Плещунов Ф. О. Мусульманские школы Великобритании; борьба за государственное финансирование

   (0 отзывов)

Saygo

Плещунов Ф. О. Мусульманские школы Великобритании; борьба за государственное финансирование // Восток (Oriens). – 2008. - № 1. – С. 74-82.

Почти полвека в отношениях с мусульманскими общинами на своей территории власти Великобритании придерживаются так называемой политики мультикультурализма, суть которой сводится к предоставлению различным этническим и религиозным группам равных прав и возможностей для участия в жизни государства. Такой подход призван способствовать максимально быстрой и безболезненной интеграции этих групп и меньшинств в социальную структуру государства. В 1960-х гг. был принят ряд анти-дискриминационных законов. Мусульманские общины активно пользуются такими благоприятными условиями, результатом чего стало значительное увеличение их численности с 1960-х гг. Однако, требуя и нередко получая все новые права и уступки, выходцы из мусульманских стран и их потомки вовсе не спешат интегрироваться в социальную структуру государства, как на то рассчитывает британское правительство. Ярким примером этого утверждения может служить ситуация в области образования и организации мусульманских школ в Соединенном Королевстве.

Законы, принятые правительством Великобритании в 1965 и 1968 гг., запрещали расовую дискриминацию в общественных местах, а также по цвету кожи, признаку расового или этнического происхождения в области занятости, найма жилищ, предоставления услуг [Козлов, 1991, с. 164]. Эти законы стали одной из причин, способствовавших формированию в стране благоприятных условий для развития и деятельности мусульманских общин. В некоторых городах Великобритании, к примеру таких, как Бирмингем или Брэдфорд, мечети давно стали неотъемлемой частью городского облика, а по улице нельзя пройти без того, чтобы не увидеть человека в характерном мусульманском облачении. Чем больше мусульманская община в том или ином месте, тем активнее адепты ислама в своих инициативах и требованиях новых прав для себя и своих единоверцев.

Местные и центральные власти обычно не препятствуют учреждению и деятельности мусульманских общественных и политических организаций. Об этом говорит хотя бы тот факт, что на территории страны вплоть до конца 1990-х гг. функционировал европейский филиал организации “Аль-Каида”, подготовившей теракты в Нью-Йорке в начале XXI в. В связи с этим уместно вспомнить широко известный комментарий профессора Геттингенского университета Б. Тиби: “Сегодня нет ни одного фундаменталистского движения в мире ислама, которое бы не имело своего бюро в Лондоне” [цит. по: Соболев, 2004, с. 121]. В настоящее время на территории Великобритании функционирует множество различных организаций, учрежденных мусульманами, таких, как Исламский культурный центр и ассоциация “Мусульманская помощь” в Лондоне, объединение “Исламская поддержка” в Бирмингеме, организация “Аль-Мухаджирун”, “призывающая всячески помогать борцам за свободу в Палестине, Кашмире, Чечне, Боснии” [Ланда, 2000, с. 113—117]. Деятельность этих организаций зачастую не проверяется годами и только что-то экстраординарное, наподобие терактов в Лондоне летом 2005 г., может послужить поводом для проверки.

Начавшийся в 1960-х гг. усиленный приток иммигрантов-мусульман в Великобританию повлек за собой ряд проблем, что во многом и спровоцировало власти принять законы, ограничивающие въезд в страну (а также побудило консерватора Пауэлла выступить с предложением о реэмиграции с выплатой каждому уезжающему по 500 фунтов). Одна из проблем была связана с непропорционально возросшим числом детей-мусульман в английских школах. В городах с крупными мусульманскими общинами наподобие Брэдфорда (на примере которого главным образом и будет показана ситуация в области организации мусульманских школ) в некоторых учебных заведениях их было более четверти от всего числа учащихся. Две мечети города давали уроки Корана, которые посещались большинством детей пакистанцев по 15—20 часов в неделю сверх обычной программы. Такое положение дел подтолкнуло мусульман Великобритании к учреждению организаций, которые, подобно Совету мечетей Брэдфорда (учрежден в 1981 г.), в качестве одной из главных целей избирают продвижение интересов общин в области образования, и в частности учреждение мусульманских школ со статусом добровольного финансирования [Voluntary Aid status]. Суть этого статуса заключается в том, что государство в случае удовлетворения прошения берет на себя основную часть финансового бремени негосударственного (созданного частными лицами) учебного заведения.

В тот же период начинаются и первые серьезные трения, касающиеся содержания образования, между мусульманскими общинами и местными властями. Согласно Акту об образовании от 1944 г. обязанности по организации процесса обучения возлагались на местные органы образования (МОО) [Local Educational Authorities] - окружные муниципальные советы. Как в государственных, так и в частных школах должно было в обязательном порядке осуществляться религиозное образование. Такое образование состоит из двух частей: коллективных богослужений и религиозного обучения. И изначально оно базировалось только на христианских догматах и Библии. Согласно положению 25.4 Акта об образовании родители могут освободить своих чад от одной или обеих составляющих. Школьные власти также могут предложить религиозным общинам проводить религиозное обучение в качестве факультатива (вне обычной школьной программы). Тем не менее они не обязаны этого делать. В Акте также говорится о том, что МОО не должны заботиться о своем участии в обеспечении религиозного обучения в школах, существующих на добровольные пожертвования. В пределах общих рамок, устанавливавшихся местным советом, руководители школ получали определенную автономию. В их ведении и ответственности находились: содержание и вы­полнение учебного плана, подбор преподавателей, условия приема в школу учащихся.

В государственных школах религиозное обучение должно следовать согласованной программе. Такая программа была утверждена комитетом, собранным местными образовательными управлениями и организовавшим конференцию по выработке программы. В конференции участвовали представители различных структур, таких как союзы учителей, религиозные группы, англиканская церковь и МОО. МОО имели право голоса и несли ответственность за содержание программы. Вполне естественно, что ситуация с абсолютным доминированием христианского религиозного образования в школах категорически не устраивала окрепшие и все увеличивавшиеся мусульманские общины.

В октябре 1969 г. Мусульманская ассоциация Брэдфорда подала прошение о введении исламского религиозного образования в средних школах. Глава Департамента образования решил, что это войдет в противоречие с интеграционной политикой Брэдфорда, и отклонил просьбу. Через два года появилось новое прошение, на этот раз поддержанное также Мусульманским образовательным трестом, организацией, специально учрежденной для того, чтобы продвигать идею введения мусульманского религиозного обучения в средних школах. В июле 1972 г. местное образовательное управление дало разрешение на проведение мусульманских религиозных занятий в средних школах Брэдфорда во внеурочное время, а в 1975 г. в Бирмингеме был утвержден первый устав (программа), учитывавший интересы нескольких религий, а не только христианства. В течение нескольких следующих лет многие МОО, например в Хэмпшире и Брэдфорде, последовали примеру Бирмингема. В образовательных программах, принятых в эти годы, предпочтение отдавалось, как правило, преподаванию информации о христианстве и других религиях, а не конфессиональному обучению как таковому.

То, что фактически явилось первой попыткой учредить частную мусульманскую школу, датируется 1974 г. В этом году Брэдфорд ввел совместное обучение мальчиков и девочек в средних школах, что дало повод для двух отцов-мусульман забрать своих дочерей из школ. Это событие получило широкий резонанс в прессе, после чего один из этих двух отцов основал Ассоциацию родителей-мусульман (АРМ). Совет удовлетворил лишь некоторые из требований АРМ, и те - частично. К примеру, на уроки физкультуры можно было приходить в абсолютно закрытой одежде, а также отменялись совместные занятия по плаванию. Просьба о раздельном обучении и, следовательно, о сохранении преподавания для девочек не была поддержана. После этого АРМ проявила инициативу по вопросу об учреждении мусульманских школ для девочек, но из-за недостаточной поддержки со стороны родителей-мусульман эта идея так и не воплотилась в жизнь.

В 1978 г. Союз мусульманских организаций учредил Национальный мусульманский совет по образованию в Соединенном Королевстве, который спустя год охватывал около 130 организаций. Этот совет избрал своей целью внесение предложений об изменениях в существующих государственных школах, а также организацию мусульманских школ со статусом добровольно финансируемых. Тем не менее сначала усилия этой организации были сконцентрированы преимущественно на частных школах. Первая частная мусульманская школа была учреждена в Ковентри в 1979 г. - “Дом исламских арабских наук” [the Dar al-Uloom al-Arabiya al-Islamiya], средняя школа для мальчи­ков [Rath, Penninx, Groenendijk, Meyer, 2001, p. 242].

В декабре 1978 г. Исламский культурный центр и Центральная лондонская мечеть организовали в Лондоне первую конференцию для мусульманских преподавательских кадров Великобритании. Один из участников, бывший школьный инспектор, работавший во Внутренней образовательной организации Лондона, подчеркнул, что пришло время для мусульман развивать планы по учреждению их собственных школ, так же как это сделали ранее евреи и романо-католики. После этого появилось еще несколько мусульманских школ, и вопрос об их государственном финансировании вновь оказался в повестке дня. Однако еще долгое время попытки добиться от правительства субсидий для школ, основанных мусульманами, не имели успеха, что хорошо видно на примере исламской начальной школы города Брента, учрежденной в 1982 г. После положительного доклада об обучении детей в школе, подготовленного членами комитета по образованию муниципального совета города, учредители подали заявку в министерство образования о присвоении соответствующего статуса. Министерство отклонило заявку на том основании, что школа слишком мала, чтобы вместить всех желающих. Следующая заявка была отклонена под предлогом того, что в других школах Брента есть пустые места, которые должны быть заполнены в первую очередь. В то же время АРМ Брэдфорда неудачно пыталась добиться государственного финансирования для пяти школ, подавляющее большинство учеников которых были мусульманами.

Получить статус государственно-финансируемого учебное заведение могло согласно Акту об образовании от 1944 г. Изначально это задумывалось для того, чтобы позволить церковно-приходским школам получать большую часть эксплуатационных расходов от государства, оставаясь при этом в ведении церкви. К середине 1980-х гг. англиканская и римско-католическая церкви имели более чем 2000 таких школ каждая, в то время как еврейские общины и церковь методистов имели несколько дюжин каждая. В законе не было никакой причины, запрещавшей другим сообществам иметь собственные школы со статусом добровольного финансирования.

Даже если британские власти не оказывают финансовой поддержки частным мусульманским школам, они все равно осуществляют контроль над ними. Согласно Акту об образовании такие школы подлежат регистрации. Чтобы получить ее, они должны соответствовать специфическим критериям, установленным для школьных помещений, преподавательских кадров и качества образования. Все это проверяется служащими Инспекционной службы Ее Величества (ИСЕВ). Школа может быть исключена из реестра, если она не удовлетворяет всем требованиям, что автоматически ведет к ее закрытию.

Британское образовательное законодательство позволяет выбрать форму, с помощью которой будет осуществляться правительственное финансирование. Его существующие частные мусульманские школы могут добиться, обращаясь за получением статуса добровольно финансируемых учебных заведений. Общины могут взять на попечение государственную школу с большим количеством учеников-мусульман и после этого обратиться за вышеуказанным статусом.

Очевидно, что государственное финансирование дает школе ряд преимуществ. Учредительный совет вносит небольшой процент от первоначальной стоимости содержания школы, куда включены еще и такие области, как подбор персонала и компоненты учебного плана. Две трети руководящего состава школы выбираются из числа основателей религиозной общины, а остальные места предназначены для представителей местных властей. В начальном образовании светское преподавание находится под надзором МОО, но содержание религиозного обучения контролируется руководителями. В среднем образовании как светское, так и религиозное обучение является сферой ответственности школьного руководства. Фактически руководство мусульманской школы на деньги британского правительства может обучать учеников чему угодно, особенно если принять во внимание хорошо известную политику невмешательства британских властей во внутренние дела общин.

К началу 1990-х гг. существовало около 20 частных мусульманских школ, но прошения некоторых руководителей таких школ о государственном финансировании также были отклонены. Причины для отказа могли быть разными: и неудовлетворительное качество школьных помещений, не соответствующих требованиям, и наличие свободных мест в школах по соседству, а также школ для девочек и многие другие. Основной же причиной служило то, что подобные заявки находились в противоречии с принятой муниципальной политикой и могли наложить на местный бюджет дополнительное финансовое бремя, что было для властей, естественно, крайне нежелательным.

Следует сказать, что к 1980-м гг. мусульмане, получившие британский паспорт, начали все больше пользоваться своими активными и пассивными избирательными правами, преимущественно на местном уровне. Это привело, в частности, к резкому увеличению числа мусульман в городском совете города Брэдфорда: в 1981 г. из 90 членов лишь трое были мусульманами, но уже к 1993 г. их число возросло до 12. Увеличение представительства в политической жизни выгодно отразилось на существовании мусульманских организаций, которые претендовали на особые условия. Одними из первых достижений были появление в 1983 г. новой согласованной программы, которая придавала особое значение переводу религиозного обучения на мультирелигиозную основу, а также включение в 1984 г. в школьные меню мяса животных, забитых в соответствии с ритуальными нормами - халал. Это решение вызвало протестные отклики, в том числе со стороны организаций по защите животных. В ответ Совет мечетей призвал всех родителей-мусульман бойкотировать школы и выйти на демонстрацию. В результате мясо халал было оставлено в школьном меню. Тогда же появилась дополнительная надежда на получение финансовой поддержки от государства для мусульманских школ.

Целесообразность государственной поддержки мусульманских школ стала предметом широкой дискуссии, развернувшейся в британском обществе. Обсуждение проблемы началось еще в 1970-х гг. Национальное светское общество (НСО) (National Secular Society), к примеру, предупреждало, что если правительство решит субсидировать мусульманские школы, то это может привести к сегрегации, основанной на расовом признаке и цвете кожи. Организация эта была учреждена еще в XIX в. и основными целями провозгласила отделение церкви от государства и борьбу против доминирующего положения Англиканской церкви в общественной сфере (в частности в образовании) и в политической жизни страны. НСО провозглашает себя наиболее активной организацией в британском обществе, защищающей права неверующих от требований и давления религиозных политиков и общественных деятелей. НСО проводит кампании в различных областях, среди которых можно выделить борьбу против религиозного влияния в правительстве, за упразднение Англиканской церкви и Скамьи Епископов в Палате Лордов. Изначально критика была адресована только христианским церквам, но с появлением и увеличением в стране мусульманских общин НСО стало с большим вниманием относиться и к их деятельности. Данная организация неоднократно высказывалась по проблемам, связанным с мусульманским образованием и в будущем [About National Secular Society...].

Дополнительную остроту проблема получила, когда брэдфордский совет захотел ввести совместное обучение, а Ассоциация родителей-мусульман попыталась основать мусульманскую школу для девочек. Ассоциация МОО полагала, что требование о раздельном обучении мальчиков и девочек необходимо уважать до тех пор, пока оно будет основываться на образовательных и социальных выгодах.

К началу 1980-х гг., когда мусульманские общины развернули активную деятельность, направленную на получение государственного финансирования для своих школ, в дискуссию оказались вовлечены все типы организаций. Многие высказывались против учреждения мусульманских школ, их возражения чаще всего базировались на страхе возможной изоляции и разделения по расовому признаку. Так, Национальный союз учителей категорически высказался против мусульманских школ, поскольку они могли посеять семена сегрегации, и выражалось опасение, что на местном уровне эти школы спровоцируют усиление расовых предрассудков.

Общественную ассоциацию образования, консультативные органы по образованию лейбористской партии удовлетворяло то, что многокультурная образовательная система могла обучать представителей всех рас и религий вместе, и раздельные школы, таким образом, не являлись шагом вперед. Эта точка зрения разделялась также государственной комиссией, которую возглавил лорд Свонн (Комитет Свонна). Комитет по просьбе британского правительства подготовил и выпустил в 1985 г. доклад “Образование для всех” об обучении детей из этнических меньшинств. Реакция общественности на доклад была свидетельством существенных изменений, происшедших за предыдущие два десятилетия. С одной стороны, появились признаки растущего недовольства родителей-англичан тем, что проблемы этнических меньшинств все чаще берут верх над интересами “белого” большинства. С другой стороны, реакция мусульманских организаций, в целом удовлетворительная, содержала резкую критику отношения Комитета Свонна к исламу и мусульманским проблемам.

Мнения Комитета и лидеров мусульманских общин разошлись по двум проблемам: религиозное образование и мусульманские школы. В докладе говорилось о том, что религиозное образование - одна из немногих областей, где всерьез находит отражение мультикультурный характер британского общества, поэтому комитет настоятельно рекомендовал продолжать соответствующую политику. Реакция мусульманских общин содержала несогласие со светскими основами и целями британского образования, которые исходили из того, что все религии одинаково хороши. Что касается мусульманских школ, то Комитет также поддержал позицию, что подобные учебные заведения не способствуют интеграции этнических и религиозных меньшинств в социальную структуру британского общества [Nielsen, 1995, p. 57].

Как бы то ни было, пять лет спустя Комиссия по расовому равенству (КРР) высказала мнение, что “количество требований о свободном статусе мусульманских школ существенно уменьшится, если государство больше внимания будет уделять оказанию поддержки школам с подлинным, деятельным компонентом многокультурного, антирасового и антидискриминационного образования, включающим понимание нужд верующих, потребностей в соответствующей пище и одежде и в особенности уважение к культуре поведения в межрасовых отношениях” [Rath, Penninx, Groenendijk, Meyer, 2001, p. 247].

В существовании специальных школ для мусульман определенно были положительные аспекты. Рост численности детей иммигрантов в британских школах практически спровоцировал серьезный кризис системы образования. Прежде всего преподаватели столкнулись с плохим знанием такими детьми английского языка (многие не знали его вовсе), отпрыски же выходцев из бывших колоний зачастую говорили на местных диалектах английского языка, что также процесс преподавания не упрощало. Учителя же, в свою очередь, не знали родных языков таких учащихся. Еще одной проблемой было несовпадение учебных программ и уровня подготовки у старшеклассников. В силу этих причин большинство детей иммигрантов объективно отставали в обучении от своих сверстников. Это заставляло преподавателей адаптировать учебный материал к их возможностям и уровню подготовки, что влекло понижение качества образования английских детей, соответственно резко понижался и общий уровень образования.

Вместе с тем после принятия антидискриминационных законов учителя оказались под прессингом и контролем со стороны общественности. Когда директор одной из школ Брэдфорда, где около половины учеников составляли плохо знавшие язык дети иммигрантов (главным образом пакистанцы), опубликовал в начале 1980-х гг. статью о целесообразности раздельного обучения пакистанцев и английских детей, его сочли расистом. Родители-мусульмане провели акции протеста и подвергли школу бойкоту, поэтому городские власти были вынуждены уволить директора.

Активная позиция британских мусульман вызвала ответные меры со стороны английских властей, выразившиеся в новых формулировках и определениях в Акте о реформе образования от 1988 г. Теперь уже в нем было строго закреплено положение о том, что коллективные богослужения будут в целом и по преимуществу носить широкий христианский характер и любые согласованные программы должны отражать тот факт, что религиозная традиция в Великобритании основана прежде всего на христианстве [Nielsen, 1995, с. 59]. От всех МОО потребовали пересмотреть согласованные и утвержденные ранее программы религиозного обучения в свете Акта от 1988 г. Однако этот Акт не касался школ, существовавших на добровольные пожертвования, руководители таких школ были вольны устанавливать собственные ограничения религиозного преподавания, которых должен был придерживаться персонал.

Таким образом, правительство фактически ставило крест на надеждах мусульман обрести государственную поддержку их школ. При этом в новом законодательстве были и положительные моменты для британских мусульманских общин. Согласно новому закону увеличивалась роль родителей и местных общин в управлении школами вплоть до передачи под их контроль львиной доли школьного бюджета. В результате множество школ по всей стране имело к концу 1980-х гг. советы, половину или даже большинство из которых составляли родители, исповедующие ислам, а в некоторых случаях мусульмане в таких советах председательствовали. Дополнительные средства, выделенные школам для выборов управляющих советов, помогли им освободиться от существенной части контроля местных органов и обрести автономию, получить которую до этого можно было, лишь обратившись за статусом государственно-финансируемого учебного заведения. Поскольку на момент вступления в силу Акта от 1988 г. в Брэдфорде (и некоторых других городах) уже была весьма многочисленная мусульманская диаспора, то МОО просто не могли не учитывать пожелания родителей-мусульман. К примеру, было достигнуто соглашение об удобствах для молящихся мусульман, и школы отныне могли по пятницам приглашать имама для проведения служб. Мусульмане также были допущены к участию в Консультативном совете по религиозному образованию.

Именно в том, что в Англии и Шотландии законодательно закреплен ведущий статус христианской церкви, а глава государства одновременно является и главой церкви, некоторые авторы склонны видеть причины длительного противодействия властей инициативам мусульманских общин в области образования. Однако в конце 1980-х гг. епископы римско-католической и англиканской церквей выразили свою поддержку идее получения мусульманскими школами статуса добровольно финансируемых учебных заведений, и, касаясь этой проблемы, некоторые из них провели параллели с историей их собственных церквей. Вот что сказал католический епископ Лидса: “Опыт моей общины (которая была преследуемым меньшинством) показывает, что наличие собственной школы внутри государственной системы помогает преодолеть первоначальную изоляцию и обрести уверенность. Последствием отдельных школ является интеграция, а не разделение” [Rath, Penninx, Groenendijk, Meyer, 2001, p. 248]. Однако британские власти, похоже, придерживались иного мнения и небезосновательно.

Отказ британских властей обеспечить государственную поддержку мусульманским школам вызвал весьма неоднозначную реакцию со стороны мусульманской общественности. Самой распространенной ее формой стали акции протеста, но были и весьма жесткие заявления. В частности, директор Мусульманского института в Лондоне Калим Сиддики призвал в 1992 г. к налоговому бойкоту в качестве протеста на отказ финансовой поддержки мусульманских школ. В “Мусульманском Манифесте” он изложил свои взгляды на положение мусульманской общины в Великобритании. По его мнению, мусульмане не обязаны были подчиняться ни одному британскому закону, который противоречил бы их интересам; должны были развивать свою культуру и религию с целью обращения как можно большего количества европейцев в ислам, для чего, не останавливаясь перед трудностями, добиваться все больших прав и возможностей для мусульман от британского правительства [Соболев, 2004, с. 106-107]. Сиддики практически сразу же получил жесткий ответ от госсекретаря Паттена: “Любой гражданин Великобритании и любой, кто постоянно проживает в нашей стране, должен соблюдать законы государства. Это мое послание к любой общине нашей страны, будь то мусульманская или любая другая” [Rath, Penninx, Groenendijk, Meyer, p. 232].

Тем не менее требования и протесты исламских общин, вероятно, все же возымели действие, так как, несмотря на то что вплоть до середины 1990-х гг. в Соединенном Королевстве ни одна мусульманская частная школа не смогла получить статус государственно-финансируемой, к концу XX в. несколько школ обрели-таки заветный статус [Левин, 2002, с. 10]. Число мусульманских школ продолжает расти, и общины не прекращают борьбу за получение государственного субсидирования для возможно большего количества таких учебных заведений. Это вызывает определенные опасения у представителей власти. Некоторые из них, подобно Дэвиду Беллу, руководителю инспекции школ в Офстеде, говорят, что “независимые мусульманские школы создают потенциальную угрозу сплоченности британского общества” [Well Performing Muslim Schools.].

Несмотря на значительно улучшившиеся за последние десятилетия условия для обучения, выходцы из мусульманских стран и бывших колоний все еще зачастую отстают от своих сверстников. Об этом говорится в последнем докладе Детского национального бюро. Для того чтобы обеспечить потребности учащихся из числа этнических меньшинств, обучающихся в обычных школах, создаются различные организации наподобие Национальной благотворительной поддержки школы и дома. Такие организации являются движущей силой участия родителей в деятельности мультиэтнических школ, а также прилагают немалые усилия для повышения посещаемости, решения поведенческих и прочих проблем. Чтобы помочь родителям и учащимся, плохо знающим (или не знающим вовсе) английский язык, в школу приглашаются кадры, владеющие двумя и более языками [Charityprevents multi-ethnic schools...].

Однако нередко происходят инциденты, ставящие под сомнение возможность совместного обучения представителей различных вероисповеданий в обычных школах. В середине 1990-х гг. в британской печати достаточно широко освещался случай, когда рождественский концерт в одной из школ Бирмингема был прерван учителем-мусульманином. Во время репетиции хора, треть участников которого имели азиатское происхождение, исполнявшего песню про рождество, учитель математики Исрар Хан встал и начал кричать: «Кто ваш Бог?! Хлопайте в ладоши и кричите “слава Аллаху”!» Действия учителя тогда осудили не только родители, потребовавшие публичных изви­нений и заявившие, что Хан должен был высказать все свои опасения директору заранее, а не орать на детей, проявив таким образом неуважение к другим религиям, но и 18-летний ученик-мусульманин, сказавший: “Я не согласен с тем, что говорил г-н Хан. Ислам учит тебя уважать все религии, и мы также признаем Иисуса в качестве пророка” [Charter, 1996]. Вне всяких сомнений, это и подобные происшествия наносят серьезный удар по политике мультикультурализма и ожиданиям британских властей, что мусульманские общины легко интегрируются в социальную структуру Соединенного Королевства.

Частные мусульманские школы, где дети воспринимают суть мусульманской религии и приоритеты своего воспитания через отношения с учителями и однокашниками-школьниками, а также приобретают навыки, которые помогут им добиться успеха в других дисциплинах, ограждают учеников и учителей от подобных эксцессов. Однако, по мнению некоторых исследователей, в том числе и Тарика Рамадана, подобные школы не могут рассматриваться как “единственное” решение проблемы мусульманского образования на Западе, поскольку в них, как правило, обучаются лишь дети состоятельных родителей в силу того, что вступительные взносы высоки и зачастую выше, чем весьма ограниченное число стипендий. Обычно такие школы создаются для того, чтобы защищать детей от плохого влияния общества, поместить их в исламскую среду и дистанцироваться от нездоровой обстановки. В результате получается искусственно закрытое исламское пространство, созданное на Западе, но практически полностью отрезанное от окружающего общества. “Мы успокаиваем себя, утверждая, что программы составлены в соответствии с национальными предписаниями, но реальность такова, что эти молодые люди живут в обществе в окружении подростков, которые не разделяют их веры и с которыми они никогда не встречаются. Школа выдвигает на первый план такой образ жизни и параллельной реальности, который не имеет практически никакой связи с обществом вокруг нее”, - пишет Рамадан [Ramadan, 2004, p. 131].

Он считает, что необходимо учить детей контактировать и общаться со сверстниками-немусульманами, развивать у них не только их исламскую, но и британскую идентичность, чего в существующих мусульманских школах, как правило, не происходит. Рамадан пишет, что сегодня существует несколько мусульманских школ нового типа (главным образом в Швеции, США и Британии), которые открыты для квалифицированных кадров любого происхождения и вероисповедания “и различными способами помогают своим учащимся составить более адекватное представление о том, что их окружает, контактировать со сверстниками и друзьями в городе и применять свои этические навыки на практике, через реальные акты, основанные на солидарности с обществом, в котором они живут” [Ramadan, 2004, p. 132-133].

Но гораздо чаще представители мусульманских общин, в том числе и в Соединенном Королевстве, отказываются от такого образа действий, опасаясь ненароком отойти от строгих догматических норм религии, и предпочитают ограждать своих чад от каких бы то ни было контактов с немусульманским миром вокруг.

Нет ничего удивительного в том, что правительство крайне неохотно идет на предоставление мусульманским школам государственного финансирования. Сегодня можно с полным основанием утверждать, что надежды властей и политика, направленная на быструю и безболезненную интеграцию исламских общин в структуру британского общества, себя не оправдали. Одним из главных условий реализации такой политики было обучение детей-мусульман в государственных школах с мультирелигиозным кон­тингентом учащихся, а отнюдь не создание закрытых исламских мирков в частных школах на деньги государства. С этой целью в 1970-1980-х гг. власти страны удовлетворяли многие просьбы приверженцев ислама, такие как закрытая одежда для девочек или мясо-халал в школьном меню. Но вместо ожидаемого результата государство столкнулось с постоянно растущими требованиями и массовыми акциями протеста. Политика благоприятствования привела к тому, что на территории Великобритании сформировалась самостоятельная мусульманская диаспора, фактически полностью обособленная от британского общества, одним из важнейших элементов которой являются школы.

В настоящее время многие политики, исследователи и общественные деятели, подобно Тарику Рамадану, ищут и предлагают выходы из сложившейся ситуации: развитие у учащихся обеих идентичностей, широкие контакты с немусульманами уже на этапе средней школы, максимально возможный учет европейских законодательных норм, британских традиций и ценностей в процессе обучения, усиление контроля власти за содержанием образования в мусульманских учебных заведениях. Главным же условием взаимовыгодного сотрудничества и сосуществования, а также хотя бы частичной интеграции мусульманских общин в британское общество по-прежнему остается желание исламской диаспоры достигнуть этого. Однако сегодня крайне мало свидетельств того, что это желание вообще существует.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Козлов В. И. Сущность бытового расизма и проявление его в Британии // Расы и расизм. История и современность. М.: Наука, 1991.
Ланда Р. Г. Мусульманские партии и организации в Великобритании // Россия и мусульманский мир. 2000. № 5.
Левин З. Мусульмане - иммигранты на Западе // Мусульмане на Западе. М., 2002.
Соболев В. Г. Мусульманские общины в государствах Западной Европы в 1990-е гг. Дисс. на соиск. ст. канд. истор. наук. СПб., 2004.
About National Secular Society // Internet: secularism.org.uk/about.html7CPID=6202a24af9727b8ada69232a2890a397 (информационный сайт Национального светского общества Великобритании)
Charity Prevents Multi-Ethnic Schools Segregating // Internet: themuslimweekly.co.uk (электронный журнал британских мусульман).
Charter D. Muslim Teacher Berates Carolers // The Times. 19.12.1996.
Nielsen Y. Muslims in Western Europe. Edinburgh: Edinburgh University Press, 1995.
Rath J., Penninx R., Groenendijk K., Meyer A. Western Europe and it’s Islam. Leiden: Koninklijke Brill NV, 2001.
Ramadan T. Western Muslims and the Future of Islam. New York-Oxford: Oxford University Press, 2004.
Well Performing Muslim Schools Singled out for Criticism // Internet: muslimdirectory.co.uk (Информационный портал мусульман Великобритании).




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Игнатьев А. Б. А. М. Горчаков - министр иностранных дел (1856-1882 гг.)
      Автор: Saygo
      Игнатьев А. Б. А. М. Горчаков - министр иностранных дел (1856-1882 гг.) // Отечественная история. - 2000. - № 2. - С. 3-15.
      На дипломатическом небосклоне второй половины XIX в. звезда Александра Михайловича Горчакова не уступала по яркости ни одному из выдающихся современников, будь то Наполеон III, Б. Дизраэли или сам О. Бисмарк. Общеизвестна его роль в упрочении позиций России в мире, подорванных крымским поражением. Но малоосвещенными остаются попытки Горчакова восстановить на новой основе стабильность международных отношений в целом. Между тем одно было тесно связано с другим.
      Дореволюционная отечественная литература о Горчакове-министре характеризовала его прежде всего как добросовестного исполнителя воли Александра II1, что естественно принижало роль дипломата. В советской историографии подход к Горчакову менялся в зависимости от идеологических установок в оценке внешней политики России. То его представляли как одного "из наиболее видных руководителей агрессивной внешней политики царизма во 2-й пол. 19 в."2, то, напротив, характеризовали с патриотических позиций как защитника страны, униженной Парижским миром (биографические книги С. К. Бушуева и С. Н. Семанова3). Последняя линия продолжена и в новейшей биографической работе Г. Л. Кессельбреннера "Светлейший князь" (М., 1998).
      В некоторых работах (не посвященных специально Горчакову) давался критический анализ тех или иных сторон его внешнеполитической деятельности. Чаще всего его обвиняли, не без некоторых оснований, в ошибочной линии в германском вопросе и даже в вольной или невольной "германофильской политике", противоречившей интересам России4. Горчакову-министру действительно приходилось считаться с пропрусскими симпатиями Александра II и его придворного окружения. Но все же, как увидим далее, нет оснований утверждать, что он пошел на сближение с Пруссией, а потом Германией вопреки собственным воззрениям, из-за недостатка гражданского мужества.
      Были и другие критические стрелы в адрес Горчакова, мало убедительные, с моей точки зрения. Так, довольно странно обвинять этого весьма умеренного либерала в отсутствии симпатий к революционно-демократическому по духу гарибальдийскому движению. А с Кавуром он сумел найти общий язык. В румынском вопросе дипломатия России - единственной из государств, подписавших Парижский трактат, - выступила, хотя бы формально, против нарушения этого договора объединением Молдавского и Валашского княжеств. Отказ России от присоединения к франко-английским интригам, направленным против американского правительства, в период борьбы Севера и Юга вообще не может рассматриваться как ошибочный5.
      С научной точки зрения наиболее интересны исследования о внешней политике России второй половины XIX в., в которых роль Горчакова раскрывается в связи с теми или иными крупными событиями в международных отношениях. Здесь нужно отметить две работы Л. И. Нарочницкой, книги В. Г. Ревуненкова, Н. С. Киняпиной, О. В. Серовой и, конечно же, коллективный труд "История внешней политики России. Вторая половина XIX в." под ред. В. М. Хевролиной6.
      200-летие со дня рождения А. М. Горчакова выявило значительный интерес к нему как современного российского общества, так и властных структур, более всего объясняемый, по-видимому, известным сходством положения страны после Крымской войны и теперешней ситуацией в России. Юбилейный сборник "Канцлер A. M. Горчаков. 200 лет со дня рождения" (М., 1998) заметно расширил спектр наших представлений о выдающемся русском дипломате, в том числе и о его взглядах на международный правопорядок. И все же роль Горчакова как архитектора новой, складывавшейся после Крымской войны системы связей, несомненно, требует более пристального внимания, тем более что в западной литературе с ее преобладающей антироссийской направленностью она нередко принижается7.
      A. M. Горчаков возглавил Министерство иностранных дел, имея за плечами почти 40-летний опыт дипломатической работы, в том числе на весьма ответственных постах представителя России при Германском союзе и при австрийском дворе. Он обладал отличной профессиональной подготовкой, которую неустанно углублял, изучая историю русской внешней политики и международных отношений. Ему приходилось контактировать с многими выдающимися дипломатами своего времени, у которых было чему поучиться.
      Все это позволило Горчакову-министру подняться на вершину "тогдашней европейской внешнеполитической мысли", "существенно обогатить и развить ее"8. Рациональный прагматизм Горчакова исключал как нигилистическое отрицание прошлого международного опыта, так и его абсолютизирование. Министр считал полезным использовать плюсы ушедшей Венской системы, но вместе с тем сознавал их недостаточность в изменившихся условиях и необходимость новых подходов.
      Основой основ политики России Горчаков считал осуществление внутренних преобразований, призванных устранить корни пороков в системе управления страной, выявившихся в ходе Крымской войны, и сблизить Россию с остальной Европой. Он имел в виду широкий спектр реформ, направленных на развитие сельского хозяйства и промышленности, торговли и банковского дела, образования и путей сообщения9. Это, в свою очередь, требовало сплотить русское общество и оградить Россию от внешнеполитических осложнений, которые могли бы отвлечь ее силы от решения внутренних проблем. Одновременно в Европе надлежало предотвратить такие изменения границ, равновесия сил и влияния, которые нанесли бы большой ущерб интересам и положению нашей страны.
      Но обстановка отнюдь не благоприятствовала осуществлению этих задач. Русское общество было деморализовано поражением, казалось, непобедимой империи. Крымская система обрекала униженную Россию на изоляцию. Международный баланс сил оказался нарушенным. Союз европейских держав фактически перестал существовать, и все это грозило новыми осложнениями. В такой ситуации Горчаков (что вообще характерно для его деятельности) предпринимает усилия сразу в нескольких направлениях: пытается найти понимание у общественности, расширяет круг политических и экономических связей России, борется за восстановление европейского порядка на правовых основах и ищет пути к новому равновесию, основанному не только на балансе сил.



      Берлинский конгресс
      * * *
      После крымского поражения в русском обществе преобладали, с одной стороны, "чувство стыда и злобы, обиды, чувство побежденного народа, до сих пор привыкшего только побеждать"10, а с другой - апатия, неверие в будущее, признание превосходства политики западных держав. На такой почве легко могли произрасти идеи реваншизма или космополитического капитулянтства.
      Горчаков не пошел ни по одному из этих крайних путей, а предложил в своем программном "московском" циркуляре иной рецепт: "Восстановить в Европе нормальный порядок международных отношений", основанный "на уважении прав и независимости правительств", и для этого укрепить силы и влияние России ("Россия сосредоточивается")11.
      В то же время он решительно отрицал какое-либо превосходство политики западных держав над русской. Горчаков напоминал, что Россия в союзе с некоторыми другими государствами отстаивала принципы, обеспечивавшие Европе сохранение мира на протяжении более четверти века. Она поднимала свой голос всякий раз, когда считала необходимым стать на защиту справедливости. Но это было ложно истолковано западными державами как стремление к всеобщему господству. Против России была поднята искусственная шумиха. Утверждали, будто ее действия не согласуются ни с правом, ни со справедливостью. А какой оказалась политика самих обвинителей России? Греция оккупирована иностранной державой вопреки воле ее монарха и желанию нации. На неаполитанского короля оказывают давление, вмешиваясь во внутренние дела его страны. А ведь такое давление - "это неприкрытое провозглашение права сильного над слабым".
      Обращаясь к будущему, Горчаков прокламировал, что русский император "хочет жить в полном согласии со всеми правительствами", так как решил посвятить свои заботы внутренним вопросам - благосостоянию своих подданных и развитию ресурсов страны. Но Россия не отгораживается и от международных дел. Она будет поднимать свой голос всякий раз, когда он сможет оказаться полезным правому делу или когда того настоятельно потребуют интересы и достоинство страны. Стремясь ободрить впавших в уныние, Горчаков утверждал, что поражение России в минувшей войне не было окончательным и что место страны среди других европейских государств отведено ей самим Провидением и не может быть оспорено12. Горчаков продолжит эту линию правового и морального обоснования русской политики на протяжении всей своей дальнейшей деятельности - во время польского восстания 1863 г., при отмене "нейтрализации" Черного моря в 1870-1871 гг., в период ближневосточного кризиса 70-х гг.
      Для расширения контактов с обществом была использована периодическая печать (Journal de S-t Petersbourg). Стал издаваться "Дипломатический ежегодник", где наряду с ведомственной информацией печатались материалы по истории международных отношений и русской внешней политики, публиковались важнейшие дипломатические материалы. В частности, с 1874 г. началось издание знаменитой многотомной публикации Ф. Ф. Мартенса "Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россиею с иностранными державами". Популярности русской внешней политики должны были служить меры по совершенствованию организации ведомства иностранных дел. В 1859 г. для желающих поступить на службу в МИД ввели строгие вступительные экзамены. В министерство принимали преимущественно русских. В новых зарубежных дипломатических назначениях замелькали русские фамилии: П. Д. Киселев, М. И. Хрептович, В. П. Балабин, А. П. Бутенев, Н. П. Игнатьев. Возрос удельный вес русских в консульствах и консульских агентствах, сеть которых была расширена, особенно на Ближнем Востоке. В некоторых европейских столицах были построены или приобретены новые внушительные здания для русских посольств. В 1868 г. вступила в действие разработанная Горчаковым новая структура МИДа, более соответствовавшая задачам того времени. Она просуществовала до начала XX в.
      Разумеется, перелом в общественных настроениях России был достигнут далеко не сразу. Понадобились осязаемые доказательства успехов горчаковской политики как в Европе, так и на Дальнем Востоке, и в Средней Азии. Пиком его славы стала отмена в 1870 г. "нейтрализации" Черного моря, угрожавшей безопасности страны.
      * * *
      Горчаков, как и его предшественники на министерском посту, оставался европоцентристом. Вместе с тем сфера активных международных связей России при нем заметно расширилась. Это объясняется рядом причин - стремлением ослабить изоляцию и поднять престиж российского правительства, поисками новых рынков и источников сырья для перестраивавшейся на капиталистических началах промышленности, желанием не отстать от других великих держав в борьбе за раздел мира.
      Отношения с Японией при Горчакове сначала базировались на заключенном еще в 1855 г. Симодском трактате. Министр полагал, что этим документом для политической и торговой деятельности России "открыто новое поприще, на котором дальнейшие успехи несомненны при благоразумии и постоянстве". В инструкции русскому консулу в Хакодате И. А. Гошкевичу он подчеркивал: "Мы желаем единственно упрочения и распространения нашей торговли с Японией. Всякие другие виды, всякая мысль о вмешательстве во внутренние дела чужды нашей политике"13. Договор 1858 г. в Иедо, подтвердив основные положения Симодского трактата, расширил возможности для взаимной торговли и разрешил вопрос об обмене постоянными дипломатическими миссиями. На значительно более долгий срок растянулось территориальное разграничение. Многоэтапные дипломатические переговоры завершились только в 1875 г. компромиссным соглашением об обмене Курильских островов на о. Сахалин, находившийся до того в совместном владении.
      Подход Горчакова к отношениям с Китаем был сформулирован в инструкции посланному туда с особой миссией генерал-адъютанту Е. В. Путятину. Министр ясно сознавал различие интересов России и западных держав в Поднебесной империи, а потому очень осторожно относился к возможности совместных действий с Францией и Англией. Он допускал определенное взаимодействие с ними лишь как крайнюю меру, причем Россия могла использовать только свое нравственное влияние, но ни в коем случае не оказывать западным странам материальной поддержки. Горчаков ставил перед русской дипломатией в Китае две задачи: во-первых, отстоять права России на реку Амур, добиться проведения границы по течению этой реки и утверждения фактического обладания Россией устьем Амура; во-вторых, предусмотреть меры по дальнейшему развитию русско-китайской сухопутной и морской торговли и добиться обмена постоянными дипломатическими миссиями. При этом министр проявил готовность ради удовлетворения указанных целей пойти на ответные уступки Китаю материального и иного характера (помощь в обучении войск и защите Маньчжурии и др.)14. Указания Горчакова были успешно реализованы в русско-китайских договорах 1858-1860 гг., заключенных Е. В. Путятиным и Н. П. Игнатьевым.
      Важное значение Горчаков придавал укреплению отношений с САСШ - единственной великой державой, занявшей в годы Крымской войны позицию благожелательного по отношению к России нейтралитета15. В депеше русскому посланнику в Вашингтоне Э. А. Стеклю он писал, что рассматривает Североамериканский Союз как существенный элемент мирового политического равновесия. По мнению министра, Россия и Соединенные Штаты уже в силу географического положения "как бы призваны к естественной солидарности интересов и симпатий, чему они уже давали взаимные доказательства"16.
      Осуждая гражданскую войну Севера и Юга, Горчаков считал необходимым "предохранить от какого бы то ни было урона наши добрые отношения с правительством Соединенных Штатов"17. Россия была заинтересована в сохранении единой и сильной североамериканской республики, которая могла бы служить определенным противовесом западноевропейским державам. Поэтому он отказался поддержать Англию и Францию, готовивших вмешательство на стороне рабовладельческого Юга. В сентябре - октябре 1963 г. две небольшие русские эскадры прибыли в Нью-Йорк и Сан-Франциско. Хотя главной целью этого похода было создание угрозы морским коммуникациям западноевропейских держав на случай их войны против России, появление русских кораблей было встречено как дружественная демонстрация в отношении правительства А. Линкольна, что способствовало упрочению международных позиций Вашингтона и улучшению русско-американских отношений. На дальнейшее развитие связей двух государств положительное влияние оказала продажа Аляски в 1867 г. Это позволило сгладить некоторые противоречия между ними, особенно по проблемам рыболовства в северной части Тихого океана. В отчете МИД за 1870 г. Горчаков дал весьма трезвую оценку отношениям с заокеанской республикой. Он писал, что симпатии Соединенных Штатов к России реальны, хотя несколько афишированы и ограничены неуклонным соблюдением собственных интересов. Но и такая позиция, считал министр, оказывает очень выгодное для России давление на английскую политику18.
      Расширение горизонтов русской внешней политики при Горчакове не в последнюю очередь коснулось Латинской Америки. Отказавшись от устаревшего принципа легитимизма, Россия устранила препятствия к установлению нормальных отношений со странами Западного полушария. В 1857-1880 гг. последовало признание Венесуэлы, Уругвая, Коста-Рики, Перу, Гондураса и Гватемалы. Горчаков подчеркивал важность новых связей прежде всего с точки зрения развития русской внешней торговли19.
      Наконец, именно при Горчакове в основном совершилось присоединение к России Средней Азии. Оно стимулировалось различными мотивами: стремлением воздействовать на Англию и ограничить ее экспансию в регионе, экономическими интересами русской промышленности и торговли, желанием стабилизировать положение на среднеазиатской границе, покончить с набегами и феодальными распрями. Сознавая важность этих задач, министр считал необходимым решать их постепенно и осторожно. Началось с посылки дипломатических миссий Н. П. Игнатьева, Н. В. Ханыкова, Ч. Валиханова, носивших разведывательный характер. На правительственных совещаниях по среднеазиатским делам 1859-1861 гг. Горчаков еще выступал против наступательных действий, аргументируя необходимостью общего смягчения международной обстановки. Только в феврале 1863 г. министр согласился с мнением Особого комитета о желательности прибегнуть к военным мерам с целью соединения Оренбургской и Сибирской укрепленных линий. При этом он подчеркивал, что нужно действовать "с крайней осторожностью, избегать излишней огласки, могущей возбудить в Европе толки, неблагоприятные для общей нашей политики"20.
      Летом и осенью 1864 г. задача соединения Оренбургской и Сибирской линий была решена, а в ноябре того же года Александр II утвердил совместный доклад МИД и Военного министерства, в котором говорилось: "Дальнейшее распространение наших владений в Средней Азии не согласно с интересами России и ведет только к ослаблению и раздроблению ее сил. Нам необходимо установить на вновь приобретенном пространстве земли прочную, неподвижную границу и придать оной значение настоящего государственного рубежа"21. Это заключение вполне соответствовало подходу Горчакова.
      Но экспансия России в Средней Азии не остановилась на достигнутом. Антирусская политика Англии в период польского восстания 1863 г. усилила позиции военного министра Д. А. Милютина, Н. П. Игнатьева и их сторонников в правительстве, видевших в активных действиях в среднеазиатском регионе средство воздействия на Лондон. Окончание Кавказской войны высвободило силы. Наконец, продолжению активной политики способствовала борьба между самими государствами Средней Азии. Действия местных русских военных властей также подчас выходили из-под контроля центра. В результате во второй половине 60-70-х гг. военные и дипломатические акции России в Средней Азии продолжались и привели к тому, что значительная часть ее территории была или присоединена к русским владениям, или попала в зависимость от Петербурга. В таких условиях Горчаков предпринял шаг, призванный смягчить противоречия с Англией. В конце 1872 - начале 1873 г. между двумя странами состоялись переговоры. Оба правительства признали своей задачей установление в странах среднеазиатского региона прочного мира под их гарантией. С этой целью они договорились "оставить между их обоюдными владениями известную промежуточную зону, которая предохраняла бы их от непосредственного соприкосновения"22. Речь шла прежде всего об Афганистане. Дальнейшие события внесли новые коррективы в расстановку сил в Средней Азии. Летом 1873 г. был установлен протекторат России над Хивой, а в 1875-1876 гг. Россия присоединила Кокандское ханство. Горчаков не одобрял этих шагов, которые вели к новому обострению ситуации. Характерно, что решение о присоединении Коканда было принято царем по докладу Милютина в обход Горчакова, поставленного перед фактом23.
      * * *
      Вернемся к главному для России европейскому внешнеполитическому театру. Что понимал Горчаков под восстановлением нормального порядка международных отношений в Европе? Речь не могла, разумеется, идти о реставрации отжившей Венской системы, так как этого не хотели ни победители, ни побежденные. Но некоторые оправдавшие себя ее элементы русский министр стремился сохранить и развить. Прежде всего имеется в виду стабильность европейских границ. Еще в 1853 г. Горчаков, тогда посланник при Германском союзном сейме и Вюртембергском дворе, в беседе с принцем Жеромом Наполеоном в ответ на зондаж последним возможности благожелательного отношения России к экспансионистским планам Франции в Европе твердо заявил: "Никаких территориальных перемен в Европе, Ваше Высочество; для нас карта Европы уже установлена. Она утверждена потоками крови"24.
      Крымская война выявила стремление западных держав если не к расчленению России, то во всяком случае к оттеснению ее на восток и лишению важных стратегических позиций на Балтике, в Центральной Европе (Польша), на балканском направлении и на Кавказе. В результате Парижского мирного конгресса эти замыслы были реализованы лишь в небольшой мере. Но окончание войны не остановило антирусские устремления Лондона, Парижа и Вены. Англия исподволь поддерживала борьбу горских народов под руководством Шамиля, делая ставку на затягивание Кавказской войны, чтобы истощить военные и экономические ресурсы России и склонить ее к уступчивости. В 1863 г. западные державы воспользовались восстанием в Польше, конечной целью которого было восстановление Королевства Польского из российских земель, для дипломатической интервенции. Горчаков выступил сторонником быстрого силового решения северокавказской проблемы, не оставившего противникам России надежд на вмешательство25. В 1863 г. он сумел дипломатическими маневрами затруднить и оттянуть вмешательство западных держав, а когда наступил благоприятный момент - и вовсе отклонить дальнейшие переговоры с ними по польскому вопросу26. Министр способствовал, таким образом, сохранению целостности территории России, хотя болезненный польский вопрос остался неразрешенным.
      В соответствии с традициями русской дипломатии Горчаков выступал за твердое соблюдение принципов международного права, основой которого он считал уважение к трактатам27. Показательна в этом смысле позиция России в отношении статуса Валахского и Молдавского княжеств. Парижский трактат подтвердил, как известно, их автономные права под верховной властью Порты, заменив прежний русский протекторат равным "ручательством" всех держав, подписавших мир. Движение демократических слоев общества Дунайских княжеств за их объединение побудило европейские державы, включая Россию, допустить там некоторые перемены. Международная конвенция 1858 г. провозгласила создание Соединенных княжеств, хотя реальная власть сохранялась в руках князя и правительства каждого из них. Их борьба за объединение на этом не прекратилась, на господарский престол и в Молдове, и в Валахии был избран А. Й. Куза, а вслед за этим возникло единое государство Румыния. Россия была единственной державой, протестовавшей против такого развития событий. Русская дипломатия в принципе сочувствовала объединению, но считала, что оно должно было бы явиться следствием общего соглашения между державами и Портой, основанного на началах, которые могли бы быть применены ко всему христианскому населению Турции. Исключение же, по мнению Горчакова, нарушало одну из существенных частей Парижского трактата и подрывало уважение к совместным постановлениям держав28.
      Еще одним правовым аспектом взглядов Горчакова служило признание принципа равенства и независимости правительств (правителей) и невмешательства в их внутренние дела. Министр ясно и довольно обстоятельно изложил его в уже упоминавшемся "московском" циркуляре. Он писал: "Сегодня менее чем когда-либо позволительно забывать, что правители равны между собой и что не обширность территории, а священность прав каждого из них обусловливает те отношения, которые могут между ними существовать". И в том же документе: "Мы могли бы понять, если бы в качестве дружеского предупреждения одно правительство давало советы другому, исходя из благих побуждений, даже если советы эти имели бы характер нравоучений. Однако мы считаем, что это является крайней чертой, на которой они должны остановиться"29.
      Наконец, Горчаков выступал сторонником широкого единения, концерта великих европейских держав, не направленного против одной из них, а призванного содействовать решению вопросов, затрагивающих их общие интересы, прежде всего Восточного. В записке-отчете Горчакова о внешней политике России с 1856 по 1862 г. подчеркивалось: "Мы призвали правительства прийти к соглашению и предпринять совместные дипломатические действия в целях примирения, успокоения и гуманности"30. В ходе восточного кризиса второй половины 70-х гг. он утверждал: "До тех пор, пока Европа не объединится на основе умеренной программы, но с положительными гарантиями при энергичном нажиме, - от турок не удастся ничего добиться"31.
      Горчаков не скрывал ни особой заинтересованности России в урегулировании Восточного вопроса, ни ее специальной миссии на Балканах. По его мнению, только Россия "в силу своих бескорыстных национальных интересов может послужить связующим звеном между этими столь разными (балканскими. - А. И.) народами, либо чтобы обеспечить обретение ими права на политическую жизнь, либо для того, чтобы помочь им сохранить ее. Без этого они впадут в разброд и анархию, которые приведут их под господство турок, либо под эксплуатацию Западом"32. Вместе с тем он считал, что "этот жизненно важный для России вопрос не противоречит ни одному из интересов Европы, которая со своей стороны страдает от шаткого положения на Востоке"33.
      * * *
      Поддерживая идею европейского концерта в вопросах, представлявших общий интерес, Горчаков вместе с тем следовал рациональной и прагматичной политике баланса сил. При этом он стремился дополнить старую схему новым существенным элементом - балансом интересов. Крымская война и ее последствия резко нарушили равновесие сил в Европе. Россия - его важнейший компонент - была ослаблена и унижена "нейтрализацией" Черного моря, демилитаризацией Аландских островов, потерей южной Бессарабии. Она оказалась в изоляции перед блоком западных держав. Нарушение баланса сил не замедлило сказаться не только на положении ее самой, но и на состоянии европейских отношений в целом. Войны на континенте следовали одна за другой: 1859 г. - война Австрии против Сардинии и Франции против Австрии,1864 г. - Пруссии и Австрии против Дании, 1966 г. - австро-прусская война с участием Италии, 1870-1871 гг. - франко-прусская война. Задача сохранявшей нейтралитет России состояла в том, чтобы избежать новых неблагоприятных для нее изменений, а по возможности добиться пересмотра наиболее тяжелых статей Парижского трактата. Но для этого нужно было прорвать изоляцию и найти опору у одной из держав-победительниц.
      Старый союз с Австрией и Пруссией, покоившийся на консервативно-монархических началах, не выдержал испытаний Крымской войны. Пруссия в то время еще не могла служить достаточной опорой, хотя пропрусские симпатии Александра II и его двора до некоторой степени сковывали свободу действий Горчакова. В сложившейся обстановке он избрал курс на сближение с Францией, к которому располагали русско-французские контакты в ходе парижских мирных переговоров. Это было не простым решением, если учесть, что речь шла о недавнем противнике, но Горчаков считал, что политика не может строиться на чувствах, и злопамятность была бы плохим советчиком. Гораздо важнее было то, что геостратегическое положение двух держав, находящихся на противоположных концах Европы, и новая европейская ситуация делали их сближение "естественным". Достигаемый путем сближения баланс сил дополнялся, таким образом, балансом интересов. В самом деле, Англия, опасавшаяся европейской гегемонии Франции и традиционно враждебная России, являлась для них общим противником. Обе державы были заинтересованы в сохранении раздробленности Германии и недопущении одностороннего преобладания там Австрии или Пруссии. Выявились и определенные возможности взаимодействия на Балканах.
      В то же время между Парижем и Петербургом существовали серьезные расхождения, способные торпедировать их партнерство, что в конечном счете и случилось. Наполеон III стремился к военной перекройке карты Европы, к утверждению Франции не только в северной Италии, но и на левом берегу Рейна, а в перспективе - к ее безусловной гегемонии на континенте. В задуманных им войнах России отводилась роль вспомогательного союзника, оттягивавшего на себя силы противников Франции. Но русское правительство не собиралось отказываться от мирной политики сосредоточения сил, тем более в угоду не отвечавшей его интересам французской гегемонии. Горчаков, со своей стороны, надеялся использовать союз с Францией для пересмотра Парижского трактата, причем Россия могла бы посодействовать партнеру в аннулировании антибонапартовских статей Венского урегулирования. Но стремления Петербурга не отвечали расчетам Наполеона III, желавшего держать Россию под контролем с помощью договоров Крымской системы. Наконец, камнем преткновения в отношениях двух держав с самого начала был вопрос о Польше.
      Первое время русско-французское сближение при активном участии Горчакова прогрессировало. Итоги штутгартского свидания двух императоров министр оценивал не без сдержанного оптимизма: "Наши отношения с Францией остались в неопределенном состоянии, но со стремлением к движению вперед. Важно, чтобы слова перешли в дела и завершились некоторым общим действием"34. Если речь шла о том, чтобы проявить терпение и выдержку, то это Горчаков умел.
      Результатом последовавших за этим длительных и сложных переговоров стал заключенный в преддверии франко-австрийской войны секретный договор 1859 г. о нейтралитете и сотрудничестве. Если его и можно считать шагом вперед, то лишь весьма робким и половинчатым. Россия сумела сохранить за собой свободу решения. Франции пришлось обещать, что территориальная неприкосновенность Германии не будет нарушена. В ходе последовавшей быстротечной кампании Россия не успела сосредоточить внушительные силы на австрийской границе, но ее дипломатическая позиция благожелательного в отношении Франции нейтралитета и советы Пруссии и некоторым другим германским государствам удержали их от выступления на стороне Австрии.
      Наполеон III не оценил этой услуги и был разочарован. Французская дипломатия, как бы в отместку, не стала содействовать пересмотру болезненных для России статей Парижского трактата. Российскому правительству пришлось отказаться от выдвижения этого вопроса, так что разочарование оказалось обоюдным.
      Посол в Париже П. Д. Киселев опасался, что доверие Наполеона к России поколеблено. Горчаков отвечал ему, что французам придется принимать вещи такими, какие они есть. Россия желает оставаться в отношениях с Францией искренней и лояльной, "но не следует рассчитывать на нас как на орудие в комбинациях личного честолюбия, из которых Россия не извлечет никаких выгод, а еще меньше - в таких, которые могли бы нанести ей вред"35.
      Тяжелый удар по сближению с Францией нанесла антирусская позиция Парижа в 1863 г. Горчаков не спешил отказываться от уже намеченного блока, но вынужден был считаться с реальностью. В сентябре 1865 г. он представил царю доклад об изменении политического положения России в Европе после польского восстания. Министр с горечью констатировал, что, "несмотря на отсутствие антагонизма в интересах наших и Франции и несмотря на возможность и выгоду соглашения между двумя странами, это соглашение не имело достаточной цены в глазах императора Наполеона III, чтобы пересилить его приверженность к революционному «принципу народностей»". Поведение других великих держав в этом кризисе было, по мнению Горчакова, продиктовано желанием разрушить внушающую им подозрение близость России с Францией. Таким образом, продолжение прежнего курса "доставило бы нам противников, не принеся верных друзей". И все же Горчаков предлагал, сохраняя предосторожность, оставить двери для русско-французского сближения открытыми36.
      Министр считал, что Россия в своей европейской политике должна и впредь придерживаться двух принципов: "Устранить все, что могло бы нарушить работу в области реформы, преобразования; это является главнейшей задачей страны. Препятствовать, поскольку это зависит от нас и не противоречит нашей основной задаче, чтобы в это время политическое равновесие не было нарушено в ущерб нам"37.
      Исходя из этих принципов, Горчаков негативно относился к перспективе русско-прусского альянса. Он писал, что отношения с Пруссией "остаются дружественными, но та цель, которую преследует берлинский кабинет (объединение Германии под своей эгидой. - А. И.) и характер его политики, ни перед чем не останавливающейся, чтобы достичь своего, исключает возможность тесного сближения"38.
      Горчакову приходилось искать выход из положения, когда надежды на союз с Францией рушились, а тесное сближение с Пруссией представлялось неприемлемым. На Австрию, считал он, полагаться нельзя. С Англией существует согласие в принципах (стремление к миру и равновесию в Европе, сохранение статус-кво на Востоке), но на деле английский кабинет больше опасается России, чем Франции. В такой сложной ситуации Горчаков предложил "оборонительный консервативный союз между Россией, Пруссией, Австрией и Англией, направленный против революционного духа и личных вожделений"39. Под последними подразумевалась честолюбивая политика Наполеона III. Еще одной основой такого союза могло стать сохранение статус-кво в Центральной Европе.
      Но обострение в 1863 г. датского вопроса и последовавшая затем война Пруссии и Австрии против Дании вскрыли непрочность комбинации четырех держав. Англия в интересах сохранения европейского статус-кво предложила России совместное вмешательство с одновременным обращением к общегерманскому сейму. На это Горчаков не пошел. Он пояснял свою линию так: "В этот решительный момент мы отклонили предложения Англии о вмешательстве, потому что они имели целью морские действия, для которых английские силы являлись вполне достаточными, тогда как наше участие неизбежно повлекло бы осложнения на суше, которых мы должны были избежать"40.
      Дальнейшие усилия дипломатии Горчакова были направлены на сохранение и развитие наметившегося было соглашения между четырьмя великими европейскими державами. На первое место при этом он ставил поддержание равновесия между Пруссией и Австрией41. Но успеха эта политика не имела, и в 1866 г. прусская армия в быстротечной войне победила австрийскую, Горчаков предложил воспользоваться моментом и выступить с декларацией об отмене нейтрализации Черного моря. Но правительство Александра II на этот шаг тогда не решилось.
      Между тем значение Пруссии на европейском континенте в результате ее побед значительно выросло. Это побуждало Горчакова к постепенному пересмотру своей позиции. В августе 1866 г. в Россию с предложением о военном союзе приезжал посланец Бисмарка генерал Мантейфель. За это Пруссия обещала России содействие в пересмотре Парижского трактата. Горчаков от союза уклонился, ограничившись обещанием нейтралитета. Тем не менее осенью 1866 г. он писал послу в Берлине: "Чем больше я изучаю политическую карту Европы, тем более я убеждаюсь, что серьезное и тесное согласие с Пруссией есть наилучшая комбинация, если не единственная"42.
      Прежде чем решиться на новое сближение Горчаков последний раз попытался использовать другие возможные комбинации. Очередной раунд переговоров с Наполеоном III не принес желаемых результатов. Горчаков писал о нем: "В настоящее время мы могли бы надеяться на союз с Францией на Востоке только ценой войны с Германией. Мы должны были бы растратить наши ресурсы и отдалить от себя нашего единственного союзника, на которого хоть немного можно положиться, - Пруссию. Это слишком дорого". Отказывался он от своей давней идеи не без сожаления: "Если бы появилась возможность сближения с Францией, не ставя слишком много на карту, мы не пренебрегли бы ею"43.
      Содействия ослабленной поражением Австрии для пересмотра Парижского договора было явно недостаточно, тем более что она требовала за него непомерную цену - Герцеговину и Боснию. Англия, как и Франция, держалась за Крымскую систему. В конечном счете в 1868 г. между Россией и Пруссией было достигнуто устное соглашение о нейтралитете первой в случае франко-прусской войны и ее демонстрации на австрийской границе с целью удержать Вену от вмешательства в конфликт. Бисмарк, со своей стороны, обещал России поддержку в пересмотре Парижского трактата. Нужно заметить, что правительство Александра II, да и не оно одно, переоценивало военную силу Франции и не ожидало ни столь быстрого разгрома армии Наполеона, ни такого резкого изменения соотношения сил в Европе, которое произошло к невыгоде самой России. Правда, дипломатия Горчакова сумела использовать момент для отмены нейтрализации Черного моря. Но это не снимало с повестки дня возникшей на западной границе угрозы, сразу же осознанной и общественным мнением России.
      Горчаков стремился изыскать средства восстановить баланс сил в Европе и укрепить позиции России. Отношения с Англией и Австро-Венгрией за последнее время еще ухудшились. Франция была повержена и преодолевала серьезные внутренние трудности. Напротив, Германия во главе с Пруссией обрела дополнительные силы в единстве. Традиционные связи последней с Россией упрочились вследствие оказанных друг другу услуг. В такой ситуации приходилось искать гарантий европейского равновесия в соглашении с Берлином на почве прежде всего общего стремления "укрепить позиции власти в центре континента", т.е. на консервативно-монархической основе. Парижская коммуна всерьез обеспокоила русских политиков, укрепив пропрусские симпатии Александра II и его придворного окружения.
      Горчаков продолжал относиться к идее русско-германского альянса как к вынужденной необходимости. Он сознавал, что гегемонистская политика Бисмарка, считавшаяся образцом "реальной политики", находится в противоречии с задачами европейского равновесия. Правда, министру казалось возможным извлечь выгоду для России в договоренности с Германией, а через нее и с Австро-Венгрией по балканским вопросам. Русская дипломатия нуждалась также в поддержке своего толкования статуса Черноморских проливов по конвенции 1871 г. в противоположность английскому. Германия надеялась получить свободу рук в своих отношениях с Францией. Австро-Венгрия рассчитывала на германскую поддержку своей экспансии на Балканах. До некоторой степени объединяло три державы отношение к польскому вопросу. Так возник непрочный блок, получивший громкое название Союза трех императоров.
      Горчаков не преувеличивал его устойчивости. Министра не покидала мысль о возврате в будущем к союзу с Францией, которую он рассматривал "как главный элемент всеобщего равновесия"44. В инструкции новому послу России во Франции Н. А. Орлову, датированной декабрем 1871 г., он выражал убеждение, что "две страны, вовсе не имеющие неизбежно враждебных интересов и имеющие, напротив, много схожего, могли и должны были найти взаимную выгоду в согласии, которое способствовало бы их безопасности, их процветанию и поддержанию разумного равновесия в Европе". Горчаков подчеркивал, что такая система основывалась бы "на национальных и целесообразных интересах двух стран", причем имелась в виду Франция, независимо от партий, лиц и династий: "Подобные принципы имеют постоянный характер. Они выше всех превратностей"45. В отчете МИД за 1872 г. он писал: "Для нас важно, чтобы она (Франция. - А. И.) в целях равновесия вновь заняла свое законное место в Европе46. Неудивительно, что Россия неизменно вставала на пути неоднократных попыток Бисмарка вторичным разгромом низвести Францию в разряд второсортных держав. Германский канцлер как бы в отместку поддерживал на Балканах Австро-Венгрию против России. Тяжелый удар по Союзу трех императоров нанес ближневосточный кризис 70-х гг. Горчаков тщетно пытался склонить партнеров поддержать свой план автономии для Боснии и Герцеговины. Назревавшая война с Турцией противоречила стратегическому курсу министра, который всячески старался избежать ее и в крайнем случае соглашался на небольшую войну с ограниченными целями. Стремясь заручиться нейтралитетом Австро-Венгрии, Горчаков вынужден был согласиться с ее территориальными притязаниями в западной части Балкан.
      Русско-турецкая война приняла, как известно, широкий размах и затяжной характер. Это побудило русское правительство расширить свои первоначальные задачи. Против новых планов России, нашедших воплощение в Сан-Стефанском прелиминарном договоре, решительно выступила не только Англия, но и партнер по тройственному блоку - Австро-Венгрия. Горчаков некоторое время еще надеялся на Германию, но на Берлинском конгрессе Бисмарк фактически содействовал противникам России. Горчаков объяснял тяжелое положение своей страны на этом форуме объединением против нее "злой воли почти всей Европы"47. После Берлинского конгресса он писал царю, что "было бы иллюзией рассчитывать в дальнейшем на союз трех императоров" и делал вывод, что "придется вернуться к известной фразе 1856 г.: России предстоит сосредоточиться"48.
      Свидетельствовала ли неудача попыток Горчакова добиться стабилизации положения в Европе на новых основаниях о превосходстве реальной политики Бисмарка? Ближайшие последствия Берлинского конгресса как будто говорили в пользу этого. В 1879 г. Бисмарк заключил антирусский союз с Австро-Венгрией, в 1880 г. перестраховался новым договором с Россией и Австро-Венгрией о нейтралитете, а в 1882 г. привлек к австро-германскому союзу Италию. Но он тщетно пытался создать условия для нового разгрома Франции и подтолкнуть Россию на новую ближневосточную войну. Петербург предпочитал сосредоточивать силы, а позже осуществил еще один из заветов Горчакова - заключил союз с Францией. Тенденция к правовому регулированию международных отношений нашла свое продолжение в Гаагских конференциях мира, от которых тянется нить к принципам Лиги Наций и ООН и к современным шагам в формировании мирового сообщества, к сожалению, подорванным акциями НАТО в Ираке и в Югославии.
      * * *
      В международных отношениях 50-70-х гг. XIX в. Горчаков-министр играл конструктивную роль, добиваясь их перестройки на основах права, баланса сил и интересов, коллективных действий держав в вопросах общего значения. Он исходил из того, что подобная политика отвечала бы интересам не одной России, но Европы в целом.
      К сожалению, призывы Горчакова не встречали должного понимания. В них видели только следствие слабости России. Западные державы стремились реализовать свои преимущества, закрепленные договорами Крымской системы, для утверждения собственного преобладания. "Реальная политика" Бисмарка сводилась на практике к обеспечению гегемонии объединяющейся под эгидой Пруссии Германии. Североамериканские Соединенные Штаты еще воздерживались от вмешательства в европейские дела. Общее же соотношение сил было не в пользу потерпевшей поражение России и менялось медленно. К тому же Горчакову одновременно приходилось защищать национально-государственные интересы России, требовавшие длительной мирной передышки, выхода из изоляции, защиты территориальной целостности страны, отмены антирусских статей Парижского мира. В этой части его усилия оказались более успешными, но порой вступали в противоречие с общими принципами желаемой перестройки.
      В конечном счете восстановить на новой основе стабилизацию международных отношений в период министерской деятельности Горчакова не удалось, но это не означает бесплодности самих его идей, опережавших время и в той или иной степени реализованных позднее.
      Примечания
      1. Татищев С.С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. Т. 1. СПб., 1903.
      2. Советская историческая энциклопедия. Т. 4. М., 1963. С. 600.
      3. Бушуев С. К. A. M.Горчаков: дипломат. 1798-1883. М., 1961; его же. A. M. Горчаков. Из истории русской дипломатии. Т. 1. М., 1944; Семенов С. Н. A. M. Горчаков - русский дипломат XIX в. М., 1962.
      4. См.: Зайончковский П. А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М., 1978. С. 191.
      5. См.: История внешней политики и дипломатии США 1775-1877 / Под ред. Н. Н. Болховитинова. М., 1994. С. 296-319.
      6. См.: История внешней политики России. Вторая половина XIX века / Под ред. В. М. Хевролиной. М. 1997; Киняпина Н. С. Внешняя политика России второй половины XIX века. М., 1974; Нарочницкая Л. И. Россия и войны Пруссии в 60-х годах XIX в. за объединение Германии "сверху". М., 1960; ее же. Россия и отмена нейтрализации Черного моря 1856-1871. К истории Восточного вопроса. М., 1989; Ревуненков В. Г. Польское восстание 1863 г. и европейская дипломатия. М.; Л., 1957; Серова О. В. Горчаков, Кавур и объединение Италии. М., 1997.
      7. См.: Киссинджер Г. Дипломатия. Пер. с англ. М., 1997.
      8. Злобин A. A. A. M. Горчаков: вклад во внешнеполитическую мысль и практику // Канцлер A. M. Горчаков. 200 лет со дня рождения. М., 1998 (далее - Канцлер A. M. Горчаков...). С. 189.
      9. Там же. С. 321.
      10. Шелгунов Н. В. Воспоминания. М.; ПГ., 1923. С. 67.
      11. Канцлер A. M. Горчаков... С. 209-210, 212.
      12. Там же. С. 209-212.
      13. Там же. С. 222, 223.
      14. Там же. С. 213-220.
      15. См.: Пономарев В. Н. Крымская война и русско-американские отношения. М., 1993.
      16. Канцлер A. M. Горчаков... С. 270-272.
      17. Там же. С. 274.
      18. История внешней политики и дипломатии США 1867-1918. М., 1997. С. 98.
      19. Сизоненко А. И. A. M. Горчаков и Латинская Америка // Канцлер A. M. Горчаков... С. 177-183.
      20. Киняпина Н. С. Дипломаты и военные. Генерал Д. А. Милютин и присоединение Средней Азии // Российская дипломатия в портретах. М., 1992. С. 227.
      21. Там же. С. 229.
      22. Сборник договоров России с другими государствами 1856-1917. М., 1952. С. 111-123.
      23. Российская дипломатия в портретах. С. 234.
      24. Кессельбреннер Г. Л. Светлейший князь. М., 1998. С. 179-180.
      25. Бушуев С. К. A. M. Горчаков: дипломат. 1798-1883. С. 85; История народов Северного Кавказа (конец XVIII в. - 1917 г. / Отв. ред. А. Л. Нарочницкий. М., 1988. С. 193, 196.
      26. Ревуненков В. Г. Указ. соч.
      27. Канцлер A. M. Горчаков... С. 336.
      28. Там же. С. 336-337.
      29. Там же. С. 211, 210.
      30. Там же. С. 330.
      31. Там же. С. 346.
      32. Там же. С. 327.
      33. Там же. С. 351.
      34. Киняпина Н. С. A. M. Горчаков: личность и политика // Канцлер A. M. Горчаков... С. 57.
      35. Там же. С. 258.
      36. Там же. С. 312, 317.
      37. Красный архив. 1939. Т. 2 (93). С. 107-109.
      38. Там же. С. 109.
      39. Канцлер A. M. Горчаков... С. 307.
      40. Красный архив. 1939. Т. 2 (93). С. 108.
      41. Канцлер A. M. Горчаков... С. 313.
      42. Нарочницкая Л. И. Россия и войны Пруссии в 60-х годах XIX в. за объединение Германии - "сверху". С. 80.
      43. Ее же. Россия и отмена нейтрализации Черного моря. 1856-1871. С. 149.
      44. Канцлер A. M. Горчаков... С. 340.
      45. Там же. С. 339.
      46. Рубинский Ю. И. Отношения России с Францией в политике A. M. Горчакова // Канцлер A. M. Горчаков... С. 163.
      47. Там же. С. 368.
      48. Там же. С. 369, 370.
    • Жигульская Д. В. Алевиты в Турецкой Республике
      Автор: Saygo
      Жигульская Д. В. Алевиты в Турецкой Республике // Восток (Oriens). - 2013. - № 3. - С. 29-35.
      Статья посвящена статусу алевитов и их месту в общественной жизни Турции. Особое внимание уделяется официальной позиции властей в отношении культурно-религиозного и социального явления, которое представляет собой алевизм. Статья базируется в основном на работах турецких авторов, как отстаивающих позиции алевизма, так и, напротив, поддерживающих официальную политику властей.

      Пир Султан Абдала

      Саз

      Меч Али Зульфикар
      \
      Хаджи Бекташ Вели
      Алевизм в современной Турции все чаще выходит за пределы религии и идеологии, становясь не только социальной доктриной, но и инструментом общественной борьбы. Тема алевизма занимает все более заметное место в работах социологов, политиков и религиозных деятелей.
      Проблема алевитов (кызылбашей) в Турции всегда носила политизированный характер. Точно так же и в наши дни исламисты и радикальные “левые” круги либо рассматривают алевизм вне ислама и пытаются противопоставить его исламу, либо, что происходит все чаще, предпринимают попытки ассимилировать алевизм и втянуть его в “курс суннитско-ханафитской доктрины”. Таким образом, алевитский вопрос пока остается в большей степени сферой столкновения интересов различных идеологических групп и течений, нежели предметом научного изучения [Аверьянов, 2011, с. 81].
      Факты притеснения алевитов в Османской империи широко известны. Так, в документах XVI в. кызылбаши предстают как “религиозные и политические преступники” [Гордлевский, 1962, с. 203]. Кызылбаши обвинялись в уклонении от молитвы, в проведении ночных радений, во время которых совершался “свальный грех”, в грабежах и насилиях [Гордлевский, 1962, с. 203]. Османские власти оценивали алевитов как источник угрозы. Поэтому вначале алевиты Анатолии поддержали революционное движение, возглавляемое Мустафой Кемалем Ататюрком. Для их лидеров была весьма привлекательной его цель - упразднить монархию и халифат, представлявшие интересы ортодоксального ислама. Алевиты встретили провозглашение республики с воодушевлением. Реформы, предпринятые в первые годы республиканским правительством, и объявленный курс в направлении к секуляризму не могли не радовать алевитов. Так, турецкий историк Недждет Сарач в своей работе “Политическая история алевитов. 1300-1971” говорит о том, что алевиты горячо поддерживали республику, и приводит слова постнишина1 алевитов Велиеттин Челеби Эфенди, который призывал алевитов поддержать республику: “Мустафа Кемаль - человек, освобождающий нас из рабства, великий человек” [Saraç, 2011, s. 216].
      Однако вскоре ситуация осложнилась. 30 ноября 1925 г. парламент принял закон № 677, опубликованный в “Ресми газете” (Resmi gazete) 13 декабря 1925 г. Этот закон предписывал частичное закрытие мест, предназначенных для культовых мероприятий, таких как текке2, завийе3, тюрбе4 и другие, и упразднение религиозных титулов, таких как, например, шейх5 или сейид6 (677 Sayılı Tekke ve Zaviyelerle Türbelerin Şeddine Ve Türbedarlıklar İle Bir Takım Unvanların Men ve İlgasına Dair Kanun). Закон не отразился на суннитском населении страны, но ударил по алевитам. Ситуация усугублялась еще и тем, что суннитская культура, которая преобладала в городах, вела к постепенному отчуждению верующих от “народного ислама” и ассимиляции алевизма.
      Стоит отметить, что в западном востоковедении существует традиция противопоставлять “народный” ислам “классическому”. Так, хорошо известная модель мусульманского общества, предложенная английским философом и социальным антропологом Э.А. Геллнером, являет собой радикальную версию этой дихотомии. История мусульманского мира, согласно этой модели, состояла из периодов, в течение которых “высокий ислам” и “ислам народный” сменяли друг друга до тех пор, “пока модернизация не начала разрушать социальные основы народного ислама и вести к необратимому смещению в сторону городской реформы ислама, основанной на писании...” [Bruinessen, 2008, p. 128].
      Особенно интенсивной миграцией сельского населения в города были отмечены 1960-е годы. В результате миграционной волны и новых социально-экономических условий в Турции институты алевизма практически перестали существовать. Алевитская молодежь, выросшая в турецких городах и Европе, стала прибегать к иным источникам знания, нежели к культуре и традициям алевизма. Алевиты оказались слабо представлены в государственных учреждениях. Религиозные нормы и система образования были сформированы, отвечая потребностям исключительно суннитского населения. Алевиты стали подвергаться влиянию других религиозных взглядов и отходить от собственных традиций.
      1960-1990-е годы характеризовались урбанизацией и ассимиляцией алевитов. Не обошлось и без конфликтов. Отношения суннитов и алевитов в этот период были омрачены рядом кровавых событий, наиболее громкие из которых - погромы в Мараше (1978) и Чоруме (1980). В результате этих погромов сотни алевитов были убиты или вынуждены бежать. 2 июля 1993 г. был совершен один из наиболее жестоких погромов - в Сивасе, который завершился поджогом гостиницы “Мадымак” и гибелью 37 человек.
      Примечателен факт, что до 1980-х гг. существовала явная тенденция, согласно которой алевизм воспринимался в качестве оппозиционной политической традиции, но не культурной. Ситуация изменилась в 1980-е гг. благодаря сильному давлению, которому подверглись левые течения, и как ответ на догмы суннитского ислама, пропагандируемые государством. Поскольку политические ассоциации были запрещены, алевиты стали создавать культурные общества, подчеркивая именно культурный, а не религиозный аспект своей деятельности. Это способствовало возрождению и распространению алевитского ритуала и обрядности [Bruinessen, 2008, p. 135-136].
      В частности, начиная с 1990-х гг. в Турции и Западной Европе стали проводиться бесплатные курсы игры на сазе7, алевитские радения - самах, концерты, на которых исполнялись песни в алевитской традиции, выставки, посвященные алевитской тематике. Следует отметить, что все мероприятия были открытыми - их разрешалось посещать всем желающим, даже тем, кто не являлся алевитом. Это способствовало знакомству с алевизмом. Дети алевитов, проживавшие в больших городах и отдалившиеся от своих корней, начали заново постигать свою культуру.
      1990-е годы отмечены резким подъемом алевитских общин. Они стремились выделиться из общей массы населения, заявить о себе как о независимом сообществе, отличном от других, предпринимали усилия для популяризации своего прошлого.
      Это привело к возникновению как в Европе, так и в Турции трех типов организаций: ассоциаций, фондов и джем-эви8. Поскольку условия функционирования для фондов были более привлекательны, чем таковые для ассоциаций, а закрыть фонд сложнее, некоторые ассоциации решили со временем стать фондами. Наиболее известные алевитские фонды: C.E.M. Vakfı, Karaca Ahmet Vakfı, Şahkulu Sultan Vakfı, Hacı Bektaş Veli Anadolu Kültür Vakfı, Gazi Cemevi Vakfı. В последнее время наблюдается тенденция объединения фондов и ассоциаций с целью организовать федерации. Вслед за Alevi Bektaşi Federasyonu была основана Alevi Vakıfları Federasyonu [Yaman, Erdemir, 2006, s. 173].
      Сегодня алевиты ведут через свои фонды в Турции активную деятельность. Отношение к этой деятельности правительства страны можно проследить по высказываниям и заявлениям представителей правящей партии и членов правительства, а также представителей Управления по делам религии.
      В современной Турции крайне актуален вопрос о соотношении секуляризма и религии в жизни страны. Один из важнейших вопросов, поставленных нынешним премьер-министром Р.Т. Эрдоганом на повестку дня: что представляет собой ислам в Турции - форму турецкой культуры или содержание этой культуры. Долгие годы секуляристского курса во внутренней политике оказали мощное воздействие на ислам в Турции, и его можно охарактеризовать как особый синтез светских и религиозных ценностей.
      С тех пор как партия Эрдоган выиграла выборы 2001 г. и пришла к власти, заняв 2/3 мест в меджлисе, она постоянно старается соблюсти баланс между исламом и секуляризмом. Турецкий политолог, социолог и историк Шериф Мардин указывает на непоследовательность курса Эрдогана и его попеременное тяготение то к исламу, то к секуляризму [Mardin, 2011, s. 93-94]. Начиная с 2005 г. ответ на вопрос, какую роль исламу отводит в Турции Эрдоган, все еще неясен, так же как и смысл, который он вкладывает в понятие демократия.
      Управление по делам религии признает наличие разных форм ислама в Турции и формулирует свое отношение к этому следующим образом: “Хотя большая часть населения Турции мусульмане, ислам здесь не являет собой монолитную структуру. Современное восприятие и исповедование ислама варьируется от мистического и народного ислама до консервативного и более умеренного. Управление по делам религии признает это многообразие и развивает умеренное, толерантное и всеобъемлющее восприятие мусульманской религии” [Bardakoğlu, 2009, p. 33]. Оно заявляет, что ведет политику распространения среди мусульман правдивых знаний об исламе, но вместе с тем не отрицает у людей наличие собственных предпочтений, наклонностей и воззрений. Управление стремится вовлечь в свою деятельность всех людей, которые считают себя мусульманами, вне зависимости от того, посещает человек мечеть или нет [Bardakoğlu, 2009, p. 57]. Оно указывает на то, что восприятие алевитами религиозных догм не является исламским, подчеркивая, что на протяжении всей истории наблюдалось многообразие интерпретаций [Bardakoğlu, 2009, p. 112].
      Диверсификация внутри алевитского общества основывается на восприятии и трактовке ислама, а также на религиозной практике. Известны случаи, что даже в соседних алевитских деревнях способы отправления религозного культа отличаются. Наряду с религиозным существует и этнический фактор: алевиты-турки и алевиты-курды. Большую роль в вопросе самоидентификации и самовыражения играют культурный и географический факторы.
      Проблема самосознания и самоидентификации - одна из важнейших, стоящих сегодня перед алевитами. По мнению турецкого ученого Фарука Билиджи, существует четыре группы алевитов. Первую группу, сформировавшуюся в ходе индустриализации, урбанизации и общей модернизации в Турции, он называет “материалистской”. Вторую группу, довольно многочисленную, он видит в последователях исламского мистицизма. К третьей группе Билиджи относит традиционалистов - приверженцев джаферитского толка шиитского ислама9. И наконец, он выделяет четвертую группу алевитов, называя ее “новой” и характеризуя ее “как тяготеющий к шиизму алевизм” (Shi'i-inclined Alevism) [Bilici, 2006, p. 350].
      Первую группу алевитов Фарук Билиджи определяет как популистское движение с идеологией поддержки угнетенных и вследствие этого считает ее элементом классовой борьбы. Эта группа значительно активизировалась после военного переворота 1980 г. в Турции и распада Советского Союза. Знаменем движения стала историческая фигура Пир Султан Абдала10. Хикмет Йылдырым, Генеральный директор Ассоциации Пир Султан Абдала, так определяет алевизм этого типа: “Это движение, которое в борьбе угнетателей и угнетенных всегда принимает сторону последних. Алевизм не располагается всецело внутри, но и не за пределами исламской религии” [Цит. по: Bilici, 2006, p. 350-351].
      Взгляды второй группы базируются на основных понятиях исламского мистицизма и гетеродоксии, грани которых до сих пор недостаточно четко определены. Главный тезис, выдвигаемый этой группой, которая концентрируется вокруг легендарного образа Хаджи Бекташа Вели, - любовь к Богу каждого индивидуума [Bilici, 2006, p. 353]. Известный турецкий политик и писатель Реха Чамуроглу пишет: “Личные качества человека должны быть подвергнуты оценке и не с точки зрения благочестия и набожности, как этому учит ортодоксальная мусульманская доктрина, но с позиции любви, которую он несет” [Çamuroğlu, 1994, s. 22-34].
      Третья группа, которая, как отмечает Ф. Билиджи, считает себя неотъемлемой частью мусульманской религии, концентрируется вокруг фонда Джема (Cem Vakfı) и его периодического издания.
      Эта группа, которая стала популярной благодаря своим требованиям к Управлению по делам религии и об оказании им финансовой помощи со стороны государства в строительстве культовых зданий - джем-эви, представляет серьезную проблему для официального ислама. Она воспринимается в качестве алевитской секты - последователей учения имама Джафера ас-Садика [Bilici, 2006, p. 353]. Данное течение в шиитском исламе было признано суннитами наряду с четырьмя суннитскими мазхабами. Одно из основных отличий джафаритов то, что они отвергают кийас (суждение по аналогии), а в Сунне признают только те хадисы, которые передаются со слов Ахл-и Бейт, также они допускают принцип “благоразумного скрывания веры” (ат-такийа).
      Говоря о последней, четвертой группе алевитов, Ф. Билиджи указывает на существование мечетей Ахл-и Бейт в Чоруме и Зейнебийе в Стамбуле, которые являются своеобразной институциональной манифестацией появления “нового направления алевизма”. Алевиты этого толка имеют периодические издания Ondört masum (издается в Чоруме под руководством Т. Шахина) и Aşure. Члены этой группы, которые заявляют, что являются последователями двенадцати имамов и иранского варианта шиизма, проводят четкое различие между бекташизмом и алевизмом, яростно отвергая первый и связывая последний с шиитами-иснаашаритами11 [Bilici, 2006, p. 356]. Представители этой группы считают, что “мусульманская религия должна войти в каждый уголок жизни” и что она содержит заповеди и запреты, которые не могут подвергаться изменениям и модификации в зависимости от времени и места [Şahin, 1995, s. 20]. Согласно философской концепции этой группы, алевизм - путь двенадцати имамов, и алевиты должны стараться следовать ему. Эти алевиты полностью отвергают связь с Управлением по делам религии или учреждение Алевитской ассамблеи. Каждая отдельная алевитская община должна создать свою Ахл-и Бейт Мечеть, полностью независимую от Управления по делам религии [Bilici, 2006, p. 356].
      Представляется, что грани между изображенными Фаруком Билиджи тремя первыми группами алевитов не столь категоричны и отчетливы, скорее они размыты. Первая и третья группы близки: они стоят за права угнетенных. Что касается второй группы, выделенной Ф. Билиджи, скорее всего речь здесь идет о бекташи, нежели об алевитах. Безусловно, эти два течения очень близки, но все же не едины. Что же касается последней группы, ее существование кажется крайне сомнительным. Если оно и возможно, то по форме своей и идеологическому наполнению оно выходит за рамки алевизма и является одной из форм крайнего шиизма. Хочется подчеркнуть, что идея классовой борьбы, отстаивание прав угнетенных и свободы религиозного самовыражения на протяжении веков сосуществовали в том культурно-религиозном и социальном явлении, которое именуется алевизмом в Турции.
      Касаясь концептуальной стороны взаимоотношений между Управлением по делам религии и алевитскими общинами, нужно отметить, что Управление не стало, основываясь на Коране и хадисах, открыто заявлять, что алевизм несовместим с понятием ислама, и те, кто защищает эту веру, являются еретиками, а предприняло попытку ассимилировать алевитов тремя способами. Первый - отнести алевизм к фольклорному явлению или субкультуре, отрицая его значимость на теологическом уровне. Второй - считать алевизм сектой или религиозным орденом и выступать против их присутствия в Управлении по делам религии. И наконец, третий - занять нейтральную позицию, указывая на то, что алевизм используется в качестве инструмента влияния атеистами, материалистами, марксистами, христианами и евреями.
      Размышляя над проблемой расхождения во взглядах между алевитами и официальным суннитским исламом, Фарук Билиджи предлагает свой вариант выхода из непрерывной конфронтации.
      «Пусть алевиты верят, что часть сур была изъята из Корана и заменена другими, а некоторые суры, которые воспринимаются дословно, должны быть трактованы метафорически; пусть культы в алевизме не согласовываются с принятыми в классическом исламе, но нужно учитывать, что алевиты осознают себя мусульманами (в большинстве). И если, умирая, алевит пожелает быть погребенным согласно мусульманским обрядам на мусульманском кладбище, кто вправе сказать ему: “Ты не мусульманин?”. Кто вправе сказать алевитам: “Вы невежественные, непросвященные люди с гор?”. Если они верят в то, что настоящая молитва это не пятикратный намаз, но скорее “дуа”, и в то, что в исламе женщины и мужчины равны, кто имеет право запретить им эту веру?» [Bilici, 2006, p. 364].
      Характеризуя современную религиозную ситуацию в Турции, Управление по делам религии утверждает, что здесь установилась и религиозная свобода как таковая, и существование вариаций в самой религии (intra-religious freedom) [Bardakoğlu, 2009, р. 145].
      Однако существует достаточно причин для того, чтобы не согласиться с официальной точкой зрения правительства страны и Управления по делам религии. Так, представляется, что созданное республиканским правительством Управление по делам религии отвечало потребностям исключительно суннитов-ханафитов и пренебрегало интересами алевитов, а Конституция 1921 г., провозгласившая в качестве формы правления Турецкого государства республику, претерпела изменения 29 октября 1923 г. Во второй статье Конституции появилась следующая формулировка: “Религия Турецкого государства - ислам. Официальный язык - турецкий”. На основании Конституции в удостоверениях личности теперь значится следующая формулировка: “Вероисповедание - ислам, ханафитский мазхаб” [Saraç, 2011, s. 207].
      Тем не менее в последние годы заметно, что Управление старается адаптироваться к новому государственому подходу и меняет свою политику. Очевидно, что некоторые изменения последних лет связаны со стремлением войти в Европейский союз, 2 Восток, № 3 и Управление по делам религии вынуждено признавать, что “алевизм входит в понятие ислама” и декларирует “обеспечение организации религиозных богослужений для них”. Но в действительности Управление продолжает препятствовать алевитам, что привлекло внимание международной общественности и постепенно стало одной из центральных тем в докладах ЕС [Yaman, Erdemir, 2006, s. 57].
      Вопрос о правовом статусе алевитов стоит чрезвычайно остро, являясь одним из камней преткновения на пути вступления Турции в ЕС. Средствам массовой информации принадлежит важная роль в освещении алевитских проблем. Тематика алевизма, игнорируемая ранее, сейчас представлена гораздо чаще. Проблемы алевитов, как правило, обсуждаются в СМИ, особенно активно в периоды кризиса и в связи с историко-юбилейными датами (такими, как фестивали Абдал Мусы или Хаджи Бекташа12). Несмотря на все эти изменения, СМИ не дают полноценного освещения этой тематики. Особенно дискриминирующим можно назвать вещание TRT (государственная медиакорпорация), которая выпускает религиозные программы только для суннитов. Как естественный результат, алевиты начали создавать собственные программы на радио и телевидении. Радиостанции, которые большей частью транслировали алевитскую музыку, стали выпускать программы, посвященные алевизму. Наиболее популярны следующие радиостанции: Cem Radyo, Radyo Barış, Yön FM. Первым телевизионном каналом алевитов стал CEM TV. За ним последовали SU TV и Düzgün TV [Yaman, Erdemir, 2006, s. 51].
      Интернет - еще одна площадка, на которой действуют алевиты. Большое количество интернет-сайтов запускается с 1996 г. Это личные сайты алевитов, живущих в Европе, США или Турции, и культурно-популярные сайты.
      Количество джем-эви также растет по всей Турции начиная с 1990-х гг., особенно этот процесс заметен в Стамбуле, в котором существует более 40 джем-эви в районах Йенибосна, Картал, Окмейданы, Сарыгази, Халкалы, Йенидоган, Кючюкчекмедже, Адалар, Гази, Икителли, Кагытхане, Алибейкей, Гюрпынар, Тузла, Мальтепе, Харамидере, Эсэнйурт, Нуртепе и других [Yaman, Erdemir, 2006, p. 54].
      Безусловно, можно отметить определенную закономерность в том, что законодательные и политические реформы, предпринятые в рамках стремления Турции войти в ЕС, способствуют расширению свободы вероисповедания и защите прав религиозных меньшинств.
      Сегодня сотни джем-эви повсеместно открыты в Турции, но им недостает законного статуса. Алевиты вынуждены открывать свои религиозные центры под различными завуалированными названиями. Это объясняется тем, что законы были составлены в соответствии с суннитским восприятием религии, которое не признает джем-эви в качестве мест религиозного поклонения. Алевиты же требуют признания джем-эви в качестве таковых и присвоения им статуса мечетей.
      Еще один принципиальный вопрос, который алевиты озвучивают и пытаются разрешить на протяжении десятилетий, - финансирование религиозных учреждений и религиозного образования. В то время как сунниты получают поддержку от государства (им выделяются земля и материальные средства), алевиты лишены этого. Кроме того, в Турции существуют учреждения, в которых обучают суннитских богословов. Деятельность их финансируется из государственного бюджета. Равноправие в сфере религиозного образования остается еще одним принципиальным требованием алевитов. По мнению алевитов, учебный план, спецкурсы, содержание, преподавательский состав и последующее трудоустройство созданы в соответствии с нормами суннитского ислама. В этой связи они выдвигают требование, согласно которому преподавательский состав, учебный план и образовательные материалы должны быть пересмотрены. Они хотят, чтобы были созданы образовательные учреждения для обучения людей, которые могли бы руководить религиозными службами алевитов. Важным является вопрос религиозного образования в школе (особенно в начальных классах), так как, по мнению алевитов, их дети разрываются между информацией, полученной в школе, и тем, чему их учат родители. Виной этому считается то, что школьные программы составлены исключительно в соответствии с суннитским исламом и его воззрениями.
      Алевиты Турции и Европы ведут сегодня крайне активную деятельность во всех сферах жизни: в политике, религии, культуре, общественной жизни и т.п. Дальнейшая судьба алевизма в Турции зависит от многих обстоятельств, и оценка может быть дана только с учетом целого ряда факторов: развития политической ситуации, статуса религии в государстве, настроений в обществе.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Постнишин в переводе с фарси означает “сидящий на шкуре”. Лидер алевитской общины.
      2. Текке - суфийская обитель.
      3. Завийе - то же, что и текке. Суфийская обитель.
      4. Тюрбе - гробница святого-вели.
      5. Шейх (шайх) - глава суфийского братства, настоятель обители.
      6. Сейид (сайид, саид) - потомок пророка Мухаммада (через его дочь Фатиму и внука Хусайна).
      7. Саз - струнный музыкальный инструмент.
      8. Джем-эви - особое место для радений в общинах алевитов.
      9. Джафериты (джафариты, ал-Джа’фарийа) - последователи джаферитской (имамитской) религиозно-правовой школы, названной по имени 6-го имама шиитов-имамитов Джа’фара ас-Садика (ум. 765 г.).
      10. Пир Султан Абдал - один из крупнейших суфийских поэтов Турции XVI в., проповедовал идеи братства бекташийа, участвовал в восстании кызылбашей против османского правительства.
      11. Иснаашариты (“двунадесятники”, “дюжинники”) - название шиитов-имамитов, признавших последовательно двенадцать имамов из рода ‘Али б. Аби Талиба. Это название появилось после 874 г., когда “исчез” малолетний 12-й имам и физически прекратился род имамов, признанных шиитами-имамитами. Постепенно название имамиты перешло исключительно к иснаашаритам.
      12. Фестивали культуры алевитов, названные в честь наиболее почитаемых святых.
      СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
      Аверьянов Ю.А. Хаджи Бекташ Вели и суфийское братство бекташийа. М.: Издательский дом Марджани, 2011.
      Гордлевский В.А. Избранные сочинения. Т. III. М.,1962.
      Bardakoğlu Ali. Religion and Society. New Perspectives from Turkey. Ankara: Publications of Presidency of Religious Affairs, 2009.
      Bilici Faruk. Islam institutionnel, Islam parallèle. De l’Empire Ottoman à la Turquie contemporaine (XVI— XXsiècles). Istanbul: Les editions ISIS, 2006.
      Bruinessen, M., van. Religious Practices in the Turko-Iranian World: Continuity and Change // M.-R. Djalili, A. Monsutti & A. Neubauer. Le monde turco-iranien en question. Paris-Karthala-Geneve: Institut de hautes études internationals et du développement, 2008.
      Çamuroğlu Reha. Günümüz Aleviliğinin Sorunları. İstanbul: Ant Yayınları, 1994.
      Mardin Şerif. Türkiye, İslam ve Sekülarizm. Makaleler 5. İstanbul: İletişim Yayınları, 2011.
      Saraç Necdet. Alevilerin siyasal tarihi. Kitap I (1300-1971). İstanbul: Cem Yayınevi, 2011.
      Şahin Teoman. Alevilere söylenen yalanlar, Bektaşilik soruşturması. Ankara: Armağan yayınları, 1995.
      Yaman Ali & Erdemir Aykan. Alevism-Bektashism: a Brief Introduction. Alevilik-Bektaşilik: Kısa bir Giriş. İstanbul: Barış matbaacılık, 2006.
    • Лепехова Е. С. Особенности конфессиональной политики правительства в Японии в VII-VIII вв. (на примере Кодекса "Сонирё")
      Автор: Saygo
      Лепехова Е. С. Особенности конфессиональной политики правительства в Японии в VII-VIII вв. (на примере Кодекса “Сонирё”) // Восток (Oriens). - 2013. - № 3. - С. 22-28.
      Данное исследование посвящено проблеме конфессиональной политики государственной власти в Японии в VII-VIII вв. в отношении буддизма на основе изучения отдельных статей из специального законодательного кодекса “Сонирё” (“Правила и ограничения для монахинь и монахов”), введенного правительством для контроля за буддийской сангхой. Этот кодекс являлся частью единого свода законов “Тайхорё”, принятого в конце VII в. и составленного на основе китайских законодательных статутов периодов Суй (581-618) и Тан (618-907). Стремясь интегрировать буддизм в систему государственного управления, правительство рицурё пыталось ввести буддийскую сангху в рамки конфуцианской законодательной системы, ставившей на первое место служение обществу. Получив привилегии такие же, как у правительственных чиновников, буддийские монахи и монахини должны были относиться к службе государству как к своему личному долгу.

      Суйко

      Принц Сётоку

      Дзито

      Кокэн

      Сёму
      Период с VII по VIII в. в Японии характеризуется кардинальной переменой государственного и общественного строя, когда за удивительно короткий срок страна, где преобладал родоплеменной строй, превратилась в централизованное государство с развитой бюрократической системой (рицурё).
      Примечательно, что именно в этот период буддизм, появившийся в Японии в VI в., постепенно превратился в государственную религию при поддержке императорского двора. Политика, проводимая императорами Тэмму (673-686), Сёму (724-749), императрицами Дзито (686-697) и Кокэн (756-783), способствовала превращению буддизма в средство государственной идеологии. Одновременно с внедрением буддизма в систему государственной власти, в правление императрицы Суйко, в 603 г. была введена система 12 государственных рангов (канъи дзюникай), заимствованная из Китая. В том же году был возведен дворец Охарида-но мия, структура которого, как полагает Осуми Киёхару, восходила к китайским императорским дворцам династии Суй. По замыслу его создателей, это должен был быть первый императорский дворец, в котором вершились государственные дела и проводились придворные церемонии. Дворцовые помещения в нем располагались в соответствии с китайскими представлениями о симметрии - с запада на восток [Osumi Kiyoharu, 2010, p. 68]. В следующем году был введен придворный этикет, предписывающий придворным посещать и покидать императорский дворец в соответствии с правилами, основанными на конфуцианском этикете.
      Следует отметить, что в начале VII в. конфуцианская культура, так же как и буддизм, распространялась главным образом благодаря буддийским монахам из Кореи, прибывшим в Ямато по приглашению императрицы Суйко. Им была отведена особая роль: они должны были обучать молодых аристократов не только буддийской философии, но и другим наукам, принятым при китайском и корейском дворах: астрономии, географии, искусству составления календаря, даосской магии. Наставником вышеуказанных наук для придворных стал монах Кванкын родом из Пэкче, а другой монах, Хёджа, стал учителем принца Сётоку и поддерживал с ним связь до самой смерти престолонаследника [Нихон сёки..., 1997, т. II, c. 91].
      Отношение правительства к буддизму как к государственной религии лучше всего раскрывается в законодательном кодексе для буддийского духовенства “Сонирё” (“Правила и ограничения для монахинь и монахов”). Этот кодекс является частью единого свода законов “Тайхорё”, принятого в конце VII в. и составленного на основе китайских законодательных статутов периодов Суй и Тан.
      Прежде чем перейти к рассмотрению “Сонирё”, необходимо упомянуть о “Винае” (или “Пратимокше”) - буддийском каноне по монашеской дисциплине и нравственному воспитанию, который регулировал поведение членов сангхи.
      Говоря о винае, следует уточнить, что подразумеваются два значения этого слова. Первое обозначает винаю как общее название нравственно-этических учений, правил, заповедей, обетов и т.д. для всех буддийских школ. Второе значение этого слова относится к “Винае-питаке” (“Корзина руководств по нравственному воспитанию”) - первой многотомной книге буддийского канона Трипитаки. В первой ее части подробно излагается буддийский устав (обязательные правила поведения для монахов и монахинь, правила проживания, одевания и т.д.), известный также как “Пратимокша” [Matsunaga, Matsunaga, 1987, vol. I, p. 49].
      Введение “Винаи”, призванное консолидировать буддийскую общину, парадоксальным образом способствовало ее окончательному расколу и появлению различных философских школ буддизма, каждая из которых интерпретировала “Винаю” по-своему. Ко времени проникновения буддизма на Дальний Восток сложилось четыре типа винаи: виная четырех категорий школы дхармагупта (яп. сибунрицу), виная десяти чтений школы сарвастивада (яп. дзюдзюрицу), виная пяти категорий школы махишасака (яп. гобурицу) и виная махасангиков (яп. макасогирицу) [ibid.].
      Из всех вышеназванных текстов только виная пяти категорий получила широкое распространение. В Китае она легла в основу школы лю (яп. рицу), созданной монахом Даосюанем (596-667), учеником Сюань-цзана.
      В Японии же виная появилась с конца VI в. благодаря деятельности буддийских монахов из Пэкче [ibid., p. 49-52]. Однако она долго не находила практического применения, что создало определенные трудности в отношениях между буддийской сангхой и государством на раннем этапе. Об этом свидетельствует указ императрицы Суйко от 624 г., поводом для издания которого послужило преступление, совершенное одним из монахов. Согласно этому указу, были учреждены специальные административные должности содзё и содзу для надзора за монахами и монахинями, причем содзё был назначен буддийский монах, а содзу - государственный чиновник. Также был назначен чиновник ходзу, отвечавший за храмовое имущество. Как следствие этого, была проведена перепись буддийских храмов, монахов и монахинь. Согласно ей, в период правления Суйко насчитывалось 46 будийских храмов, 816 монахов и 569 монахинь, итого в общей сложности - 1385 буддийских монахов в стране [Нихон сёки..., 1997, т. II, с. 111].
      Как считают исследователи Дайган и Алисия Мацунага, то, что у буддийской сангхи в Японии долгое время не было четко прописанного монашеского устава, можно объяснить следующим образом: учения различных школ, проникших в Японию, были преимущественно философскими и не связанными ни с практическими сторонами религии, такими как поведение духовенства, ни со сложным вопросом посвящения [Matsunaga, Matsunaga, 1987, vol. I, p. 49].
      Необходимость введения единой винаи для всех буддийских школ в Японии стала осознаваться представителями верховной власти с первой половины VIII в. По этой причине император Сёму (724-758) отправил двух священников - Эйэя из храма Гангодзи и Фусё из Дайандзи - в Китай.
      После десяти лет обучения в Китае Фусё (Эйэй скончался от болезни) убедил отправиться с ним в Японию известного наставника винаи Цзянчжэня (яп. Гандзина).
      Гандзин принадлежал к школе винаи дхармагупта (кит. сы фэн люй; яп. сибунрицу ), чье толкование винаи считалось стандартным для китайских школ. В 753 г. он прибыл в Японию и воздвиг в храме Тодайдзи первый кайдан - платформу для посвящения в соответствии с традициями сибунрицу, и трактовка этой школы отныне стала основополагающей в Японии. Аналогичные кайданы были воздвигнуты в храмах Якусидзи и Каннондзи (провинция Цукуси).
      В 754 г. в храме Тодайдзи состоялась торжественная церемония посвящения, во время которой император Сёму, его жена и дети, а также их свита из 440 человек приняли от Гандзина шила - свод моральных правил, которые надлежало применять каждый день на практике буддистам-мирянам. В биографии Гандзина, составленной его современником Оми-но Мифунэ уточняется, что государь, государыня и наследный принц приняли от Гандзина “заветы бодхисаттвы” и в тот же день около 400 монахов и монахинь отринули прежнюю винаю, дабы следовать законам сибунрицу.
      Кодекс “Сонирё”, в свою очередь, состоял из 27 статей, которые были публично оглашены перед высокопоставленными монахами в 701 г. в храме Дайандзи [Augustine, 2005, p. 23]. Согласно “Антологии толкований рицурё” (“Рё-но сюгэ”) (868 г.) “Сонирё” был составлен на основе “Даосэнгэ” - китайских кодексов для буддийских и да­осских монахов эпохи Тан. К сожалению, они сохранились лишь частично, поэтому Футаба Кэнко попытался реконструировать их на основе цитат из “Рё-но сюгэ” [Futaba Kenko, 1994, p. 65-66]. Согласно его исследованиям, “Даосэнгэ” был составлен в Китае в начале VII в. Судя по всему, императорский двор эпохи Тан рассматривал даосских и буддийских монахов как своего рода “религиозных государственных чиновников”, поэтому им запрещалось проповедовать вне храмов. Правительство опасалось, что странствующие монахи своими проповедями могут подстрекать народ к мятежу, и поэтому проводило жесткую грань между официальными и самопровозглашенными монахами [ibid.].
      Большинство статей из “Сонирё” составлено на основе соответствующих из “Даосэнгэ”. Тем не менее Накаи Синко отметил, что по меньшей мере четыре статьи из “Сонирё” не имеют аналогов в “Даосэнгэ”. Он объясняет это тем, что часть статей были добавлены позже составителями “Рё-но сюгэ” под влиянием японских реалий периода Асука [Nakai Shinko, 1994, p. 83]. Так, в статье 25 кодекса “Сонирё” предписывалось высылать монахов или монахинь в отдаленные провинции, если они трижды нарушат монастырское покаяние. Хотя в “Даосэнгэ” могла существовать статья о ссылке, все же, как указывает Накаи, подобное разделение между столицей и провинциями не было характерно для Китая VI-VII вв., где было несколько геополитических центров. Статья 19, требующая от монахов во время путешествия спешиваться и скрывать свое лицо при встрече с чиновниками третьего ранга и выше, также отсутствует в “Даосэнгэ” [Nakai Shinko, 1994, p. 84].
      Основное различие между “Даосэнгэ” и “Сонирё” состояло в том, что основная цель “Сонирё” была направлена на ограничение деятельности монахов вне государственных храмов и святилищ, в то время как “Даосэнгэ” стремился прежде всего уравнять в правах даосских и буддийских монахов. Так, статья 23 “Сонирё” предписывала налагать строгую епитимью на монахов и монахинь, которые читают проповеди мирянам вне стен храма и распространяют среди них сутры и изображения Будды. Самих слушателей следовало привлекать к уголовной ответственности [Тайхорё, 1985, с. 72].
      Монахам и монахиням запрещалось не только проповедовать в местах, не предназначенных для этой цели, но и заниматься гаданием, раздачей талисманов, шаманством и лечением людей (статьи Nakai Shinko, 1994, p. 1 и 2) [Тайхорё, 1985, c. 66]. Это показывает, что буддийские монахи пользовались популярностью среди простого народа прежде всего как гадатели и целители, однако правительство не устраивало распространение буддизма в стране вне государственного контроля. В соответствии со статьями 2 и 5 монахов, самовольно покинувших монастырь, установивших молельню без санкции властей и поучающих народ, следовало немедленно расстригать [Тайхорё, 1985, c. 67].
      Правительство стремилось регулировать каждый шаг представителей буддийской сангхи. Даже если монах или монахиня намеревались вести жизнь отшельников, об этом следовало уведомить “Ведомство по делам духовенства” (“Согосэй”), созданное еще при императрице Суйко. Официальные и монастырские власти должны были знать, что отшельник постоянно находится в определенном горном убежище, которое ему запрещалось покидать [Тайхорё, 1985, c. 69].
      Статьи 18 и 26 кодекса “Сонирё” запрещали монахам и монахиням приобретать в частное владение садовые участки, дома и имущество, заниматься торговлей и ростовщичеством, принимать в дар рабов, скот и оружие [Тайхорё, 1985, c. 70, 73]. Это свидетельствовало о попытках установить контроль правительства над перераспределением земельной собственности между храмами, начатых еще при императоре Тэмму. Следует, однако, иметь в виду, что эти запреты не относились к крупным буддийским храмам, которые продолжали владеть земельными угодьями и иметь рабов. Примечательно, что рабы, принявшие монашество, не преследовались по уголовному кодексу, как те, кто сделал это тайно, однако если потом их расстригали за проступки или они сами возвращались в мир, то снова автоматически становились рабами [Тайхорё, 1985, c. 72].
      Статья 21 заслуживает особого внимания, поскольку в ней статус монахов и монахинь приравнивается к положению правительственных чиновников. Например, если монах или монахиня совершали уголовное преступление, за которое обычному человеку полагалось 100 палок, на них налагалась епитимья. Даже если монах или монахиня совершали более тяжкое преступление, их все равно судили по монастырским предписаниям. Однако эти меры не действовали, если священнослужитель был замешан в антиправительственном заговоре. В этом случае его полагалось судить как государственного преступника [Тайхорё, 1985, c. 71].
      Правительство жестоко карало тех лиц, которые самовольно постригались в монахи, не пройдя систему государственного посвящения (сидосо)1. Впервые сидосо упоминаются в летописных источниках, относящихся ко времени правления императора Сёму. Однако Дж.М. Августин полагает, что предпосылки появления этого феномена относятся ко второй половине VII в., когда император Тэмму начал вводить новую систему земельного налогообложения [Augustine, 2005, p. 50].
      Эта система основывалась на прикреплении трудового населения к земле и сопровождалась увеличением налогов и различных повинностей (трудовой и воинской). В условиях частых стихийных бедствий и эпидемий периода Нара для многих крестьян эти условия становились невыносимыми. Стремясь избежать уплаты налогов, многие становились бродягами или прибегали к фиктивному уходу в монахи. В свою очередь власти всячески пытались противостоять бродяжничеству, в том числе и самовольному пострижению в монахи. Так, статья 16 предупреждает: “Если монах или монахиня с целью обмана прибегнут к такому мошенничеству, как передача [своего] имени другому человеку, то подвергать его (ее) расстригу и наказанию по уголовному кодексу. Вместе с тем и приобретателя [имени] подвергать одинаковому наказанию” [Тайхорё, 1985, c. 70]. Как указывают средневековые комментаторы “Сонирё” - монахи Рёсяку и Гикай, передача своего монашеского имени другому человеку подразумевала, что лицо, получившее монашеское имя, принимает и монашеский обет. Также сообщается о случаях, когда монахи продавали свои имена мирянам, желавшим выдать себя за монахов, получивших официальное посвящение. При этом, как утверждает один из комментаторов, Гикай, среди сидосо было широко распространено приобретение имен уже умерших монахов за деньги [Augustine, 2005, p. 51]. Поэтому для предотвращения подобной практики в статье 20 от буддийского духовенства и провинциальных губернаторов требовалось докладывать о смерти монаха или монахини каждый месяц в управление по делам буддизма “Сого” и Государственный совет [Тайхорё, 1985, с. 71].
      Наказания для сидосо и всех, кто был связан с ними, определяются в статье 22: “Если кто-либо тайно пострижется в монахи или присвоит чужое монашеское имя, а также если расстрига оденет монашеское облачение, то наказывать по уголовному кодексу. Если об истинных обстоятельствах знали настоятель монастыря и другие пастыри, а также проживающие в той же келье, то всех их расстригать. Если проживающие в той же келье не только знали об этом, но и приютили такое лицо и предоставили ему ночлег на одну ночь и более, то на всех налагать епитимью в 100 суток. Монаха или монахиню, знавшего истинные обстоятельства и предоставившего бродяге или беглецу один ночлег и более, также подвергать епитимье в 100 суток. Если основное преступление бродяги окажется более тяжким, то судить монаха по уголовному кодексу” [Тайхорё, 1985, с. 72].
      Говоря о наказаниях по уголовному кодексу для самопровозглашенных монахов, средневековые комментаторы Рёсяку и Гикай указывают, что чаще всего их приговаривали к одному году каторжных работ [Augustine, 2005, p. 51]. Иноуэ Мицусада, исследовавший “Сонирё”, отмечает в связи с этим, что наказания для сидосо были наиболее жестокими, поскольку самопровозглашенные монахи подрывали контроль государства над буддийской церковью [Inoue Mitsusada, 1982, p. 291-354].
      Что же касается наказаний для монахов и монахинь, то их Иноуэ подразделил на две категории:
      А. Нарушения законов рицурё:
      1. Государственная измена (ст. 1);
      2. Посвящение в монахи без санкции правительства (ст. 3, 16, 20, 22);
      3. Отшельничество и проповеди вне стен храмов и монастырей (ст. 5, 13);
      4. Неповиновение министерству, ведомству и правительственным чиновникам, надзирающим за монахами и монахинями (ст. 4, 8, 17, 19).
      Б. Нарушения монашеского устава:
      1. Убийство, воровство и другие преступления против морали (ст. 1);
      2. Ложные учения, предсказания, целительство, шаманство (ст. 2, 5, 23);
      3. Раздоры в буддийской общине (ст. 4, 5, 14);
      4. Постоянное нарушение монашеского устава (ст. 5, 7, 9, 10, 11, 12, 18, 26).
      Как указывает Иноуэ, в обеих категориях самые жесткие наказания установлены за преступления против статьи 1 [Inoue Mitsusada, 1982, p. 291-354].
      Статьи “Сонирё”, включенные Иноуэ в категорию Б, являлись специальными законами, ужесточавшими монашеский устав буддийской сангхи. Монахам и монахиням следовало вести высокодобродетельный образ жизни ради того, чтобы в ходе религиозной практики обрести сверхъестественные магические способности. Статьи из категории А были направлены на применение этих способностей для блага государства. Другими словами, правительство признавало харизматическую силу буддийского духовенства и стремилось ввести ее в рамки конфуцианской законодательной системы, ставившей на первое место служение обществу.
      Как отмечает Абэ Рюити: “Правительство намеревалось превратить сангху в бюрократический аппарат, предоставив ей освобождение от государственных законов и защищая монахов и монахинь, как представителей императора” [Abe Ryuichi, 1999, р. 28]. Это мнение разделяет и Хаями Тасуку: «Правительство рицурё считало основной задачей “Сонирё” интегрировать буддизм в систему управления, сделав монахов и монахинь представителями императора. Получив привилегии, такие же, как у правительственных чиновников, они должны были относиться к службе государству как к своему личному долгу. Тайное пострижение в монахи или передача монашеского имени другому человеку, считавшиеся в “Сонирё” столь же тяжкими преступлениями, как и мятеж, свидетельствует о целенаправленном стремлении государства превратить сангху в организацию “монахов-чиновников” (кансо). Создание функционирующего бюрократического аппарата монахов и монахинь являлось основным намерением Рицурё» [Hayami Tasuku, 1986, p. 14].
      Несмотря на жесткие меры и ограничения, правительство тем не менее позволяло сангхе самой избирать высших руководителей, которые получали от властей официальное признание. Хотя эти лица и обладали правом наказывать монахов и монахинь, совершивших самые серьезные преступления, они также подлежали наказанию в том случае, если не могли или не хотели сообщить о нарушениях другими монахами “Сонирё” официальным властям.
      При сравнении “Винаи” и “Сонирё” до сих пор остается неясным, в какой мере они повлияли друг на друга. Дж.М. Августин полагает, что китайский кодекс “Даосэнгэ” мог быть составлен на основе двух винай: винаи школы дхармагупта (кит. сы фэн люй; яп. сибунрицу) и винаи школы махишасака (кит. у фэн люй; яп. гобурицу) [Augustine, 2005, р. 55]. Несмотря на то, что в Японии периодов Асука-Нара получила распростра­нение виная сибунрицу, все же следует отметить, что у “Винаи” и “Сонирё” больше различий, нежели сходства.
      Основное отличие “Винаи” от “Сонирё” заключалось в том, что кодекс “Сонирё” освобождал буддийских монахов и монахинь от уплаты налогов, податей, военных и трудовых повинностей, как и государственных чиновников. Взамен от буддийского духовенства требовалась лояльность по отношению к правительству и исправная служба, даже если она и заключалась в проведении буддийских церемоний в государственных храмах и соблюдении монашеского устава. Поэтому наказания для монахов и монахинь в “Сонирё” были более жесткими, нежели те, что были предписаны в “Винае”.
      Тем не менее изучение событий официальной хроники VIII в. “Сёку Нихонги” («Продолжение “Анналов Японии”») показывает, что между законами рицурё в отношении буддийского духовенства и их применением на практике существовала большая разница. Как сообщается в хронике, в 760 г. монах Кэтацу из храма Якусидзи во время игры в кости проиграл монаху Ханьё из того же храма и убил его. Согласно законам рицурё его следовало казнить за это преступление, однако в действительности он был расстрижен и сослан в провинцию Мицу. Другой монах из Якусидзи, Гёсин, был обвинен в ворожбе с целью уничтожения своего соперника при дворе. Светское лицо по законам рицурё в этом случае подлежало казни. Вместо этого Гёсин был понижен в должности и переведен из столичного храма в провинциальный монастырь Симоцукэ [Abe Ryuichi, 1999, р. 33].
      Исследователь Футаба Кэнко полагает, что подобное отношение к буддийскому духовенству было связано с верой нарских императоров в шаманскую силу монахов и монахинь. Даже если адепты буддизма и не получали правительственного разрешения на постриг, то они считались “чистыми” и наделенными силой и благодатью, если следовали религиозным предписаниям [Futaba Kenko, 1984, р. 309-316].
      Другой исследователь, Хаями Тасуку, считает, что вмешательство государства в дела буддийской общины было связано с двусторонней религиозной властью японского императора, который одновременно был верховным священником синтоистских богов и защитником Закона Будды:
      «Если строгое соблюдение заповедей, сопровождавшееся непрерывной религиозной практикой, которая гарантировала чистоту монахам и монахиням, удалившимся от мира, - пишет Хаями, - увеличивало магический и религиозный эффект от буддийских служб, то это также означало повышение религиозного авторитета императора, чье покровительство придавало буддизму статус официальной государственной религии. Требование государства, чтобы монахи и монахини соблюдали заповеди, исходит из древних японских религиозных представлений, которые налагали запрет на осквернение, как физическое, так и духовное. Поскольку “боги ненавидят нечистоту”, во время синтоистских служб от участников требовалось соблюдать чистоту, например, не есть мясо и соблюдать целибат. Выражение “поклонение богам и служение Буддам должно равным образом совершаться в чистоте”, которое часто фигурирует в императорских эдиктах периода Нара, символично для религиозного воззрения, в котором критерии синтоистского богослужения применялись для буддийских монахов и монахинь» [Hayami Tasuku, 1986, p. 15].
      Это объясняет, почему власти более сурово карали монахов и монахинь, уличенных в прелюбодеянии. “Осквернившиеся” священнослужители теряли не только свой религиозный и моральный авторитет в глазах населения, но и те экстраординарные способности, которыми им полагалось обладать, дабы служить на благо государства.
      Рассматривая проблему отношений между синтоизмом и буддизмом в Японии VII-VIII вв., многие исследователи отмечают различия в государственном законодательстве по отношению к буддизму и синтоизму. Если в отношении синтоизма законодательство носит скорее регулирующий характер, то к буддизму, как видно из многих статей “Сонирё”, оно предъявляет больше запретов. Это можно объяснить тем, что синтоизм был связан с кровнородственной структурой общества. Каждый член любой социальной группы с рождения участвовал в отправлении синтоистских ритуалов и находился под покровительством родового божества (удзигами). Синтоизм был полностью растворен в повседневности и по этой причине не имел идеологических противников.
      Что касается буддизма, то в период Нара он часто использовался политическими элитами в Японии в качестве средства идеологической борьбы. При этом основным оппонентом пробуддийски настроенных деятелей являлось конфуцианство, а не синтоизм. В этом отношении Япония унаследовала китайскую традицию противостояния конфуцианства и буддизма в вопросе о выборе модели государственного управления. Сторонники буддизма при этом склонялись к теократии и ритуально-магическому воздействию на окружающую действительность. Представители же конфуцианства (прежде всего влиятельный род Фудзивара) отдавали предпочтение китайской системе управления на основе полного соблюдения всех законов рицурё. Кульминация этой борьбы пришлась на середину VIII в. и выразилась в попытках монаха Докё захватить власть, провозгласив себя императором.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Так определяют значение сидосо Накаи Синко и Иноуэ Каору, основываясь на указаниях средневековых комментаторов (см.: [Nakai Shinko, 1973, p. 61-62; Inoue Kaorn, 1997, с. 15]).
      СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
      Нихон сёки. Анналы Японии / Пер. и коммент. А.Н. Мещерякова. Т. II. СПб.: Гиперион, 1997.
      Тайхорё / Пер. с древнеяп. и коммент. К.А. Попова. М.: Наука, 1985.
      Abe Ryuichi. The Weaving of Mantra. Kukai and the Construction of Esoteric Buddhist Discourse. N.Y.: Columbia University Press, 1999.
      Augustine J.M. Buddhist Hagiography in Early Japan: Images of Compassion in the Goyki Tradition. L.: Routledge Curzon, 2005.
      Futaba Kenko. Nihon kodai bukkyoshi no kenkyu. Kyoto, 1984.
      Futaba Kenko. Soniryo to sengekyoho to shitenno dosokyaku // Ritsuryo kokka to bukkyo. Tokyo: Yuzankaku, 1994.
      Hayami Tasuku. Ritsuryo kokka to bukkyo // Ronshu nihon bukkyoshi: Nara jidai. Tokyo, 1986.
      Inoue Kaoru. Gyoki Boshi // Gyoki Jiten. Tokyo: Kokusha Konkokai, 1997.
      Inoue Mitsusada. Nihon kodai shisoshi no kenkyu. Tokyo, 1982.
      Matsunaga D., Matsunaga A. Foundation of Japanese Buddhism. Vol. I. Tokyo, 1987.
      Nakai Shinko. Nihon kodai bukkyo to minshu. Tokyo: Hyoron sha, 1973.
      Nakai Shinko. Soniryo no hoteki kigen // Ritsuryo kokka to bukkyo. Tokyo: Yuzankaku, 1994.
      Osumi Kiyoharu. The Acceptance of the Ritsiryo Codes and the Chinese System of Rites in Japan / Studies on the Ritsuryo Sysrem of Ancient Japan. In comparison with Tang // Acta Asiatica. № 99. Tokyo, 2010.
    • Павлова Т. А. Падение Протектората (1659 г.)
      Автор: Saygo
      Павлова Т. А. Падение Протектората (1659 г.) // Вопросы истории. - 1973. - № 11. - С. 115-123.
      3 сентября 1658 г, не стало Оливера Кромвеля, того, кто "совмещает в одном лице Робеспьера и Наполеона"1. Английской буржуазной революции... Гроб с восковой куклой, изображавшей усопшего протектора, везла богато убранная шестерка лошадей. Улицы Лондона, по котором проходила процессия, были оцеплены солдатами в красных мундирах с черной каймой. Столпившемуся народу были видны драгоценное королевское платье, корона, украшавшая голову еще недавно всесильного владыки Англии, скипетр и держава, вложенные в его руки. Похороны поражали своим великолепием. Недаром подготовка к этому событию заняла почти 3 месяца. За катафалком, задрапированным черным бархатом, шли зятья протектора. Армейские офицеры и герольды шествовали с гербовыми щитами, знаменами и флагами в руках. Почетное место (было отведено иностранным послам, именитым горожанам Сити, высшим офицерам. Процессию замыкали гвардейцы и солдаты победоносной кромвелевской армии. Вся церемония обошлась не менее чем в 150 тыс. фунтов стерлингов2.

      Ричард Кромвель


      Прокламация, объявляющая о смерти Оливера Кромвеля и вступлении в должность Лорда-Протектора Ричарда Кромвеля

      Джон Тюрло

      Чарльз Флитвуд

      Джон Ламберт
      Но то были странные похороны. На улицах не видно было скорбных лиц. Зрители переговаривались, курили, шутили. Публично выражали печаль лишь специально нанятые плакальщики, на оплату которых правительство, впрочем, не поскупилось. "Это были самые радостные похороны, которые я когда-либо видел", - записал очевидец3. Более того, пышная и дорогостоящая церемония, сопровождавшая похороны восковой куклы, многих возмутила. По ночам кто-то забрасывал грязью гербовый щит, укрепленный над воротами дворца, в котором стоял гроб. Во время похорон были попытки устроить беспорядки среди солдат, из рук в руки передавались антиправительственные листовки4.
      Оливер Кромвель давно уже перестал быть в глазах народа символом и вождем революции. Опираясь на военщину, он правил страной единолично. А режим военной диктатуры тяжким бременем ложился на плечи населения. Трудящиеся страдали от хозяйничавших в стране офицеров, от упадка ремесла и торговли, вызванного невыгодной для Англии войною с Испанией, от роста цен, безработицы и нищеты, финансовое банкротство режима протектората было очевидным: государственный долг к лету 1658 г. достигал 1,5 млн. фунтов стерлингов. Видя неплатежеспособность правительства, "денежные мешки"
      Сити уже несколько раз отказывали ему в займах. Для изыскания средств Кромвель был вынужден прибегать к повышению косвенных поборов, а это вызывало налоговый саботаж. Новые лорды были недовольны засильем военщины, купцы и промышленная буржуазия - развалом экономики, армия - неуплатой жалованья и постоянными чистками, крестьяне - произволом лендлордов. Республиканцы смотрели на Кромвеля как на узурпатора и разрушителя народных свобод, пресвитериане обвиняли его в "цареубийстве", сектанты видели в нем "апокалиптического зверя", отродье дьявола. Вот почему смерть старого протектора не вызвала скорби. С другой стороны, на Ричарда, старшего сына О. Кромвеля, унаследовавшего его власть, многие смотрели с надеждой.
      Р. Кромвелю исполнилось 32 года. По отзывам современников, это был "мягкий, сдержанный и спокойный человек", приятный и вежливый, но не отличавшийся волею, силой духа и честолюбием, свойственными его отцу5. Интереса к политике или ученым занятиям он не выказывал. Любимым его времяпрепровождением была охота, которой он и предавался в своем поместье. Именно такой правитель мог на первых порах удовлетворить все партии. Члены Тайного совета и ведущие офицеры надеялись диктовать ему свою волю. Консервативным кругам буржуазии и дворянства, объединенным в партию пресвитериан, импонировало, во-первых, то, что Ричард не был причастен к казни короля; во-вторых, то, что он являлся старшим сыном протектора и наследовал власть как бы совсем по монархическим правилам. Республикански настроенные джентри и буржуазия, наоборот, надеялись вынудить Ричарда сделать некоторые уступки в их пользу. Настороженную позицию по отношению к новой власти занимала только армия, представлявшая все еще значительную силу. Ричард не сражался в ее рядах и не пользовался в ней популярностью. Он не мог предъявлять таких безусловных прав на звание главнокомандующего, как его отец. Тем более, что фактически армией уже давно командовал генерал Флитвуд, зять Кромвеля, женатый на одной из сестер Ричарда. С другой стороны, солдаты и младшие офицеры были раздражены частыми задержками и без того ничтожного жалованья, а главное, в их среде еще были живы республиканские идеалы и царило представление о революционном подъеме 1647 - 1649 гг, как о "добром старом деле".
      Первые же месяцы пребывания молодого протектора у власти показали, что правительству не обойтись без парламента. Основной причиной тому была острая нужда в деньгах. Следовало хотя бы частично погасить государственный долг, значительно увеличившийся после похорон Кромвеля, а главное - заплатить жалованье армии и флоту. Парламент открыл свои заседания 27 января 1659 года. Выборы проводились по дореволюционной избирательной системе, и в палате собрались представители крупной буржуазии и джентри. Именно длительным классовым союзом буржуазии и большей части крупных землевладельцев объяснялась "загадка консервативного характера английской революции"6. Политические настроения членов палаты были, однако, весьма различны. Наиболее многочисленную и активную группу составляли сторонники протектората. Своим избранием эта группировка (около 100 чел.) была обязана широкой политике подкупа и давления на избирателей, которую проводил Тайный совет под руководством государственного секретаря Дж. Терло7. Оппозицию возглавляла партия республиканцев (около 50 чел.). Это были, как правило, бывшие члены Долгого парламента или близкие к ним люди, получившие от буржуазной революции немалые выгоды, но не принявшие протектората и находившиеся при Кромвеле в опале. Лидерами их являлись Г. Вэн и А. Гезльриг. Остальные депутаты принадлежали к умеренному пресвитерианскому "болоту". Согласно последней конституции протектората - "Смиренной петиции и совету", в Вестминстере собрались и "новые лорды" (приближенные протектора и высшие офицеры), стыдливо именовавшие себя "другой палатой".
      Задачи парламента с достаточной четкостью сформулировал в своей речи молодой протектор, открывший сессию. "Народные представители" должны были гарантировать мир и порядок внутри Англии, вотировать новые налоги для уплаты армейских задолженностей, решить вопрос об испанской войне и оградить страну от вторжения роялистов8. Этого требовали от правительства победившие в буржуазной революции классы-союзники, жаждавшие утихомирить народные массы, стабилизировать и упрочить международный престиж Англии. Но вместо выполнения этих задач парламент стараниями республиканцев с первых же дней увяз в бесплодных и долгих дебатах о законности правления нового протектора. Республиканцы старались оттянуть время, поставить под сомнение власть Р. Кромвеля и оспорить принятую в 1657 г. конституцию. Г. Вэн9 заявил, что эта конституция уничтожает завоевания революции, является "шагом к правлению короля, лордов и общин" и в целом "уничтожает то, за что вы боролись"10. Республиканцы подняли также вопрос о праве протектора на командование армией и на негативное вето. Они потребовали, прежде чем признать Ричарда протектором, ограничить его власть. Их поддержали представители офицерской верхушки, желавшие усилить свое влияние.
      Однако напор республиканцев имел ничтожные результаты. Делавшие ставку на нового протектора представители имущих классов видели в действиях оппозиции попытку вернуться к беспокойным временам Долгого парламента и добиться республиканского правления, которое, как сказал один из депутатов, означает "всеобщее разрушение, оскорбление и притеснение благочестивых пасторов..., мятежи, уравнительные принципы, "Народное соглашение" и прочие чудовищные измышления"11. "Партия порядка" была в безусловном большинстве, и республиканцам удалось добиться лишь того, что эпитет "несомненный" в титуле нового протектора был отменен. Столь же малорезультативными оказались попытки республиканцев провалить билль о признании полномочий "другой палаты" и поставить под сомнение права представителей Шотландии и Ирландии. Оппозиция добилась "успеха" только в одном: ей удалось затянуть дебаты и отвлечь парламент от выполнения действительно важных и насущных задач, прежде всего от решения финансового вопроса. Состояние государственного бюджета нижняя палата начала обсуждать только в апреле. Но никаких решений по этому вопросу принять не успела: в конце апреля разразился политический кризис, приведший к роспуску парламента и потрясший всю страну.
      Кризис назревал постепенно. Несмотря на то, что начало деятельности Р. Кромвеля казалось многим современникам на редкость спокойным и при провозглашении его правления, по выражению Терло, "ни одна собака не тявкнула", в Англии еще существовали значительные силы, сохранившие буржуазно-революционные идеалы и не потерявшие надежду на их осуществление. Надежда на лучшую жизнь не покидала наиболее обездоленные слои английского народа - трудовые низы, жестоко обманутые буржуазной революцией12. Еще в августе 1658 г., когда стало известно, что старый протектор тяжело болен, то там, то здесь начали появляться слухи о "беспорядках". После смерти Кромвеля слухи усилились. Зачинщиками движения были сектанты - представители народных низов. Обилие мистических, нонконформистских сект в народной среде характерно для эпохи Английской революции. Выступивший на борьбу против феодализма английский народ воспользовался, как известно, "языком, страстями и иллюзиями, заимствованными из Ветхого завета"13. Анабаптисты, сикеры, антиномиане, рантеры, милленарии, квакеры пытались в своих религиозных доктринах преодолеть нищету и убожество, выпавшие им на долю в земной жизни. В то же время члены демократических сект были наиболее левыми и последовательными выразителями социального протеста.
      В одном из писем сообщалось, что анабаптисты в Лондоне "заговорили очень громко"; в другом - что "люди Пятой монархии" (секта милленариев) за б часов до смерти протектора разослали своих агентов во все районы Англии "и, по всей видимости, что-то затевают"; в третьем говорилось о распространении сектантской литературы и о некоторых "темных надеждах" среди молчавших несколько лет шотландских анабаптистов; в четвертом - о митинге квакеров с целью обращения людей в их веру "или, скорее, ниспровержения всего существующего"14. В Оксфорде во время церемонии провозглашения протектора официальных лиц забросали морковью и репой. 14 сентября в Лондоне распространялись какие-то сведения, имевшие целью "волновать народ, и будоражить его, и побудить его к восстанию"15. О волнениях и митингах сектантов в ноябре сообщалось из Эдинбурга. "Сюда, - пишет очевидец, - недавно явились два новых человека, чтобы объявить, что они имели множество пустых диспутов с так называемыми "людьми свободной воли"; во многих местах сектанты отказывались платить церковную десятину и выступали против духовенства. Все эти "беспорядки" были продолжением той волны недовольства существовавшим режимом, которая поднялась в 1658 г., еще при О. Кромвеле. Теперь эта волна расширялась, захватывая все новые слои демократического населения и оказывая подспудное влияние и на республиканцев и на офицерскую верхушку, чтобы потом привести к неожиданному взрыву.
      Недовольство наблюдалось и в армии. Уже в октябре 1658 г. стало известно, что солдаты и младшие офицеры регулярно собираются в капелле св. Якова. Там они будто бы предавались совместным молитвам и благочестивым рассуждениям, а на деле горячо обсуждали насущные вопросы жизни. Они чувствовали, что "доброе старое дело" было предано и поругано, власть не дана народу, свобода уничтожена тиранией протектора. Они требовали восстановления былого могущества армии и возвращения ей прежних привилегий: она должна иметь своего главнокомандующего, независимого от гражданской власти; главнокомандующий, а не парламент и не протектор, назначает на должности всех старших офицеров до полковника включительно; армейцы подсудны только военному суду. В низах армии распространялись петиции о выплате финансовой задолженности и увеличении жалованья солдатам и младшим офицерам. Армейская верхушка вначале сурово расправлялась с участниками движения. Однако сами же кромвелевские генералы Флитвуд, Десборо, Ламберт стремились к усилению роли армии в стране. Они хотели, чтобы диктатура протектората была их диктатурой, а из молодого протектора пытались сделать ширму, прикрывающую олигархическое правление военной "хунты". Осенью 1658 г. верхушка офицеров начала собираться, отдельно от армейских низов, в доме Флитвуда, носившем название "Уоллингфордхауз". Вскоре вся офицерская партия получила это имя.
      Третье направление оппозиционного движения составляли республиканцы. Пользуясь ослаблением цензуры при Ричарде, они печатают и распространяют памфлеты, возрождавшие идеи революционного подъема 1648-1649 годов. Некий анонимный автор иронически излагал произнесенную в 1648 г. О. Кромвелем речь, где будущий диктатор страстно нападал на пороки "правления одного лица", что ведет к "тирании, угнетению и нищете для всей нации". Памфлетист отвергал законность правления Р. Кромвеля и доказывал преимущества республиканского строя16. В первые дни заседания парламента никому не известный Уильям Кинг, лондонский виноторговец, распространял среди членов нижней палаты республиканский памфлет "25 вопросов", который, по выражению одного из лояльных депутатов, "содержал государственную измену в каждой строчке"17. Памфлет осуждал режим протектората, указывал на деятельность Долгого парламента как на пример для подражания и выдвигал известный левеллерский принцип: вся власть должна находиться в руках народных представителей, объединенных в свободный и часто переизбираемый парламент. Памфлет требовал провозглашения гражданских свобод и борьбы с разорением18. В ноябре 1658 г. возобновил открытую пропаганду принципов своей "Океании" Дж. Гаррингтон, известный теоретик республиканизма. Он выпускает ряд памфлетов, в которых снова и снова доказывает, что форма власти в стране зависит от характера распределения земельной собственности; что в Англии в то время значительная часть земли все еще принадлежала массе "доброго народа", и потому эта страна должна быть только республикой; что принцип ротации - ежегодного обновления состава парламента на 1/3 - гарантия мира и порядка19.
      С созывом парламента напор недовольных усилился. В феврале 1659 г. несколько известных баптистов подали в палату общин ту республиканскую петицию, которая годом ранее вызвала гнев О. Кромвеля, и он разогнал парламент, приказав арестовать подателей петиции. Теперь же, несмотря на то, что петиция требовала передачи всей полноты власти в руки парламента и обвиняла режим протектората в тирании и узурпации народных прав, она была принята парламентом и никаких карательных актов не последовало. В феврале же выходит из печати множество республиканских памфлетов, повторяющих требования петиции и осуждающих узурпацию власти. В них правление Долгого парламента и времена республики вспоминаются как "благословенные дни"20. Один из таких памфлетов назывался "Левеллер". После многолетнего перерыва левеллеры, самые революционные представители мелкой буржуазии, вновь заявили о себе. Они повторяли свои известные конституционные принципы: вся власть в стране принадлежит народным представителям, избирающимся на определенное законом время; все люди, богатые и бедные, знатные и простые, равны перед законом; в стране должно существовать всеобщее вооружение народа, а армия - находиться "под командованием парламента"21.
      Затем столица была взволнована возвращением из тюрьмы, после 4-летнего заключения, полковника Роберта Овертона. Он был арестован в 1654 г. по личному приказу Кромвеля после того, как выразил недовольство роспуском Малого парламента и установлением протектората. Ни следствия, ни суда над ним произведено не было. Горячие выступления республиканцев в защиту Овертона заставили парламент пересмотреть его дело. В середине марта 1659 г. он был привезен в Лондон. Толпы народа заполнили улицы города и приветствовали республиканца, увенчав его лаврами. Стража хотела отвезти его в тюрьму Ламбет, чтобы он ожидал там вызова в парламент, но народ, узнав об этом, преградил путь карете, выпряг лошадей и отвез Овертона в частный дом. Через несколько дней парламент, уступая натиску республиканцев, постановил, что заключение Овертона по личному приказу протектора несправедливо и незаконно и что он должен быть освобожден из заключения. Дело Овертона открыло собой ряд процессов, посвященных освобождению из тюрем либо снятию обвинения и штрафов с лиц, подвергавшихся гонениям и арестам при Кромвеле. По петиции Э. Лильберн, вдовы знаменитого вождя левеллеров, скончавшегося в ссылке, палата приняла решение об "аннулировании приговора и судебного преследования, ведшегося в этой палате против подполковника Джона Лильберна"22. Вдове была назначена пожизненная пенсия. Освободили из тюрем ряд должностных лиц, армейских офицеров и сектантов, схваченных ранее по личному приказу всесильного протектора.
      Более громко и решительно заговорили представители народных сект. Они требовали свободы личности, прежде всего свободы совести, и отказывались платить церковную десятину. Известный сектант П. Корнелиус в памфлете о веротерпимости предлагал правительству поощрять свободные дебаты по вопросам веры. Такие дебаты, говорил он, должны происходить в каждом городе открыто, на большой площади или возле церкви; они просветят невежественных, объединят секты в их общем стремлении к знанию и обнаружат злых людей, ищущих только личной выгоды. Одним из наиболее важных моментов в памфлете Корнелиуса было требование "отмены и аннулирования" церковной десятины, чтобы каждый верующий, мог свободно поддерживать деньгами ту конгрегацию, к которой он принадлежит23.
      В апреле к дверям парламента явилась толпа квакеров, чтобы представить палате свою петицию. В ней члены этой секты, находившиеся на свободе, предлагали заменить тех из своих "братьев", которые содержатся в тюрьмах и исправительных домах и которых там преследуют и избивают; квакеры объясняли, что их единомышленников бросили в тюрьму "за высказывание правды..., за неуплату десятин и за совместные митинги..., за отказ от клятв, за неснимание шляп..., за посещение друзей и прочие подобные вещи"24. Под петицией стояли 154 подписи. Реакция палаты на петицию показала, сколь далеко зашли сектанты в своих требованиях. На первый взгляд "кроткие", эти просьбы квакеров вызвали бурю. Один из депутатов с возмущением требовал разогнать их как бродяг, другие предлагали издать закон, осуждающий их выпады против клириков, третьи клеймили сектантов как "нарушителей мира", "волков в овечьей шкуре" и "фанатичные толпы". Сплоченность и неколебимость сектантского движения, его революционные требования и самый факт, что оно исходило из народных низов, представляли немалую опасность для правящей верхушки.
      Народные волнения, сектантские митинги, республиканские выступления в печати, петиции и проекты свидетельствуют, что к весне 1659 г. недовольство режимом протектората созрело и готово было вылиться в открытые действия. Чтобы покончить с диктатурой, нужна была лишь организованная сила, способная произвести переворот. Такой силой явилась армия. Уже в марте стало ясно, что парламент не способен выполнить стоящие перед ним задачи. Прежде всего это касалось выплаты армейского жалованья.
      Дебаты шли о чем угодно, только не о покрытии финансового дефицита. На возобновившихся митингах в капелле св. Якова было шумно. Солдаты возмущались своим нищенским положением; младшие офицеры уверяли, что "наверху" их предали и собираются вернуть в страну Стюартов. Индепендентские проповедники со страстью призывали "искупить великие грехи нации". В начале апреля собрался Всеобщий совет офицеров. Плодом деятельности избранного им комитета, куда не вошли ни кромвелевские генералы, ни даже представители оппозиционной офицерской партии Уоллингфордхауз, явилась петиция, представленная лично протектору б апреля. В ней провозглашалось, что цель армии - восстановить "доброе старое дело" и "положить конец потоку предательств и нечестия"25. Армия, говорилось далее, являющаяся стойкой защитницей "доброго старого дела", находится в величайшей нужде из-за неуплаты жалованья, а "офицерские кошельки опустошены вследствие займов солдатам", которые часто вынуждены продавать свое будущее жалованье значительно ниже его стоимости за наличные деньги, чтобы купить хлеба.
      Выступление армейских низов было бескомпромиссным. Генералы поняли, что отныне защищать Ричарда уже небезопасно. Они помнили решительные действия революционной армии в 1647 -1649 гг. и понимали, что солдат поддержат сектанты и республиканцы, а тогда ставленникам Кромвеля - Флитвуду, Десборо и им подобным несдобровать. Армейской верхушке не оставалось ничего иного, как следовать в такой ситуации тактике Кромвеля - возглавить солдатское возмущение с тем, чтобы постепенно прибрать его к рукам и пустить по нужному руслу. С другой стороны, видя активность и популярность республиканцев в парламенте и вне его, в том числе среди солдат, генералы решили пойти с ними на соглашение. В Уоллингфордхауз был тайно приглашен известный в республиканских кругах Ледло. Он, по его собственным словам, заявил офицерам, что они могут исправить свою ошибку (установление единоличной тирании Кромвеля), если объединятся с республиканцами и восстановят у власти Долгий парламент, в свое время осудивший на смерть короля и установивший республику. Договоренность была достигнута, офицерская и республиканская партии заключили союз.
      Тучи над протектором сгущались. 13 апреля на заседании Всеобщего совета офицеров было решено добиться передачи командования армией в руки "какого-либо подготовленного к этому лица, на кандидатуру которого все могли бы согласиться"26. Узнав об этом, Терло и другие ближайшие советники предложили Ричарду объявить себя главнокомандующим, распустить парламент и изобрести какое- либо средство достать деньги для армии помимо парламента. Флитвуд и Десборо, родственники протектора и лидеры офицерской партии, воспротивились этому. Тогда руководители придворной партии торжественно поклялись Ричарду в верности и потребовали, чтобы он арестовал "уоллингфордовцев". Терло, как сообщали, едва отговорил Ричарда от такого рискованного шага. Борьба в верхах дала повод многим буржуазным исследователям думать, что судьбы власти в Англии решались в тот период лишь верхушечными группировками, преследовавшими сугубо личные цели. Весь ход событий, однако, убеждает в ином: эти узкие группировки не могли действовать самостоятельно и вынуждены были подчиняться давлению снизу. В то же время назревали события в парламенте. 18 апреля палата общин при закрытых дверях приняла два важных решения. 163 голосами против 87 было постановлено, что "во время заседания парламента не должно происходить собраний Всеобщего совета офицеров или митингов офицеров армии без разрешения... лорда-протектора и обеих палат парламента"27. Далее было единогласно решено, что ни один офицер не должен допускаться к исполнению своих обязанностей, пока не подпишет обязательства, что не будет нарушать или прерывать заседания парламента и вмешиваться в его дебаты. Общины послали эти решения для утверждения в "другую палату", но ответа не получили.
      Ричард должен был выбирать между армией и парламентом. Он выбрал парламент, вызвал к себе в Уайтхолл ведущих офицеров и заявил, что парламент принял на рассмотрение их петицию, и потому им нет нужды более собираться. В связи с этим он объявляет Всеобщий совет офицеров распущенным, а им всем приказывает вернуться на места, в свои полки. В ответ на возражения ошеломленных офицеров, в частности его дяди Десборо, Ричард твердым голосом повторил приказ и вышел. Но офицеры не думали сдаваться. Вопреки приказу "юного джентльмена", как они между собой называли протектора, они собрались снова и заявили, что не разойдутся, пока не будет получен ответ на их требования. Многие открыто призывали к роспуску парламента. Теперь вывести страну из кризиса могли только либо народная революция (но для нее не созрели условия), либо государственный переворот. Решающие события произошли 21 апреля. С утра парламент начал обсуждать вопрос о командовании армией, что уже само по себе было вызовом. В армии поползли слухи, что Ричард хочет стать генералом и для этого ищет поддержки не только у парламента, но и у сторонников Стюартов. Солдаты зашумели, что они не за то проливали свою кровь, чтобы посадить на престол монарха. Между тем Ричард обсуждал со своими приближенными вопрос о роспуске парламента. Говорили, что большинство Тайного совета было за роспуск, но возражал сам протектор28. Тогда же или немного позже Ричард согласился на арест Флитвуда и других офицерских вождей. В Уоллингфордхауз был послан гонец с приказом доставить Флитвуда в Уайтхолл. Флитвуд отказался подчиниться. Ричард вызвал несколько человек из своей личной охраны и приказал им арестовать Флитвуда. Но те почтительно попросили протектора избавить их от такого поручения. Вдобавок Ричарду донесли, что Флитвуд назначил вечером того же дня всеобщее армейское "рандеву" в капелле св. Якова. Чувствуя, что почва ускользает у него из-под ног, Ричард назначил на те же часы "контррандеву" в Уайтхолле и приказал воинским частям, расквартированным в Лондоне, явиться туда для охраны его персоны.
      Когда протектор на коне в сопровождении ближайших советников явился в назначенное место, он обнаружил, что во двор Уайтхолла пришло лишь несколько взводов. Основная масса армии объединилась под знаменем авторитетного и, как ей казалось, связанного с "добрым старым делом" Флитвуда. На митинге перед капеллой св. Якова солдаты и офицеры провозглашали республику без единоличного правления. После митинга Флитвуд, Десборо и другие военачальники явились в Уайтхолл и прошли в покои Ричарда. Недавняя победа дала им право говорить с протектором весьма категорично: если протектор немедленно распустит парламент, то они позаботятся о нем, в противном же случае будут действовать по своему усмотрению. Ричарду было отказано в просьбе проконсультироваться с кем-либо из членов Тайного совета, и после некоторого сопротивления, испуганный угрозами Десборо, он согласился. В ночь на 22 апреля протектор подписал приказ о роспуске парламента, а по существу приказ о своей отставке29. После этого Ричард жил еще некоторое время в Уайтхолле. Он безоговорочно согласился признать власть Долгого парламента и не вмешиваться в его дела, затем возвратился в одно из своих поместий и находился там вплоть до реставрации Стюартов, после которой бежал в Европу. Там он жил до 1688 г., когда получил возможность вернуться в Англию. В политической жизни страны он больше не участвовал. Последний же парламент протектората, не сумевший провести ни одного существенного акта, бесславно окончил свои дни, продемонстрировав полную неспособность решить стоявшие перед ним задачи: стабилизировать внутреннее положение страны, упрочить власть протектора, изыскать денежные средства для уплаты армии, прекратить войну с Испанией. Бесплодные дебаты между сторонниками различных партий только усилили недовольство военной диктатурой, засильем армии, экономической разрухой.
      После роспуска парламента власть оказалась в руках кучки генералов. Ричард оставался тогда в Уайтхолле как бы на положении заключенного. Казалось, главари партии Уоллингфордхауз достигли своей цели: управлять страной с помощью армии, прикрываясь именем протектора. Они уже начали увольнять с руководящих постов верных протектору офицеров и назначать своих приверженцев. В Ирландию было послано несколько отрядов, чтобы помешать выступлению находившегося там Генри Кромвеля в защиту брата. Но власть генералов была лишь видимостью. Направлять события они уже не могли. Долго назревавшая в стране буря разразилась. В разных слоях демократического населения открыто поднимается мощное движение за созыв Долгого парламента и возвращение к республике 1649 года. Всеобщий совет офицеров и лично Флитвуд в первые же дни беспарламентского правления были буквально засыпаны петициями и адресами от младших офицеров армии, от тысяч солдат, сектантов и различных групп гражданских лиц с требованиями аннулировать "Петицию и совет" и создать Долгий парламент. "Каждый день, - записывал в те дни венецианский посол, - появляются листки и ремонстрации от солдат и других, выражающие желание и доказывающие разумность" возвращения Долгого парламента30. Другой современник свидетельствует, что "все младшие офицеры армии и целые полки солдат вручали с этой целью петиции, и почти все благонамеренные люди сосредоточили на этом свои усилия"31.
      Социальный состав движения был широким. Оно объединяло в себе три мощных потока, текших параллельно. Первый, наиболее грозный, - армия. Среди солдат и младших офицеров наблюдается оживление революционных настроений: в ряде полков, как и в 1647-1648 гг., появились агитаторы32; многие современники пишут о подъеме активности левеллеров, вновь требовавших установления "Народного соглашения", провозглашения демократических свобод, отмены пережитков феодализма в деревне. Возвращения к власти индепендентского Долгого парламента требовали и широкие слои буржуазно-дворянских собственников, выигравших войну с королем и некогда служивших этому парламенту опорой. Им восстановление республики 1649-1653 гг. представлялось гарантией экономического процветания и охраны их собственности от притязаний роялистов. Третьим потоком было сектантское движение, объединявшее крестьянско-плебейские низы. Многочисленные сектантские общины присылали в адрес Всеобщего совета офицеров петиции, в которых требовали вернуться к "правлению святых" - сектантскому Малому парламенту, в свое время проводившему более демократическую политику в интересах масс мелких собственников33. Стоящие у кормила правления генералы не могли справиться с этим движением. Если бы они ему воспротивились, оно бы смело их. Поэтому Десборо, Флитвуд, Ламберт и их соратники в первых числах мая повели переговоры с вождями республиканцев Вэном, Гезльригом, Ледло и, чтобы сохранить за собой контроль над парламентом, потребовали создания наряду с ним "сената из избранных лиц". Но республиканцы, чувствуя поддержку масс, не приняли этого предложения, и генералам пришлось отступить.
      6 мая Всеобщий совет офицеров выпустил декларацию, приглашавшую тех членов Долгого парламента, которые продолжали заседать до 20 апреля 1653 г., возвратиться к исполнению своих обязанностей. В тот же день старшие офицеры и лидеры республиканцев явились в дом бывшего спикера палаты общин Дж. Ленталла, вручили ему свою декларацию и предложили собрать на следующий день в Вестминстере всех здравствующих членов индепендентского Долгого парламента. Ледло вспоминал потом, что старый спикер, переживший немало потрясений, был сильно напуган таким предложением и долго отказывался вернуться в палату. Но офицеры пригрозили, и он согласился. 7 мая 1659 г., через 19 лет после открытия Долгого парламента и через 6 лет после разгона его Кромвелем, 42 члена палаты общин (когда-то их было около 500) торжественно проследовали к зданию Вестминстерского аббатства и заняли там свои места.
      Их осталось, как видно, немного. За кем-то пришлось послать в тюрьму, кого-то вызвали из загородного поместья. Но на эту горстку людей, собравшихся в видавшем виды зале, смотрела вся страна. С началом их заседаний наступала, как казалось многим, новая эпоха - эпоха Второй Английской республики. Однако история шла своим путем. Непрекращавшиеся выступления народных масс устрашили буржуазию и новое дворянство. Созрела почва для социального компромисса в правящих кругах34. На горизонте постепенно вырисовывалась реставрация Стюартов.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 1, стр. 602.
      2. S. Carrington. The History of the Life and Death of... Oliver, Late Lord Protector. L. 1659, pp. 232 - 238; R. Baker. A Chronicle of the Kings of England. L. 1670, pp. 637 - 639; "Calendar of State Papers". Domestic Series. 1658 - 1659. L, 1885, p. 81.
      3. J. Evelyn. Diary. Vol. III. Oxford. 1955, p. 224.
      4. E. Ludlow. Memoirs, 1625 -1679. Vol. II. Oxford. 1894, pp. 47 - 48; "State Papers of John Thurloe". Vol. VII. L. 1742, p. 528; G. Fox. Journal. Vol. II. L. 1905, pp. 284 - 285; F. P. G. Guizot. Histoire du Protectorat de Richard Cromwell et du Retablissement des Stuarts. Vol. 1. P. 1856, pp. 265 - 266, стр. 115
      5. L. Hutchinson. Memoirs of the Life of the Colonel Hutchinson. L. 1913, p. 299; Th. Burton. Parliamentary Diary from 1656 to 1659. Vol. IV. L. 1828, pp. 481 - 483.
      6. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 7, стр. 222.
      7. Старая избирательная система предоставляла право избрания депутатов множеству "гнилых местечек", население которых значительно легче было подкупить, чем в графствах или больших городах. Терло и другие члены Совета разослали в различные части Англии письма с указаниями, кого именно следует избрать в парламент. См. "State Papers ofjohn Thurloe". Vol. VII, pp. 565, 570, 597, 600, 601; S. Bethe. A True and Impartial Narrative. "Somers Tracts", vol. VI, 1812, p. 484.
      8. "The Parliamentary History of England from the Earliest Period to 1803". Vol. Ill, L. 1807, pp. 1537-1539.
      9. См. о нем: Т. А. Павлова. Дон-Кихот Английской революции. "Вопросы истории", 1972, N 6.
      10. Th. Burton. Op. cit., vol. Ill, pp. 134,178.
      11. Ibid., pp. 113-114.
      12. См. M. А. Барг. Народные низы в Английской буржуазной революции XVII в, М. 1967, гл. II, VII.
      13. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 8, стр. 120.
      14. "Clarke Papers". Vol. III. L. 1900, p. 162.
      15. A. Wood. Athenae Oxonienses. Vol. I. Oxford. 1891, pp. 82 - 83; "State Papers ofjohn Thurloe", vol. VII, pp. 521, 527.
      16. "A Brief Relation". "Harleian Miscellany", vol. VIII, 1746, pp. 580 - 583.
      17. Th. Burton. Op. cit. Vol. Ill, p. 78.
      18. "Twenty-five Queries... Propounded to the People of England". L. 1659.
      19. J. Harrington. Works. L. 1737, pp. 524 - 538; Ю. M. Сапрыкин. Борьба Гаррингтона и его группы за республику. "Средние века", сын. 9,1957.
      20. А. Н. Woolrych. The Good Old Cause and the Fall of the Protectorate. "Cambridge Historicaljournal", vol. 13, 1957, N 2, pp. 138-139.
      21. "The Leveller, or the Principles and Maxims concerning Government and Religion". L. 1659.
      22. "Journals of the House of Commons", vol. VII, p. 608.
      23. P. Cornelius van Zurick-Zee. The Way to the Peace and Settlement of These Nations. "Somers Tracts", vol. VI, pp. 487-497.
      24. Th. Burton. Op. cit., vol. IV, pp. 440 - 441.
      25. "Public Intelligencer", 11 - 18.IV.1659.
      26. "Calendar of State Papers and Manuscripts relating of English Affairs Existing in the Archives and Collections of Venice", vol. XXXII: 1659-1661. L. 1931, p. 10.
      27. "The Parliamentary History...", vol. Ill, pp. 1544-1545.
      28. B. Whiteloke. Memorials of the English Affairs. Vol. IV. Oxford. 1853, p. 343.
      29. G. Davies. The Restoration of Charles II. San Marino (California). 1955, p. 84.
      30. "Calendar... of Venice", vol. XXXII, p. 17.
      31. "Clarke Papers", vol. Ill, p. 214.
      32. E. Nicholas. Correspondence. Vol. IV. L. 1920, p. 22.
      33. L. F. Brown. The Political Activities of the Baptists and Fifth Monarchy Men in England during the Interregnum, Washington. 1912, pp. 177-178.
      34. См. "Английская буржуазная революция XVII в.". Т. 2. М, 1954, стр. 121.
    • Павлова Т. А. Дон-Кихот Английской революции
      Автор: Saygo
      Павлова Т. А. Дон-Кихот Английской революции // Вопросы истории. - 1972. - № 6. - С. 204-210.
      В июньские дни 1662 г., через два года после реставрации Стюартов, весь Лондон был взбудоражен громким судебным процессом. Поражали, с одной стороны, вопиющая несправедливость судей, на каждом шагу попиравших как законы страны, так и человеческое достоинство и права обвиняемого, а с другой - удивительная стойкость и мужество, проявленные жертвой вопреки всей безнадежности попыток оправдаться. Первые годы "счастливой реставрации" уже заставили жителей Лондона привыкнуть к следствиям, судам и казням, вершившимся над участниками Английской революции. Но этот процесс был все же необычным. Его героем являлся Генри Вэн-младший, нераскаявшийся сторонник "доброго старого дела" - революции и республики. Он был схвачен и посажен в тюрьму почти тотчас же после реставрации. И это вопреки акту об амнистии, обещавшему прощение всем участникам "великого мятежа", кроме подписавших смертный приговор королю (было известно, что Вэн в свое время протестовал против казни короля Карла I Стюарта). Два года его без суда и следствия держали в тюрьмах строгого режима, а 2 июня 1662 г. вызвали на суд "королевской скамьи", восстановленный после реставрации. Вэну были предъявлены обвинения в государственной измене, покушении на жизнь короля, ниспровержении древней формы правления и "недопущении короля до отправления его королевской власти"1. Вэн заявил, что не будет отвечать на обвинения, так как действовал по приказу парламента и потому не может быть судим никаким низшим трибуналом. Судьи прервали его и потребовали, чтобы он ответил только одно: "виновен" или "не виновен". Тогда Вэн произнес речь, которая прозвучала как обвинение самим судьям: он нападал на неопределенность обвинительного акта, на незаконность ареста, на незаконность суда, на лишение права защищаться, потребовал адвоката и заявил, что в противном случае отказывается участвовать в судебном процессе, пусть лучше его убьют2. Ему обещали предоставить помощь адвоката, если он согласится принять процесс. Но когда спустя 4 дня Вэн явился на суд и спросил, где же обещанный адвокат, судьи издевательски заявили, что они сами будут его защитниками. О том, какой характер носила эта "защита", лучше всего говорит тот факт, что обвинители пошли на подлог, ссылаясь на суде на действия Вэна в палате общин и цитируя записи в ее журналах, относившиеся к тому времени, когда Вэн отсутствовал и не мог принимать участия в заседаниях3. Тогда Вэн принял бой, самостоятельно построил защиту и заявил, что, действуя в парламенте и участвуя в управлении страной, он выполнял волю народа. Его длинная речь настолько ожесточила председателя суда, что тот потребовал немедленной казни "бунтовщика". В апелляции обвиняемому было отказано: она разрешалась при разборе гражданских дел, а Вэна судили как уголовного преступника. Присяжные единогласно признали его виновным и приговорили к смертной казни. Просить короля о помиловании Вэн отказался, а Карл II, в свое время обещавший заменить ему смертный приговор пожизненным тюремным заключением4, цинично написал государственному секретарю: "Он слишком опасный человек, чтобы позволить ему жить, если мы можем с почетом убрать его с дороги"5. Вэн был казнен 14 июня на площади Тауэрхилл при большом стечении народа. Несмотря на плохое состояние здоровья, он вел себя с исключительным мужеством и достоинством. Но и тут его предсмертная речь неоднократно прерывалась. Когда он заговорил о том деле, за которое сражался всю жизнь, по знаку шерифа с неистовой силой загремели медные трубы и забили барабаны, чтобы заглушить слова. Едва только приговоренный заговорил снова, трубы загремели опять, писцу было приказано прекратить записывать, а чиновники стали рыться в карманах Вэна, ища бумаги с текстом последнего слова. Тогда он произнес молитву, простер руки, и палач отсек ему голову6.

      Генри Вэн-младший

      Генри Вэн-старший

      Энн Хатчинсон перед судом

      Первый американский аболиционист Роджер Уильямс и индейцы-наррагансетты

      Суд над Страффордом

      Ассамблея богословов

      Прайдова чистка

      Кромвель разгоняет Парламент

      Замок Карисбрук, где находился в заключении Карл I Стюарт, а затем Генри Вэн-младший
      Чем же было вызвано такое ожесточение против человека, который не только был противником казни Карла I, но даже не сражался с оружием в руках на стороне парламентских войск? Куда более опасный "преступник", лидер республиканской армии и неоднократный победитель над роялистскими войсками генерал Ламберт, схваченный вместе с Вэном, был прощен королем. За что же поплатился головою Вэн, человек по природе мягкий, невоенный, очень религиозный и к тому же находившийся в оппозиции к "цареубийце" Кромвелю? Судьба его необычна. Отец его занимал при дворе Карла I высшую должность - государственного секретаря. Род Вэнов слыл древним и богатым. Генри Вэн-младший родился в 1612 г. и был старшим сыном и наследником в семье. Перед ним открывалась блестящая карьера. Ему с детства были знакомы прихоти, роскошь, лесть прислуги. Избалованный подросток с ранних лет окунулся в безудержные увлечения и пороки юности и еще в Вестминстерской школе, куда его отдали родители, прослыл гулякой и повесой. Но там, на четырнадцатом или пятнадцатом году жизни, в его сознании внезапно произошел резкий перелом. Генри "обратился", на него снизошло "озарение": он осудил свою прежнюю жизнь и стал ревностным пуританином. Такие внезапные "обращения" не были редкостью в то время. Пуританский строгий идеал как противопоставление роскоши и цинизму официальной англиканской церкви, что называется, "носился в воздухе". К нему обращались тогда наиболее выдающиеся умы в преддверии революции.
      Подобные "обращения" пережили в юности и Джон Лильберн, и Оливер Кромвель. Возможно, для Вэна сыграли некоторую роль идеи товарищей по школе, будущих республиканцев Артура Гезльрига и Томаса Скота. Смущенный и шокированный поведением сына, Генри Вэн-старший испробовал все возможные средства, чтобы отвлечь того от пагубной ереси: отдал его в привилегированный Оксфордский колледж, затем послал за границу, наконец, стремился повлиять на него через архиепископа Лода и самого короля, но все было тщетно. Находясь в Европе, непокорный юноша большую часть времени провел в Женеве, гнезде кальвинистов. Вернувшись в Англию, он продолжал упорствовать, выступал против официальной церкви, завел новых друзей и в течение двух лет не принимал церковного причастия. Отец уже стал бояться, что поведение сына повредит его собственной карьере, как вдруг юноша объявил, что хочет покинуть родину и уехать в прибежище пуритан, искавших свободы вероисповедания, - в американские колонии. Отец не без колебаний дал согласие, и Вэн-младший отплыл в Новый Свет. На корабле он, несмотря на свои длинные волосы и аристократические манеры, быстро подружился с рядовыми пуританами, ехавшими искать счастья и свободы в Новой Англии. Корабль прибыл в Бостон (колония Массачусетс) 6 октября 1635 г., 1 ноября Вэн был принят в члены бостонской пуританской церкви, 3 марта 1636 г. стал полноправным членом - фрименом колонии, а 25 марта был избран ее правителем. Пост губернатора колонии, обладавшего всей полнотой власти, был нелегким делом для молодого человека, едва достигшего 24 лет. Тем не менее на этом посту Вэн проявил незаурядные способности государственного деятеля. Он регламентирует взаимоотношения колонии с командами прибывающих из Англии кораблей; заключает союз с индейцами, стремясь установить контакты с ними на началах доверия и гуманизма; покровительствует делу образования. Наиболее сложным вопросом во внутренней жизни колонии было религиозное устройство. Бежавшие из Англии от преследований пуритане-индепенденты здесь, обосновавшись у власти, сами превращались в гонителей. Они всячески притесняли как пресвитериан, так и сектантов - баптистов и антиномиан, находившихся в оппозиции. Те же проповедовали на шумных митингах полную свободу совести и принцип невмешательства властей в религиозные дела. Особенно славилась предводительница антиномиан Анна Хетчинсон, называвшая официальных проповедников фарисеями и святошами. На юного Вэна ее проповеди произвели огромное впечатление, и он присоединился к оппозиционной партии. В результате он не был избран губернатором на второй срок и в конце 1637 г. вернулся в Англию.
      Пребывание в Массачусетсе, однако, не прошло для него даром: он приобрел немалый опыт государственной деятельности и настолько уверовал в принцип свободы совести и отделения церкви от государства', что отстаивал его в течение всей дальнейшей жизни. Кроме того, порядки в колониях оказали немалое влияние на формирование его республиканских убеждений. По приезде в Англию Вэн получил должность при дворе, женился и вступил в право наследования, а в 1640 г. стал членом сначала Короткого парламента, где сблизился с вождями оппозиции Гемпденом и Пимом, а затем революционного Долгого парламента. Первым важным актом, в котором молодой Вэн принял участие, был процесс ненавистного народу королевского министра Страффорда. Случай помог Вэну обнаружить в бумагах отца документ, вскрывавший предательскую деятельность Страффорда: его попытку с помощью ирландской армии урезать права английского народа. Эта бумага была прочтена в парламенте и сыграла решающую роль в ходе процесса7. Вскоре Вэн стал одним из лидеров оппозиции в парламенте и близким соратником О. Кромвеля. Вместе с Кромвелем он составил знаменитый "Билль о корнях и ветвях", направленный на уничтожение былой власти епископов. В речи в защиту билля Вэн заявил, что епископальная система "продажна от самого основания до верха" и "должна быть разрушена"8.
      С началом гражданской войны Вэн активно выступил на стороне революционных сил палаты общин, против переговоров с королем. Он отдал в пользу парламента львиную долю своего жалованья. Ему поручили важнейшую миссию - заключение союза с пресвитерианской Шотландией. Генри был главой миссии, и ему одному она была обязана успехом, поскольку Вэну удалось повлиять на исход переговоров в пользу парламента9. После смерти Пима Вэн, по существу, занял его место в палате общин. Современники говорили, что "он в палате - то же самое, что Кромвель вне ее"10. Он участвовал в разработке вопроса о новой конституции, помогал Кромвелю в борьбе за реорганизацию армии, отстаивал "Билль о самоотречении", постоянно выступал в защиту религиозной терпимости. В конфликте между республиканской армией и пресвитерианским парламентом Вэн выступил на стороне армии и агитировал за удовлетворение ее требований, несмотря на то, что некоторые офицеры высказывали по отношению к нему недоверие как к сыну королевского приближенного. Участвуя в переговорах с королем на о-ве Уайт, Вэн решительно выступил против компромисса с ним и старался затянуть переговоры с тем, чтобы выиграть время и дать возможность революционной армии войти в Лондон11. 2 декабря 1648 г., когда войска были уже в столице, Вэн потребовал в" парламенте немедленно прекратить торг с Карлом I, открыто высказал республиканские убеждения и призвал "приступить к организации правительства без короля"12. Буржуазная революция стремительно развивалась. 6 декабря 1648 г. была произведена "Прайдова чистка": отряд драгун изгнал из парламента консервативно настроенных пресвитериан и обеспечил индепендентской партии твердое большинство. Под влиянием народного движения лидеры революции, руководимые Кромвелем, организовали суд над королем и приговорили его к смертной казни. И тут произошло неожиданное: лидер революционной партии, республиканец, противник компромисса с монархией, Генри Вэн вдруг выступил против "Прайдовой чистки" как "попрания народных свобод", в знак протеста вышел из парламента и не только не участвовал в суде над Карлом I, но и осудил его казнь. Чтобы понять метаморфозу, следует обратиться к убеждениям Вэна. Они складывались под влиянием идей мистических сект, широко распространившихся в тот период как в Англии, так и в ее американских колониях. Вэн остался крайним нонконформистом до конца своей жизни. Народное сектантство эпохи Английской революции было сложной формой социального протеста: с одной стороны, оно аккумулировало в себе прогрессивные взгляды и объективно толкало революцию вперед; с другой стороны, его отличительной особенностью являлось отрицание революционных форм борьбы. Будучи республиканцем по существу, Вэн не смог понять необходимости революционного насилия. Чистка парламента от консерваторов и казнь Карла I ввергли его в меланхолию.
      Впрочем, колебания продолжались недолго. Революционер одержал в нем победу над мистиком, и 22 февраля 1649 г. Вэн вернулся в парламент, решив, что нужно строить здание добра и справедливости на развалинах старого строя. Ведь народ, говорил он, есть источник всякой справедливой власти, и он готов поэтому служить народу, трудясь в республиканском парламенте13. С февраля 1649 г. начинается новый этап активности Вэна. Он являлся членом каждого государственного совещания, каждой важной комиссии и посещал все заседания. Политическая деятельность поглощала его силы: Вэн недоедал, недосыпал и едва успевал видеться с семьей. Как и в начале гражданской войны, он фактически отказался от своего жалованья и из 30 тысяч фунтов стерлингов, причитавшихся ему, 2 тыс. отдавал своему помощнику, а остальное жертвовал на общественные нужды14. В годы республики, когда индепендентские вожди, ставшие у кормила власти, только и заботились о том, как бы поскорее нажиться за государственный счет, такое бескорыстие было необычайным. Кромвель безгранично доверял Вэну. В тот период они были настолько близки, что называли друг друга "братом" или фамильярно-шутливым именем. Вэн участвует в разрешении важных международных вопросов, занимается устройством флота. Он по-прежнему выступает за свободу совести и отделение церкви от государства, причем требует веротерпимости даже по отношению к католикам!
      Главное его внимание посвящено выработке новой конституции. Конституционные воззрения Вэна - тема сложная и плохо изученная. Его взгляды эволюционировали. В период первой индепендентской республики позиция Вэна была двойственной. С одной стороны, он как будто шел на поводу у "охвостья" Долгого парламента: требовал включить в состав нового законодательного органа всех заседавших тогда в парламенте индепендентов и считал необходимым введение имущественного ценза на выборах (правда, более демократичного, чем ценз, узаконенный впоследствии Кромвелем)15. С другой стороны, он решительно шел вразрез с политикой "охвостья", стремившегося увековечить свою власть и всячески затягивавшего решение вопроса о самороспуске, постоянно настаивал на немедленном рассмотрении парламентской реформы. И если этот вопрос вопреки "охвостью" хоть как-то продвигался, в том несомненная заслуга Вэна. Современники свидетельствуют, что именно Вэн способствовал скорейшему разгону парламента, энергично побуждая палату принять решение о самороспуске. Кромвель же распустил парламент силой, боясь, как бы тот не разошелся "законным путем", приняв новую конституцию. Не потому ли, разгоняя с помощью своих мушкетеров "нечестивое собрание", Кромвель в ярости воскликнул: "О сэр Генри Вэн, сэр Генри Вэн! Боже, избави меня от сэра Генри Вэна!"16. Отныне с дружбой между двумя лидерами индепендентов было покончено. По мнению Вэна, разогнав парламент, Кромвель поступил "противно всякой морали и всякой честности". Вэн удалился в свой дом в Линкольншире и отвечал отказом на все попытки Кромвеля помириться с ним и вновь призвать его к государственной деятельности. Он снова сблизился теперь с сектантами, в частности с наиболее энергичными и смелыми из них - квакерами, и даже проповедовал в их среде17. Не удивительно, что власти относились к нему с нескрываемым подозрением. В 1656 г., после выхода в свет его трактата "Вопрос о выздоровлении", Вэна вызвали в Государственный совет и потребовали дать клятву, что он не будет выступать против правительства. Вэн отказался, заявив, что дело, за которое он страдает, не нуждается ни в каких оправданиях и что судьи его идут по стопам Карла I, подвергавшего немилости защитников прав и свобод нации18. За этот ответ Вэна на полгода заключили в тюрьму. В период протектората окончательно оформляются конституционные взгляды Вэна. Если, принимая участие в деятельности парламента, он вынужден был считаться с политической реальностью, то, удалившись от дел, Вэн начал теоретически осмыслять свои воззрения и изложил их в трактатах "Размышления удалившегося от дел человека" (1655 г.) и "Вопрос о выздоровлении" (1656 г.).
      Называя высшим сувереном в мире бога, Вэн на Земле, в государстве, высший суверенитет отдает народу, который предан "доброму старому делу". Последнее Вэн определяет как борьбу за политические права и свободу совести. Таким образом, высшая власть в Англии должна принадлежать всем участникам и приверженцам революции, которые без всяких цензовых ограничений ежегодно избирают парламент. Позднее, сидя в королевской тюрьме, Вэн выразился еще определеннее и потребовал "всеобщего избирательного права для всей нации". Неотъемлемым и первейшим правом народа является, по его мнению, право избрания представителей в высший законодательный орган. В перерывах между сессиями парламента страной должен управлять Государственный совет, избранный парламентом и подчиненный ему. Исполнительная власть отделена от законодательной. Армия всецело подчинена контролю государства. Верховная власть остается в руках народа: законодательный орган не имеет права отменять конституцию, вмешиваться в религиозные дела граждан и "ставить какого-либо земного царя или господина над законодательной или исполнительной властью". Если правители не отвечают задачам, поставленным перед ними народом, - "повиноваться им грешно", и народ может отозвать их или выразить им неповиновение19.
      Естественно, пропаганда такой конституции могла только раздражать правительство протектората - военной диктатуры, призванной задушить народное движение во имя интересов победивших в революции буржуазии и нового дворянства. К тому же связи Вэна с сектантами, обличавшими богатых и власть имущих, делали его одиозной фигурой в глазах английских собственников. 3 сентября 1658 г. Оливер Кромвель умер, и тотчас внутренние противоречия существовавшего режима обострились. Новый протектор, сын О. Кромвеля Ричард, вынужден был созвать парламент, открывший заседания 27 января 1659 года. Лидером республиканской оппозиции в нем снова стал Генри Вэн. Он горячо выступал против системы протектората, указывая, что ее конституция - лишь замаскированное возвращение к монархическому правлению. Снова и снова Вэн подчеркивал, что высшая власть в стране принадлежит народу, поэтому ни протектор, ни палата лордов не должны обладать правом вето по отношению к народным представителям20. Он нападал на внешнюю политику протектората, указывая, что она служила более личным интересам протектора, чем благу народа, и требовал освобождения из тюрем английских граждан, заключенных туда без суда и следствия в эпоху "тирании старого протектора"21. Оппозиционная деятельность республиканцев во главе с Вэном и широкое народное движение против военной диктатуры, за продолжение революционных преобразований привели к падению власти Р. Кромвеля. Несколько дней между руководителями армии и республиканцев шли в доме Вэна совещания о форме правления, и под нажимом народных масс, надежды которых вновь оживились, было решено созвать Долгий парламент, разогнанный Кромвелем за 6 лет до того. Так в Англии появилась Вторая республика. В отличие от былых его соратников по "охвостью" Долгого парламента, давно утративших революционные идеалы, Вэн продолжал идти вперед. Его связи с народными массами крепнут. Современники единодушно признают его вождем таких сектантов, как милленарии, анабаптисты, квакеры22. Правильно понимая, что народные массы - единственная надежная опора республики, он стремится сплотить их вокруг парламента и с этой целью рассылает в местные сектантские общины множество писем с предложением помочь в реорганизации правительства и занять некоторые посты в местных органах власти23. Особое внимание обращается им на квакеров - наиболее многочисленную и революционно настроенную тогда секту.
      Активизация народных масс вызвала крайнее недовольство и опасения как у пресвитерианско-роялистских кругов, стремившихся к реставрации монархии, так и среди новых правителей Англии - крупных буржуазных собственников, нажившихся за годы республики и протектората. Для них пойти на союз с народом означало потерять свои завоевания. На деятельность Вэна начинают смотреть с прямым подозрением, а сектантов члены "охвостья" отталкивают тем, что отказываются отменить церковную десятину. Вэн начинает мечтать о "республике святых" - государстве, включающем в себя лишь обездоленных и угнетенных. А летом 1659 г. он участвует в подавлении роялистского восстания, командуя полком сектантов. Тем временем бездеятельность и своекорыстие "охвостья" привели к тому, что в нем полностью разочаровались как широкие слои имущих классов, жаждавших политической стабильности, так и народные массы. Поэтому когда офицеры вновь разогнали "охвостье" 13 октября 1659 г., в Англии не нашлось сил, готовых выступить в защиту парламента. Вэну, понимавшему, что республику может спасти лишь внутреннее единство, и постоянно мирившему армию и парламент, предложено было войти в организованный офицерами "Комитет безопасности". Приняв участие в конституционной деятельности нового правительства, Вэн и тут попытался провести ряд демократических реформ в духе сектантского "Малого парламента": добивался установления свободы совести, уменьшения налогов, упрощения и удешевления судопроизводства и скорейшего созыва нового" парламента24.
      Сотрудничество Вэна с новыми властями вызвало возмущение среди былых республиканцев, и без того недовольных его связями с сектантами. Круг его врагов постепенно все расширялся: роялисты, пресвитериане, индепенденты, республиканцы - для всех них он был или стал чужим и опасным. Когда имущие классы вернули "охвостье" к власти с тем, чтобы заключить компромисс с монархией, Вэна одним из первых исключили из палаты общин. Отныне он становится притчей во языцех у всех хулителей республики: его обвиняют в подготовке сектантского восстания, смеются над его желанием установить "республику святых", объявляют его маньяком, мошенником, святошей...
      Англия стремительно катилась тогда к реставрации. При поддержке генерала Монка в парламент возвращаются пресвитериане, и вот уже Конвент единогласно голосует за принятие "законного монарха" - Карла II Стюарта. Для Вэна это означало двухгодичное заключение, полный издевательств процесс и казнь. Вэн оказался опасен королевскому правительству не своими действиями в парламенте и не республиканскими проектами. Его судили и казнили как выразителя идеалов народных масс, до конца жизни оставшегося преданным принципам народоправства. По существу, даже не королевская власть расправилась с ним, а утвердившие ее классы-союзники, политика которых была в корне враждебна проповедовавшимся Вэном идеям. Подхвативший знамя левеллеров, Вэн в отличие от лидеров буржуазной революции не утратил верности республике и народу, а все более и более сближался с народными массами и умер как один из их последних в те дни глашатаев, как своеобразный Дон Кихот той поры, не покорившийся классовому компромиссу.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. J. Forster. Lives of Eminent British Statesmen. Vol. IV: Sir Henry Vane the Younger. L. 1838, pp. 211 - 212; С. Н. Firth. Henry Vane-Younger. "Dictionary of National Biography". Vol. XX, 1950, p. 127.
      2. J. Forster. Op. cit., pp. 213, 215.
      3. С. Фортунатов. Представитель индепендентов Генри Вэн. М. 1875, стр. 159.
      4. "Journals of the House of Commons", vol. VIII, p. 152; "Journals of the House of Lords", vol. XI, p. 163; "The Parliamentary or Constitutional History of England", vol. XXII, 1760, p. 438.
      5. J. Forster. Op. cit., p. 224.
      6. E. Ludlow. Memoirs, 1625 - 1672. Vol. II. Oxford. 1894, p. 338.
      7. R. Baillie. The Letters and Journals, 1637 - 1662. Vol. I. Edinburgh. 1841, p. 345; E. Clarendon. The History of the Rebellion. Vol. I. Oxford. 1958, pp. 301 - 305.
      8. См.: "The Parliamentary History of England". Vol. II. L. 1806, pp. 824, 826. Там эта речь ошибочно приписана Вэну-старшему.
      9. E. Clarendon. Op. cit. Vol. Ill, pp. 216, 221; R. Baillie. Op. cit. Vol. II, pp. 88 - 95.
      10. С. H. Firth. Op. cit., p. 119; R. Baxter. Reliquiae Baxterianae. L. 1925, p. 75.
      11. G. Burnet. History of My Own Time. Vol. I. Oxford. 1897, p. 74.
      12. "The Parliamentary History of England". Vol. Ill, pp. 1145 - 1146.
      13. См.: Th. Burton. Parliamentary Diary from 1656 to 1659. Vol. III. L. 1828, p. 176.
      14. С. Фортунатов. Указ. соч., стр. 96.
      15. J. Forster. Op. cit., p. 159.
      16. В. Whitelokke. Memorials of the English Affairs. Vol. IV. Oxford. 1853, pp. 4 - 5; E. Ludlow. Op. cit. Vol. I, pp. 351 - 353.
      17. J. Thurloe. Collection of the State Papers. Vol. IV. L. 1742, p. 509; J. F. Maclear. Quakerism and the End of the Interregnum. "Church History", December 1950, vol. 19, N 4, pp. 247 - 248.
      18. J. Forster. Op. cit., p. 173.
      19. J. Forster. Op. cit., pp. 363, 375, 384, 392; J. Thurloe. Op. cit. Vol. V, pp. 122, 317, 328, 349; E. Ludlow. Op. cit. Vol. II. p. 16.
      20. Th. Burton. Op. cit. Vol. Ill, pp. 171, 176, 318; vol. IV, pp. 70, 292.
      21. Ibid. Vol. III, pp. 384, 401, 489, 495; vol. IV, pp. 120, 162.
      22. "Calendar of the State Papers". Domestic Series, 1659 - 1660. L. 1886, p. 5; E. Clarendon. State Papers. Vol. III. L. 1786, pp. 479, 490.
      23. "Calendar...", pp. 358 - 360; J. Maclear. Op. cit., pp. 255 - 257.
      24. B. Whitelocke. Op. cit. Vol. IV, pp. 367, 368; L. F. Brown. The Political Activities of the Baptists and Fifth-Monarchy Men in England during the Interregnum. Washington. 1912, p. 191.