье нужно лишь методично устранять своих возможных преемников, все остальное просто, - иронизировал мексиканский журнал, - надо убедить гаитянских богачей и хозяев Белого дома, что в случае свержения Дювалье Гаити не миновать потопа - читай: народного восстания, социализма, альянса с Фиделем Кастро"53. В 1965 г. в Нью-Йорке была создана так называемая Таитянская коалиция демократических сил, состоящая из гаитянских эмигрантов - бывших правителей, министров при разных режимах и бывших прислужников Дювалье. В ее распоряжении имелась радиостанция в Нью-Йорке. В своих радиопередачах коалиция, помимо прочего, обвиняла Дювалье в связях с коммунистами! Такая пропаганда имела целью прежде всего посеять недоверие к коммунистам. Кроме того, коалиция время от времени организовывала вторжения на Гаити. По подсчетам американской печати, таких попыток было около десяти.
      В мае 1968 г. хорошо вооруженная группа гаитянских эмигрантов на самолетах проникла в Гаити. Сбросив с самолетов бомбы на президентский дворец в Порт-о-Пренсе, "силы вторжения" высадились в Кап-Аитьен. Здесь часть десантников без боя сдалась в плен, другой же удалось на тех же самолетах вернуться в США. Три из четырех бомб, сброшенных на столицу, не взорвались. Взорвавшаяся же бомба оказалась обычной гранатой. Какую цель преследовало такое "вторжение"? С одной стороны, создать впечатление, что США стремятся свергнуть Дювалье, чтобы гаитяне ждали "спасения" только извне; с другой, - поскольку "вторжения" всякий раз терпят провал, гаитяне должны поверить в неуязвимость "папы Дока". В конечном счете такая двойная игра была на руку Дювалье. Вместе с тем Вашингтон открещивался от Дювалье, давая понять, что в гаитянском вопросе он занимает политику "невмешательства". "Мы ничего не делаем для того, чтобы сбросить Дювалье или закрепить его у власти"54, - говорили представители госдепартамента.
      Объясняя, почему тиран Гаити много лет безнаказанно угнетал народ, мексиканский журнал пишет: "Если бы Дювалье был человеком левых взглядов, США давно бы его свергли. Но Дювалье - оплот так называемого "свободного мира"55. Возможности той или иной формы интервенции США на Гаити американская пресса не скрывала. "Опыт межамериканских сил, которые высадились в Доминиканской республике, - писала вашингтонская газета, - полезен как основа планирования с учетом особых нужд Гаити"56.
      6. Из семейной хроники Дювалье
      Волна террора захлестнула Гаити весной и летом 1967 года. Дювалье был изощренным интриганом. Одна из его любимых заповедей - натравливать друг на друга подданных. Он сталкивал между собой подчиненных, приближенных и даже родственников. Все время враждовали между собой мужья двух его дочерей - полковник М. Доминик и Л. А. Фукар, получивший после женитьбы пост министра туризма57.
      22 июня 1967 г. Дювалье устроил театральное представление: из близлежащих деревень на площадь, где находится президентский дворец, были согнаны крестьяне. Диктатор обратился к ним с речью. После обычных бессвязных восклицаний он начал выкликать имена расстрелянных прежде офицеров. После каждой фамилии Дювалье спрашивал: "Где он?" И сам отвечал: "Расстрелян". Затем он начал называть фамилии офицеров, укрывшихся в иностранных посольствах, и после каждой фамилии говорил: "Выходи!". Поскольку диктатор заподозрил полковника Доминика в измене, он на следующий день хотел расстрелять своего зятя. Мари-Дениз Дювалье-Доминик с трудом умилостивила отца, и Доминик был направлен послом в Испанию. Ходили слухи, что Дювалье невзлюбил Доминика в результате происков Фукара. Но к концу 1968 г. клан Фукаров потерял силу, Мари-Дениз была возвращена в Гаити и стала секретарем отца, а ее муж - генеральным инспектором посольств Гаити за границей58. В августе 1967 г. опять были казни: погибло 200 военных и гражданских лиц. 108 приближенных Дювалье укрылись в различных иностранных посольствах. Опасаясь военного переворота, Дювалье провел (в который раз!) чистку армии. Американский журнал, издающийся на испанском языке, писал: "Чувствуя, что почва уходит у него из-под ног, Дювалье перестал доверять даже членам своей семьи. Чтобы держаться у власти, он все чаще и чаще прибегает к убийствам"59. Иностранные дипломаты жили в Гаити в постоянном нервном напряжении. Послов Дювалье принимал в сопровождении своих телохранителей с револьверами в руках, а тонтон-макуты открыто разгуливали среди гостей60.
      Дювалье беззастенчиво запускал руку в государственную казну. В 1968 г. при официальном жалованье в 20 тыс. долл, в год он купил два новых дома за 575 тыс. долл.; в феврале 1969 г. продал государству за 600 тыс. долл, одну из своих вилл, которая ему обошлась в 200 тыс. долларов. Семейство Дювалье - обладатель огромного состояния: оно владеет многими поместьями, присвоило в долине Арказ сотни га плодородных земель, которые крестьяне обязаны возделывать безвозмездно. Вклады Дювалье в швейцарские банки составляют многие миллионы. Пришедший в 1966 г. к власти в Доминиканской республике ставленник реакции X. Балагер сразу установил с Дювалье близкие отношения. Они заключили конвенцию о контрактации 20 тыс. гаитян в год для работы на сахарных плантациях Санто-Доминго. При этом гаитянское правительство получало от правительства Доминиканской республики по 49 долл, за каждого законтрактованного рабочего плюс 10 долл, из его заработной платы. Общий доход от этой прибыльной сделки, напоминавшей работорговлю, составил 1380 тыс. долларов61. Он попадал к Дювалье, а частью оседал в карманах государственных чиновников. Диктатор получал немалые доходы и от "литературного труда": его брошюра "Мысли Дювалье", образцом для которой послужил цитатник Мао Цзэ-дуна, распространялась среди гаитян в принудительном порядке, по разверстке. Сборник речей Дювалье стоимостью в 15 долл, обязан был приобрести каждый работающий гаитянин62. Вычеты из жалованья на покупку "трудов" президента производились автоматически.
      7. "Гаитизация" как синоним регресса
      Размышляя о трагической судьбе современного Гаити, бывший президент Санто-Доминго X. Бош говорил: "Гаити - это страна, которая не развивается, а идет вспять. С каждым днем в Гаити возникает больше трудностей, чем путей к их преодолению. Гаитянское общество являет собой пример регресса"63. Такой тип "развития без развития" Бош назвал "гаитизацией". Термин привился. Гаити стало синонимом регресса и нищеты. А поскольку главным виновником отсталости Гаити и консервирования пережитков феодализма является американский империализм, термин "гаитизация" в применении к любой латиноамериканской стране включает зависимость от иностранного капитала.
      Фактические хозяева Гаити - американские монополии - почти целиком владеют природными богатствами этой страны. На их долю приходится 85% всех иностранных капиталовложений. "Гаитиэн-Америкэн девелопмент компани" контролирует производство сизаля; "Гаитиэн-Америкэн шугар компани" принадлежит свыше 11 тыс. га. земли и весь выращиваемый на них сахар; американо­канадской компании по добыче меди "Седрен" - 116 тыс. га; компании по добыче бокситов "Рейнолдс майнинг" -150 тыс. га земли. При Дювалье ряд предприятий, национализированных в 1946 г. ("Национальное предприятие по производству табака и спичек", "Шада" и др.), перешли в руки североамериканских монополий. Частная собственность, находящаяся ныне в Гаити в руках американцев, оценивается в 50 - 60 млн. долларов. О том, как монополии грабят страну, можно судить хотя бы по такому факту: прибыли, ежегодно вывозимые из Гаити только североамериканской компанией "Хампко", равны всему годовому бюджету министерства сельского хозяйства и природных ресурсов Гаити. В частности, эта компания имеет монополию на забой скота и вывоз мяса; с каждого фунта экспортируемого мяса Дювалье лично получал 2 сантима.
      Основа экономики Гаити - сельское хозяйство, базирующееся на выращивании нескольких экспортных культур: кофе, сизаля, сахара и какао. Сельское население живет в условиях феодализма. Более 500 тыс. крестьянских семей не имеют земли. 38% крестьянских хозяйств обрабатывают менее 1,3 га земли, а 68% - менее 2,6  гектаров. Лишь у 6% хозяйств участки превышают 6,5 га64. Минифундии, латифундии, плантации и концессии капиталистического типа - таковы основные формы владения землей. Большинство минифундии - примитивные натуральные хозяйства. Хозяйство площадью в 20 га считается по гаитянским масштабам крупным. Около 3 тыс. крупных помещиков владеют 70% всех сельскохозяйственных угодий65. В латифундиях сохранились полуфеодальные отношения. Батраки за труд часто получают лишь питание и жилье. О механизации труда не приходится и говорить. В сельском хозяйстве Гаити в 1971 г. насчитывалось всего 20 тракторов66. Промышленная продукция составляет всего 12% национального производства. Кроме сахарного завода в Порт-о-Пренсе, принадлежащего "Гаитиэн-Америкэн шугар компани", в Гаити имеются лишь небольшие сахарные, цементный и фармацевтический заводы, несколько текстильных и обувных фабрик. Электропромышленность отдана на откуп американцам, причем правительство задолжало электрокомпании 1 млн. долл, и позволяет ей делать с рабочими все, что она захочет. Рабочий класс не достигает и 14% экономически активного населения, его общая численность не превышает 100 тыс. человек. В Гаити мало дорог, а те, что есть, во время дождей непроходимы. Страна изобилует реками, но огромные пространства земли не орошаются и находятся в полном запустении. Немногочисленные ирригационные каналы были построены еще в колониальную эпоху.
      Столичный город Порт-о-Пренс скорее напоминает поселок. Печать полного упадка лежит и на других городах Гаити. Засилье капитала США и антинациональная политика Дювалье разрушили экономику страны. Бедственное положение трудящихся не поддается описанию. Годовой доход на душу населения - самый низкий в Латинской Америке и составляет всего 45 долларов67. Средняя продолжительность жизни в Гаити не превышает 40 лет. Для 200 тыс. гаитян, живущих в северо-западных районах страны, голод принял масштабы бедствия. Многие жители района, расположенного между Порт-де-Пе и Кап-Аитьен, сплошь и рядом продают своих детей в возрасте от 5 до 13 лет за несколько долларов в надежде, что детей будут кормить; ведь сами они всю жизнь живут впроголодь, довольствуясь горсткой риса. Об этом свидетельствуют и сообщения экспертов ООН, и доклады иностранных послов, и рассказы очевидцев. Гаити - единственная страна на Земле, где последние 7 лет непрерывно снижался объем национального продукта. Если в 1969 г., например, население страны увеличилось на 2,3%, а национальный продукт - всего на 1,3%, то доходы населения уменьшились на 20%68. "По неграмотности, нищете и угнетению Гаити лидирует сегодня среди латиноамериканских стран"69, - пишет американский журнал. 92% населения Гаити неграмотно. Один врач приходится на 15 тыс. гаитян. Не удивительно, что смертность очень высока. Детская смертность здесь самая высокая в мире: 170 из 1000 новорожденных умирают. Визит врача стоит 500 песо; за несложную операцию надо заплатить 40 тыс. песо70. Большинство населения Порт-о-Пренса живет в жалких, убогих глинобитных хижинах. Повсюду царит безысходная нищета. 70% территории страны объявлено "малярийной зоной". Свирепствует также туберкулез, широко распространены кожные заболевания. 80% детей дошкольного возраста страдают от недоедания. Половина всего самодеятельного населения не имеет работы. Правящая же верхушка, составляющая менее 5% населения, утопает в роскоши.
      Многие гаитяне, особенно интеллигенция, спасаясь от террора и преследований, покинули родину. С 1957 по 1967 г. медицинский институт Гаити выпустил 264 врача; из них на родине осталось 371. Вашингтон непрерывно продолжал оказывать помощь диктатору. С декабря 1967 г. нью-йоркские банкиры взяли в свои руки международное казино в Порт-о-Пренсе. Соглашение заключено на 10 лет, причем семья Дювалье получает большой процент с доходов этого игорного дома. Богатые американские туристы охотно посещают новый игорный притон. Только в 1969-1970 гг. на острове обосновалось свыше 90 американских фирм. Это в основном компании средней величины, занимающиеся преимущественно добычей и переработкой полезных ископаемых. Их привлекает дешевая рабочая сила, а также возможность беспошлинного вывоза сырья и готовой продукции. С 1963 до 1968 г. гаитянский диктатор под разными предлогами получал от США в среднем 4,4 млн. долл, в год. Эта сумма составляет 1/5 часть гаитянского бюджета. Сюда не входит военная помощь, которая тоже была очень значительной. По рекомендации США межамериканский комитет "Союза ради прогресса" выделил Гаити на 1968-1970 гг. 42 млн. долларов72. Вашингтон одобрил предоставление Гаити Межамериканским банком развития нового займа в 5 млн. долларов73.
      За два месяца до смерти "папы Дока" французская пресса отмечала: "Чрезвычайно трудно предсказать, что ожидает республику Гаити после смерти ее диктатора. Засилье североамериканских частных компаний в Карибском бассейне так велико, что в конечном счете главным виновником колониального или полуколониального положения, в котором прозябают страны этого бассейна, является американское правительство. Остается пожелать, чтобы пример Кубы заставил эти страны, забытые историей, стать хозяевами своей судьбы"74.
      8. Конец "карманного Гитлера"
      С конца 1970 г. Дювалье начал всерьез подумывать о преемнике. Три инфаркта и диабет убедили его, что он хоть и пожизненный президент, но не вечный. Кровавый диктатор остановил свой выбор на сыне Жане-Клоде. 13 января 1971 г. послушный парламент одобрил поправку к конституции, снизившую возрастной ценз для кандидатов в президенты с 40 до 20 лет. Затем была проведена 30-тысячная демонстрация сторонников Дювалье, "потребовавших", чтобы он назначил своим "пожизненным преемником" Жана-Клода. Казалось, все было предусмотрено и престолонаследие обеспечено. Но законодатели допустили оплошность: выяснилось, что отпрыску диктатора должно было исполниться 20 лет лишь 3 июля 1971 года. А Дювалье умер раньше, чем предполагал. Тогда правительство просто приняло декрет, определивший, что Жану-Клоду вовсе не 19, а 20 лет, после чего и был проведен "всенародный" референдум. Если верить гаитянской статистике, то за избрание младшего Дювалье пожизненным преемником старшего проголосовали 2391916 гаитян: ни одного голоса против!75
      Вот как характеризует нового президента гаитянский публицист Ж. Фроссар: "Жан-Клод Дювалье поистине достойно представляет династию, которая воцарилась сейчас в Порт-о-Пренсе. В нем сочетаются черты американского плейбоя и самого заурядного гаитянского тонтон-макута. Еще в 14 лет он прославился тем, что выстрелом в упор убил офицера президентской гвардии. Этот студент-правовик, получивший в народе за неимоверную тучность прозвище "сундук", не раз принимал личное участие в истязаниях политических заключенных в подвалах президентского дворца"76.14 апреля 1971 г. Дювалье - младший с балкона Национального дворца принимал военный парад по случаю дня рождения отца, который из-за болезни уже не смог присутствовать на торжественной церемонии. Неделей позже Дювалье - старший скончался.
      Смерть диктатора вызвала повышенную дипломатическую и военную активность империалистов. Ведь Дювалье был прежде всего "опорой антикоммунизма" в Карибском море. Из военно-морской базы в Норфолке к берегам Гаити вышли военные корабли якобы для участия в маневрах. Эта демонстрация имела целью оказать психологическую поддержку сторонникам покойного, ибо была опасность, что смерть Дювалье может повлечь за собой "нежелательные политические перемены" в Гаити. Через два дня после похорон "папы Дока" посол США К. Нокс, выступая в Порт-о-Пренсе перед журналистами, заявил, что Гаити необходим заем в 750 тыс. долл., что эту помощь следует предоставить без каких-либо условий и что Гаити вообще заслуживает большего внимания. Ф. Дювалье с легкой руки гаитянского поэта Р. Депестра прозвали "карманным Гитлером". Кстати, он и был давним поклонником Гитлера. В беседе с корреспондентом западногерманского журнала он сказал: "К несчастью, во время второй мировой войны Гаити объявило войну Германии. Какой позор..."77.
      Установление диктатуры Дювалье в свое время застигло гаитянские демократические силы врасплох. Да и сами эти силы были тогда слабы. Профсоюзное движение только зарождалось, студенческих объединений не было, марксистские группы работали изолированно. В ответ на террор тонтон-макутов в Гаити под влиянием кубинских патриотов, действовавших в Сьерра-Маэстра, начали создаваться первые коммунистические кружки среди рабочих, интеллигенции, студенчества. Борьбу против ненавистного режима возглавили коммунисты, основавшие 17 октября 1959 г. Партию народного единения. С этой партией тесно сотрудничала Народная партия национального освобождения, основанная в 1953 г. и тоже придерживавшаяся марксистских взглядов. В 1968 г. левые силы Гаити добились большого успеха: в результате слияния ПНЕГ и партии Союз гаитянских демократов была создана Объединенная партия гаитянских коммунистов (ОПГК). Это означало сплочение сознательных трудящихся страны в единую пролетарскую партию. Перепуганный ростом влияния коммунистов, Дювалье - старший приказал конгрессу принять закон, объявивший 28 апреля 1969 г. "коммунистическую деятельность в какой бы то ни было форме преступлением против безопасности государства". Репрессиями в городах и деревнях, системой заложников и повальных "предупредительных арестов" дювальеристы пытались подавить народное сопротивление. В 1969 г. было похищено и замучено несколько сот патриотов. Многие были заживо погребены в казематах, расстреляны без суда и следствия. Самые тяжкие репрессии обрушиваются на коммунистов, возглавляющих борьбу народа против дювальистской диктатуры.
      Коммунисты Гаити считают, что объединенные силы оппозиции должны перейти к активной борьбе за национальное освобождение и социальный прогресс. Одно из главных условий усиления этой борьбы - четкое осознание неграмотными народными массами того факта, что ни Дювалье - старший, ни Дювалье - младший - это не "помазанники божьи", наделенные сверхъестественной силой, а заурядные бандиты, наживающиеся на страданиях своего народа. Глава делегации ОПГК Ж. Жерар, выступая на XXIV съезде КПСС, заявил: "Наша партия собирает силы, готовит новые кадры, для того чтобы успешно бороться с террористическим режимом и нанести решающий удар диктатуре. Это борьба суровая, трудная и долгая, она направлена на мобилизацию народных масс. Но нет препятствий, непреодолимых для настоящих коммунистов. Правящие круги Гаити вынуждены будут отступить перед народом"78. Гаитянские коммунисты упорно продолжают борьбу за объединение всех патриотических и прогрессивных сил, за создание единого фронта борьбы с диктатурой.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. G. Leyburn. The Haitian People. New Haven. 1945, p. 11.
      2. "Siempre", 27.1.1971, p. 12.
      3. У. Фостер. Очерк политической истории Америки. М. 1953, стр. 182, 369.
      4. См. J. Н. McCrocklen. Garde d'Haiti, 1915-1934. Twenty Years of Organisation and Training by the U. S. Marine Corps. Annapolis. 1956.
      5. В. Diedcrih, A. Burt. Papa Dock: the Truth about Haiti Today. N. Y. 1969, p. 102.
      6. G. Pierre-Charles. Haiti, Radiografia de una dictadura. Mexico. 1969, p. 52.
      7. "The American Annual". N. Y. 1969, p. 120.
      8. "Ercilla", 30.VII. 1969, p. 33.
      9. B. Diederich, A. Burt. Op. cit., p. 105.
      10. Ibid., p.
      11. J. Roumain. Oeuvres choisis. Moscu. 1964, p. 160.
      12. G. Pierre-Charles. Op. cit., p. 65.
      13. Ibid., pp. 63 - 64.
      14. R. Wingfield, V. I. Parenton. Class Structure and Class Conflict in Haitian Society. "Social Forces", vol. 43, March 1965, p. 346.
      15. B. Diederich, A. Burt. Op. cit., pp. 1ll, 125, 133.
      16. G. Pierre-Charles. Op. cit., p. 108.
      17. B. Diederich, A. Burt. Op. cit., pp. 150 - 151.
      18. Ibid., pp. 157 - 158.
      19. "New York Times", I.V.1961.
      20. "New York Times", 28.V1961.
      21. "Newsweek", 20.V.1962, p. 33.
      22. B. Diederich, A. Burt. Op. cit., p. 177.
      23. "Mensaje", 1970, N187, р. 134.
      24. См. подробнее: Анат. А. Громыко. Карибский кризис. "Вопросы истории". 1971, NN 7-8.
      25. G. Pierre-Charles. Op. cit., р. 115.
      26. Ibid., р. 41.
      27. Cм. "Cuadernos" (Mexico), Agosto 1963, p. 26.
      28. D. Diederich, A. Burt. Op. cit., p. 221.
      29. "Siempre", 16.IX.1964, р. 30.
      30. "Politica" (Mexico), 1.IV.1965, р. 29.
      31. "Cuadernos", 1964, N 4, р. 7.
      32. "Time", 27.VIII.1965, р. 25.
      33. "Reader's Digest", November 1963, p. 227.
      34. "New Statesman", 10.V.1963, p. 706.
      35. "Time", 27.XI.1964, p. 34.
      36. "Manana" (Mexico), 17.VIII.1963, р. 29.
      37. "Croix", 20.V.1965.
      38. "Hoy" (Mexico), 24.XII.1967, p. 12.
      39. "Harper's Magazine", September 1965, p. 17.
      40. Цит. по: "Комсомольская правда", 3.II.1971.
      41. G. Pierre-Charles. Op. cit., р. 42.
      42. "Vie Nuove", 19.XI.1964, p. 23.
      43. В. Diederich, A. Burt. Op. cit., p. 281.
      44. G. Pierre-Charles. Op. cit., p. 43.
      45. "Проблемы мира и социализма", 1971, N 4, стр. 75.
      46. G. Pierre-Charles. Op. cit., p. 104.
      47. В. Diederich, A. Burt. Op. cit., p. 387.
      48. "Newsweek", 27.VI.1966, p. 31.
      49. "Le Nouvel Observateur", 3.VI. 1965, p. 11.
      50. "Latin America and Caribbean". Washington. 1968, p. 294.
      51. "Politica Internacional" (Buenos Aires), 1968, Enero, p. 8.
      52. "Time", 13.V.1966, p. 27.
      53. "Siempre", 20.IX. 1967, p. 37.
      54. "Wall-Street Journal", 22.V.1968.
      55. "Siempre", 31.V.1967, р. 42.
      56. "Washington Post", 6.VI.1969.
      57. "Time", 22.11.1971, p. 33.
      58. G. Pierre-Charles. Op. cit., p. 25.
      59. "Vision", 19.VI.1967, p. 13.
      60. "United States News and World Report", 28.VIII.1967, p. 44.
      61. "Nation", 31.III.1969, p. 395; G. Pierre-Charles. Op. cit.. p. 120.
      62. "Nation", 31.III.1969, p. 395.
      63. Cм. G. Pierre-Charles. Op. cit., p. 12.
      64. Ibid., рр. 132 -134.
      65. G. Pierre-Charles. La economia haitiana у su via de desarrollo. Mexico. 1965, p. 94.
      66. "Americas", 1972, vol. 3, pp. 5 - 22.
      67. "Newsweek", 15.IX.1969, p. 12.
      68. "Politica Internacional", 1969, N115, p. 39.
      69. "Nation", 31.III.1969, p. 392.
      70. "Siempre", 8.XII.1971, p. 10.
      71. B. Diederich, A. Burt. Op. cit., p. 382.
      72. "Atlantic", November 1967, р. 88.
      73. "Le Monde", 27.1.1971, р. 12.
      74. "Le Monde diplomatique", 1971, Fevrier, p. 18.
      75. "Time", 22.11.1971, p. 33.
      76. "Новое время", 1971, N 28, стр. 21.
      77. "Stern", 20.Х. 1968, р. 32.
      78. "Правда", 9.IV.1971.