Sign in to follow this  
Followers 0

Семенов В. Военная деятельность Кромвеля (1641-1651)

   (0 reviews)

Saygo

Английская революция 40—50-х годов XVII в. выдвинула крупнейшего государственного деятеля и полководца — Оливера Кромвеля. Именно Кромвель, опираясь на народные массы, сумел довести до конца борьбу с феодальными классами, поддерживавшими Карла I, и установить новый для того времени буржуазный порядок, распространившийся позднее по всей Западной Европе. В настоящей статье нам хотелось бы остановиться на военной деятельности Кромвеля в период гражданских войн, проследить его развитие и рост как полководца, подчеркнуть основные его качества как военачальника, которые создали ему славу в истории военного искусства.

1024px-Charles_Landseer_-_The_Eve_of_the_Battle_of_Edge_Hill%2C_1642_-_Google_Art_Project.jpg

Карл Стюарт держит совет накануне битвы при Эджгилле

800px-Battle_of_Edgehill_map.svg.png

Схема битвы при Эджгилле

640px-Wenceslas_Hollar_-_Earl_of_Essex_on_foot_(State_2)_cropped.jpg

Граф Эссекс

640px-Anthonis_van_Dyck_058.jpg

Принц Руперт

640px-General_Thomas_Fairfax_(1612-1671)_by_Robert_Walker_and_studio.jpg

Томас Ферфакс

824px-Oliver_Cromwell_by_Robert_Walker.jpg

Оливер Кромвель

Battle_of_Marston_Moor%2C_1644.png

Битва при Марстон-Муре

Battle_of_Naseby.jpg

Битва при Нейзби

Cromwell_at_Dunbar_Andrew_Carrick_Gow.jpg

Кромвель при Данбаре

Battle_of_Worcester.jpg

Кромвель при Вустере

Worcester-battle.gif

Схема битвы при Вустере

I

Кромвель стал военным человеком в сравнительно позднем возрасте. До революции это был типичный мирный, полудеревенский, полугородской сквайр, усердно занимавшийся сельским хозяйством. Он никогда не состоял на регулярной военной службе и не участвовал ни в одном походе. Лишь начавшаяся гражданская война парламента с королём заставила Кромвеля заняться военными вопросами.

Регулярной армии (подобно существовавшей в то время в ряде стран континентальной Европы) в Англии тогда ещё не было. Военные силы состояли из отрядов народного ополчения, носившего чисто местный и строго оборонительный характер (милиция отдельных графств), и наёмных войск, число которых и при Тюдорах и при Стюартах в разное время было неодинаковым, но никогда не было особенно большим. Можно согласиться с биографами Кромвеля, что главной учительницей его в военном деле была гражданская война1. И всё же в дореволюционной жизни Кромвеля был ряд моментов, которые в известной степени подготовили его к военной деятельности. В быту тогдашнего провинциального джентльмена имелись некоторые обстоятельства, способствовавшие воспитанию, в нём качеств будущего воина.

Прежде всего следует отметить страстное увлечение Кромвеля верховой ездой, Кромвель был прекрасным наездником и большим знатоком лошадей. Далее, известнo, что Кромвель был не менее страстным охотником. Охота на оленей, а также соколиная охота особенно увлекали его. Эти два обстоятельства необходимо учесть, потому что в ту эпоху конница в армиях Европы играла громадную роль; пехота, хотя и многочисленная, ещё далеко не сделалась «царицей поля».

Но Кромвель, бесспорно, имел и некоторую военную подготовку. Участие в местной милиции графства (Гентингтоншир) кое-что дало Кромвелю. Кроме того, как почти все тогдашние дворяне, он обучался фехтовальному искусству. Когда в 1642—1643 гг. Кромвель стал организовывать свои отряды, он поражал современников тщательностью проводимого нм строевого обучения, чего, конечно, он не мог бы делать, не обладая военными познаниями.

Большое внимание уделял Кромвель событиям Тридцатилетней войны. Тридцатилетняя война интересовала его и с религиозно-политической стороны (как протестантская война против папистско-габсбургского блока) и с точки зрения развития военного дела (нововведения Густава-Адольфа).

Кромвель читал и изучал специальный военный журнал «Swedish Intelligencer», издававшийся в Англии и информировавший англичан о событиях Тридцатилетней войны. Таким образом, не пройдя регулярной военной школы, Кромвель, тем не менее, имел познания в военном деле. Совершенствовать и систематизировать их Кромвелю пришлось в огне гражданской войны.

Деятельность Кромвеля по организации военных сил парламента начинается с конца 1641 гола. Его имя связано с первым постановлением Долгого парламента об организации особой парламентской армии. В ноябре 1641 г., когда было получено сообщение о восстании в Ирландии, в парламентских кругах возникло подозрение о связи королевских придворных с этим восстанием. Тогда именно Кромвель выступил с предложением назначить парламентского главнокомандующего вооружёнными силами «по эту сторону реки Трента». Он назвал и кандидатуру на должность нового главнокомандующего — графа Эссекса, сына Эссекса — фаворита Елизаветы, казнённого в 1601 году2.

В январе 1642 г., вскоре после отъезда короля из Лондона, по инициативе Кромвеля был создан Комитет обороны, превратившийся 8 дальнейшем, с вступлением в войну Шотландии, в комитет обоих королевств3. Летом 1642 г., ещё до официального объявления войны королём, Кромвель начал формирование своего первого отряда. Отряд был сформирован в Кембридже и состоял всего из 60 человек. В августе Кромвель присоединился со своим отрядом к войскам графа Эссекса, 23 октября 1642 г. Кромвель принимал участие в битве при Эджгилле, первом значительном сражении парламентаристов с роялистами. Карл I и его племянник принц Руперт намеревались одним ударом сокрушить разнородные, составленные частью из милиции, большей же частью из наёмников отряды парламентской армии и захватить Лондон.

Вначале Руперту удалось нанести поражение парламентской коннице, но его солдаты увлеклись грабежами и оторвались от королевской пехоты, которой парламентские войска со своей стороны нанесли чувствительные удары. В конце концов Эссексу удалось задержать продвижение роялистов на Лондон, и таким образом столица была спасена. Кромвель видел сильные и слабые стороны обеих армий. Пылкость и стремительность Руперта, а также уверенность в победе, которой в начале гражданской войны были преиспопнены кавалеры, выгодно отличали его войска от вялых, нерешительных, бесформенных парламентских войск. Парламентская конница явно уступала роялистской. По-видимому, вскоре после этого произошёл исторический разговор Кромвеля с Джоном Гемпденом, разговор, который протектор вспоминал спустя 15 лет в беседе с представителями парламента. «Ваши войска, заявил я, — вспоминал Кромвель, — состоят из старых разложившихся наёмников, кабатчиков и тому подобных людей, а в их (т. е. роялистских — В. С.) войсках сражаются дети джентльменов, младшие сыновья их и люди с положением. Разве такие низкие, ничтожные люди могут противостоять джентльменам, обладающим честью, храбростью и решительностью... Вы должны найти людей духа»4.

Кромвель поставил себе задачу — найти «людей духа» и организовать из них образцовую армию. Весь 1643 год, а особенно первая его половина, был для Кромвеля периодом лихорадочной работы. Он был душой ассоциации семи восточных графств, куда входили Кембриджшир, Норфольк, Сеффольк, Эссекс, Линкольншир и некоторые из центральных графств, вынесших на себе главную тяжесть первых лет гражданской войны. Центром ассоциации был город Кембридж, с которым Кромвель был тесно связан и представителем от которого он был в Долгом парламенте. Энергия, проявленная Кромвелем в этот период, была поистине поразительна. Он был всё время в движении, объезжая по нескольку раз названные графства. Одновременно Кромвель разоблачал роялистские интриги и заговоры, ободрял друзей и колеблющихся, побуждал к более энергичным мероприятиям комитеты графств, особенно настаивая на изыскании денежных средств, необходимых для содержания новой армии.

Он сам набирал волонтеров, подыскивал для кавалерии хороших лошадей, занимался обучением своих людей, число которых быстро увеличивалось. Письма этого периода прекрасно передают бурный темперамент Кромвеля, с головой погрузившегося в общественные дела. «Умоляю вас о снабжении, не забудьте о деньгах... Я прошу не для себя. Если бы это нужно было для меня, я не раскрыл бы рта в такое время»5,—писал он 28 мая 1643 г. мэру города Кольчестера (Эссекс). «Наберите 2 тыс, человек... я знаю, что трудно собрать такое большое число и в такое короткое время, но уверяю вас: это необходимо и поэтому должно быть сделано»6,— требовал он в письме к Кембриджскому комитету от 31 июля 1643 года. «Умоляю вас, спешите с набором людей, насколько можете, особенно пехоты. Известите ещё раз всех наших друзей об этом... Денег, которые я привёз с собой, совершенно недостаточно... Очень жаль, что вы заставляете меня писать вам об этом так часто... Но, джентльмены! Дайте им (бойцам. — В. С.) возможность жить и существовать, чтобы они могли с охотой проливать за вас свою кровь. Больше я ничего не скажу»7, — писал Кромвель 8 августа тому же комитету.

Небольшой отряд кавалерии, организованный Кромвелем летом 1642 г., через девять месяцев вырос в солидную военную силу; в мае 1643 г. он насчитывал уже 12 эскадронов. К началу 1644 г. в его полку было свыше тысячи всадников. По всей Восточной Англии при содействии Кромвеля было набрано и обучено до 12 тыс. человек.

Три обстоятельства обращали на себя внимание современников, когда они наблюдали новое войско полковника Кромвеля. Это — социальный состав армии, повышенная религиозность его солдат, высокая дисциплина.

О социальном составе отрядов Кромвеля ясное представление даёт один из важнейших мемуаристов той эпохи — Уайтлок. В своих мемуарах Уайтлок писал, что большинство солдат Кромвеля — «фригольдеры или дети фригольдеров, которые вступили в эту распрю, руководствуясь своей совестью. Они были хорошо вооружены, да и без хорошего оружия они держались сплочённо, как один человек, и отчаянно бились»8.

Таким образом, Кромвелю удалось сразу нащупать главный резервуар пополнений для парламентской армии: самостоятельное крестьянство, йоменри, довольно ещё сильное в XVll в., давало английской революции те силы, при помощи которых новые классы буржуазии и новое (буржуазное) дворянство могли покончить с феодальной аристократией. Демократизация армии распространялась и на офицерский состав. Конечно, Кромвель не преграждал доступа в свои отряды джентльменам. Вследствие связи значительной части джентри с буржуазией многие джентльмены (особенно в Восточной Англии), естественно, оказались на стороне парламента, а не короля. Притом джентльмены имели и больше военных знаний, как это мы видели на примере Кромвеля. Но Кромвель подчинял принцип сословности «принципу дела». «Простой человек» казался ему более подходящим для офицерского поста, если он обладал необходимыми для этого качествами, чем джентльмен, не имевший этих качеств. Эту мысль Кромвель откровенно изложил в письме к членам Сеффолькского комитета от 29 августа 1643 г.; «Право, я предпочёл бы иметь просто одетого капитана, который знает, за что он сражается, чем того, кого вы называете джентльменом и у которого, кроме этого, ничего нет»9.

Впоследствии, в 1645 г., граф Манчестер обвинял Кромвеля в том, что он предпочитал «простых людей» «джентльменам». «Полковник Кромвель, — говорил Манчестер, — выбирает офицерами не тех, у кого... много поместьев, а npocтых людей, бедных, не обладающих родовитостью, только бы это были благочестивые и честные люди. Если вы обратите внимание на его собственный полк, то вы увидите там множество из тех, кто называет себя божьими людьми. Некоторые из них заявляют, что у них бывают видения и что они могут пророчествовать»10.

Вторая половина заявления Манчестера ярко характеризует то воодушевление и энтузиазм, которые царили в армии Кромвеля. «Божьи люди», «люди духа», «честные люди» — это были крайние пуританские, индепендентские секты, больше всего распространившие своё влияние в среде демократических слоёв населения тогдашней Англии (крестьянство, а также городские мелкобуржуазные и плебейские элементы). В религиозной форме радикальные пуритане выражали наиболее резкую оппозицию к старому, феодальному режиму и желание перестроить общество на новых, по существу своему антифеодальных началах. Кромвель особенно ценил в индепендентах их готовность «честно» и «верно» служить «делу» вплоть до полной победы над «общим врагом». Поэтому он решительно протестовал против политики пресвитериан, стремившихся изолировать армию от представителей радикальных религиозных течений.

10 марта 1644 г. Кромвель писал генерал-майору Кроуфорду, уволившему одного лейтенанта под тем предлогом, что тот был «анабаптист»: «Сэр! Государство, выбирая себе людей на службу, не обращает внимания на их мнения; если они хотят верно служить ему, — этого достаточно»11.

Но не только демократичность и религиозность были характерны для эскадронов полковника Кромвеля. Его войско отличалось высокой дисциплиной, прекрасной обученностью, слаженностью вoeннoгo строя. «Они сражаются сплочённо, как один человек»12, — писал Уайтлок. «Королевские войска, очень сильные в атаке, трудно было собрать вновь в строй, — жаловался Кларендон (мемуарист из лагеря роялистов), — в то время как кромвелевские войска, побеждают ли они или их бьют, тотчас же соединялись вновь и стояли в полном порядке, пока не получали нового приказания»13. Кромвель долго и настойчиво обучал своих кавалеристов военному строю и в конце концов добился той чёткости в построениях, какая ему была необходима для последующих маневров.

Поведение солдата в новой армии было регламентировано строгими правилами. Расхлябанности не могло быть места, строго запрещались и карались грабежи, воровство, пьянство, распутство, не говоря уже о более серьёзных нарушениях военной дисциплины, вроде неповиновения начальнику или оставления своего места во время боя.

Наряду с суровыми требованиями дисциплины Кромвель проявлял внимательное отношение к своим людям, заботу об их материальном положении; он лично знал большинство из них. В 1643 г., когда войско Кромвеля не было ещё столь многочисленным, он был особенно близок к солдатской массе. «Мои войска увеличиваются в числе. — писал он в сентябре 1643 г. своему другу Сент-Джону. — У меня хорошая компания. Вы прониклись бы к ним уважением, когда узнали бы их. Они не анабаптисты, а честные люди, хорошие христиане; они ждут, когда их используют в качестве бойцов (men)»14.

С середины 1643 г. на востоке Англии начались сражения отрядов Кромвеля с силами роялистов. В этих битвах солдаты Кромвеля проявили себя образцово. Первая битва была при Грентеме (Grantham), в западной части Линкольншира, 13 мая 1643 года. Неприятель в этой битве потерял около 100 человек убитыми и 45 пленными. Кромвель потерял лишь двоих. Сначала оба враждебных отряда в течение нескольких часов стояли друг против друга, не решаясь брать на себя инициативу. Всё же Кромвель первым принял решение атаковать противника. Нанеся стремительный удар по неприятелю, он быстро достиг серьёзного успеха15.

Следующей битвой, в которой отличились эскадроны Кромвеля, была битва при Генсборо (Gainsboraugh), в северо-западной части Линкольншира, 31 июля 1643 года. Эта операция носила более сложный характер, чем при Грентеме. Прежде всего это был смелый кавалерийский рейд, совершённый Кромвелем с целью оказать помощь городу Генсборо, окружённому роялистами. Захват врагом этого важного пункта, расположенного на Тренте, грозил отрезать весь Линкольншир, а также мог повлечь за собой падение крепости Гулль, с успехом державшейся против роялистов. Столкновение с неприятелем и на этот раз оказалось успешным для Кромвеля. Противник был отброшен на 6 миль, понеся значительные потери убитыми и ранеными. Но Кромвель убедился, что за Трентом стоит большая армия кавалеров под командованием графа Ньюкестля. Чтобы не быть самому отрезанным от остальных сил Восточной ассоциации, Кромвель отступил, проделав обратный путь весьма успешно и не потеряв ни одного человека. В течение двух суток он прошёл 80 миль (120 км)16. Сознавая опасность, создавшуюся для Восточной Англии, Кромвель забйл тревогу.

В письмах к комитетам Кембриджшира и Сеффолька от 31 июля он требовал немедленно набрать по 2 тыс. чел. пехоты, чтобы встретить Ньюкестля. Особенно ярко передаёт настроение Кромвеля в это время его письмо от 6 августа, адресованное «Комиссарам в Кембридж»: «Нет времени для дискуссий; посылайте, что можете. Мобилизуйте все ваши отряды, посылайте их в Гентингтон; собирайте волонтёров, сколько можете; спешите с конницей. Немедленно пошлите эти письма в Сеффольк, Норфольк, Эссекс. Умоляю вас не скупиться, но быть деятельными и щедрыми»17.

В другом письме членам комитета в Эссексе (с пометкой: «Спешно, спешно, весьма спешно») Кромвель бранит комитет за плохую подготовку присланных людей: «Вы прислали сюда 2 тыс. человек пехоты; но лишь они сюда пришли, как вскоре же вернулись обратно. Разве таким образом можно спасти королевство?»18. Как видим, Кромвель большое значение придавал связи тыла с фронтом.

Под влиянием настойчивых убеждений Кромвеля войска Восточной ассоциации, укрепившись численно, объединились для нанесения совместного удара по врагу. 11 октября 1643 г. произошло довольно

крупное сражение близ Винсби (Winsby), в восточной части Линкольншира. Кроме Кромвеля в сражении при Винсби участвовали Томас Ферфакс и граф Манчестер, считавшийся главнокомандующим всеми войсками Восточной ассоциации. Силы противников были приблизительно равны — по 3 тыс. на каждой стороне. Кавалеры потерпели поражение, потеряв около 600 чел. убитыми и столько же пленными. Один из очевидцев так описывает эту битву: «Наши люди шли в бой несколькими отрядами, распевая псалмы. Полковник Кромвель храбро и решительно набросился на врага немедленно после того, как драгуны сделали первый залп. Его лошадь была убита под ним, и он пересел на другую... Поистине эта первая атака была совершена с таким мужеством и решительностью, что неприятель не мог уже выдержать новой»19.

Последовавшая затем атака Ферфакса окончательно сломила сопротивление роялистов и обратила их в бегство. Характерно, что Кромвель в этой битве смелее, чем в предшествовавших битвах, без колебаний, прибег к методу быстрой, внезапной атаки20.

Тактика Кромвеля — постоянно держать инициативу в своих руках и навязывать противнику бой, не дожидаясь его нападения, — в дальнейшем стала его излюбленной. Так, в течение 1643 г. солдаты Кромвеля не только организовали новое, приближавшееся к регулярному типу войск объединение, но и закалились в схватках с противником, воодушевлённые рядом достигнутых серьёзных успехов. Кромвелю удалось найти «людей духа». «Я собрал их... и с того дня они никогда не были биты»21, — вспоминал он в 1657 году.

В январе 1644 г. Кромвель получил звание генерал-лейтенанта. Летом этого года произошла битва при Марстон-Муре, одна из решаюших в ходе гражданской войны. Военный талант Кромвеля в этой битве проявился в полном блеске.

II

Весной и летом 1644 г. гражданская война была в полном разгаре. Довольно многочисленные, но фактически ещё не объединённые общим командованием войска парламента сражались на разных фронтах с переменным успехом: на западе, в Ланкашире и других местах, победы одерживали кавалеры; в центре Англии граф Эссекс вёл операции крайне вяло; на севере и востоке, наоборот, парламентская сторона имела определённый перевес. Войска Восточной ассоциации вместе с войсками лорда Фердинанда Ферфакса и его сына Томаса Ферфакса, а также вместе с шотландцами, пришедшими на помощь английскому парламенту в борьбе против короля, очистили почти весь обширный по своим пространствам Линкольншир. Армия лорда Ферфакса приступила было уже к осаде Йорка. Вследствие критического положения, создавшегося на севере для роялистов, в частности для войск графа Ньюкестля, король приказал Руперту прервать операции на западе (в Ланкашире) и спешно пойти в Йоркшир на соединение с силами Ньюкестля. Обеим роялистским армиям удалось соединиться под Йорком (28 яюня). Ферфаксу пришлось снять осаду и отступить на запад от Йорка. Здесь в местности, известной под названием Марстон-Мур (Марстонская пустошь), он вскоре соединился с прибывшими войсками Манчестера и Левена (шотландцы). Роялистские войска также подошли сюда.

2 июля 1644 г. при Марстон-Муре произошла битва, которая по числу участников была самой значительной из всех битв гражданской войны 40—50-х годов. «Никогда ещё со времён войны Роз на английской почве не сходились друг с другом такие большие армии»22. Парламентские войска, состоявшие из войск Восточной ассоциации под командованием Манчестера я Кромвеля, шотландцы Левена и Давида Лесли (командовавшего конницей) и армии Фердинанда и Томаса Ферфаксов насчитывали до 27 тыс. чел., из которых 20 тыс. составляли пехоту и 7 тыс. — конницу. У роялистов общее число войск было меньше — около 18 тыс. чел., — но их кавалерия равнялась парламентской (11 тыс. пехоты и 7 тыс. конницы).

Таким образом, и в этой битве решающий удар предстояло нанести кавалерии. Обе стороны долгое время выжидали, изучая друг друга. Сражению предшествовала ожесточённая артиллерийская канонада. «Огня было столько, что, казалось, весь воздух превратился в огненную стихию»23, — выразительно замечал один из наблюдателей. Лишь к вечеру, после 6 час., Кромвель начал атаку против королевской кавалерии. Вначале атака была удачна, и один из полков Руперта был оттеснён назад. Но вступивший в битву Руперт стремительной контратакой остановил наступление отрядов Кромвеля. Произошла свалка, во время которой Кромвель был легко ранен в шею и на время вышел из строя. Руперт продолжал яростно атаковать левое крыло парламентских войск. Нo Лесли, стоявший со своими шотландцами в резерве, сумел приостановить натиск Руперта. Это дало Кромвелю возможность перестроить свои ряды, и вскоре он предпринял вторую атаку на конницу Руперта, на этот раз настолько сильную, что неприятельская кавалерия была быстро рассеяна, «как пыль». «Левое крыло, которым командовал я... разбило всю кавалерию принца»24.

Однако это была лишь половина дела. Положение парламентских войск было к этому моменту весьма серьёзным. Парламентская пехота, находившаяся в центре, и парламентское правое крыло (конница Томаса Ферфакса) не имели успеха. Часть неприятельской конницы под командованием роялиста Горинга разбила парламентскую пехоту Фердинанда Ферфакса и отбросила конные отряды, которыми командовал Томас Ферфакс. Манчестер, Левен и Ф. Ферфакс начали было уже отступать. Казалось, вся парламентская армия готова была обратиться в бегство. Но Кромвель спас положение. Поручив Лесли продолжать преследование Руперта и выделив часть своих людей против королевского центра, где пехотой командовал Ньюкестль, Кромвель со своими главными силами предпринял мощный фланговый удар против конницы Горинга и, в короткое время сокрушив её, соединился с Томасом Ферфаксом. После этого вместе с ободрившейся парламентской пехотой он напал на неприятельскую пехоту и разгромил её. Ньюкестль бежал. Четыре тысячи убитых и полторы тысячи пленных были результатом поражения кавалеров25.

«Редко в истории можно было наблюдать более драматический поворот счастья, как это случилось на Марстон-Муре»26, — замечает один из новейших биографов Кромвеля. Кромвель расценивал свою победу как «абсолютную победу» и видел в ней проявление божественной милости к «партии благочестивых». «Бог сделал их (врагов. — В. С.) как бы жнивом для наших мечей»27,—писал он. Политические последствия победы при Марстон-Муре были громадны. Армия Ньюкестля — наиболее крупная армия короля — перестала существовать. Весь север был потерян для короля.

Для Кромвеля марстонмурская битва имела особенное значение. Роль Кромвеля в ней оказалась наиболее блестящей. Он стал героем в глазах всей армии и всех наиболее активных и радикальных сторонников парламента. «Манчестера эта битва убила, Кромвеля превознесла и сделала героем дня»28, — замечает другой биограф Кромвеля. Руперт признавал сокрушительной тактику Кромвеля и прозвал его за эту битву «железнобоким» («Ironside»). Вскоре это название было распространено поклонниками Кромвеля не только на него самого, но и на его солдат, превратившихся в «Ironsides» Кромвеля. Большое уважение к Кромвелю в этот период питал и Лесли, участник Тридцатилетней войны и поклонник шведской военной системы. Он с восторгом говорил о солдатах Кромвеля как о «лучших солдатах Ееропы»29.

Битва при Марстон-Муре сыграла огромную роль в разгроме короля. Но она не завершила этот разгром. Она лишь заставила Кромвеля и других радикальных вождей парламента усилить организацию парламентских сил для окончательной победы над королём. Но здесь у Кромвеля произошло столкновение с его ближайшим начальником графом Манчестером, который в вопросе о задачах войны держался своих особых взглядов.

III

После марстонмурской битвы парламентские армии снова разделились. Кромвель с Манчестером вернулись в восточные графства, чтобы окончательно очистить их от роялистов. Вскоре между генералами возникли серьёзные разногласия. Граф Манчестер отказывался от решительных действий, не хотел брать крепостей, остававшихся ещё в руках кавалеров; он отказывался также и от плана преследования Руперта на западе (в Чешире). Если в восточных графствах операции парламентских войск были парализованы, то на других фронтах они шли совсем плохо. Эссекс терпел неудачи в Корнуэле; Скиппон капитулировал (сдав оружие) в начале сентября в западной бухте Лоствидвиль. Кромвель тяжело переживал все эти неудачи. В одном из писем к Уолтону от 6 сентября 1644 г. он писал: «С душевной скорбью переживаем печальное положение наших армий на западе... Поистине, если бы у нас были крылья, мы полетели бы туда... Но среди нас есть некоторые люди, слишком медлительные на дело. Если бы мы менее обращали внимания на свои личные цели, наше общее дело было бы сделано гораздо скорее»30.

27 октября 1644 г. произошла новая крупная битва при Ньюбери31, которая окончательно раскрыла глаза Кромвелю на недостатки руковолства и организации парламентского войска в целом. В отличие от битвы при Марстон-Муре новая битва не дала парламенту сколько-нибудь определённых результатов, показав скорее активность кавалеров. Ободрённый удачами на запале. Карл осенью 1644 г. решил взять реванш и предпринял новое наступление на Лондон. Он вступил в пределы Беркшира, куда должен был прибыть с кавалерией и Руперт. Парламент разгадал план короля и принял меры к тому, чтобы воспрепятствовать соединению короля с принцем. Манчестеру был дан приказ отрезать Карла от Оксфорда и захватить его самого с его немногочисленным войском. Манчестер, Кромвель и Скиппон (возвратившийся к исполнению обязанностей) командовали отдельными соединениями. Но согласованности в действиях у генералов не было. Не было даже настоящего единоначалия. Манчестер задержался в пути и хотя и атаковал королевские войска, но слишком поздно, уже после захода солнца. Вследствие этого Карл смог легко ускользнуть из подготовлявшейся ему ловушки. Он благополучно вывел свои войска, даже вывез всю артиллерию и возвратился в Оксфорд. Парламентские генералы были настолько обескуражены своей неудачей, что даже не решились его преследовать.

Через месяц после битвы при Ньюбери Кромвель выступил а парламенте с официальным обвинением Манчестера в «намеренной бездеятельности», квалифицируя последнюю как «измену». «Я заявил, — рассказывал потом Кромвель, — что граф Манчестер виноват в большинстве этих неудач и что это произошло не вследствие каких-либо случайных и частных обстоятельств, а из-за принципиального нежелания его лордства превратить настоящую войну в победу»32. Манчестер, со своей стороны, обвинял Кромвеля в неповиновении, в склонности к мятежу, в желании уничтожить аристократию и в покровительстве опасным сектам. Борьба двух генералов получила принципиальный характер. Манчестер и Кромвель были представителями двух разных политических партий: Манчестер — пресвитериан, Кромвель — индепендентов. Манчестера поддерживала палата лордов, Кромвеля — палата общин, а также многие выдающиеся офицеры армии.

9 декабря 1644 г. Кромвель произнёс в парламенте историческую речь, в которой требовал немедленной реорганизации армии. «Сказать по совести, — говорил Кромвель,— я думаю, что если армия не будет преобразована и если война не будет вестись энергично, то народ более не вынесет бремени войны и заставит вас заключить позорный мир»33.

В заключение Кромвель высказал надежду, что любовь к родине заставит генералов отказаться от своих частных выгод и подчинить их интересам страны, что ни один член палаты не остановится перед тем, чтобы отказаться, если это потребуется, от собственных выгод ради общего блага.

Так родился знаменитый акт о «самоотречении». в результате которого должно было получить отставку старое, пресвитерианское командование. Через нижнюю палату билль прошёл уже 19 декабря 1644 года, в палате лордов он встретил противодействие, но в начале апреля 1645 г. также был принят. В течение января 1645 г. через обе палаты прошёл другой билль — о «новой модели», — окончательно утверждавший принцип централизованного управления и точный состав парламентского войска.

Армия «нового образца» была в полном смысле слова детищем Кромвеля. Кромвель принимал активное участие в проведении обоих названных биллей, реформировавших армию. Он первый по-настоящему обосновал в своих парламентских выступлениях необходимость военной реформы34. Но самое главное — Кромвель своей предшествующей деятельностью по организации войска Восточной ассоциации уже на деле создал тип регулярного, строго дисциплинированного, преодолевшего местнические, локальные настроения войска. Отряды Восточной ассоциации составили и персонально наиболее значительную часть контингента «новой модели».

В частности в новую, образцовую парламентскую армию целиком вошла знаменитая кромвелевская конница. Во главе армии новой формации был поставлен генерал Томас Ферфакс, командовавший на севере и всё время ранее поддерживавший контакт с войсками ассоциации. 10 июня 1645 г., по представлению Ферфакса, Кромвель был назначен генерал-лейтенантом «новой модели» с поручением командовать всей кавалерией. По букве акта о «самоотречении», Кромвель как член парламента не должен был занимать высшую командную должность. Но для него было сделано исключение. Никто другой не мог бы заменить его на посту командующего кавалерией. Назначения Кромвеля требовал и Лондон.

В петиции, поданной в парламент 8 июня 1645 г, от имени лондонского Сити, давалась лестная оценка военных и политических заслуг Кромвеля: «Всеобщее уважение и любовь, которые питают к нему как офицеры, так и солдаты всей армии, его собственные личные достоинства и способности, его великая заботливость, энергия, мужество и верность делу парламента, проявленные им на службе и ознаменованные крупными успехами, заставляют нас публично заявить вам обо всём этом»35.

Кромвель был назначен помощником Ферфакса в критический момент. Предстояла новая, решительная схватка с кавалерами; Карл спешил напасть на Ферфакса, прежде чем закончится реорганизация парламентских военных сил. Король задумал широкий план. Он снова рассчитывал захватить север и отрезать от Лондона восточные графства. Встреча войск произошла в графстве Норземптоншир, близ деревни Нэзби. Убедившись в численном превосходстве парламентаристов, Карл некоторое время колебался, прежде чем вступить в бой. У короля было всего 7500 чел. (из них 4 тыс. кавалерии), у Ферфакса с Кромвелем — 14 тыс. (из них одной кмницы 6500 чел.). Всё же пo совету Руперта король начал битву 14 июня 1645 года. Сначала кавалеры имели успех. Руперт, бывший на правом фланге королевской армии, прорвал левый фланг парламентского войска, где командовал Айртон, и, преследуя его кавалеристов, продвинулся далеко вперёд, оторвавшись от основной массы королевских войск. (Подобную тактику Руперт применял уже раньше, в битве при Эджгилле 1642 года). Парламентская пехота, расположенная в центре и руководимая Скиппоном, дрогнула. Но Кромвель и на этот раз исправил положение. Находясь на правом фланге парламентских войск, он стремительно ударил по коннице роялиста Лангдейля (на левом фланге королевского войска) и быстро разбил её. После этого он напал на королевскую пехоту, разгромил её, а затем стал угрожать королевским резервам, Карл бежал, бросив весь свой обоз и всю канцелярию. Когда Руперт через некоторое время возвратился, всё уже было кончено и ему самому оставалось лишь обратиться в бегство. Парламентские войска захватили 5 тыс. пленных и среди них 500 офицеров. Король потерял свою последнюю компактную армию. Кромвель одержал новую блестящую победу.

Парламентские войска (в частности кавалерия) имели при Нэзби большой численный перевес. Но не этим объяснялся разгром короля: сказывалась положительная сторона реформы — концентрированное командование, очищенное от колеблющихся элементов типа Манчестера и др. Снова проявились упорство, дисциплинированность, выдержка «железнобоких». Ещё раз Кромвель показал себя образцовым тактиком. В частности свой излюбленный фланговый удар, который Кромвель мастерски применил в битве при Марстон-Муре. он ещё более решительно повторил при Нэзби.

Признавая, как обычно, в этой победе проявление «божественной руки», Кромвель в письме к спикеру палаты общин Вильяму Лентоллу в то же время подчёркивал, что победу одержали «честные люди», «верно служащие парламенту», «те, которые сражаются за свободу своей страны»36. В этих словах Кромвеля содержалось признание им роли демократии в победе над королём и феодальными силами.

IV

Битва при Нэзби окончательно определила исход войны в пользу парламента. Зимой 1645—1646 г. военные действия ещё продолжались, но они носили характер добивания противника. Ликвидировались последние опорные пункты кавалеров, главным образом в западных округах Англии. Деятельность Кромвеля в этой кампании выражалась в очищении от кавалеров юго-западных областей Уилтшира (гор. Бристоль) и Девоншира.

С военной точки зрения, кампания на западе интересна главным образом тем, что она показывает искусство Кромвеля брать укреплённые пункты. Кромвель придавал большое значение артиллерии и умел пользоваться ею как во время полевых сражений, так и особенно при осаде крепостей37.

После падения Оксфорда, со второй половины 1646 г., в военных действиях происходит длительный перерыв. В начале 1647 г. первая гражданская зойна закончилась совершенно. Карл I оказался в плену у своих противников. Однако весной 1648 г. в стране разразилась новая, вторая гражданская война. Это был большой роялистский мятеж, вспыхнувший одновременно в разных концах Англии.

Во второй гражданской войне на долю Кромвеля снова выпала задача руководить ответственными операциями на западе. 11 июля 1648 г. он захватил крепость Пемброк, являвшуюся главным опорным пунктом роялистов в Уэлсе. Тогда возникла новая серьёзная опасность: шотландские роялисты во главе с герцогом Гамильтоном перешли англо-шотландскую границу и направились в Ланкашир, чтобы соединиться там с английскими кавалерами. У Гамильтона и действовавших в союзе с ним роялистов Монро и Лангдейля было около 25—30 тыс. чел., у Кромвеля — всего 10 тыс. (из них 6500 конницы).

Кромвель находился на крайнем западе Уэлса. Главная парламентская база военного имущества была расположена на северо-востоке, в Гулле, на другом конце Англии, на расстоянии 245 миль (около 400 км) от Пемброка. Без дополнительного снабжения своих войск Кромвель не мог начинать новую кампанию. Кромвелю нужно было сделать громадную дугу, прежде чем встретиться с неприятелем в Ланкашире. В этих условиях быстрота передвижения, выигрыш во времени имели громадное значение.

К счастью для Кромвеля, его враги облегчали разрешение этой задачи. Во-первых, шотландцы начали марш в Англию слишком поздно — 9 июля, в то время как 11-го Кромвель уже взял Пемброк и таким образом развязал себе руки. Во-вторых, Гамильтон продвигался крайне медленно. Расстояние от границы до Престона, примерно в 120 миль, он прошёл за 40 дней, т. е. делая за сутки всего 3 мили (около 5 км). В результате этого войска шотландцев растянулись длинной цепью и их арьергард далеко отстал от авангарда. Гамильтон пришёл в Престон фактически лишь с половиной своего войска. Остальная часть находилась ещё в пути. Гамильтон рассчитывал, далее, что к нему присоединится большое количество английских роялистов. Но этот расчёт оказался несостоятельным. В Ланкашире к нему присоединилось не более 4 тыс. вооружённых людей.

Всё же положение Кромвеля было трудным: надо было пройти длинный путь в короткий срок. Между тем ощущался недостаток в снабжении. Особенно страдала пехота Кромвеля из-за отсутствия обуви. «Пришлите башмаков для моих бедных, измученных солдат»38, — писал с дороги Кромвель правительству в Лондон в конце июля. Тем не менее солдаты парламента, полуразутые, плохо питавшиеся, упорно продвигались на север. Свою «дугу» длиной в 369 миль (около 500 км) Кромвель проделал за 33 дня. Сначала он шёл по 10—12 км в сутки, потом повысил скорость до 16—18 км в сутки, что в несколько раз превышало скорость движения шотландцев39. 26 июля Кромвель был в Глостере, 30-го — в Уорвике, 3 августа —в Нотингеме, 8-го — в Донкастере (Йоркшир). В Донкастере Кромвель застал артиллерию, прибывшую по его требованию из Гулля. Солдаты здесь впервые за всё время марша могли отдохнуть в течение трёх дней. К этому времени парламенту удалось наладить также удовлетворительное снабжение армии продовольстзяем и обмундированием.

Разрешив таким образом ряд практических вопросов, Кромвель приступил непосредственно к выполнению плана разгрома противника. Круто повернув из Донкастера на запад, Кромвель 16 августа неожиданно для Гамильтона подошёл к Престону. Но одна из армий Гамильтона — армия Монро — ещё на прибыла, другая — армия Лангдейля — подошла, но стояла отдельно от основных сил шотландцев. Гамильтон и его помощник Бейли находились южнее Престона, за рекой Риббль; Лангдейль стоял к северу от города. Всего у Гамильтона н Лангдейля было до 20 тыс. чел, — вдвое больше, чем у Кромвеля. Но разъединённость шотландско-роялистских сил, с одной стopoны, и неожиданность появления Кромвеля — с другой, поставили шотландцев в затруднительное положение. Кромвель быстро взял инициативу боя в свои руки. В течение 17 августа он разбил войско Лангдейля, прежде чем ему смог оказать помощь Гамильтон; а затем 18-го, перейдя реку, разгромил войска Гамильтона. 19 августа битва превратилась фактически в преследование противника, который вынужден был бежать в южном направлении, так как Кромвель отрезал ему путь отступления на север.

Шотландцы потеряли до 2 тыс, убитыми и 8—9 тыс, пленными. «Наша конница утомилась до изнеможения, преследуя врага, — писал Кромвель в одном письме. — Мы частью побили, частью захватили и рассеяли всю его пехоту, осталась лишь небольшая часть конницы, вместе с которой убежал герцог... Если бы наши кони могли бежать, мы бы захватили их всех»40. Через несколько дней Гамильтон был настигнут отрядом Ламберта и взят в плен. Так кончилась трёхдневная престонская битва. «Престонская кампания была, возможно, наилучшей из зсех стратегических операций Кромвеля»41, — так характеризует её один из современных биографов Кромвеля.

Действительно, престонская кампания замечательна во многих отношениях. Прежде всего она была целиком делом Кромвеля, обладавшего полкой свободой действий, фактически независимого главнокомандующего во всей этой операции. Далее, обращает на себя внимание наличие определёнкого, продуманного плана кампании и в основе его — грандиозный фланговый заход, тот же излюбленный Кромвелем фланговый удар. Наконец, в этой кампании особенно блестяще проявились тактические качества Кромвеля: быстрота и скрытность продвижения, концентрация своих сил в противоположность рассеянным (хотя и более многочисленным) силам противника, стремительность удара, смелость и инициатива. Кромвель не только нападает на вдвое превышающее его силы войско врага, но и изолирует противника от Шотландии, лишая таким образом шотландцев возможности перебрасывать с севера свои резервы.

Политическими последствиями победы при Престоне явились подавление шотландской роялистской контрреволюции и победа союзной с английским парламентом партии Аргайля. 4 октября Кромвель вступил в столицу Шотландии Эдинбург. Шотландский парламент немедленно признал недействительными все договоры, заключённые ранее с кавалерами. Так как дело сторонников короля к этому времени потерпело поражение и на востоке Англии (взятие Ферфаксом Кольчестера 24 августа), то вторая гражданская война тем самым была закончена. Её непосредственным, логическим результатом было установление в 1649 г. английской республики.

V

Престонская операция положила начало ряду последующих кампаний Кромвеля, которые он вёл самостоятельно и которые отличались наиболее крупными масштабами. Мы не будем останавливаться на его ирландских походах. Не говоря уже о политическом своеобразии их (что требует специального исследования), с военной точки зрения они менее интересны, чем войны на Британском острове. Ирландцы были слишком разъединены, они не смогли противостоять Кромвелю ни в одном крупном сражении. Операции Кромвеля в Шотландии фактически сводились к захвату крепостей и городов, воспроизводя в общем картину западной кампании 1645—1646 гг., о которой мы упоминали выше. Иное дело — шотландские походы 1650 и 1651 гг.: Денбар и Вустер были венцом военного искусства Кромвеля. В то же время именно шотландские кампании 1650 и 1651 гг, окончательно завершили цикл гражданских войн в Англии, начавшихся с конца 30-х годов XVII в. (шотландские войны-восстания перед английской революцией).

О том, что Шотландия готовит новую войну против английской республики, в Лондоне знали уже с конца 1649 года. Приезд в Шотландию Карла II и признание его эдинбургскими пресвитерианами королём Шотландии ясно говорили об этом. 12 июля 1650 г. парламент назначил Ферфакса главнокомандующим в предстоящей войне с Шотландией. Но Ферфакс отказался от этого поста, и тогда главнокомандующим был назначен Кромзель (26 июля 1650 г.). Обе стороны долго и упорно готовились к шотландской войне. У той и другой стороны имелись опытные, закалённые в боях солдаты. Но преимущество всё же было на стороне Кромвеля. Его войска состояли из 16 тыс. отборных ветеранов (10 500 пехоты и 5500 конницы). Его помощниками были опытный генерал Флитвуд (по пехоте) и молодой, способный, хотя несколько тщеславный Ламберт (по кавалерии). У Кромвеля была лучшая артиллерия. Парламент принял меры к снабжению армии достаточным количеством продовольствия и снаряжения. Большое количество судов должно было плыть на север, вдоль побережья, и регулярно снабжать армию. На побережье предполагалось создать особые морские базы.

Кромвель знал отличные качества шотландских солдат, бывших ранее его союзниками. Главнокомандующим шотландской армией официально был старый граф Левен, фактически же — Давид Лесли, который сражался с Кромвелем бок о бок при Марстон-Муре. Лесли, безусловно, был незаурядным полководцем. В его армии было свыше 30 тыс. чел. (27 тыс. пехоты и 5 тыс. кавалерии), т. е. вдвое больше, чем у Кромвеля. Но в составе шотландской пехоты большинство были новобранцы. Шотландское руководство не имело должного единства. Наиболее крайние пресвитериане ковенантеры не доверяли Лесли и требовали от него чистки армии от крайних, подозрительных, с точки зрения пресвитериан, элементов.

22 июля 1650 г. Кромвель перешёл границу и затем быстро прошёл по Южной Шотландии. 28 июля он был уже в Массельбурге, в 5,5 милях от Эдинбурга. Лесли отступал, как бы намеренно заманивая английские войска в глубь Шотландии, с тем чтобы потом обрушиться на них, пользуясь своим численным превосходством. Кромвель понимал это. Между тем возникли трудности. Снабжение не было таким идеальным, как это предполагалось в Лондоне до начала операций.

Суровый шотландский климат вызвал среди английских солдат заболевания. Английские войска находились в Шотландии уже целый месяц, а успехов не было.

На военном совете 31 августа было принято решение отойти от Массельбурга к югу, к Дснбару, и, если можно, закрепиться там, а если не удастся, пойти дальше, к границе. 1 сентября английская армия достигла Денбара (в 30 милях от Эдинбурга). Лесли следовал за ней по пятам и в тот же день захватил важный горный проход, который открывал путь на юг, в Англию.

Таким образом, сухопутная дорога английским войскам была отрезана. Кромвель оказался в мешке. В письме ньюкестльскому губернатору Гезльригу от 2 сентября Кромвель не скрывал опасности своего положения: «Мы находимся в очень трудном положении. Враг блокирует нас... и мы можем выйти отсюда разве только чудом»42. Войска Лесли были расположены на соседнем холме Дун-Хилл и были недоступны для англичан. В то же время англичане в любой момент могли подвергнуться нападению шотландцев. Однако Лесли не спешил с нападением. Он решил сначала захватить другие проходы, чтобы полностью отрезать Кромвеля от внешнего мира. Но руководящие пресвитерианские круги, предвкушая торжество победы, торопили своего главнокомандующего, требуя от него немедленного наступления. Под давлением их Лесли 2 сентября спустился с холма в долину; правое крыло его войск вышло на дорогу, ведущую на юг, в Бервик. Английская армия оказалась прижатой к Денбару. Вечером того же дня Кромвель, обозревая местность, заметил движение в лагере шотландцев. Он понял, что враг собирается атаковать его. Наступил критический момент, когда полководец должен быстро принять решение. Кромвель решил опередить шотландцев и отдал приказ по войскам быть готовыми к атаке. Кромвель предполагал нанести главный удар по правому крылу неприятеля, чтобы затем, смяв его, обрушиться яа центр. Он учёл, что узкая долина затруднит развёртывание неприятельских сил. В то же время Кромвель выбрал очень удобный пункт для своей артиллерии. Пушки были поставлены в одном охотничьем доме на берегу потока, разделявшего обе армии. Пушки были хорошо замаскированы, и их огонь оказался особенно убийственным для левого фланга неприятеля. Шотлакдская артиллерия была слаба.

Вся ночь прошла в приготовлениях. Было холодно и сыро. Стоял туман. 3 сентября, в 4 часа утра, когда туман несколько рассеялся и показалась луна, Флитвуд. Ламберт и Монк — генералы Кромвеля — начали наступлечне против неприятельского центра и частично против его левого крыла. Вначале они встретили серьёзное сопротивление и продвигались вперёд с большими трудностями. Но Кромвель с тремя полками кавалерии зашёл в тыл правого неприятельского фланга и ударил по нему. В рядах шотландцев началось смятение. Оно увеличилось ещё больше, когда артиллерия Кромвеля начала усиленно громить левый фланг шотландцев. Воспользовавшись этим, английская пехота под командованием Монка вклинилась в ряды шотландских пехотннцев (в большинстве рекрутов) и начала их истреблять. В 5 час. 30 мин. утра на горизонте появилось солнце. При свете его Кромвель с торжеством наблюдал начавшееся бегство противника. «Бегут, бегут! Уверяю вас, они бегут!»43 — закричал он громко, ободряя солдат.

В 6 час. утра сражение было закончено. 3 тыс. шотландцев было убито; 10 тыс. пленных, 200 знамён, весь обоз и артиллерия достались победителям44. Потери англичан были ничтожны: по словам Кромвеля всего 20 человек (!), по данным шотландских источников — 30. Так произошла битва, «самая блестящая из всех, какие когда-либо давал Кромвель»45.

Вместо того чтобы попасться в «капкан» и капитулировать, Кромвель капал на неприятеля и разбил его наголову, хотя тот имел почти двойное превосходство сил. Удивительный глазомер, способность правильно ориентироваться, умелое использование разных родов войск — кавалерии, пехоты, артиллерии, — наконец, знаменитый фланговый удар — всё это обеспечило англичанам новую блестящую победу, Кромвелю самому Денбар всегда казался чудом46.

Несмотря на победу английских войск при Денбаре война с Шотландией не была закончена. Правда, Кромвель вторично вступил в Эдинбург. Но многие шотландские крепости продолжали упорно держаться. Северная Шотландия оставалась незавоёванной. Лесли собрал новое войско и продолжал оказывать сопротивление. 1 января 1651 г. в городе Перте Карл II короновался шотландской короной. Связь шотландских пресвитериан и английских кавалеров на некоторое время укрепилась. В интересах Кромвеля было дать Лесли ешё одно решительное сражение. Но опытный шотландский генерал действовал с большой осторожностью и упорно избегал сражения. Болезнь Кромвеля, продолжавшаяся почти в течение всей первой половины 1651 г., ещё более задержала развитие активных операций.

Шотландской войне, казалось, не будет конца. Всё же удалось завязать сражение. 20 июля 1651 г. произошла довольно крупная битва близ Инверкитинга, в которой Ламберт одержал победу. 2 тыс. шотландцев было убито, 1400 взято в плен. Теперь Кромвель мог ззять под свой контроль всю р. Файф. 2 августа он занял город Перт.

Лесли грозила опасность быть отрезанным от Западной Шотландии. Однако и положение Кромвеля было нелегким; численность его войска заметно уменьшилась вследствие болезней и военных потерь; снабжение было неудовлетворительное; солдатам несколько месяцев не выдавали жалованья.

Неизвестно, как развернулись бы в дальнейшем события в Шотландии, если бы советники Карла II сами не ускорили развязку. Они решили перенести войну на территорию Англии. Этот план оказался для роялистов роковым. Но Карл II, тяготившийся опекой пресвитериан, живо ухватился за него. 5 августа шотландские роялистские войска перешли границу. Они снова, как и в 1648 г., шли западной дорогой в Ланкашир, откуда в случае удачи путь открывался в глубь Англии, на Лондон, в случае же задержки — в Уэлс и Корнуэл, области, наиболее активно поддерживавшие кавалеров в предшествующих войнах. Кромвель был доволен этим шагом врага. Он видел в нём доказательство отчаяния шотландцев, пытавшихся добиться успеха другим путём. Он был рал, что противник избавляет его от новой зимней кампании в Шотландии47. Задача состояла лишь в том, чтобы захватить противника и уничтожить его.

Кромвель начал преследование. Часть своих войск, под командованием генерала Монка, он оставил в Шотландии. Сам же с основной массой войск пошёл на юг, в Англию, восточной дорогой, делая, таким образом, и на этот раз «дугу». Генералу Ламберту было поручено следовать за шотландцами по западной дороге («по пятам противника»). Гелерал Гаррисон, бывший в Ньюкестле, получил приказ пойти на запад и следовать параллельно неприятельским войскам, не давая им повернуть на восток; в дальнейшем Гаррисон должен был соединиться с Ламбертом.

И на этот раз, как и в 1648 г., скорость продвижения войск Кромвеля имела решающее значение. Выступив в поход 6 августа, Кромвель 22-го был в Уорвике, где соединился с войсками Ламберта и Гаррисона. Из Уорчика Кромвель резко повернул на Вустер, куда только что прибыл Карл II. Шотландцы, были утомлены длинным и тяжёлым путём и нуждались в отдыхе. Их было всего 16 тысяч. Приток роялистских сил в Англии оказался и на этот раз незначительным, и королю приходилось довольствоваться лишь тем войском, которое он привёл с собой из Шотландии. Кромвель, наоборот, имел теперь значительный перевес в силах, так как он получил новое пополнение. Всего у него было около 31—32 тыс. человек.

Имея численное превосходство, Кромвель, подойдя к Вустеру (28 августа), разделил свои силы. Одна часть войска, которую он возглавлял сам, была расположена перед Вустером, с восточной стороны, преграждая врагу дорогу на Лондон. Другая часть войска, под командоваднем Ламберта и Флитвуда, подошла к Вустеру с юга, овладев важным пунктом — мостом на р. Северн.

3 сентября, в годовщину денбарской битвы, Кромвель дал сражение при Вустере. Сначала глaвнoe сражение происходило к югу от города. Флитвуд и подошедший к нему на помощь Кромвель перешли р. Северн и её приток Тим (по понтонным мостам) и разбили наголову шотландские войска. Побеждённый неприятель устремился в город, где находился Карл II. Тогда Кромвель возвратился обратно через Северн к своим войскам, расположенным к востоку от Вустера, и отрезал врагу путь отступления. Вскоре на улицах Вустера началось побоище. Было взято около 7 тыс. пленных. Шотландская армия перестала существовать. Карлу II удалось убежать, но его дело было проиграно.

«Враг понёс большие потери и теперь рассеян, — писал Кромвель спикepy вечером 3 сентября. — Мы его преследуем. Ваши войска, и старые и вновь набранные, сражались с величайшим мужеством»48. «Crowning mercy» — «увенчивающая милость» — так охарактеризовал Коомвель вустерскую победу, являвшуюся действительно вениом его военных успехов и концом гражданской войны. В то время это была последняя битва, которой Кромвель руководил лично. Последующие войны с Голландией и Испанией в 50-е годы происходили, конечно, не без участия Оливера. Но непосредственно он этими операциями уже не руководил.

VI

Кромвель, безусловно, принадлежит к числу крупнейших в истории полководцев. Его военно-организаторский талант сказался в факте создания большой регулярной армии, организованной в процессе революционной войны при его ближайшем и активнейшем участии. При этом Кромвель прошёл сложный путь командира — от капитана, обучавшего лично несколько десятков волонтёров, до генерал-капитана, главнокомандующего всей армией республики.

Кромвель, далее, был, бесспорно, выдающимся генералом кавалерии, мастерски владевшим искусством кавалермйской атаки, кавалерийских рейдов, кавалерийских фланговых ударов. Его тактика строилась на смелой инициативе, маневрировании, быстроте действия и строгом учёте реальной действительности. Если во время боя возникали непредвиденные обстоятельства, Кромвель быстро менял и видоизменял свои планы: ему чужды были рутинёрство и педантизм.

Кромвель, несомненно, был и крупным стратегом. Его кампании периода 1648 —1651 гг. поражают целеустремлённостью, продуманностью, наличием определённого плана. Обычно он навязывал своему противнику те или иные действия, в то же время сохраняя за собой инициативу.

Не являясь абсолютным новатором в приёмах военного дела (строй, оружие, роды войск и т. д.). Кромвель следовал наиболее передовой тогдашней военной системе, которая связана с именем шведского короля Густава-Адольфа, но своими корнями уходит ещё глубже — в практику революционных войн нидерландской революции конца XVI и начала XVII века. Кромвель внёс ряд усовершенствований в эту систему. Спаянность его солдат а строю, их способность быстро рассыпаться и вновь собираться на свои места; маневренность, нашедшая наиболее яркое выражение в его знаменитом фланговом ударе и в практике обхода неприятеля («дуга»); широкое пользование ручным огнестрельным оружием (и в пехоте, а отчасти и в коннице); широкое применение не только осадной, но и полевой артиллерии — все эти моменты представляли собой дальнейшее развитие военного искусства по сравнению с практикой Морица и Густава-Адольфа.

Но у Кромвеля как полководца было ещё одно качество, обеспечивавшее его победы, — способность психологически воздействовать на солдатские массы. Солдаты искренне любили Кромзеля и верили ему. Для них он был бесспорным моральным авторитетом. Чем это достигалось? Прежде всего тем. что Кромвель во время гражданской войны сам искал поддержки народных масс, черпал свои ресурсы из народа и тем самым придавал своей армии народный характер.

Армия Кромвеля в своих декларациях неоднократно заявляла, что она борется за свободу и благо своей страны. Религиозная идеология Кромзеля — идеология передового, радикального пуританизма — помогала ему находить с народными массами общий язык и общие чувства. В религиозных формулировках, в цитатах из священного писания Кромвель и его солдаты, по существу, выражали своё общее настроение — глубочайшую уверенность в правоте своего социального и политического дела и в неизбежности его победы.

Примечания

1. Веllос. Oliver Cromwell, p. 172, 1934; Ashley М. Oliver Cromwell the conservative dictator, p. 93. 1937.

2. «Journals of the House of Commons». - Vol. II, p. 305.

3. D’Eewes Diary. Abbott — Cromwell’s writings and speeches. Vol. I, p. 149. 1937.

4. Сarlуle-Lomas. Cromwell’s Letters and speeches. Vol. Ill, p. 85, ed. 1904.

5. Letters and speeches. Vol. I, p. 137—138.

6. Ibidem, p. 143.

7. Ibidem, rp. 149—150.

8. WhitеIосkе. Memorials, р. 72; см. Abbott. Oр. cit. Vol. I, p. 216.

9. Letters and speeches. Vol. I, p. 154.

10. The Quarrel between the Earl of Manchester and O. Cromwell. Abbott. Op. cit. Vol. I. p. 216.

11. Letters and speeches. Vol. I, p. 170—171.

12. WhitеIосke. Op. cit., p. 72; Abbott. Op. cit., p. 216.

13. Clarendon. History of the Rebellion. Vol. II; cp. Вuсhan. Oliver Cromwell, p. 127. 1934.

14. Letters and speeches. Vol. I, p. 156.

15. Letters and speeches. Vol. I, p. 134—135. Письмо от 13 мая 1643 года.

16. Ibidem, p. 140—143; ср. Belloc. Op. cit., p. 172.

17. Letters and speeches. Voi. I, p. 147.

18. Ibidem. Vol. Ill, p. 316, supplement.

19. Vicars. God’s Arpe Overtopping the Worlds Waves. Abbott. Op. cit. Vol. I, p 265—266.

20. Firth Ch. Cromwell's Army, p. 140, где он анализирует это сражение.

21. Letters and speeches. Vol. Ill, p. 65.

22. Buchan. Op. cit., p. 141.

23. Letters and speeches. Vol. I, p. 175.

24. Letters and speeches. Vol. I, p. 176., Письмо полковнику Уолтону от 5 июля 1644 года.

25. Ibidem, р. 176—177.

26. Abbott. Op. cit. Vol. I, p. 286—287,

27. Letters and speeches. Vol. I, p. 176.

28. Belloc. Op. cit., p. 189.

29. Gardiner. Great Civil War. Vol. II, p. 1-2.

30. Letters and speeches. Vol. I, p. 181.

31. Это так называемая вторая битва при Ньюбери в отличие от первой, происходившей в сентябре 1643 года.

32. Abbott. Op. cit. Vol. I, p. 302.

33. Ibidem, p. 314.

34. Кроме Кромвеля ещё в начале 1644 г. с проектом реформы выступали Уоллер и Мэсси, но их предложения не были достаточно мотивированы. См. Firth Ch. Op. cit., p. 31.

35. Abbott. Op. cit. Vol. I, p. 355.

36. Letters and speeches. Vol. I, p. 204—205. Донесение о победе в письме к спикеру от 14 июня 1645 года.

37. Firth Ch. Op. cit,. p. 140.

38. Abbott. Op. cit. Vol. I. p. 625.

39. Belloc. Op. cit., p, 309—310.

40. Letters and speeches. Vol. I, p. 345—346. Письмо к Cholmley от 20 августа 1648 года.

41. Ashley М, Op, cit., p. 148.

42. Letters and speeches. Vol. II, p. 92.

43. Abbott. Op. cit. Vol. II, p. 318.

44. Ibidem, p. 318-319.

45. Ibidem, p. 319.

46. Letters and speeches. Vol. II, p. Ill, etc. Ряд писем от 4 сентября 1650 г. Лентоллу, Айртону, Гезльригу н др.

47. Letters and speeches. Vol. II, p. 213—215. Письмо к Лентоллу от 4 августа 1651 года.

48. Ibidem, р, 223, Письмо от 3 сентября 1651 года.


1 person likes this
Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Темы на форуме

  • Similar Content

    • Мусульманские армии Средних веков
      By hoplit
      Maged S. A. Mikhail. Notes on the "Ahl al-Dīwān": The Arab-Egyptian Army of the Seventh through the Ninth
      Centuries C.E. // Journal of the American Oriental Society,  Vol. 128, No. 2 (Apr. - Jun., 2008), pp. 273-
      284
      David Ayalon. Studies on the Structure of the Mamluk Army // Bulletin of the School of Oriental and African Studies, University of London
      David Ayalon. Aspects of the Mamlūk Phenomenon // Journal of the History and Culture of the Middle East
      Bethany J. Walker. Militarization to Nomadization: The Middle and Late Islamic Periods // Near Eastern Archaeology,  Vol. 62, No. 4 (Dec., 1999), pp. 202-232
      David Ayalon. The Mamlūks of the Seljuks: Islam's Military Might at the Crossroads //  Journal of the Royal Asiatic Society, Third Series, Vol. 6, No. 3 (Nov., 1996), pp. 305-333
      David Ayalon. The Auxiliary Forces of the Mamluk Sultanate // Journal of the History and Culture of the Middle East. Volume 65, Issue 1 (Jan 1988)
      C. E. Bosworth. The Armies of the Ṣaffārids // Bulletin of the School of Oriental and African Studies, University of London,  Vol. 31, No. 3 (1968), pp. 534-554
      C. E. Bosworth. Military Organisation under the Būyids of Persia and Iraq // Oriens,  Vol. 18/19 (1965/1966), pp. 143-167
      R. Stephen Humphreys. The Emergence of the Mamluk Army //  Studia Islamica,  No. 45 (1977), pp. 67-99
      R. Stephen Humphreys. The Emergence of the Mamluk Army (Conclusion) // Studia Islamica,  No. 46 (1977), pp. 147-182
      Nicolle, D. The military technology of classical Islam. PhD Doctor of Philosophy. University of Edinburgh. 1982
      Patricia Crone. The ‘Abbāsid Abnā’ and Sāsānid Cavalrymen // Journal of the Royal Asiatic Society of Great Britain & Ireland, 8 (1998), pp 1­19
      D.G. Tor. The Mamluks in the military of the pre-Seljuq Persianate dynasties // Iran,  Vol. 46 (2008), pp. 213-225
      J. W. Jandora. Developments in Islamic Warfare: The Early Conquests // Studia Islamica,  No. 64 (1986), pp. 101-113
      B. J. Beshir. Fatimid Military Organization // Der Islam. Volume 55, Issue 1, Pages 37–56
      Andrew C. S. Peacock. Nomadic Society and the Seljūq Campaigns in Caucasia // Iran & the Caucasus,  Vol. 9, No. 2 (2005), pp. 205-230
      Jere L. Bacharach. African Military Slaves in the Medieval Middle East: The Cases of Iraq (869-955) and Egypt (868-1171) //  International Journal of Middle East Studies,  Vol. 13, No. 4 (Nov., 1981), pp. 471-495
      Deborah Tor. Privatized Jihad and public order in the pre-Seljuq period: The role of the Mutatawwi‘a // Iranian Studies, 38:4, 555-573
      Гуринов Е.А. , Нечитайлов М.В. Фатимидская армия в крестовых походах 1096 - 1171 гг. // "Воин" (Новый) №10. 2010. Сс. 9-19
      Нечитайлов М.В. Мусульманское завоевание Испании. Армии мусульман // Крылов С.В., Нечитайлов М.В. Мусульманское завоевание Испании. Saarbrücken: LAMBERT Academic Publishing, 2015.
      Нечитайлов М.В., Гуринов Е.А. Армия Саладина (1171-1193 гг.) (1) // Воин № 15. 2011. Сс. 13-25.
      Нечитайлов М.В., Шестаков Е.В. Андалусские армии: от Амиридов до Альморавидов (1009-1090 гг.) (1) // Воин №12. 2010. 
       
      Kennedy, Hugh. The Armies of the Caliphs : Military and Society in the Early Islamic State Warfare and History. 2001
      Blankinship, Khalid Yahya. The End of the Jihâd State : The Reign of Hisham Ibn Àbd Al-Malik and the Collapse of the Umayyads. 1994.
    • Интервенция в России
      By Чжан Гэда
      Итальянцы отметились у нас в Сибири - смотреть тут (на анг. яз.).
      Сюда можно нести все, кроме китайской интервенции - по ней валидного в нашей стране есть только моя статья. Остальное - в качестве историографического курьеза.
      По китайской интервенции если интересно - сделаем отдельную ветку.
    • Станков К. Н. Патрик Гордон и партия якобитов в России в конце XVII в.
      By Saygo
      Станков К. Н. Патрик Гордон и партия якобитов в России в конце XVII в. // Вопросы истории. - 2011. - № 10. - С. 108-121.
      В 1688 - 1689 гг. в Англии в ходе Славной революции был свергнут последний монарх-католик - Яков II Стюарт (1685 - 1688). Однако, несмотря на легкую и сравнительно бескровную победу революции, у детронизированного короля осталось в Британии немало сторонников, которые начали борьбу за его возвращение на престол. По имени своего формального лидера представители данного политического движения получили название "якобитов". После смерти Якова II в эмиграции в 1701 г. его приверженцы не сложили оружия. Провозгласив своим королем сначала сына, а затем внука низложенного монарха, якобиты активно действовали в течение почти всего XVIII века.
      Якобитское движение является одной из самых ярких Страниц британской истории нового времени. На данную тему написано множество исследований как учеными Великобритании, так и их коллегами в США, Франции, Ирландии, Италии и других странах. Тем не менее, отдельные аспекты этой проблемы все еще остаются неизученными, в частности - возникновение и деятельность партии якобитов в России. Частично эта проблема затронута в коллективной монографии шотландских историков П. Дьюкса, Г. П. Хэрда и Дж. Котилэна "Стюарты и Романовы: становление и крушение особых отношений". Проблеме эмиграции якобитов в Россию посвящены также работы их соотечественников Р. Уиллс и М. Брюса, однако оба автора касаются более позднего периода в развитии движения, последовавшего за поражением якобитского восстания 1715 года1.
      В отечественной историографии деятельность "русских якобитов" в первое десятилетие после Славной революции является практически неизученной. Во второй половине XIX в. историк А. Брикнер, основываясь на изданном М. Ф. Поссельтом сокращенном варианте "Дневника"2 находившегося на русской службе генерала Патрика Гордона, высказал предположение о том, что большая часть британских подданных, проживавших в Московском государстве, после Славной революции продолжала поддерживать низложенного Якова II3. Решительный прорыв в этом направлении был сделан в последние десятилетия старшим научным сотрудником ИВИ РАН Д. Г. Федосовым. Главной заслугой российского ученого стала публикация обширного "Дневника" П. Гордона, хранящегося в Российском государственном военно-историческом архиве, продолжающаяся и в настоящее время. На данный момент изданы сохранившиеся части дневниковых записей генерала, охватывающие период с 1635 по 1689 годы4. Основываясь на этих материалах, Федосов пришел к выводу, что Патрик Гордон стал главным представителем якобитского движения при русском дворе в конце XVII века. Историк обращает особое внимание на то, что в 1686 г. Яков II назначил П. Гордона чрезвычайным посланником Британии в России, и вплоть до своей смерти в 1699 г. шотландский генерал отстаивал интересы своего сюзерена перед русским правительством5. Автор высказывают глубокую благодарность Д. Г. Федосову за предоставление уникальных документов, помощь в переводе архивных материалов и многократные консультации при написании настоящей статьи.
      Настоящее исследование основывается на материалах отечественных архивов: неопубликованных пятом и шестом томах "Дневника" и переписке П. Гордона, посвященных событиям 1690 - 1699 г. и хранящихся в РГВИА, а также дипломатических документах, касающиеся русско-британских и русско-нидерландских отношений, представленных в фондах N 35 ("Отношения России с Англией") и N 50 ("Отношения России с Голландией") Российского государственного архива древних актов.
      Первый вопрос, которым задается историк при изучении поставленной проблемы, - почему в нашей стране вообще стало возможным появление подобной партии? При поверхностном взгляде возникает недоумение, почему британцы, оторванные от своей родины и проживавшие практически на другом краю Европы, столь остро восприняли события Славной революции 1688- 1689 гг. и продолжали считать своим законным монархом Якова II, в то время как в самой Британии основная масса населения предпочла остаться в стороне от политической борьбы. Примечательно, что если в других европейских странах основу якобитской эмиграции составили лица, бежавшие с Британских островов непосредственно после свержения Якова II и поражения якобитского восстания 1689 - 1691 гг., и их политические мотивы остаются достаточно ясными, то в нашей стране якобитскую партию составили британцы, покинувшие свою родину задолго до событий 1688 - 1689 годов. Кроме того, некоторые, как, например, Джеймс Гордон, родились уже в Московии и по своему происхождению были британцами лишь наполовину.
      Возникновение якобитской партии в России, на мой взгляд, можно объяснить несколькими факторами. Из ряда источников известно, что ее основу составили военные. Среди британских офицеров, поступавших на русскую службу во второй половине XVII в. в связи с формированием полков "иноземного строя", было много лиц, покинувших "Туманный Альбион" во время или после Английской буржуазной революции 1640 - 1658 годов. Для многих из них главным мотивом эмиграции стала верность династии Стюартов и католической церкви. Роялисты не приняли Славную революцию, поскольку рассматривали ее в качестве своеобразного продолжения революционных событий 1640 - 1658 гг. и воспринимали Вильгельма Оранского как "нового Кромвеля". Католики поддерживали Якова II, поскольку он был их единоверцем, и справедливо опасались, что с его свержение и приходом к власти кальвиниста Вильгельма III Оранского может серьезно ухудшиться положение их братьев по вере, оставшихся в Британии6.

      Главным местопребыванием "русских якобитов" была находившаяся недалеко от Москвы Немецкая слобода, а руководителем партии являлся Патрик Гордон (1635 - 1699). Он был выходцем из Шотландии и принадлежал к одному из самых знатных кланов - Гордонам.
      Еще в юности Патрик покинул родину. В 1655 - 1661 гг. он был наемником в шведской и польской армиях, а в 1661 г. поступил на службу к русскому царю Алексею Михайловичу. "Русский шотландец" принял участие во многих важнейших событиях истории Московского государства второй половины XVII в.: в подавлении Медного бунта 1662 г. и стрелецкого восстания 1698 г., государственном перевороте 1689 г., в Чигиринских (1677 - 1678 гг.), Крымских (1687 и 1689 гг.) и Азовских (1695 и 1696 гг.) походах. В России Гордон дослужился до звания генерала пехоты и контр-адмирала флота. Отечественный историк А. Брикнер отмечал, что "едва ли кто-нибудь из иностранцев, находившихся в России в XVII столетии, имел столь важное значение, как Патрик Гордон", а современный канадский исследователь Э. Б. Пэрнел подчеркивает, что Гордон стал "наперсником царя Петра Великого" и был, "без сомнения, одним из самых влиятельных иностранцев в России"7.
      Патрик Гордон не случайно занял положение фактического главы партии якобитов в России в 1689 - 1699 годах. Он был ревностным католиком и принадлежал к клану, широко известному в Шотландии своими роялистскими традициями. Во время гражданских смут в Шотландии в середине XVII в. почти все Гордоны выступили на стороне короля. Отец будущего петровского генерала одним из первых взялся за оружие. Во время Славной революции глава клана Гордонов и личный патрон Патрика, герцог Гордон (1649 - 1716), в течение нескольких месяцев удерживал от имени Якова II одну из главных крепостей Шотландии - Эдинбургский замок. П. Гордон вполне разделял политические убеждения своего клана. Оливера Кромвеля он считал "архиизменником". Брикнер предполагает, что Гордон в 1657 г. принимал участие в заговоре британских роялистов, служивших наемниками в шведкой армии и намеревавшихся убить посла английской республики, направлявшегося в Россию через оккупированную шведами территорию. В 1685 г. во время службы в Киеве Гордон назвал один из островов Днепра "Якобиной" в честь своего единоверца и наследника британского престола Якова, герцога Йорка. Первое знакомство шотландского офицера со своим будущим покровителем произошло несколько ранее - во время его визита в Лондон в 1666 - 1667 гг. в качестве дипломатического представителя России. В дневниковой записи за 19 января 1667 г. Гордон отмечает, что "с большой милостью" был принят герцогом Йорком8.
      Важным этапом в жизни Патрика Гордона стал 1686 год. После смерти родителей и старшего брата шотландский генерал стал единственным наследником небольшого имения. В связи с необходимостью вступить в права наследования Гордон просил русское правительство предоставить ему временный отпуск на родину. Однако в стремлении шотландского генерала посетить Британию, вероятно, был еще один мотив. Получив в 1685 г. известие о восшествии на британский престол Якова II, Гордон надеялся получить при монархе-католике высокий пост на родине9. В январе 1686 г. разрешение на поездку было получено. Хотя в этот раз шотландский генерал прибыл в пределы монархии Стюартов как частное лицо, Яков II принял его с таким почетом, который оказывался далеко не всем иностранным послам. Если отдельные дипломаты порой месяцами дожидались в Лондоне приема при дворе, то Патрику Гордону уже на второй день была предоставлена королевская аудиенция.
      В течение месяца, проведенного в Лондоне, "московитекий шотландец" почти ежедневно встречался с королем, сопровождал его в поездках по Англии, на богослужениях, торжественных обедах и при посещениях театра. Яков II лично представил Гордона королеве Марии Моденской. Кроме того, Гордон был удостоен высокой чести сопровождать короля во время прогулок по паркам Лондона и Виндзора. Из "Дневника" шотландского "солдата удачи" известно, что Яков II имел с ним продолжительные беседы и особенно интересовался военной карьерой Гордона и, в частности, подробно расспрашивал "о деле при Чигирине"10. Федосов полагает, что Яков II "очевидно, был немало впечатлен его (Гордона - К. С.) военным опытом и кругозором"11. Из текста "Дневника" следует, что Яков II высоко оценил военный талант и преданность Гордона и наметил его в качестве одного из лиц, из которых король формировал новую опору престола. При отъезде шотландского генерала из Лондона Яков II удостоил его личной аудиенции, во время которой объявил Гордону, что будет просить русское правительство о его возвращении на родину.
      Поскольку в России не было постоянного британского дипломатического представителя, грамоту английского короля русскому правительству передал нидерландский посол в Лондоне Аорнуот ван Ситтерс через голландского резидента в Москве Йохана Биллем ван Келлера. Яков II просил самодержцев "Великия, Малыя и Белыя России" уволить со службы и отпустить на родину генерал-лейтенанта Патрика Гордона ввиду того, что тот является его подданным и в настоящее время король нуждается в опытных военных специалистах. Хотя формально послание Якова II было адресовано малолетним царям Ивану и Петру, в действительности рассмотрением дела занялись царевна Софья, которая в 1682 - 1689 гг. фактически правила Россией, и ее главный фаворит князь В. В. Голицын, которые не желали предоставить Гордону увольнение, так как Патрик Гордон был лучшим генералом русской армии, и в Москве не хотели лишиться столь опытного полководца.
      Получив отказ русского правительства, Яков II не оставил намерения использовать такого преданного и способного соратника как Гордон в интересах британского престола. В ответ на просьбу князя Голицына прислать в Россию "посла или посланника" Яков II 25 октября 1686 г. назначил Гордона британским чрезвычайным посланником в Москве. Хотя в начале февраля 1687 г. в Лондоне уже были готовы "верительные грамоты, инструкции и снаряжение" для чрезвычайного посланника Якова II в Москве, в России Гордона не утвердили в новой должности12. Тем не менее, отечественный исследователь Федосов отмечает, что "и без формального дипломатического ранга он на высоком уровне представлял интересы своего законного сюзерена в России"13. С 1686 г. вплоть до своей смерти в 1699 г. Гордон выполнял традиционные дипломатические функции: пытался урегулировать торговые отношения между двумя странами, информировал правительство Якова II о внутренней и внешней политике России, направлял в Лондон инструкции о приеме русских послов14. В то же время, Патрик Гордон регулярно информировал русский двор о положении в Англии. В 1689 г. французский дипломат де Ла Невиль, побывавший в Москве, был изумлен информированностью князя Голицына о положении дел на Британских островах. Отечественный историк А. Б. Соколов полагает, что главным источником сведений для него явился дьяк Василий Постников, побывавший в 1687 г. с миссией в Лондоне, однако А. Брикнер доказывает, что "Голицын своим знанием английских дел был обязан главным образом Гордону"15. Таким образом, важнейшим итогом бурных событий 1686 г. явилось то, что Патрик Гордон фактически стал главным доверенным лицом и агентом Якова II в России.
      На дипломатическом поприще генерал Гордон выступил уже в первые месяцы своего пребывания в России. В частности, он использовал регулярные контакты с влиятельным князем Голицыным, чтобы смягчить "дурное мнение о нашем короле", сложившееся при русском дворе, где о Якове II говорили, что "он горделив выше всякой меры".
      Славная революция 1688 - 1689 гг. предоставила Гордону возможность активнее проявить себя в роли дипломата, поскольку ему пришлось защищать при русском дворе права своего государя на потерянный им престол. В деятельности Парика Гордона в России в качестве агента и представителя Якова II ключевое значение имели четыре фактора: роль, которую он играл в Немецкой слободе, личное влияние на царя Петра I, широкие связи с русской аристократией и, наконец, тот факт, что благодаря своим обширным знакомствам по всей Европе и интенсивной переписке, Гордон, "по праву считался одним из самых" информированных людей в России16.
      Благодаря своему опыту, талантам и быстрому усвоению местных обычаев, Гордон выдвинулся на первое место среди иноземцев, проживавших в Московском государстве. В качестве неофициального главы Немецкой слободы он, с одной стороны, мог оказывать влияние на политическую позицию других британских подданных и вступать в переговоры с дипломатическими представителями европейских дворов, пребывавших в Москве, с другой, высокое положение Гордона, занимаемое им среди иностранцев, повышало его вес в глазах политической элиты России17.
      Важнейшим каналом влияния Гордона при русском дворе являлись его близкие отношения с Петром I. Брикнер и Федосов убедительно доказывают, что из числа иноземцев ближайшим соратником первого русского императора был именно Патрик Гордон, а не женевец Франц Лефорт18. Поворотным пунктом в военной и дипломатической карьере Гордона в России стал переворот 1689 г., в результате которого была низложена правительница Софья и началось единоличное царствование Петра I. Согласно данным источников, в конце 1689 - 1690 г. шотландский генерал вошел в круг ближайшего окружения молодого русского царя, на которое тот опирался в первые годы своего единовластного правления. По всей видимости, подобной чести Гордон был обязан, прежде всего, тому, что в сентябре 1689 г. сыграл ключевую роль в переходе на сторону Петра иноземных офицеров и, в целом, Немецкой слободы, что оказалось немаловажным фактором в конечной победе молодого царевича в его противоборстве с партией Милославских.
      О повышении политического статуса Гордона в России после прихода к власти Петра I свидетельствуют следующие факты. Согласно данным архивных и опубликованных источников с января 1690 г. он участвовал в обсуждении важных государственных дел в официальном кругу приближенных Петра I. С мая того же года по личному приглашению государя он принимал участие в крупнейших торжествах при русском дворе, на которых шотландский генерал чествовал молодого царя в кругу виднейших бояр и русских сановников. Кроме того, главный якобитский агент в России был удостоен чести присутствовать на приеме Петром I послов иностранных держав.
      С сентября 1689 г. Гордон получил возможность ежедневно бывать в обществе царя на военных учениях и парадах. Дневниковые записи генерала свидетельствуют, что с декабря 1689 г. он регулярно бывал во дворце. Наконец, 30 апреля 1690 г. во время первого в русской истории посещения царем Немецкой слободы Петр I остановился именно в доме Гордона. Впоследствии такие визиты стали регулярными. "Шкоцкий" генерал сопровождал будущего русского императора во время Кожуховского и Азовских походов. Гордон был ближайшим соратником Петра I не только в военных и государственных делах: они часто вместе проводили часы досуга.
      Постоянное нахождение в обществе Петра I давало "чрезвычайному посланнику" Якова II в России возможность обсуждать важнейшие события, в том числе - политическое положение Британии после Славной революции и планы Якова II и его сторонников по реставрации. В письмах своим коммерческим агентам в Лондоне Гордон просил приобрести для него "книги или документы, призывающие к поддержке короля Якова". Современные шотландские историки полагают, что, опираясь на эти политические трактаты, Гордон в беседах с Петром I отстаивал права своего сюзерена на британский престол. Возможно, не в последнюю очередь благодаря влиянию своего шотландского наставника, Петр I не решился направить в Лондон посольство с целью поздравить Вильгельма III с капитуляцией в 1691 г. последней крупной крепости, удерживаемой якобитами на Британских островах, - ирландского порта Лимерика.
      В немалой степени повышению авторитета и влияния Гордона при русском дворе способствовало его высокое положение в составе новой, создаваемой Петром I, армии. О статусе генерала Гордона в вооруженных силах России свидетельствует ряд фактов. 23 февраля 1690 г. командование военным парадом по случаю рождения наследника русского престола было поручено шотландскому якобиту (а не кому-либо из русских воевод или офицеров-иноземцев), и именно Гордон "от имени всего войска" обратился к царю с поздравительной речью. "Московитский шотландец" командовал одним из первых регулярных полков русской армии - Бутырским. В 1699 г. Патрик Гордон получил исключительное право назначать офицеров.
      Глава якобитской партии располагал широкими связями среди русской знати. В 1689 - 1699 гг. шотландский генерал часто наносил визиты или, напротив, принимал у себя в доме членов нового русского правительства: дядю царя боярина Л. К. Нарышкина, возглавлявшего правительство в начале единоличного правления Петра I, князей Ф. Ю. Ромодановского (фактического правителя России во время "Великого посольства" 1697 - 1698 гг.), Б. А. Голицына, И. В. Троерукова, Ф. С. Урусова, М. И. Лыкова, бояр Т. Н. Стрешнева и П. В. Шереметьева, думного дьяка Е. И. Украинцева, ставшего в 1689 г. начальником Посольского приказа. Шотландский генерал поддерживал близкие отношения и с новыми фаворитами молодого царя: русским дипломатом А. А. Матвеевым, ставшим с конца 1690-х гг. послом России в Нидерландах, боярином А. П. Салтыковым, генеральным писарем Преображенского полка И. Т. Инеховым, стольником В. Ю. Леонтьевым, спальником A. M. Черкасским, ставшим во время "Великого посольства" градоначальником Москвы, будущим президентом Юстиц-коллегии П. М. Апраксиным. Таким образом, генерал Гордон располагал широкими связями в среде русской политической элиты, что усиливало его влияние и авторитет при дворе.
      Политической деятельности Гордона в России в значительной степени способствовала его прекрасная информированность о положении дел в Британии и в Европе в целом. Он имел своих корреспондентов в крупнейших городах Европы и переписывался даже с представителями иезуитской миссии в Китае. Шотландский генерал получал выпуски "Курантов" и следил за всеми иностранными газетами, поступавшими в Москву. Кроме того, Патрик Гордон, будучи корреспондентом "Лондонской газеты" в России, располагал сводками британских и европейских новостей19.
      Дневниковые записи и личные письма "московитского" шотландца свидеельствуют, что Славная революция 1688 - 1689 гг. стала для Патрика Гордона тяжелой личной трагедией и означала "крах его надежд на достойную службу на родине"20. В письме главе своего клана герцогу Гордону он признавался: "Прискорбная революция в нашей стране и несчастья короля, кои Ваша С[ветлость] во многом разделяет, причинили мне великое горе, что привело меня к болезни и даже почти к вратам смерти". В письме графу Мелфорту от 8 мая 1690 г. Гордон заявлял, что готов "отдать жизнь ... в защиту законного права Его Величества".
      События 1688 - 1689 гг. Гордон характеризовал как ""великий замысел" голландцев", "новое завоевание [Британии] сборищем иноземных народов", "злосчастную революцию", "смуту". Главную причину революции "московитский якобит" видел в доверии Якова II к "недовольным и злонамеренным лицам", коим он поручил "высокие посты", и вероломстве "английских подданных". Установившийся после 1688 г. в стране режим Патрик Гордон именовал не иначе как "иноземное иго". Нового британского монарха Вильгельма III Оранского петровский генерал именовал "Голландским Зверем" (явно сопоставляя его с образом Антихриста) и "узурпатором". В то же время Якова II он неизменно называл "Его Священным Величеством" и после его свержения.
      Гордон надеялся, что в Англии и Шотландии "со временем возникнет сильная партия и станет решительно действовать для реставрации Его В[еличест]ва" и полагал, что Вильгельм III недолго продержится на британском престоле. Патрик Гордон был уверен в прочности позиций Якова II в Шотландии. В своих письмах единомышленникам "русский якобит" выражал уверенность в скорых политических "переменах в Шотландии, ибо, несомненно, правительство там не может долго существовать". Гордон с прискорбием отмечал в своем дневнике, что после смерти британской королевы Марии II в конце 1694 г. "английский парламент принял решение признать и сохранить Вильгельма (королем - К. С.)"21.
      Генерал Гордон сожалел, что в 1686 г. Яков II отпустил его в Россию и не позволил остаться в Шотландии, "хотя бы даже без должности". В этом случае, полагал петровский генерал, его военный опыт чрезвычайно пригодился бы в кампании ноября-декабря 1688 г. против войск Вильгельма Оранского22. Федосов считает, что если бы в распоряжении Якова II было несколько "генералов уровня Гордона", английский король "мог бы разбить голландцев после их высадки"23.
      Якобитизм Патрика Гордона (в отличие от многих его единомышленников) не ограничивался одними эмоциями и высказываниями, а выражался в конкретных действиях. Гордон планировал начать в России вербовку офицеров из иностранцев, находившихся на русской службе, для "защиты законного права Его Величества (Якова II - К. С.)". С целью участия в подготовке реставрации Якова II Гордон собирался самовольно покинуть Россию и в письме к графу Мелфорту просил о получении разрешения короля на свой приезд в Париж24.
      После 1688 г. сложилась своеобразная ситуация, когда Британию при московском дворе одновременно представляли два агента: генерал Патрик Гордон отстаивал интересы находившегося в эмиграции Якова II, а нидерландский резидент барон ван Келлер - действующего короля Вильгельма III. Йохам Виллем ван Келлер (ум. в 1698) был опытным дипломатом и первым постоянным представителем Нидерландов в Московском государстве. В 1689 г. Вильгельм Оранский назначил его дипломатическим представителем Британии. "Протестант, враг иезуитов и католиков" - так характеризует ван Келлера отечественный историк М. И. Белов. Келлер рассматривал "московитского якобита" в качестве опасного политического противника. Назначение Гордона в Лондоне чрезвычайным британским посланником в Россию в 1686 г. нидерландский резидент прокомментировал следующим образом: "Теперь у нас на шее - злостные и пагубные иезуиты".
      Голландский резидент располагал обширной сетью информаторов, которая действовала в Посольском приказе, "самых различных учреждениях Москвы, вплоть до царских покоев" и за рубежом. Как и Патрик Гордон барон ван Келлер имел широкие связи среди русской политической элиты. В его лице после 1689 г. Патрик Гордон обрел достойного и опасного противника25.
      Перед русским правительством возникла непростая дилемма: кого же из двух британских правительств - в Лондоне или в Сен-Жермен - считать законным. Согласно отчетам Патрика Гордона о своей деятельности, русское правительство в течение 1690 г. не без его влияния отвечало отказом на все попытки Келлера вручить царям грамоту от Вильгельма III, в которой тот извещал "всея Великия и Малыя и Белыя России" самодержцев о том, что "прошением и челобитьем всех чинов" английского народа "изволил есть великий неба и земли Бог ... нас и нашу королевскую супругу королеву на престол Великобритании, Франции, Ирландии возвести". В первый раз предлогом для отклонения "любительной грамоты" Вильгельма Оранского послужило неточное написание титулов русских царей, во второй - грамота не была "удостоена ... внимания под предлогом, что в ней" не было указано имя британского резидента - барона Й. В. ван Келлера. По всей видимости, Гордон, располагая широкими связями при русском дворе, нашел каналы, чтобы воспользоваться щепетильностью дьяков Посольского приказа в подобных вопросах. Чрезвычайный посланник Якова II сделал в своем "Дневнике" следующее заключение: "Итак, кажется, они (правительство в Лондоне - К. С.) должны обзавестись третьей (грамотой - К. С.), да и тогда вопрос, будет ли она принята", и, намекая на свою роль в этой интриге, лаконично добавил: "по разным причинам".
      В ходе "дипломатической дуэли" с Гордоном барон ван Келлер смог добиться принятия грамоты лишь в конце января следующего года, и только 5 марта 1691 г. получил на нее ответ. Примечательно, что ответную "любительную грамоту" новому английскому послу вручили не сами цари (как это полагалось по дипломатическому этикету), а "думный дьяк". На запрос Келлера в Посольском приказе ему ответили, что ввиду наступления времени Великого поста "великих Государей пресветлых очей видеть ему, резиденту, ныне невозможно". Велика вероятность, что и в данном случае не обошлось без вмешательства Патрика Гордона. Из текста ответной грамоты русских царей следует еще одна любопытная деталь: в Посольском приказе, несмотря на то, что барон ван Келлер еще два года назад был официально назначен дипломатическим представителем Британии в Москве, его продолжали именовать "голландским резидентом". Таким образом, в результате активной деятельности Гордона при дворе Петра I Вильгельм III был признан Россией законным правителем Англии лишь спустя два года после своего фактического прихода к власти.
      Гордон пользовался любой возможностью, чтобы заявить о своей позиции как дипломатического представителя Якова II. 22 ноября 1688 г. Патрик Гордон "имел долгую беседу" со вторым фаворитом Софьи - окольничим Ф. Л. Шакловитым и несколькими русскими сановниками о положении дел в Англии ввиду начавшейся там революции. 18 декабря того же года на обеде у В. В. Голицына, где присутствовали Шакловитый "и прочие" представители русской политической элиты, Гордон выступил с заявлением "об английских делах" и говорил "даже со страстью". 25 ноября и 16 декабря по этому же вопросу чрезвычайный посланник Якова II встречался с польским резидентом Е. Д. Довмонтом. 1 и 13 января 1689 г. Гордон, вероятно, обсуждал этот вопрос с тайным агентом иезуитов в России Ф. Гаускони. Чтобы обратить внимание русского правительства на то, что революция в действительности носит характер вооруженной иностранной интервенции, Гордон 10 декабря 1688 г. приказал перевести на русский язык полученную им из редакции "Лондонской газеты" сводку, где происходящие события подавались именно в таком ключе, и передал данное сообщение русскому правительству. В 1696 г. на пиру, устроенном Ф. Лефортом в честь Петра I в Воронеже, был провозглашен тост за английского короля Вильгельма III. Однако Гордон демонстративно отказался пить здравицу за "узурпатора британского престола" и вместо этого поднял свой кубок "за доброе здравие короля Якова".
      Как глава якобитской партии в России Гордон вел постоянную и активную переписку с главными соратниками Якова II - шотландским фаворитом низложенного короля графом Мелфортом, знатью своего клана (герцогом Гордоном, графами Абердином, Эрроллом, Нетемюром), архиепископом Глазго и сэром Джорджем Баркли, который в 1696 г. возглавил заговор якобитов с целью убийства Вильгельма III. В своей корреспонденции Патрик Гордон пытался воодушевить своих единомышленников, оставшихся в Шотландии и претерпевавших различные притеснения от правительства26.
      Один из документов, хранящихся в архиве г.Абердина и изданный историком П. Дьюксом, позволяет установить канал связи между якобитами в Британии и России. Из Шотландии письма поступали в Лондон на имя давнего друга Патрика Гордона коммерсанта С. Меверелла. Он отправлял их доверенным лицам "московитского шотландца" в Роттердам, Данциг или Гамбург, а оттуда они попадали к шотландским купцам Дж. Фрейзеру, Т. Лофтусу и Т. Мору, проживавшим в Прибалтике. Далее через Псков корреспонденция переправлялась в Москву и Немецкую Слободу. В обратном направлении письма уходили по тем же каналам27.
      Гордон каждый год (за редким исключением) 14 октября на свои средства устраивал торжественные празднования дня рождения Якова II, причем однажды он хлопотал о сообщении о подобных мероприятиях в "Лондонской газете". Среди якобитов в России эта традиция продолжалась и после Славной революции. В "Дневнике" Патрика Гордона упоминается о присутствии в отдельные годы на этом празднестве британских подданных "высшего звания" и послов иностранных государств. Примечательно, что в 1696 г. "в пятом часу утра" на "пирушку" британцев-якобитов пожаловал сам Петр I. На одном из таких пиров, даваемых Гордоном, польский резидент Довмонт заметил: "счастлив король, чьи подданные столь сердечно поминают его на таком расстоянии".
      Патрик Гордон тщательно следил за ходом первого якобитского восстания и успехами армии Людовика XIV, поддерживавшего своего кузена Якова II против войск Аугсбургской лиги. Сведения о восстании петровский генерал частично получал от своего сына Джеймса, принимавшего в нем личное участие. В одном из писем Гордон-отец просил последнего регулярно сообщать ему, "каковы надежды в деле его старого господина (Якова II - К. С.)". В мае 1691 г. Патрик Гордон в письме одному из своих знакомых в северо-восточной Шотландии просил дать ему подробный "отчет о том, что происходило [с моего отъезда] в нашей стране, и кто впутался в партии, а кто остался нейтрален". В своих посланиях за 1690 - 1691 гг. Гордон выказывает неплохую осведомленность о событиях в Ирландии и справедливо указывает одну из главных причин неудач якобитов: "недостаток достойного поведения и бдительности". Известие о поражении войск Якова II при р. Войн Патрик Гордон отметил краткой и полной горечи заметкой: "Печальные вести о свержении короля Якова в Ирландии". После поражения якобитского выступления 1689 - 1691 гг. Гордон внимательно следил за общественными настроениями в Англии и Шотландии и отмечал любые признаки проявления недовольства британцев существующим режимом. Одновременно он следил за составом и численностью войск Вильгельма III и его союзников и сопоставлял их с военным потенциалом Франции.
      В отличие от Патрика Гордона сведений о других представителях якобитской партии в России и о ее численности сохранилось чрезвычайно мало. Однако ряд опубликованных и архивных документов позволяет ответить на вопрос, что представляла собой партия сторонников Якова II в России в конце XVII века. Ядро якобитской партии в России образовывала группа британских офицеров, входивших в ближайшее окружение генерала Гордона.
      Среди соратников Патрика Гордона "по якобитскому делу" следует выделить, прежде всего, его среднего сына - Джеймса (1668 - 1727). Как и отец он был строгим католиком и получил образование в нескольких иезуитских колледжах в Европе. Весной 1688 г. Патрик Гордон отправил Джеймса в Англию на службу Якову II, причем поручил его заботам своего давнего друга - графа Мидлтона. Благодаря влиянию последнего, Джеймсу удалось поступить в гвардию Якова II под командование известного в будущем якобита Дж. Баркли. Однако через несколько месяцев грянула революция, и Джеймс был вынужден вслед за своим монархом эмигрировать во Францию, а оттуда прибыл на "Изумрудный остров", где участвовал в восстании ирландских якобитов. В июле 1689 г. вместе с другими шотландскими офицерами по приказу Якова II капитан Джеймс Гордон был переброшен в Горную Шотландию в составе полка А. Кэннона и, таким образом, оказался в повстанческой армии виконта Данди. Московский уроженец шотландских кровей принял участие в знаменитой битве при Килликрэнки (27 июля 1689 г.), в которой горцы-якобиты наголову разбили правительственные войска, однако сам был тяжело ранен. В течение 1688 - 1690 гг. Патрик Гордон через своих родственников в Шотландии и друзей в Лондоне пытался узнать о судьбе своего сына в охваченной "бедствиями и раздорами" Британии.
      Переписка Патрика Гордона со своим сыном-якобитом является уникальным источником, дошедшим до наших дней, повествующим о трудностях и опасностях, которым подвергались участники якобитского восстания 1689- 1691 гг., пытавшиеся после его поражения выбраться из британских владений Вильгельма III в различные концы Европы. Ввиду разветвленной агентурной сети принца Оранского, бывшие повстанцы не могли чувствовать себя в безопасности даже на европейском континенте, особенно в странах, входивших в Аугсбургскую лигу. В немецких землях и на шведской территории Патрик Гордон рекомендовал своему сыну "раздобыть проезжую грамоту" от местных властей, дабы не вызвать подозрений. Однако лучшим "пропуском" опытный шотландский генерал считал "шпагу ... и пару добрых французских пистолетов". Гордон-отец настоятельно советовал Джеймсу всячески скрывать то, что он - бывший участник якобитского восстания, и выдавать себя за армейского вербовщика, который по случайности был арестован шотландскими властями. В своих письмах Патрик Гордон недоумевает и, порой, возмущается поспешностью своего сына, который с такой быстротой покидал один европейский город за другим, что не успевал получать писем от отца. Однако, вероятно, причиной такой спешки Джеймса была опасность быть арестованным.
      В сентябре 1690 г. Джеймс прибыл в Россию и, по ходатайству отца, был принят офицером в русскую армию. Он отличился в боях во время Азовского похода 1695 г. и Северной войны 1700 - 1721 годов. За военные заслуги был произведен Петром I в бригадиры. Как и отец, Джеймс в течение 1690-х гг. питал надежду на скорую реставрацию Якова II. В 1691 г. в письме двоюродному деду Джеймс Гордон подчеркивал свою убежденность в том, что приверженцы Якова II вскоре увидят "дело его Величества [короля] Великобритании в лучшем положении", а о неудачах якобитов говорил, чти они "лишь временные". В 1693 г. в одном из частных писем Патрик Гордон отмечает, что средний сын не хочет связывать себя женитьбой в России, "ожидая перемен в Шотландии". Джеймс состоял в постоянной переписке со многими якобитами в России, Англии и Шотландии.
      Благодаря связям и влиянию отца, Джеймс Гордон был приближен к Петру I, был лично знаком с молодым русским-государем, являвшимся почти его сверстником. Джеймс Гордон нес службу в Кремлевском дворце, принимал участие в опытах юного Петра I по устройству фейерверков и не единожды был приглашен на торжественные пиры, устраиваемые царем или его дядей - боярином Нарышкиным. Таким образом, Джеймс пользовался определенным политическим влиянием (хотя, конечно, более ограниченным, чем отец) на русского царя и в среде офицерства русской армии.
      Другим видным соратником Патрика Гордона был генерал-лейтенант Дэвид Уильям, граф Грэм. Он был первым британцем со столь высоким титулом, принятым на русскую службу. Граф также принадлежал к шотландскому клану, известному своими роялистскими традициями, и являлся одним из лидеров католической общины в России. Вместе с Гордоном граф Грэм в 1684 г. подписал челобитную об открытии первого костела в России. Грэм был профессиональным "солдатом удачи" и до поступления на службу к русскому царю в 1682 г. воевал в составе армий германского императора, шведской, испанской и польской корон. Основным его местопребыванием в Московии в рассматриваемый период был белгородский гарнизон. В марте 1691 г. Патрик Гордон с негодованием писал графу Грэму, что "этот п[ретендент] на к[оролевский] трон, У[ильям], совещается и сговаривается со своими приспешниками в Гааге", между тем как в самой Британии "прелаты подобно королю требуют деньги ... с низшего духовенства" на войну против Людовика XIV - главного союзника их низложенного сюзерена Якова II. В том же письме глава якобитской партии в России выражал надежду, что "король Франции готовит давно задуманную кампанию, которую стоит ожидать в ближайшее время" и которая разрушит все планы "Голландского Зверя".
      Согласно косвенным данным, к якобитской партии принадлежали друзья и давние сослуживцы П. Гордона - шотландцы генерал-майор Пол Мензис, прибывший в Россию вместе с Патриком Гордоном в 1661 г., и полковник Александр Ливингстон. Оба отличились в военных кампаниях России против Турции: участвовали в Чигиринских и Крымских походах. Ливинстон погиб во время второго Азовского похода. Мензис известен также тем, что пользовался особым доверием при русском дворе. В 1672 - 1674 гг. царь Алексей Михайлович отправил его с важной дипломатической миссией в Рим, Венецию и германские земли с целью создания военного союза против Османской империи.
      Сопоставительный анализ писем Патрика Гордона, хранящихся в РГВИА, с архивными документами из городского архива г. Абердина, опубликованными шотландским историком П. Дьюксом, позволяет установить принадлежность к якобитской парии любопытной фигуры - капитана Уильяма Гордона. По сравнению со всеми вышеперечисленными офицерами, он имел самый низкий чин, однако сохранившиеся источники позволяют утверждать, что как приверженец Якова II он был наиболее активен. У. Гордон был связан тесными родственными узами со всеми ведущими якобитами в России: приходился родственником П. Гордону, а П. Мензис называл его своим племянником. Капитан У. Гордон обладал широкими связями и в Шотландии. В частности, в "Дневнике" П. Гордона упоминается, что он состоял в переписке с главой их клана - герцогом Гордоном.
      Главной функцией Уильяма Гордона была курьерская деятельность. В начале 1690-х гг. он служил своеобразным связующим звеном между якобитами в России и Британии. Дважды, в конце лета - начале осени 1691 г. и в начале 1692 г., он предпринимал поездки на "Туманный Альбион" из Москвы с поручениями от Пола Мензиса, Патрика Гордона и его сына Джеймса. Однако "якобитская" карьера Уильяма Гордона оказалась недолгой. Во время второго путешествия по неизвестным причинам он скончался. Миссии "капитана Гордона" (так он обозначался в документах сторонников Якова II) носили столь секретный характер, что в своих письмах якобиты (как в Шотландии, так и в России) не упоминали ни его имени, ни страны, откуда он ехал, ни места прибытия. В шотландской корреспонденции не указывались даже имя отправителя и место отправления письма. В 1691 г. У. Гордон встречался в Лондоне с полковником Джорджем Баркли. Главной задачей "капитана Гордона" было передать последнему "подробный отчет" о положении и деятельности в России Патрика Гордона. Во время поездки Уильяма Гордона в Шотландию в следующем году он также должен был встретиться с видными якобитами - графами Абердином и Нетемюром. Однако следы курьера теряются по пути на Британские острова в Прибалтике.
      Ближайшее окружение П. Гордона постоянно расширялось в результате его активной деятельности по приглашению в Россию военных специалистов из Европы, в первую очередь, со своей родины, среди которых было немало членов его собственного клана. В 1691 - 1695 гг. в Россию прибыли родственники Патрика: Эндрю, Френсис, Джордж, Хэрри и Александр Гордоны. В документах РГВИА и в ряде опубликованных материалов имеются данные, позволяющие утверждать, что, по крайней мере, последние двое принадлежали к якобитской партии.
      Обширная корреспонденция генерала Гордона помогает выявить еще несколько лиц, верных Якову II, находившихся в 1690-е гг. на русской службе. Так, в письме архиепископу Глазго "московитский шотландец" отмечает, что его нарочный, прибывший в Шотландию из России, (имя и фамилию которого, как и во всех подобных случаях, Патрик Гордон, опасающийся, что послания могут быть перехвачены правительственными агентами, не упоминает) "разделяет Вашу скорбь" о низложенном короле. В письмах Гордон несколько раз упоминает о том, как помог устроиться на службу в России родственникам якобитов или лицам, рекомендованным ему видными сторонниками Якова II в Шотландии - герцогом Гордоном и архиепископом Глазго. Учитывая клановую солидарность шотландцев, а также тот факт, что и шотландские патроны этих лиц, и их московский ходатай были ярыми якобитами, можно предположить, что и сами протеже являлись сторонниками Якова II28.
      Следует отметить, что среди "русских якобитов" были не только англичане и шотландцы, но и выходцы с "Изумрудного острова". Самым известным из них был Питер Лейси. Свою военную карьеру он начал в тринадцатилетнем возрасте знаменосцем одного из полков гарнизона г. Лимерик - последнего оплота якобитов в Ирландии, осажденного в 1691 г. войсками Вильгельма III. Проведя несколько лет наемником в составе французских войск, в 1700 г. Лейси предложил свою шпагу Петру I. Якобит-ирландец верно служил России в течение полувека и был удостоен звания фельдмаршал29.
      Сторонниками Якова II среди британских эмигрантов в России были не только военные. По мнению А. Брикнера, их было немало и среди гражданских лиц. К сожалению, на протяжении всего своего "Дневника", упоминая о ежегодных празднованиях дня рождения Якова II, Гордон ни разу не указывает состав собравшихся и не называет даже наиболее выдающихся имен. Однако в источнике имеются две заметки, позволяющие пролить некоторый свет если не на состав, то, по крайней мере, на численность якобитской партии в России. 14 октября 1696 г. Патрик Гордон пишет, что послал приглашения на празднование дня рождения Якова II всем своим "соотечественникам", которые в этот момент находились в Немецкой слободе. 14 октября 1692 г. Гордон отмечает, что праздновал день рождения короля в Немецкой слободе "со столькими земляками, сколько могли собрать". В дневниковой записи за 28 мая 1690 г. имеется заметка: "... англичане ужинали у меня"30. Учитывая немногословность автора, можно предположить, что в данном случае речь шла о якобитах, тем более что друзья Гордона собрались накануне 30-летней годовщины Реставрации Стюартов в Англии и были представлены, как следует из источника, исключительно британцами. Можно только сожалеть о том, что автор дневника не указывает имен хотя бы наиболее именитых гостей.
      В конце 1690-х гг. стало очевидным, что все надежды якобитов на поддержку Россией реставрации Якова II на британском престоле являются тщетными. В ходе "Великого посольства" 1697 - 1698 гг. состоялось несколько дружественных встреч между Петром I и Вильгельмом III сначала в Утрехте, а затем в Лондоне. "Похититель британского престола" подарил русскому царю яхту и устроил в его честь морские военные учения. "Любительную грамоту", направленную Петру I в 1700 г., Вильгельм III начинал с того, что подчеркивал особую "к вашему царскому величеству дружбу"31.
      Таким образом, согласно данным архивных и опубликованных источников, большинство проживавших в России в конце XVII - начале XVIII в. британских подданных принадлежало к партии якобитов - сторонников низложенного после Славной революции последнего короля-католика Якова II Стюарта. Главой якобитской партии и де-факто дипломатическим представителем низложенного британского монарха в нашей стране был выдающийся полководец и один из реформаторов русской армии генерал Патрик Гордон. "Шкоцкий" фаворит Петра Великого заложил при русском дворе основы влияния партии якобитов, которое длилось до середины XVIII века. Находившиеся вдали от родины сторонники Якова II делали все возможное для защиты его интересов. В частности, "русским якобитам" и, в первую очередь, Патрику Гордону удалось на два года задержать признание Россией Вильгельма III Оранского законным монархом Британии. Некоторые косвенные данные позволяют утверждать, что влияние этой партии в среде тогдашней политической элиты России стало одной из причин, удерживавших Петра I от открытых демаршей в сторону нового английского короля в первой половине 1690-х годов. Группа сторонников низложенного Стюарта, проживавшая в России, не была изолированной общиной, она поддерживала интенсивные контакты со своими единомышленниками как в самой Британии, так и в крупнейших центрах якобитской эмиграции - Париже и Риме.
      Примечания
      1. BRUCE M. Jacobite Relations with Peter the Great. - The Slavonic and East European Review, vol. XIV, 1936, N 41, p. 343 - 362; DUKES P., HERD G.P., KOTILAINE J. Stuarts and Romanovs. The Rise and Fall of a Special Relationship. Dundee. 2008; WILLS R. The Jacobites and Russia, 1715 - 1750. East Linton. 2002.
      2. Tagebuch des Generals Patrick Gordon. Bd.I. Moskau. 1849; Bd. II-III. St. Petersburg. 1851 - 1853.
      3. БРИКНЕР А. Патрик Гордон и его дневник. СПб. 1878, с. 123.
      4. ГОРДОН П. Дневник, 1635 - 1659. М. 2000; 1659 - 1667. М. 2003; 1677 - 1678. М. 2005; 1684 - 1689. М. 2009.
      5. ФЕДОСОВ Д. Г. Летопись русского шотландца. ГОРДОН П. Дневник, 1635 - 1659, с. 231.
      6. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского. ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 241; DUKES P., HERD G.P., KOTILAINE J. Op. cit., p. 168 - 169.
      7. Послужной список Патрика Гордона в России. ГОРДОН П. Дневник, 1677 - 1678, с. 100- 101; БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 1; PERNAL A.B. The London Gazette as a primary source for the biography of General Patrick Gordon - Canadian Journal of History. 2003 (April).
      8. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 846, оп. 15, N 5, л. 225; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 62, 191; БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 54, 56.
      9. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 242.
      10. ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 86 - 110. Во врем осады Чигирина турками в 1678 г. Гордон руководил всеми инженерными работами по обороне города.
      11. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 243.
      12. Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 35, оп. 2, N 113, л. 2 - 2об., 4; ф. 50, оп. 1 (1678 г.), N 1, л. 34 - 41; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 110, 128 - 132, 136, 217 - 218, 220, 299 - 300.
      13. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 248.
      14. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 48, 140 об.; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 218 - 230.
      15. БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 157; СОКОЛОВ А. Б. Навстречу друг другу: Россия и Англия в XVI и XVII вв. Ярославль. 1992, с. 135.
      16. ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 129, 174, 217, 222 - 223; ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 255.
      17. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 1об. -4об., 7 - 8, 11об., 16, 17, 18 - 18об., 20, 22об., 25, 26, 28, 29об., 32 - 32об., 33об., 37об., 63об., 66, 67об. -69об., 73, 75, 76, 77об. -78об., 81 - 81об., 83 - 83об., 85, 86об. -87, 88 - 88об., 92, 93об. -94об., 97 - 97об., 98об., 101, 103, 104, 106- 106об., 107 - 107об., 108об., 272об.
      18. БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 75 - 76, 79, 88, 90 - 94, 97; ФЕДОСОВ Д. Г. Летопись русского шотландца, с. 231; ЕГО ЖЕ. От Киева до Преображенского, с. 256.
      19. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 1 - 7об., 9об., 10об. -14, 15 - 16, 17об., 18об. -19, 20 - 21об., 23, 25 - 25об., 26об. -27, 28об., 29об. -30об., 31об. -32, 33 - 34, 35 - 36об., 37 об. -38, 51, 58, 59, 63 - 66 67 - 67об., 68об., 69об., 70об. -71, 72 - 73об., 75об., 76об., 78, 79 - 81, 82, 84об., 86 об. -87об., 88об., 89, 90об., 92об. -93об., 94об., 96 - 103об., 104об. -105, 106об. -108, 109об., 131, 136, 168, 193об., 221об., 225, 264 - 264об., 268, 281 - 281об., 320об.; БЕЛОВ М. И. Россия и Голландия в последней четверти XVII в. Международные связи России в XVII- XVIII вв. М. 1966, с. 82; ФЕДОСОВ Д. Г. Летопись русского шотландца, с. 242; DUKES P., HERD G.P., KOTILAINE J. Op. cit., p. 181; WILLS R. Op. cit., p. 39. Каждую пятницу П. Гордон получал сводку, включавшую сообщения от примерно пятидесяти корреспондентов, находившихся в различных частях Англии, официальные уведомления о новых назначениях в правительстве и при дворе, заседаниях английского парламента и сведения, подаваемые государственными секретариатами, о важнейших событиях в других странах Европы.
      20. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 258.
      21. Вильгельм Оранский во многом занял британский престол благодаря наследственным правам своей жены, которая была родной дочерью Якова II, и таким образом прямая линия наследования Стюартов формально не нарушалась. Поэтому в связи со смертью Марии II якобиты активизировали свои попытки по возвращению британской короны ее отцу. Из этой заметки следует, что в 1695 г. надежды на благоприятный исход дела для Якова II в Англии разделял и Патрик Гордон.
      22. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 6, 15об., 25об., 37, 47об., 48об. -49, 50, 52, 55, 57, 58об., 59об., 134об., 135об. -136, 140об., 144, 225, 460об.; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 181 - 182, 185.
      23. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 258.
      24. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 52, 56об.
      25. РГАДА, ф. 50, оп. 1 (1678 г.), N 1, л. 34 - 41; БЕЛОВ И. М. Письма Иоганна ван Келлера в собрании нидерландских дипломатических документов. Исследования по отечественному источниковедению. М. -Л. 1964, с. 376; ЕГО ЖЕ. Россия и Голландия в последней четверти XVII в., с. 73; EEKMAN Т. Muscovy's International Relations in the Late Seventeenth Century. Johan van Keller's Observations. California Slavic Studies. 1992, vol. XIV, p. 45, 50.
      26. РГАДА, ф. 35, оп. 1, N 259, л. 2 - 3, 6, 18 - 22, 24, 30; ф. 50, оп. 1. 1691 г., N 2, л. 1 - 15; РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 3, 5, 11об., 25об., 29об., 33, 37, 46 - 47об., 52, 58об. -59об., 65 - 65об., 68об., 79, 80, 85об., 87, 90, 98, 107об. -108об., 140об., 144, 156, 224об. -225об.; N 6, л. 6об.; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 181 - 185.
      27. DUKES P. Patrick Gordon and His Family Circle: Some Unpublished Letters - Scottish Slavonic Review. 1988, N 10, p. 49.
      28. РГВИА, ф. 490, оп. 2, N 50, л. 11; ф. 846, оп. 15, N 5, л. 3, 6, 10об., 15, 19об., 21, 22, 26 - 27об., 29об., 30об., 32об., 36, 37об., 48 - 48об., 50, 51об., 53 - 54, 55об., 57 - 57об., 58об., 59об., 60об. -61, 64об., 69об., 72, 77об., 79, 81об., 87, 88, 134об. -135, 136, 137 - 139, 140об., 144, 196 - 196об., 262 - 262об., 265об., 271об., 274об., 281об., 350 - 351об., 439; N 6, л. 6об., 79об.; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 29, 77, 81 - 82, 93, 107 - 108, 128, 165, 178, 182, 188, 199, 229 - 230; Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. Т. VII. СПб. 1864, с. 946 - 947; DUKES P. Op. cit., p, 19 - 49; БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 13 - 14; ЦВЕТАЕВ Д. В. История сооружения первого костела в Москве. М. 1885, с. 26, 28, 32 - 33, 36, 59; The Caledonian Phalanx: Scots in Russia. Edinburgh. 1987, p. 18.
      29. Kings in Conflict. The Revolutionary War in Ireland and its Aftermath, 1689 - 1750. Belfast. 1990, p. 91; WILLS R. Op. cit., p. 38.
      30. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5., л. 13об., 196об.; N 6, л. 79об.; БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 123.
      31. РГАДА, ф. 35, оп. 1, N 271, л. 1 об.; оп. 4, N 9, л. 4об. -5.
    • Патрик Гордон и партия якобитов в России
      By Saygo
      Станков К. Н. Патрик Гордон и партия якобитов в России в конце XVII в. // Вопросы истории. - 2011. - № 10. - С. 108-121.
    • Волкова И. В. Военное строительство Петра I и перемены в системе социальных отношений в России
      By Saygo
      Волкова И. В. Военное строительство Петра I и перемены в системе социальных отношений в России // Вопросы истории. - 2006. - № 3. - С. 35-51.
      Вопрос о влиянии военной реформы Петра I на систему социальных отношений в России не стал предметом самостоятельной научной разработки, несмотря на определенный интерес к этой теме историков разных поколений и школ.
      Между тем в социальной реконструкции и подготовительных шагах к ней, предпринятых Петром Великим, армии отводилась ключевая роль. Точкой отсчета в создании регулярной армии можно считать 1699 г., когда был объявлен призыв "даточных" людей - по существу первый в России набор рекрутов-воинов, поставляемых податными сословиями. Первоначально к решению этой задачи привлекались землевладельцы, которым предписывалось обеспечить не менее одного воина с 50 крестьянских дворов, а служившие по московскому списку должны были дополнительно представить по одному конному даточному со 100 дворов. С 1705 г. рекрутские наборы становятся систематическими, а ответственность за выделение рекрутов перекладывалась с землевладельцев на городские и сельские общины. Тогда же норма поставки рекрутов возросла до одного человека с 20 дворов. Вместе с тем дворянство полностью не отстранялось от участия в рекрутском наборе: за ним закреплялся контроль над общинным сбором воинов, а для тех, кто не мог обеспечить затребованного количества, норма удваивалась. В дополнение к этому владельцы имений должны были подготовить по одному кавалеристу с 80 дворов1. Только из среды сельских жителей к 1711 г. в армию было отправлено 139 тыс. человек2.
      В отличие от предшествующего времени, когда даточные служили во вспомогательных войсках, теперь они становились солдатами регулярной армии - основой вооруженной силы. Заботу об их содержании, обучении, применении брало на себя государство. Поскольку рекрутская повинность являлась общинной, выбор кандидатов и очередность участия семей в отбывании повинности определяла община. Военная служба была пожизненной - сданный государству рекрут выбывал из своего прежнего социального состояния и по сути дела навсегда прощался со своей малой родиной и сородичами.
      Другим источником комплектования армии являлся прием волонтеров - из "вольницы", так называемых вольных гулящих людей. Под эту категорию подпадали беглые холопы, крепостные, вольноотпущенники. Государство шло навстречу их стремлению служить в армии - поступаясь тяглецом, но приобретая взамен солдата. Уже в первый набор 1699 г. из вольницы было поверстано в службу 276 человек3. В дальнейшем их приток в армию неуклонно возрастал вплоть до второй половины XVIII в., когда таких соискателей стали отсылать назад4.
      Третьим постоянным каналом пополнения вооруженных сил была мобилизация дворянского сословия на военную службу. В отличие от податных сословий, для которых рекрутская повинность носила общинный, но не личный характер, дворянство привлекалось к личной поголовной и пожизненной службе.

      Император Пётр I за работой. Худояров В. П.
      Воинская повинность ложилась тяжелой ношей на все сословия. Вместе с тем рискнем заметить, что в наибольшей степени она давила на дворянство, ломая привычные устои его жизни. Так, к началу Северной войны служилый характер поместья был уже не более чем фикцией. По образному выражению И. Т. Посошкова, дворянство хотело "великому государю служить, а сабли б из ножон не вынимать"5. Заставить дворянина навсегда сменить домашний шлафрок на военный мундир можно было только, поместив его в перекрестие разных форм давления: силовых приемов, моральных и материальных стимулов, правовых санкций. В это "аккордное" воздействие входили указ о единонаследии от 1714 г. и разрешение приобретать недвижимость по истечении определенного стажа общественно-полезной деятельности, выталкивавшие молодых дворян на государственную службу. Однако в любом случае в системе мер, воздействующих на дворянство, преобладал язык ультиматумов и насилия. До известных пределов эта метода была эффективной. Если в середине XVII в. в армии числилось 16 980 дворян, то в начале XVIII в. - 30 тысяч6. Разница в цифрах связана не только и не столько с естественным приростом корпуса служилых по отечеству, сколько с всеохватывающим государственным учетом и контролем над отбытием дворянами воинской повинности.
      Ужесточение норм дворянской службы шло сразу по нескольким линиям. Во-первых, снижался призывной возраст с 16 лет до 13 - 147. Во-вторых, периодическое исполнение воинского долга заменялось постоянной службой. В-третьих, осуществлялась максимально полная мобилизация на службу. Наибольшее неудобство, однако, заключалось в том, что эти требования угрожали экономическим основам существования дворянства. Оставшиеся без хозяйского попечения имения быстро приходили в упадок, либо служили обогащению приказчиков.
      Установив служилый статус феодального землевладения, власть позаботилась и о том, чтобы посредством земельных раздач и конфискаций повысить качество дворянской службы. Так, например, за добросовестное исполнение воинского долга в пехотных и кавалерийских полках при Петре Великом получили поместья 34 иностранных полковника. По неполным данным за первую половину XVIII в. обширные земельные владения были розданы 80 лицам, причем наивысшая интенсивность таких раздач совпала по времени с созданием и "обкаткой" регулярной армии в 1700 - 1715 годы. Подобно тому, как наделение землей с крестьянами поощряло энтузиазм на служебном поприще, земельные конфискации, производившиеся через специальное учреждение - Канцелярию конфискации, служили радикальным средством расчета с теми, кто отказывался следовать правительственным директивам. Лишь за первую половину XVIII в., по неполным данным, были ослаблены отпиской, либо вовсе ликвидированы 128 владений; при этом только у 8 владельцев за этот период времени было отобрано 175 тыс. крепостных крестьян8. Политика Петра I целенаправленно подрывала полуавтономное положение дворянства в социальном порядке и вовлекала его в полезную деятельность сугубо по правилам, предписанным верховной властью.
      В этом отношении следует признать не слишком убедительным взгляд на этот предмет, который утвердился в отечественной историографии. Исходя из представления о самодержавии как органе диктатуры дворянства, советская историческая наука в свое время затратила немало усилий для того, чтобы подогнать под ту же схему и деятельность Петра I. В частности, в качестве иллюстрации тезиса о "классовом неравенстве" и "эксплуататорском обществе", упрочившихся при Петре I, приводился факт получения первого офицерского чина половиной дворянских служащих либо при поступлении в армию, либо через год после начала службы. Под тем же углом зрения освещалось и сравнительно медленное насыщение командной верхушки русской армии выходцами из податных сословий9. Некоторые авторы акцентировали внимание на высказывавшихся Петром I соображениях о том, чтобы "кроме гвардии, нигде дворянам в солдатах не быть", "нигде дворянским детям сначала не служить, только в гардемаринах и гвардии", о преимущественном зачислении в морскую гвардию царедворцев (то есть бывших служащих по московскому списку)10. Определенную дань этим оценочным суждениям отдал и английский исследователь Дж. Кип. По его мнению, установленная при Петре I процедура баллотирования соискателей офицерского звания в офицерском собрании полка позволяла скрытым консерваторам сдерживать карьерный натиск со стороны сослуживцев неблагородного происхождения11. Однако такой подход представляется все же односторонним и предвзятым.
      Даже при том, что Петру I скорее всего было небезразлично, с каких стартовых позиций начинали свой служебный путь отпрыски благородных родов, а у защитников дворянских прерогатив имелись определенные способы затормозить восхождение к высоким чинам ретивых "подлорожденных", вектор социального отбора на военной службе определялся не личными пристрастиями отдельных лиц, будь то даже сам царь. Решающим фактором был спрос поднимающейся армии и молодой державы на эффективные кадры, из каких бы страт они не исходили. Что касается использования дворянского потенциала, то весьма разборчивое отношение к нему явственно обозначилось уже на этапе становления регулярной армии. Лишь 6 тыс. из 30 тыс. числившихся на военной службе дворян вошли в состав высшего командного звена. А остальные, то есть основная масса, подвизались рядовыми и младшими командирами в пехоте и коннице12. Наконец, призвав под знамена молодую дворянскую поросль, власть вовсе не собиралась давать ей послабления. Перспектива выйти в офицеры большинству улыбалась не ранее чем через 5 - 6 лет службы в солдатах, что ставило их на одну ступень с бывшими холопами и крепостными. Вместо искусной имитации ратных трудов, когда дворянские ополченцы прежних времен во время боя отсиживались в лощинах, либо гнали впереди себя боевых холопов, либо подставлялись под легкое ранение ради почетного комиссования, теперь предлагалось реальное участие в боевых операциях, без подставных фигур и театральных эффектов. На протяжении всех войн петровского времени в повышенный тонус дворянство приводили царские распоряжения, звучавшие как грозный окрик для балованных чад знатных родителей. Так, в 1714 г. царь строго-настрого указывал, чтобы дети дворян и офицеров, не служивших солдатами в гвардии, "ни в какой офицерский чин не допускались", а также чтобы "чрез чин никого не жаловать, но порядком чин от чину возводить"13. Эта же установка, облеченная в форму закона, повторялась и в Табели о рангах (п. 8). Выказывая уважение к аристократическим титулам, законодатель все же настаивал на абсолютном приоритете чина и ранга, достигнутого на службе, над всеми прочими знаками достоинства: "однако ж мы для того никому какова рангу дать не позволяем, пока они нам и отечеству никаких услуг не покажут, и за оные характера не получат"14.
      Твердое намерение власти в отношении служилого дворянства состояло в том, чтобы поставить его в авангарде своих начинаний, установив соответствующую меру спроса. Принцип возрастающего наказания по мере повышения в чине и социальном статусе декларировался и в Воинском артикуле: "Коль более чина и состояния преступитель есть, толь жесточае оной и накажется. Ибо оный долженствует другим добрый приклад подавать и собой оказать, что оные чинить имеют"15. Таким образом, Петр I активно старался учесть в нормативных актах высказывавшееся им в частных беседах мнение, что "высокое происхождение - только счастливый случай, и не сопровождаемое заслугами учитываться не должно"16.
      По мнению иностранцев, именно дворянство в наибольшей степени испытало на себе тяжелую длань окрепшего самодержавия: Петр I "подлинно заставил своих дворян почувствовать иго рабства: совсем отменил все родовые отличия, присуждал к самым позорным наказаниям, вешал на общенародных виселицах самих князей царского рода, упрятывал детей их в самые низкие должности, даже делал слугами в каютах". Впрочем, петровская перестройка коснулась не только тех дворян, которые отбывали службу, но и престарелых ветеранов, пребывавших на покое: невзирая на "страдания и вздохи", как писал Фоккеродт, царь переселил их в Петербург17.
      Вместе с тем нетерпимость Петра I к благородным бонвиванам, анахоретам или непокорным отщепенцам еще не означала замаха на изменение сословной структуры общества. Петр I не был антидворянским царем, точно также как он не являлся и продворянским монархом. Он не изменил сословного деления общества и не посягнул на крепостное право ввиду того, что эти институты представляли собой немалое удобство с точки зрения мобилизации всех наличных ресурсов для выполнения государственных программ. Однако он успешно осуществил другую, более локальную задачу - расширения каналов вертикальной мобильности и внедрения принципов меритократии в процессы социальной селекции и возвышения.
      В 1695 г. был введен запрет на производство служилых людей в стольники и стряпчие. А в 1701 г., одновременно с началом создания регулярной армии, было приостановлено пожалование в московские чины. В противовес княжеским титулам были учреждены новые графские и баронские, которыми наделялись активные деятели реформ, зачастую совсем неблагородных кровей, а также ордена святых Андрея Первозванного и Александра Невского, которыми награждали особо отличившихся службистов. Параллельно корпус служащих обретал новую структуру, окончательно оформленную в 1722 г. в виде лестницы чинов и рангов18.
      Людей, не погруженных в российскую реальность так глубоко, как подданные Петра I, крайне удивляла скорость освоения дворянством стандартов поведения, заложенных в чиновной субординации и уставах. Уже в 1709 г. датский посланник Ю. Юль засвидетельствовал глубокое проникновение начал чинопочитания в строй межличностных отношений. По его отзыву, офицеры проявляли подобострастное почтение к генералам, "в руках которых находится вся их карьера": они падают перед ними ниц на землю, прислуживают им за столом, наподобие лакеев. Иностранцы связывали этот феномен с личным примером царя, который последовательно прошел все ступени военно-морской карьеры, дослужившись в 1710 г. до звания шаутбенахта (чина, соответствующего конр-адмиралу). С немалой потехой Юль взирал на те сложные эволюции, которые в 1710 г. проделывал властелин огромной империи для того, чтобы получить от генерал-адмирала командование над бригантинами и малыми судами в предстоящем походе на Выборг. Датского посланника завораживала и та щепетильная уважительность к вышестоящему по званию и должности, которую неизменно демонстрировал Петр I. Приказы генерал-адмирала он выслушивал стоя, сняв головной убор, а после того, как приказ был отдан, надевал головной убор и старательно принимался за работу. Юль подмечал, что, находясь на судне, царь по собственной инициативе слагал с себя преимущества царского сана и требовал обращения с собой, как с шаутбенахтом. От внимания иностранцев не укрылся и тот факт, что в многочисленных поездках по стране Петр I выступал не в царском обличий и не под собственным именем, а в звании генерал-лейтенанта, предварительно получив подорожную от А. Д. Меншикова. Самоценность офицерского чина, всячески культивируемая царем, подкреплялась и весьма убедительным показом сопутствующих ему прав и льгот. Фактически офицерский чин бронировал для его обладателя место в клубе избранных. Именно такой характер царь пытался придать офицерскому корпусу, неизменно посещая крестины, родины, свадьбы, похороны в домах офицеров, в том числе младших, всегда, когда оказывался поблизости19.
      Царские резиденции в новой столице отстраивались в окружении жилищ офицерских семей, лишний раз подчеркивая тем самым тесную взаимосвязь и высокую доверительность отношений. Обязательное включение офицеров в список гостей на придворных торжествах и церемониях, распространение на членов их семей почестей, сопряженных с чином, поручения по управлению отдельными территориями, учреждениями, социальными группами с установлением в ряде случаев верховенства над бюрократическими инстанциями - все это утверждало офицерскую организацию в качестве ведущей референтной группы в общем корпусе государственных служащих. В 1714 г. дворянам с офицерским званием царь приказал называться не шляхтичами, как гражданским лицам, а офицерами, тем самым однозначно поставив принцип выслуги выше принципа благородства по рождению, а офицерское звание выше аристократического титула20.
      Впрочем, прокламированный государственной властью престиж был не единственным притягательным магнитом, который влек в офицерский корпус любого новичка, вступавшего на стезю карьеры. Кураж молодого службиста серьезно подстегивался материальными стимулами, в особенности много значившими для вчерашних крепостных, холопов, "вольницы" без кола и без двора. Для подавляющего большинства из них с первых же дней армия предоставляла, пусть небезопасное, зато надежное убежище от голода, холода и прочих напастей, подстерегавших маргинала на крутых маршрутах жизненного пути. Принимая под свое покровительство весь этот разношерстный сброд, верховная власть и военное командование гарантировали ему крышу над головой, обмундирование и отличное довольствие. Суточная норма солдатского порциона состояла из двух фунтов (820 г) хлеба, фунта (410 г) мяса, двух чарок (0,24 л) вина, гарнца (3,3 л) пива. Кроме того, ежемесячно выдавалось по 1,5 гарнца крупы и 2 фунта соли. По мере повышения в звании размер порциона возрастал едва ли не в геометрической прогрессии. Так, прапорщику на день полагалось 5 таких пайков, капитану - 15, полковнику - 50, генерал-фельдмаршалу - 200. В кавалерии к порциону добавлялся рацион - годовая норма фуражного довольствия для лошади. (Для капитана предусматривалась выдача от 5 до 20 рационов, для полковника - от 17 до 55, для генерал-фельдмаршала - 20021.)
      Солдат петровской армии получал денежное вознаграждение в размере 10 руб. 32 коп. годовых, в кавалерии - 12 рублей22. Такое же жалованье выплачивалось в гвардейских частях, однако, старослужащие солдаты гвардии получали двойное содержание, а их женам отпускалось месячное довольствие - хлеб и мука. Жалованье офицера было солидным: поручику платили 80 руб. в год, майору - 140 руб., полковнику - 300, а полному генералу - 3600 рублей. Характерно, что за время петровского царствования жалованье офицерам пересматривалось в сторону повышения пять раз23! Возможность быстро выправить свое материальное и социальное положение определялась тем, что еще по ходу тяжелых боевых действий первой половины Северной войны, Петр I ввел порядок производства в офицеры за доблесть и мужество в бою. А уже в 1721 г. специальным указом царя было узаконено правило включения обер-офицеров с их потомством в состав дворянского сословия24. Годом позже этот принцип был закреплен в Табели о рангах: отныне любой военнослужащий, достигший первого обер-офицерского звания прапорщика обретал права потомственного дворянства.
      Революционное значение этих новаций в полном объеме можно оценить лишь с учетом того факта, что по каналам рекрутчины и вольного найма в армию вливались представители социальных потоков, безнадежно забракованных в своих прежних популяциях. Крестьянская община, занимавшаяся с 1705 г. раскладкой рекрутской повинности, очень быстро превратила последнюю в канализационный сток для девиантов, являвшихся бельмом на глазу у сельского мира: пьяниц, бузотеров, тунеядцев, воров, сутяг. Эту тенденцию всячески поддерживала и поместная администрация, требовавшая избавления поселений при помощи рекрутчины от людей с уголовными наклонностями и неуживчивым характером. Сельские власти старались сбыть с рук нетяглоспособных крестьян, рассматривавшихся как балласт при распределении налогов и повинностей внутри общины25. Еще более клейменная публика притекала в армию через прием разгульной "вольницы", впитывавшей в себя наиболее криминогенный субстрат.
      Собрав под военными знаменами социальных париев, армия не только выводила их из социального тупика, но и вручала мандат на неограниченный рост в чинах и званиях. Это решение принесло абсолютный выигрыш как обществу, частично разгрузившемуся от переизбытка правонарушителей, так и армии, получившей в свое распоряжение мощный костяк из людей, готовых поставить на кон собственную жизнь ради шанса вырваться из приниженного социального положения. Уже к концу Северной войны в руководящем составе русской армии, главным образом в пехоте, насчитывалось 13,9% выходцев из податных сословий. 1,7% состояли в командной верхушке самого аристократического рода войск - кавалерии26. А в элитных гвардейских полках - Семеновском и Преображенском - их удельный вес достигал 56,5% (в рядовом составе он доходил до 59%, а у унтер-офицеров - 27%)27.
      Достигаемый статус облегчался и тем, что широкая кость простолюдина, закаленного своим прошлым существованием, лучше, чем тонкая дворянская "косточка", приспосабливалась к тем перегрузкам, которые приходились на сражающуюся армию молодой державы. Юль, наблюдая русскую армию в различных перипетиях ее боевой деятельности, выделял как две стороны одной медали: склонность к буйству, проступавшую в особенности на оккупированной территории в моменты ослабления начальственного контроля, и готовность к преодолению любых препятствий при исполнении приказов командования28.
      Помещенное в общую среду обитания с "отбросами" общества и в сферу действия единых стандартов службы, родовое дворянство испытало тяжелый психологический шок. Отголоски сильнейших переживаний и злопыхательства по этому поводу доносились из аристократических кабинетов и гостиных и в конце XVIII века. Тираническим произволом княгиня Е. Р. Дашкова считала приобщение дворян к азам рабочих профессий на службе, так как это уничтожало различия между благородной и плебейской кровью29. А просвещенный консерватор М. М. Щербатов усматривал величайшую несправедливость в том, что "вместе с холопами... писали на одной степени их господ в солдаты, и сии первые по выслугам, пристойных их роду людям, доходя до офицерских чинов, учинялися начальниками господам своим и бивали их палками"30.
      Однако именно в этом, доселе незнакомом дворянству ощущении зависти и ревности к успехам своих "подлорожденных" сослуживцев был сокрыт могучий источник социального преобразования. Если указы, насылавшие кары за уклонение дворян от дела, обеспечивали его физическую явку в воинские части, то совместная служба с напиравшими простолюдинами навязывала соревновательную гонку. Иными словами, она пробуждала в любом дворянине начала здоровой конкуренции и карьеризма, которые пребывали в дремотном состоянии вследствие закоренелой местнической традиции. Ведя коварную игру с привилегиями старинного шляхетства, петровская практика ставила его перед необходимостью подтвердить нелегкими трудами свое первенствующее положение среди остальных сословных групп. Острота ситуации заключалась в том, что состязательная борьба требовала от дворянства, переступая через свое естество, перенимать те качества, которые обусловливали высокую конкурентоспособность армейских выдвиженцев из социальных низов: отвязанную смелость вчерашнего подранка, стойкое перенесение невзгод, быструю практическую обучаемость, мощный посыл к ускоренному движению вверх по лестнице чинов.
      Тонкий расчет, заложенный в петровскую программу подготовки и переподготовки кадров, видели и понимали некоторые из наиболее проницательных политических "обозревателей". Дипломатический агент австрийского двора О. А. Плейер в 1710 г. доносил своему государю о чудодейственном средстве, изобретенным русским царем для максимизации отдачи от своих военнослужащих. По его словам, наказывая нерадивых и публично вознаграждая храбрых и добросовестных, "он внушил большинству русских господ самолюбие и соревнование, да сделал еще и то, что, когда они теперь беседуют вместе, пьют и курят табак, то больше уже не ведут таких гнусных и похабных разговоров, а рассказывают о том и другом сражении, об оказанных тем или другим лицом хороших и дурных поступках при этом, либо о военных науках"31.
      Датский посланник Юль, внимательно следивший в 1709 г. за учениями русских пехотинцев, признавал, что они могут дать фору любому европейскому войску. В письме к коллеге в Дании дипломат писал, что "датский король давно бы изменил политику, если б имел верные сведения о состоянии царской армии". А после Пруте кого похода он во всеуслышание заявлял, что не знает другой армии, которая выдержала бы все неисчислимые бедствия, выпавшие на долю русских солдат и офицеров во время этого злоключения32. Вывод Юля подтверждал его личный секретарь Р. Эребо, пораженный общностью нестерпимых лишений, которые делили все участники похода - от первых генералов до последнего рядового. В качестве примера беспредельной выносливости русской армии Эребо приводил обеденное меню из "блюда гороха с пометом саранчи, постоянно в него падавшим", которым благодарно довольствовались на марше русские генералы33.
      Однако, пожалуй, самое оглушительное впечатление произвело русское воинство на шведов. Переоценив значение своей победы под Нарвой в 1700 г., Карл XII переключил внимание на других участников антишведской коалиции и упустил из виду рывок своего русского противника, сделанный между 1700 - 1709 годами. Взяв на вооружение сильные стороны каролинской армии - динамичное наступление с беспрерывным движением и ведением огня, а также кавалерийскую атаку в сверхплотном строю - "колено за колено", русская армия, по оценке шведских историков, сравнялась со шведами в технике боя и в то же время превзошла их своей волей к победе и профессиональной ответственностью. Различие между этими армиями было тем более разительным, что в технологии их строительства было немало схожего. Подобно тому, как это было заведено Петром Великим, шведская армия еще с XVII в. комплектовалась за счет поселенной рекрутской системы, при которой поставки солдат и содержание армии были возложены на гражданское население. Так же, как это позднее произошло и в России, в угоду военным потребностям государства в Швеции были урезаны привилегии дворян. В 1680 г. была произведена редукция дворянских земельных владений и упразднены их иммунитетные права. В 1712 г. на дворян был распространен чрезвычайный поимущественный налог34. Кроме того, Карл XII, прирожденный воин, умел возбудить в своих подданных страсть к военному ремеслу и жажду военных трофеев35. Однако участие в боевых операциях не открывало никаких новых социальных перспектив перед лично свободным шведским крестьянином и тем более перед дворянином, а по мере затягивания войны вообще воспринималось как бессмысленное и неблагодарное занятие. Совсем иначе - в России. Установив, с одной стороны, сверхвысокие ставки вознаграждения за доблестный ратный труд, и сверхвысокие риски утраты всех прав за его профанацию, с другой стороны, Петр I создал между этими полюсами поле напряженности, в котором буквально кристаллизовались военные таланты.
      Примечательно, что выдержавшее экзамен на социальную и профессиональную пригодность дворянство не только не возводило хулу на преобразователя, но и внесло решающую лепту в романтизацию эпохи и создание культа Петра Великого. Идея метаморфозиса, или преображения под действием преодоленных трудностей, явно или имплицитно, вошла в дворянское понимание человеческой ценности. Об этом свидетельствуют многочисленные высказывания и поступки деятелей петровской и послепетровской эпохи. Так, получая в 1721 г. назначение на рискованное, если не сказать, зловещее место российского резидента в Стамбуле, морской офицер И. И. Неплюев бросился благодарить царя за оказанное доверие. Вот как он сам впоследствии описывал свой порыв: "Я упал ему, государю, в ноги и, охватя оные, целовал и плакал". А еще через некоторое время он писал с нового места службы своему покровителю Г. П. Чернышеву: "Ныне же нахожусь... отпуская ... курьера и во ожидании - как мои дела приняты будут, в безмерном страхе, и, если оные, к несчастью моему, не угодны окажутся его императорскому величеству, то по истине я жить более не желаю"36.
      Несколько десятилетий спустя, отправляя этого сановника по его собственному желанию на заслуженный отдых, императрица Екатерина II попросила его кого-нибудь рекомендовать на свое место. На это престарелый ветеран прямодушно ответил: "Нет, государыня, мы, Петра Великого ученики, проведены им сквозь огонь и воду, инако воспитывались, инако мыслили и вели себя, а ныне инако воспитываются, инако ведут себя и инако мыслят; итак я не могу ни за кого, ниже за сына моего ручаться"37. Позицию младших "птенцов гнезда Петрова" очень точно отражало и сообщение В. А Нащокина, начавшего свою военную карьеру в 1719 г., о горьких сетованиях в кругу его юных сослуживцев на то, что застали лишь финал героической эпохи, в то время как их отцы сложились и возмужали в ней: "Блаженны отцы наши, что жили во дни Петра Великого, а мы только его видели, чтоб о нем плакать"38.
      Процесс перевоспитания личности, или попросту, говоря словами самого Петра I, "обращения скотов в людей"39, проходил через всю систему социальных связей и положений, в которые помещался военнослужащий. Азбучную грамоту взаимодействия с непохожим на себя социальным субъектом дворянин усваивал из военного законодательства. Еще в 1696 г. указами царя офицерству воспрещалось пользоваться трудом нижних чинов в личных целях40. Для услужения офицерам в приватной жизни вводился институт денщиков. Воинский артикул 1715 г вводил особую шкалу санкций за превышение полномочий в обращении с подчиненными. За отдачу приказа, не относящегося к "службе его величества", офицер подлежал наказанию по воинскому суду (артикул N 53). За принуждение солдат "к своей партикулярной службе и пользе, хотя с платежом или без платежа", офицеру угрожало лишение чести, чина и имения (артикул N 54). Добровольная работа солдат на офицера по портновскому или сапожному ремеслу допускалась, но только в свободное время, с разрешения начальства и с обязательным условием оплаты этих услуг (артикул N 55).
      Закон ограждал солдат и от офицерского произвола: за нанесение побоев "без важных и пристойных причин, которые к службе его величества не касаются", офицер должен был ответить перед воинским судом, а за неоднократные проявления подобной жестокости лишался чина (артикул N 33). За убийство подчиненного, преднамеренное или непреднамеренное, офицер приговаривался к смертной казни через отсечение головы. Если же смерть подчиненного произошла в результате справедливо понесенного, но чрезмерно жестокого наказания, командир подлежал разжалованию, денежному штрафу или тюремному заключению (артикул N 154). Разворовывание жалованья, провианта, удержание сверх положенных сумм мундирных денег каралось лишением офицера чина, ссылкой на галеры или даже смертной казнью (артикул N 66). Офицеру так же возбранялось отнимать у своих подчиненных взятые на войне трофеи (артикул N 110)41.
      Петровское военное законодательство старательно пыталось вытравить помещичьи замашки из привычек дворян-офицеров. Остальное доделывали принцип выслуги, положенный в основу продвижения для любого военнослужащего, и общность фронтовой судьбы, заставлявшей тянуть лямку благородному бок о бок с "подлорожденным". Потенциальная возможность для рядового из социальных низов дослужиться до офицерского звания выбивала из рук родовитого дворянства последний козырь безраздельной исключительности и умеряла сословную спесь. А тяготы и опасности бесконечной походной жизни склоняли любого природного шляхтича к тому, чтобы увидеть в своем незначительном сослуживце не бессловесную тварь, а боевого товарища. Высокая интенсивность военных действий, сопутствующая всему петровскому царствованию, придавала особый динамизм становлению военно-корпоративного единства.
      Иностранцы подмечали особую манеру русских командиров высокого ранга во внеслужебной обстановке держаться запанибрата с самыми младшими из своих подчиненных. Такое поведение, как считал Юль, в Дании - более свободной и цивилизованной стране чем Россия, "считалось бы неприличным и для простого капрала"42. Однако в России оно воспринималось как само собой разумеющееся и распространялось на отношения младших офицеров и солдат. Между тем реалии, которые, на первый взгляд, отменяли субординационные образцы отношений, на самом деле тесно уживались с ними, придавая лишь некоторый национальный колорит универсальной модели. Феномен, выпадавший, с точки зрения сторонних наблюдателей, из общего ряда, находит свое прямое объяснение в социальной психологии. Б. Ф. Поршнев подчеркивал унификацию социально-психических процессов, побуждений, линии поведения внутри дифференцированной общности в условиях противостояния враждебным силам. Перед лицом конкретного противника субординационная огранка отношений и иерархическая структура большого коллектива, вроде армии, неизбежно тускнеют: "чем определеннее и ограниченнее "они", тем однороднее, сплошнее общность и соответственно более осязаемо ощущение "мы"43.
      Почти полное равенство шансов и возможностей при формировании корпуса военнослужащих было тесно связано с возросшими возможностями власти. Опыт Петра Великого показывал, что во многих случаях авторитарная власть была склонна направлять свои полномочия на благо всему социуму, быстро и эффективно справляясь с наиболее патогенными зонами внутри него.
      Вытолкнув дворянство из родовых гнезд и вытянув его по струнке военных уставов, правительственная власть устранила опасность превращения его в злокачественный нарост на государственном теле. Военное строительство Петра I повлекло за собой окончательную и бесповоротную ресоциализацию дворянства. Ее важнейшим итогом стало насильственное разрешение межролевого конфликта, в котором постоянно сталкивались интересы помещика-землевладельца и служилого человека. Выдавленное из своих имений дворянство быстро осваивало новые стандарты поведения, училось подходить к событиям не по меркам местнических отношений и локального сообщества, а с точки зрения общегосударственных интересов. Старавшийся дезавуировать дела Петра I князь Щербатов мог привести в пользу своей точки зрения - о приоритете государственного подхода в поступках старомосковской боярской знати - всего лишь два-три примера (о стойкости московского посла Афанасия Нагого в плену у крымского хана, да о сбережении государственной казны боярином П. И. Прозоровским)44. Между тем, примеры жертвенного патриотизма дворян в петровскую и послепетровскую эпоху исчислялись тысячами.
      В сознании дворянства - и родового, и выслуженного - прочно утвердился государственнический этос, положенный на целый свод правил поведения. В данной системе координат чин рассматривался лишь как некий агрегирующий показатель полезной деятельности, а сама служба - как единственный тест ценных качеств личности. Отсюда вытекали и ее идеальные каноны: начинать служебный путь с самых низших ступеней, без нытья брать трудные барьеры, не заискивать перед сильными мира сего, не ронять воинской чести не только на поле брани, но и на житейском поприще. Впитывая из семейных преданий образцы воинской доблести, любой юный дворянин мерил по ним и собственные достижения. Ветеран всех российских войн конца XVIII - начала XIX вв. полковник М. М. Петров рассказывал об отцовском наказе, данным ему и брату в придачу к фамильной дворянской грамоте: "Посмотрите - этот пергамент обложен кругом рисовкою по большей части полковыми знаменами, штандартами и корабельными флагами, обставленными военным оружием, и атлас, его покрывающий... предназначает огненно-кровавым цветом своим уплату за эту честь огнем и кровию войн под знаменами Отечества"45.
      Интересно, что в условиях послепетровского смягчения дворянской службы дворяне самого младшего поколения порой проявляли себя большими максималистами по части соблюдения петровских традиций, чем их старшие родичи. Так, генерал П. И. Панин, будущий покоритель Бендер в русско-турецкой войне 1768 - 1774 гг., был отдан в службу в возрасте 14 лет, но через несколько месяцев был возвращен отцом домой уже для "заочного" роста в чинах. Однако родительское решение привело в негодование подростка, заявившего, что оно "ввергает его в стыд и презрение подчиненных его чину; что он звания своего меньше еще знает, нежели они, и что он будет их учеником, а не они будут его учениками"46. "Доброе намерение, труды и прилежание" - девиз братьев П. И. и Н. И. Паниных - разделялся большинством честных и толковых дворянских служивых XVIII-XIX веков.
      Однако радикальный пересмотр норм и рамок деятельности служилого корпуса был отнюдь не единственным следствием петровского военного строительства. Сильные токи от него шли в сельскую глубинку. Здесь ключевая роль принадлежала военному присутствию, которое делало непрерывными контакты военных и гражданских общностей. В 1718 г., с началом работы военных ревизоров, армия была придвинута к местам расселения основной массы налогоплательщиков. С 1724 г. началось планомерное расселение полков по провинциям, где им предстояло собирать подушные деньги на свое содержание. За самое короткое время военный элемент столь прочно вписался в сельский ландшафт, что даже последующие правительственные попытки его оттуда исторгнуть оказались безрезультатными.
      Указами от 9 и 24 февраля 1727 г. армейские части подлежали выводу из сельской местности в города, а их функции по сбору податей передавались воеводам. Однако почти сразу же власть убедилась в неравноценности произведенной замены и снова обратилась к услугам военных. В январе 1728 г. в помощь губернаторам и воеводам от полков выделялось по одному обер-офицеру с капралом и 16 солдатами в каждый дистрикт, соответственно месту приписки полка. Через два года количество военнослужащих, находящихся у сбора налогов, удваивалось. А в мае 1736 г. сенатским указом Военной коллегии предписывалось выделить еще 10 - 20 человек сверхкомплектных военнослужащих в каждую губернию. Кроме того, к губернским и провинциальным канцеляриям систематически отсылались военные команды, специализирующиеся на понуждении к уплате подушных денег и взыскании недоимок. Таким образом, стремление послепетровской власти противостоять наплыву служащих действующей армии в зону ответственности местной администрации показало свою преждевременность. Отчасти эту проблему удалось решить только в 1763 г., когда обязанности военных команд при сборе подушной подати перешли к воеводским товарищам47. На протяжении четырех десятилетий порядок взимания подушной подати поддерживал высокую интенсивность контактов военнослужащих с гражданским населением. До 1731 г. они строились в соответствии с тремя приемами в сборе налога: в январе-феврале, марте-апреле, октябре-ноябре. В 1731 г. время нахождения воинских команд в селах ограничивалось двумя, хотя и более удлиненными, сроками: январь-март и сентябрь-декабрь. Таким образом, почти круглый год, за вычетом времени посевной и летней страды, земледелец становился вынужденным клиентом военных.
      Кроме необходимости уплаты налогов, тесное общение обусловливалось и размещением армии по "квартирам" в местах расселения сельских жителей. Первоначальный замысел Петра I состоял в том, чтобы силами крестьян отстроить ротные слободы и полковые дворы, расположенные обособленно от гражданских поселений. В этих целях местным жителям предписывалось закупить и доставить строительные материалы, а солдатам оперативно приступить к строительным работам с таким расчетом, чтобы сдать объекты в 1726 году. На первое время разрешалось проживание военных у крестьян. Однако вскоре обнаружилась невыполнимость этого плана: отягощенное другими поборами крестьянство оказалось не в состоянии обеспечить заготовку строительных материалов. Поэтому, реагируя на сигналы с мест, указом от 12 февраля 1725 г. правительство отменяло свое прежнее распоряжение об обязательном возведении ротных слобод и санкционировало подселение военнослужащих в качестве постояльцев к обывателям48.
      Таким образом, вторичное войсковое нашествие в уезды ознаменовалось и новым масштабным воссоединением с гражданским населением. Отсутствие казенных средств на постройку казарм и жилых военных анклавов в уездах, свернутое строительство ротных слобод делало на длительное время систему постоя практически единственно возможным способом обустройства военнослужащих. Несмотря на принятый военной комиссией 1763 - 1764 гг. план перевода войск в казарменные корпуса вокруг специально организованных лагерей, положение дел не менялось до начала XIX в., а во многих случаях и позднее49. А "Плакат о сборе подушном и протчем" от 26 июня 1724 г., регламентировавший отношения военнослужащих и местных жителей, по большинству пунктов оставался в силе и после Петра I. Предусматривая самые разнообразные финансовые, юридические, житейско-бытовые ситуации, связанные с сосуществованием военных и гражданских лиц, этот документ воссоздавал объемную картину военного присутствия на местах.
      Продолжая линию более ранних актов военного законодательства на защиту мирного селянина от притеснений военных, "Плакат" стремился предотвратить разбой военных чинов. Законодатель запрещал им вмешиваться в ход сельскохозяйственных работ, ловить рыбу, рубить лес, охотиться на зверя в тех местах, которые служили нуждам жителей. Подводы, натуральные сборы, отработочные повинности, которые сверх подушной подати налагались на население, подлежали оплате. При отсутствии денежных средств для оплаты фуража и провианта военным командирам полагалось выдать поставщику зачетную квитанцию, засчитывавшую сданные продукты как часть подушной подати50. В послепетровское время обеспечение армии довольствием путем сборов с местного населения заменялось централизованными закупками у помещиков с последующим распределением по военным частям через склады-магазины51.
      Закон разрешал местным жителям, чьи хозяйственные интересы были ущемлены, обжаловать неправомерные действия военных перед полковым начальством52. Разрешая искать управу на бесцеремонных квартирантов у войскового командования, "Плакат" утверждал принцип двусторонности отношений военных и гражданских лиц. Разумеется, в реальной действительности предписанные нормы взаимодействия могли подвергаться искажениям. Скажем, знаменитый прожектер и публицист петровского времени И. Т. Посошков горько жаловался на бесчинства военных, вспоминая как в 1721 г. его с женой выбивал "из хором" капитан Преображенского полка И. Невесельский, а другой военный чин - полковник Д. Порецкий "похвалялся... посадить на шпагу". Подав же челобитную на самоуправство полковника, он так и не добился правды: оказалось, что тот подсуден Военной коллегии, а не местной власти. Свое разочарование Посошков изливал в пессимистической сентенции: "Только что в обидах своих жалуйся на служивой чин богу"53.
      Вполне очевидно, что большое коммунальное хозяйство, в которое вовлекались военные и гражданские ячейки, не обходилось без свар. Однако в любом случае такое общежитие диктовало необходимость взаимной притирки и выработки неформального устава. Густая паутина отношений возникала по ходу таких рутинных занятий, как выпас скота, заготовка сена и дров. Общие будничные заботы содействовали обмену опытом. Не случайно через посредничество военных законодатель стремился передать в крестьянскую массу полезные хозяйственные навыки. Еще более плотное общение оформлялось в рамках совместного проживания солдат и унтер-офицеров под одним кровом с крестьянами или же их найма на вольные сезонные работы в зажиточные крестьянские хозяйства. Некоторые из этих подрядов завершались брачными союзами, при этом закон указывал помещику не чинить препятствий в женитьбе на крепостной женщине военнослужащего, если тот был готов уплатить за нее положенную сумму "вывода", то есть покупки вольной54.
      Наконец, пребывание военных среди сельского населения принесло с собой и первый опыт межсословной кооперации. Поставленная Петром I задача постройки полковых дворов и ротных слобод повлекла за собой череду областных съездов, на которые делегировались уполномоченные от всех проживающих в областях групп населения. Иллюстрацией представительности этих собраний может служить списочный состав депутатов кашинского дистрикта угличской провинции. Среди 170 человек, съехавшихся в марте 1725 г. обсуждать выдвинутое правительством условие, присутствовали: представители церковного землевладения, депутаты от землепашцев монастырских вотчин, 13 мелкопоместных дворян, управляющие от крупных землевладельцев, крестьяне и приказчики от дворцовых вотчин, государственных деревень, крестьяне и даже холопы от владельческих имений. М. М. Богословский, современник становления органов всесословного самоуправления в пореформенной России, сравнивал их со съездами, порожденными петровским военным строительством, и находил много общего55.
      Важным элементом сословного сотрудничества становилось и ответственное участие дворянства: не вкладываясь в отличие от тяглых сословий материально в общее дело, оно тем не менее исправно поставляло из своих рядов выборных должностных лиц - земских комиссаров. Последние служили в качестве надзирателей за строительством военных объектов, уполномоченных от общества по сбору подушной подати, раскладке постойной и подводной повинностей, организаторов полицейского порядка и были подотчетны областным съездам. Удачное сочетание обстоятельств, при котором полковое начальство следило за регулярностью проведения съездов и выборами земских комиссаров, понуждало их к деятельности, а качество их работы оценивало само общество, помогало устояться этому эксперименту. Несмотря на прекращение строительной "лихорадки" после Петра I, должность выборного земского комиссара была подтверждена правительственными актами в 1727 году56.
      Военно-гражданское взаимодействие продолжалось в рамках трудовых мобилизаций. Военные приводили в движение и организовывали потоки граждан, в принудительном порядке привлекаемых к военно-строительным работам. Собственно, подобными эпизодами пронизана вся эпоха Петра I, начиная со сгона в село Преображенское, а потом в Воронеж в конце XVII в. тысяч окрестных жителей, главным образом крестьян, для постройки военных судов. После завоевания Азова к корабельной повинности были привлечены монастыри, служилые люди, купцы. Последние в обязательном порядке записывались в "кумпанства" (в качестве санкции за отказ назначалась конфискация имущества). Однако наибольший груз таких "совместных проектов" ощущало на себе крестьянство, поделенное на определенные количественные группы (обычно по тысяче человек) поставщиков материалов для постройки одного корабля. При взятом государстве темпе на руках тяглецов не успевали зажить мозоли между очередными работами по возведению укреплений, рытью каналов, прокладке дорог, постройке общественных зданий.
      С 1702 г. по "разнорядке" властей десятки тысяч крестьян прибывали на строительные работы в Петербург, Кронштадт. Трудовая повинность, падавшая на "посоху" (то есть крестьян прилегающих к стройке уездов) в прежние времена, как отмечает Е. В. Анисимов, носила эпизодический характер и никогда не охватывала территории всей страны - от Смоленского уезда до Сибири. Постоянной и всеохватывающей она стала только при Петре I. Ежегодно работники из разных уездов направлялись в двухмесячные командировки по заданному адресу. В Петербург каждое лето их стекалось не менее 40 тыс. человек57. В каждом подобном эпизоде участия в жизнеобеспечении армии, флота, возведении государственных специальных объектов крестьянину приходилось включаться в коллективы военные или в гражданские, руководимые военными специалистами. В любом случае общиннику - крестьянину или жителю городской слободы - здесь впервые доводилось окунуться в мир иных привычек и требований, нежели тот, в котором протекала его прошлая повседневность.
      Помимо овладения новыми производственными технологиями, с помощью армейского аппарата крестьяне впервые приобщались к режиму суточного времени. И это имело значение не меньшее, чем первое обретение. Привязанный к годовому природному циклу или календарю церковных праздников, крестьянский мир не знал учащенной пульсации времени. Рассадниками другой, рациональной парадигмы использования времени - с жестким распорядком всех затрат - были рабочие статуты, действовавшие в странах-пионерах первоначального накопления с XIV по XIX век. В XVIII в. рабочие статуты, составлявшиеся чиновниками, дополнили графики рабочего времени, создававшиеся предпринимателями58. В России распространителями учетного и подотчетного времени стали армейцы - прорабы больших и малых строек подхлестываемой войной модернизации Петра. Незаметно для участников этой гонки в ее недра просачивались передовые элементы организации труда. А в наиболее застойных сегментах общества в известном смысле заблаговременно подготавливался резерв индустриального общества.
      Пересечение путей селянина и военного либо по маршрутам движения и местам дислокации армии, либо на строительных площадках и корабельных верфях имело далеко идущие последствия. Разнесенное по своим клеткам-общинам, крестьянство здесь впервые переходило границы привычных отношений с привычным набором местных контрагентов (помещика, управляющего, приказчика, попа). Втягиваясь в коммуникации, настоятельно требовавших принятия роли "другого", оно овладевало механикой отношений поверх социальных барьеров. По тонкому наблюдению мексиканского философа XX в., Л. Сеа, "человек, встретивший другого человека, нуждается в нем для того, чтобы осознать свое собственное существование, так же, как тот другой, осознает и делает осознанным существование первого"59. Именно такой опыт и позволяет разным социальным персонажам вступать в диалог друг с другом и выстраивать отношения, основанные на взаимопонимании и сопереживании. По словам французского специалиста по сельской социологии, А. Мендра, навык подобного общения не знаком традиционному крестьянскому сообществу: для того, чтобы поддерживать отношения там, где о другом все наперед известно, вовсе не обязательно ставить себя на его место. Наоборот, в индустриальных обществах с множеством свойственных им ролей без этой практики было не обойтись60. Итак, в русском крестьянском быту доиндустриальной эпохи намечалась боковая ветвь социализации, отклонявшаяся от накатанных схем общества - гемайншафта. В этом плане армейскую машину на местах можно сравнить с разрыхлителем наиболее жестких и непроницаемых из локальных структур. Таким образом, еще до этого, партикуляризм местных сообществ (так называемых изолятов - по терминологии социологов) был взломан нарождением всероссийского рынка, индустриализацией первой волны и целенаправленной политикой власти, подготовительная работа была уже проделана военно-гражданским симбиозом, заложенным Петром I.
      Пожалуй, в этой плоскости следует искать разгадку парадоксальной коммерциализации российского крестьянства в XVIII - первой половине XIX в., протекавшей на фоне ужесточения крепостного права, сохранения сословной парадигмы общества, замедленной урбанизации. Так, скажем, в 1722 - 1785 гг. сложилась и активно заявила о себе такая сословная группа, как "торгующие крестьяне", занимавшиеся доходной коммерцией, хотя и без закрепления в городе. Непрерывно, несмотря на трудные условия перехода в сословия мещан и купцов, рос поток переселенцев из деревни в город: в 1719 - 1744 гг. он составлял - 2 тыс. человек, в 1782 - 1811 гг. - 25 тыс., в 1816 - 1842 гг. - уже 450 тыс. человек. Показательна и другая тенденция: неуклонное увеличение доли деревни по отношению к доле города в сосредоточении промышленных предприятий и рабочей силы в XVIII века61.
      Крестьянское предпринимательство в стране с крепостным правом неизменно удивляло иностранных наблюдателей - от путешественников до исследователей. По компетентному мнению мастера сравнительно-исторического изучения Ф. Броделя, " кишевшие в мелкой и средней торговле крестьяне характеризовали некую весьма своеобразную атмосферу крепостничества в России. Счастливый или несчастный, но класс крепостных не был замкнут в деревенской самодостаточности"62. По-видимому, традиционное объяснение данного феномена - ростом денежной феодальной ренты, государственных податей в XVIII в. (в частности, подушной подати), вынужденной активизацией неземледельческих промыслов крепких крестьянских хозяйств при нивелирующих установках передельной общины в сельском хозяйстве, влиянием дворянского предпринимательства - недостаточно. Перечисленные факторы указывают скорее на возможную экономическую мотивацию крестьянских миграций и коммерческих занятий, однако, не проливают свет на ту внутреннюю предрасположенность к ним, без которой желаемое не могло превратиться в действительное.
      Не пытаясь свести весь многосложный процесс крестьянского предпринимательства к единственной причине военно-гражданского симбиоза, все же попробуем уточнить ее вес, смоделировав ситуацию от "обратного". Такая возможность открывается из сравнения с польским крестьянством XVIII - начала XIX века. Не зараженного никакими особыми предубеждениями иностранца неизменно изумляла его погруженность в блокадное существование: из всех социальных персонажей, кроме себе подобных, польский крестьянин знал лишь своего пана и не имел понятия о государстве63. Княгиня Е. Р. Дашкова, получившая от Екатерины II богатые имения опального графа Огинского, застала в них сонное царство убогих поселян. На фоне ее великорусских крепостных, которые даже из далеких новгородских сел умудрялись возить на московскую ярмарку изделия собственного производства, польские шокировали своим растительным существованием64. Эта же неповоротливость польского крестьянина дала о себе знать на этапе перехода к капиталистическим отношениям: в этом процессе задавали тон королевские и крупные мещанские мануфактуры, помещичьи фольварки, а польский крестьянин (кстати, освобожденный от крепостной зависимости в 1807 г., на полстолетия раньше русского) плелся в хвосте65. Жалкое положение польского крестьянства бросалось в глаза и русскому офицерству, прошедшему вместе с армией через территорию герцогства Варшавского на обратном пути из заграничного похода66.
      Точно также в среде польских крестьян идея государства постепенно обесценивалась. Напротив, в русском крестьянстве, во многом благодаря той же армии она неуклонно поднималась в своем значении. Армия, наиболее подвижная и связанная с государственным аппаратом российская организация, отчасти подменяла собой еще не существовавшие средства массовой коммуникации. Подобно странствующим проповедникам, коммивояжерам и бродячим артистам, военные, которые несли на подошвах своих сапог пыль дальних странствий, утоляли информационный голод местного населения. Они же служили его приобщению к государственной политике, которая порождала массу легенд и противоречивых толков. Нередко поставлявшая материал для репрессивно-карательных органов по линии печально знаменитого "государева слова и дела"67, подобная форма политизации все же неуклонно подтачивала отчужденность социальных низов от той жизни, которая кипела за географическими границами их локальных мирков. Похожий механизм беспроволочного телеграфа, стягивающего по ходу движения военных отрядов оторванные друг от друга районы в единое информационное поле, хорошо описан солдатом первой мировой войны - французским историком Марком Блоком. По его словам, "на военных картах, чуть позади соединяющих черточек, указывающих передовые позиции, можно нанести сплошь заштрихованную полосу - зону формирования легенд"68. И если для большинства европейских стран нового времени армейцы как посредники в информационном обмене регионов все же были знамением военного времени, то для России - длительным, если не постоянным явлением. Разумеется, в таких несовершенных линиях передач возникали шумы и помехи. Тем не менее они служили освоению значительного массива фактов, отфильтрованных задачами государственного строительства, экономической модернизации, осознания страной своего нового геополитического статуса. В этом плане военнослужащий был сродни миссионеру, открывающему новые горизонты перед отсталыми этносами. Идея государственного интереса в ее военной подаче, глубоко усвоенная крестьянским сознанием, дает ключ к пониманию массового отношения к российским войнам, в частности, дружного отпора, оказывавшемуся интервентам на территории России.
      Подведем некоторые итоги. Отсутствие слоев гражданского населения, способных предоставить сознательную и сплоченную поддержку реформаторским начинаниям Петра I, было удачно восполнено созданием регулярной армии. Организация воинской службы, адекватная задачам модернизации, и дисциплинарный порядок, гарантирующий четкое исполнение приказов власти, с естественной необходимостью делали армию главным локомотивом преобразовательного процесса. Преобразовательные ее функции в отношении социального пространства неуклонно расширялись. Втягивание широких масс населения в зону влияния военной машины нарушало вековую непроницаемость и неподвижность социальных структур в сельских конгломератах, обусловливало их восприимчивость к инновациям и готовность к социальному партнерству. Таким образом, при активном участии военных агентов верховной власти в области гражданских отношений, хотя и с меньшей степенью выраженности, утверждались те же начала, которые действовали в самой военной организации.
      Вышедшие из рук одних и тех же военных исполнителей реформы первой четверти XVIII в. отличались высокой степенью взаимной согласованности и увязки. "Все у Петра шло дружно и обличало одну сторону. Система была проведена повсюду", - такую оценку методологии реформ даст впоследствии С. М. Соловьев69. Достигнутая на этой основе координация перемен облегчала их вживление в ткань социальной жизни и обеспечивала преемственность в историческом времени.
      Опыт российской модернизации, рассмотренный в сравнительно-исторической перспективе, выявляет формирующую роль военного строительства по отношению к сфере общегражданских отношений. В странах, где военные реформы проводились на старой военно-ленной основе, ограничивались частичными изменениями воинской службы и не затрагивали устоявшихся привилегий феодальной знати, наблюдалось прогрессирующее отпадение от нормативного порядка высшего сословия и дезинтеграция общества. Эти тенденции обусловили упадок Османской империи, открыв простор и для возрастающего давления на нее западных держав с конца XVIII века. По тем же причинам держава Моголов, основанная в XVI в. воинственным правителем Бухары Бабуром, постепенно погружалась в застой, утрачивала способность к сплочению защитных сил перед лицом внешней угрозы, а в 1761 г. была вынуждена признать свою капитуляцию в борьбе с английской Ост-Индийской компанией. Военная реформа Лавуа и Людовика XVI в более передовой Франции, хотя и вывела ее в разряд сильной военной державы, из-за серьезных перекосов в распределении воинских обязанностей между стратами усилила конфликтность в ее социальном развитии.
      Привлечение к исполнению воинского долга на общих основаниях - социальных низов через рекрутскую повинность и дворянства через поголовную мобилизацию - позволило в России осуществить прорыв в деле государственной обороны, одновременно дав толчок оформлению консолидационных механизмов в обществе.
      Примечания
      1. KEEP J.L.H. Soldiers of the Tsar Army and Society in Russia. 1462 - 1874. Oxford. 1985, p. 106 - 107.
      2. АНИСИМОВ Е. В. Податная реформа Петра I. Введение подушной подати в России. 1719- 1728 гг. Л. 1982, с. 154.
      3. РАБИНОВИЧ М. Д. Формирование регулярной русской армии накануне Северной войны. - Вопросы военной истории России. XVIII и первая половина XIX века. М. 1969, с. 223.
      4. КЕРСНОВСКИЙ А. А. История русской армии в 4-х т. Т. 1. От Нарвы до Парижа. М. 1992, с. 51.
      5. ПОСОШКОВ И. Т. Книга о скудости и богатстве и другие сочинения. М. 1951, с. 268.
      6. ВОДАРСКИЙ Я. Е. Служилое дворянство в России в конце XVII - начале XVIII в. - Вопросы военной истории России, с. 234, 237.
      7. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Русская армия и флот в XVIII в. М. 1958, с. 68.
      8. ИНДОВА Е. К вопросу о дворянской собственности в поздний феодальный период. - Дворянство и крепостной строй в России. XVI-XVIII вв. М. 1975, с. 277 - 278, 280.
      9. РАБИНОВИЧ М. Д. Социальное происхождение и имущественное положение офицеров регулярной армии в конце Северной войны. - Россия в период реформ Петра I. М. 1973, с. 166, 170.
      10. ПОДЪЯПОЛЬСКАЯ Е. П. К вопросу о формировании дворянской интеллигенции в первой четверти XVIII в. (по записным книжкам и "мемориям" Петра I). - Дворянство и крепостной строй России, с. 186 - 188.
      11. KEEP J.L.H. Op. cit., p. 126.
      12. ВОДАРСКИЙ Я. Е. Ук. соч., с. 237 - 238.
      13. ТРОИЦКИЙ СМ. Русский абсолютизм и дворянство XVIII в. М. 1974, с. 43.
      14. Российское законодательство X-XX вв. В 9-ти т. Т. 4. М. 1986, с. 62.
      15. Там же, с. 346.
      16. БРЮС П. Г. Из мемуаров. - БЕСПЯТЫХ Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. Л. 1991, с. 184.
      17. ФОККЕРОДТ И. Г. Россия при Петре Великом. - Неистовый реформатор. М. 2000, с. 33- 34, 86.
      18. ТРОИЦКИЙ СМ. Ук. соч., с. 104 - 118.
      19. ЮЛЬ Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом. - Лавры Полтавы. М. 2001, с. 65, 91, 95, 152, 162.
      20. Полное собрание законов (ПСЗ). Т. IV. N 2467.
      21. ХРУСТАЛЕВ Е. Ю. БАТЬКОВСКИЙ А. М. БАЛЫЧЕВ С. Ю. Размер денежного довольствия офицера представляется предметом первостепенной важности. - Военно-исторический журнал. 1997. N 1, с. 5.
      22. ПСЗ. Т. IV. N 2319.
      23. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с 195; ПСЗ. Т. IV. N 2319; ХРУСТАЛЕВ Е. Ю. БАТЬКОВСКИЙ А. М. БАЛЫЧЕВ С. Ю. Ук. соч., с. 5.
      24. ТРОИЦКИЙ СМ. Ук. соч., с. 43.
      25. ХОК С. Л. Крепостное право и социальный контроль в России. Петровское, село Тамбовской губернии. М. 1993, с. 142 - 143, 146.
      26. РАБИНОВИЧ М. Д. Социальное происхождение и имущественное положение офицеров, с. 170.
      27. СМИРНОВ Ю. Н. Русская гвардия в XVIII веке. Куйбышев. 1989, с. 26.
      28. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 210.
      29. ДАШКОВА Е. Р. Записки. 1743 - 1810. Л. 1985, с. 127 - 128.
      30. О повреждении нравов в России князя М. Щербатова и Путешествие А. Радищева. М. 1983, с. 80.
      31. ПЛЕЙЕР О. А. О нынешнем состоянии государственного управления в Московии в 1710 году. - Лавры Полтавы, с. 398.
      32. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 57, 64, 315.
      33. Выдержки из автобиографии Расмуса Эребо, касающиеся трех путешествий его в Россию. - Лавры Полтавы, с. 380.
      34. УРЕДССОН С. Карл XII. - Царь Петр и король Карл. Два правителя и их народы. М. 1999, с. 36, 58.
      35. АРТЕУС Г. Карл XII и его армия. - Там же, с. 166.
      36. НЕПЛЮЕВ И. И. Записки. - Империя после Петра. 1725 - 1765. М. 1998, с. 420, 423.
      37. Воспоминания И. И. Голикова об И. И. Неплюеве. - Империя после Петра, с. 448.
      38. НАЩОКИН В. А. Записки. - Там же, с. 236.
      39. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 179.
      40. ПСЗ. Т. III. N 1540; ПСЗ. Т. V. N 2638.
      41. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 327 - 365.
      42. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 73.
      43. ПОРШНЕВ Б. Ф. Социальная психология и история. М. 1979, с. 95 - 96, 107 - 108.
      44. О повреждении нравов в России князя М. Щербатова, с. 70 - 71.
      45. Рассказы служившего в 1-м егерском полку полковника Михаила Петрова. - 1812 год. Воспоминания воинов русской армии. Из собрания Отдела письменных источников Государственного исторического музея. М. 1991, с. 117.
      46. Граф Никита Петрович Панин. - Русская старина. 1873. Т. 8, с. 340.
      47. ГОТЬЕ Ю. В. История областного управления в России от Петра I до Екатерины II. Т. 1. М. 1913, с. 36 - 37, 42, 134, 319.
      48. БОГОСЛОВСКИЙ М. М. Областная реформа Петра Великого. Провинция 1719 - 1727 гг. М. 1902, с. 367.
      49. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Ук. соч., с. 308.
      50. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 204 - 206.
      51. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Ук. соч., с. 119.
      52. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 207.
      53. ПОСОШКОВ И. Т. Ук. соч., с. 44 - 45.
      54. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 206 - 207.
      55. БОГОСЛОВСКИЙ М. М. Ук. соч., с. 368, 370.
      56. ГОТЬЕ Ю. В. Ук. соч., с. 37.
      57. АНИСИМОВ Е. В. Юный град Петербург времен Петра Великого. СПб. 2003, с. 97.
      58. САВЕЛЬЕВА И. М., ПОЛЕТАЕВ А. В. История и время. В поисках утраченного. М. 1997, с. 561.
      59. СЕА Л. Философия американской истории. Судьбы Латинской Америки. М. 1984, с. 82.
      60. МЕНДРА А. Основы социологии. М. 2000, с. 69 - 70.
      61. МИРОНОВ Б. Н. Социальная история России. Т. 1. СПб. 1999, с. 131, 137, 311.
      62. БРОДЕЛЬ Ф. Время мира. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV - XVIII вв. Т. 3. М. 1992, с. 463.
      63. Там же, с. 40.
      64. ДАШКОВА Е. Р. Ук. соч., с. 136.
      65. ОБУШЕНКОВА Л. А. Королевство Польское в 1815 - 1830 гг. М. 1979, с. 47, 61, 126.
      66. Дневник Александра Чичерина. 1812 - 1813. М. 1966, с. 105, 108.
      67. СЕМЕВСКИЙ М. И. Слово и дело. 1700 - 1725. СПб. 1884, с. 11 - 12, 48 - 51.
      68. БЛОК М. Апология истории, или Ремесло историка. М. 1973, с. 61.
      69. СОЛОВЬЕВ С. М. Публичные чтения о Петре Великом. М. 1984, с. 174.