Робин Эдмондс. Начало войны. 1939 год

   (0 отзывов)

Saygo

Робин Эдмондс. Начало войны. 1939 год // Вопросы истории. - 1989. - № 10. - С. 25-37.

Данная статья, любезно предоставленная автором журналу, является одной из глав его книги "Большая тройка", которая готовится к публикации в 1990 г. издательствами "Нортон" (Нью-Йорк) и "Пингвин букс" (Лондон).

На протяжении почти всего 1938 г. и Черчилль, и Рузвельт, и Сталин двигались, хотя и безрезультатно, в одном и том же направлении - против течения. Непосредственным итогом Мюнхенского соглашения было то, что все трое оказались в стороне от главного русла международных событий: Черчилль пользовался уважением за пределами парламента, но в палате общин являлся всего лить одним из деятелей немногочисленной оппозиции внутри партии консерваторов; Рузвельт, вызывавший восхищение во всем демократическом мире, испытывал затруднения у себя дома и не располагал в конгрессе большинством голосов, достаточным, чтобы проводить динамичную внешнюю политику; Сталин же, являясь верховным правителем в Кремле, все еще не сделал окончательного выбора между двумя предоставлявшимися ему внешнеполитическими решениями. Если 1938 г. был в большой мере годом Гитлера и Чемберлена, то 1939 г. стал годом Гитлера и Сталина. В это лето Сталин впервые стал в центре международной политики, тогда как и Черчилль, и Рузвельт были бессильны предотвратить начало первого акта драмы 1 сентября 1939 года.

За одним бесславным исключением1, первая половина 11-месячного промежутка, отделившего происшедшее в октябре 1938 г. от начала второй мировой войны, небогата событиями в Европе. В Англии Мюнхенское соглашение разделило общественное мнение2 (чего в парламенте не наблюдалось). С одной стороны, оно лишало Англию и Францию опоры на примерно 35 дивизий Чехословакии и ее линии укреплений в Центральной Европе, не говоря уже о военных заводах фирмы Шкода, тогда как включение судетских немцев в Великую Германию (сверх почти 7 млн., включенных за полгода до того благодаря аншлюсу Австрии) дополнительно усиливало численный перевес германской армии над французской. С другой стороны, представлялось заслуживающим внимания то, что соглашение могло быть использовано для перевооружения в Англии, надеялись также, что в результате в Германии возобладает более здравый смысл. В действительности же перевооружение шло в любом случае. Во Франции все более обострялся внутренний конфликт между левыми и правыми, а надежды на здравомыслие в Берлине основывались на некомпетентных разведывательных данных, либо на благих пожеланиях, либо на том и другом вместе.

Если вспомнить, что 10 марта 1939 г. Сэмюэл Хор (в то время министр внутренних дел, но в прошлом министр иностранных дел, ранее служивший в разведке) публично выразил надежду на предстоящий пятилетний мир, который со временем приведет к "золотому веку"3, то не покажется смехотворным следующий отрывок из романа: "Воевать они не будут. - Они не могут воевать. У них нет денег, у них нет нефти. - У них нет вольфрама; у них нет солдат. - Куда им. - Они трусят. - Это блеф. Где у них вольфрам? Где у них марганец? Где у них хром? У них нет стали. У них нет инструментов. У них некому работать. Полуголодные. У них нет жиров, дети рахитичные. Женщины бесплодны. Мужчины неспособны. Их лечили врачи-евреи. И вот теперь у них туберкулез. И вот теперь у них сифилис. Геринг одному моему знакомому сказал... Геббельс одному моему знакомому сказал... Риббентроп мне сказал, что армия держит Гитлера у власти лишь постольку, поскольку он может кое-что добывать бесплатно. Как только найдется кто-нибудь ему на замену, с ним будет покончено. Военные его пристрелят... Он покончит с собой. Ему б надо сделать это сейчас, чтобы этим не пришлось заниматься Чемберлену. Галифаксу. Сэру Сэмюэлю Хору"4.

Этот разговор был придуман Э. Уо ретроспективно как сатира, но до середины марта 1939 г. именно так в действительности и думали многие; а много было и таких, кого не убедило5 даже случившееся 15 марта. Ту ночь Гитлер провел во дворце в пражских Градчанах. 15 марта то, что осталось от Чехословакии, подверглось расчленению. Германские войска заняли чешские земли - Богемию и Моравию, которые были объявлены протекторатом Германии; Венгрия завладела Прикарпатской Украиной; Словакия получила номинальную независимость.

Провозглашение независимости Словакии было использовано английским правительством как юридическое основание для заявления в тот же день в палате общин, что оно более не связано обязательством, принятым на себя в Мюнхене в 1938 г., быть гарантом границ послемюнхенского Чехословацкого государства. "Не дайте нам, - сказал Чемберлен, - сбиться с нашего курса". Через 48 часов, однако, он изменил курс, по меркам того времени, градусов на 180. В речь, приготовленную для произнесения в Бирмингеме, он добавил в последний момент критику Гитлера, содержащую утверждение, что демократии должны сопротивляться любой попытке насильственно установить мировое господство. Почти одновременно последовало сообщение, как выяснилось в дальнейшем, неверное, что предъявлен ультиматум Румынии6.

Последующие события развертывались стремительно, и 31 марта Чемберлен сделал свое знаменательное заявление в палате общин, что английское правительство заверило правительство Польши, что в случае угрозы ее независимости, противодействие которой всеми своими силами польское правительство будет расценивать как жизненную необходимость, английское правительство сочтет себя обязанным немедленно предоставить польскому правительству всю поддержку, какую только сможет7. Черчилль публично выразил свое удивление по поводу этой гарантии, которую, однако, поддержал8. Гитлер был и ошеломлен, и разъярен. 3 апреля он издал новую директиву своим командующим: подготовить к 1 сентября план операции, известной под названием "Белый план", по разгрому вооруженных сил Польши9. 28 апреля он денонсировал и германо-польский пакт о ненападении и англо-германский военно-морской договор; неделю спустя было объявлено о намерении Германии и Италии заключить союз; а 22 мая 1939 г. в Берлине был подписан так называемый Стальной пакт.

Как вскоре указывал в палате общин Черчилль10, английская гарантия (подкрепленная французской) была дана Польше без консультации начальников штабов, которые - как теперь известно - в предыдущем месяце высказывали сомнение относительно практической осуществимости "действенной прямой помощи" Польше. Лишь не ранее 3 апреля в Уайтхолле начала пересматриваться военная оценка "последствий", вытекающих из англо-французской гарантии Польше и Румынии11. Тем не менее, предоставление гарантий Польше (затем 13 апреля - гарантий Румынии и Греции) было первым шагом в продвижении Англии по направлению ко второй мировой войне. С тех пор для тех, кто занимался военным планированием в Уайтхолле, вопрос заключался не в том, будет ли война, а главное - когда12.

И все же в своем кругу члены британского кабинета министров не были расположены расстаться с надеждой - до самого последнего момента, а то и значительно позже, - что мир еще как-то можно сохранить. Такая позиция объясняется сложным сочетанием побудительных мотивов (причем польская гарантия сама собой подразумевалась как данное), что, в свою очередь, отчасти объясняет неспешный темп, заданный английским правительством дипломатическим шагам, предпринимавшимся в европейских столицах в течение последующих пяти месяцев, - парадокс, который хорошо иллюстрируют донесения из германского посольства в Лондоне, имеющиеся в архиве Дирксена.

18 марта 1939 г. М. М. Литвинов пригласил английского посла в Москве и изложил ему предложение своего правительства: немедленно созвать конференцию с участием Англии, Франции, Польши, Румынии, Советского Союза и Турции13. Через два дня английское правительство, не отвергая советской инициативы, предложило проект четырехсторонней декларации: краткого совместного заявления правительств Англии, Франции, Польши и Советского Союза, которое обязывало бы их немедленно обсудить соответствующие шаги, необходимые для противостояния действиям, представляющим угрозу политической независимости того или иного государства. Ответ советской стороны с согласием подписать такую декларацию, как только Франция и Польша согласятся сделать это, был дан английскому послу 22 марта. Советские документы, однако, показывают, что советское Министерство иностранных дел все еще скептически оценивало как глубину действительной перемены английской внешней политики, так и приемлемость для Польши какого-либо соглашения с участием Советского Союза14.

Франция ответила на английское предложение, что Восточный фронт должен включать Советский Союз, и этот взгляд был подтвержден французской делегацией на совещании английских и французских штабов, проведенном через месяц ("вступление Польши в войну на стороне Великобритании и Франции может получить всю свою ценность только в том случае, если это приведет к созданию на Востоке протяженного, устойчивого и долговременного фронта")15. Между тем польское правительство отказалось подписывать что-либо, кроме англо-французского соглашения. Несмотря даже на то, что Германия теперь нацеливалась всецело на Варшаву16, польский министр иностранных дел Ю. Бек продолжал стоять на том, что "есть две вещи, для Польши невозможные, а именно, сделать ее политику зависимой как от Берлина, так и от Москвы"17.

В этот момент английское правительство совершило роковую ошибку. Несмотря на отсутствие подтверждения из Москвы и неопределенность разговора с И. М. Майским (первую реакцию на предложенную английскую гарантию он выразил словами, что это была бы "революционная перемена в английской политике"), а также на тот факт, что текст декларации Чемберлену прочитали в Форин оффис в последний момент 31 марта, заявление, сделанное им в палате общин в тот день, содержало убеждение английского правительства, что Советское правительство "вполне понимает и одобряет" принципы, которыми руководствуется в своих действиях английское правительство18. Прием, оказанный английскому послу Литвиновым, когда он поинтересовался 1 апреля, какова советская реакция на заявление Чемберлена, был, по словам самого Литвинова, "очень холодным"19.

Польское правительство было излишне оптимистичным20; оно продолжало считать, хотя это мнение давно уже не опиралось на действительность, что Германия нуждается в Польше как союзнике против Советского Союза; оно сомневалось в готовности германской армии к войне в 1939 г; и те военные планы, которые существовали в Варшаве в начале этого года, были направлены скорее против традиционного врага этой страны - России, чьи вооруженные силы до какой-то абсурдной степени недооценивались поляками. Перед лицом этой дилеммы английское общественное мнение раздвоилось. Те, кто вспоминал военные уроки первой мировой войны, как Черчилль и Ллойд Джордж, поддержанные в этом вопросе лейбористами, настаивали, чтобы Большой альянс - Англия, Франция и Советский Союз - возродился21. В отличие от них Чемберлен с самого начала признался, что испытывает "самое глубокое недоверие к России" и убежден, что "если привлечь Россию, значит оттолкнуть их" (Польшу и Румынию), и что эта замена была бы "бедствием"; как он сказал своим коллегам по кабинету уже 19 июля, он также не мог "заставить себя поверить, что возможен действительный союз между Россией и Германией"22.

Ввиду такого взгляда премьер-министра, очень устойчивого, какими всегда являлись воззрения Чемберлена, наилучшее возможное для английского правительства направление приложения сил было неторопливое продвижение в малоперспективных летних переговорах с Советским правительством. Это прогулочное шествие продолжалось вплоть почти до самого последнего момента (когда французский премьер-министр, потеряв терпение, вмешался сам), несмотря на, по меньшей мере, одну провидческую телеграмму из английского посольства в Москве, посланную еще 13 апреля23. Даже имея перед собой дальновидный совет начальников штабов24 и не составив себе мнения о сути двусмысленного, но и зловещего предупреждения самого Сталина западным державам на XVIII съезде партии, открывшемся в Москве за пять дней до занятия Праги немцами, английское правительство продолжало вести свою линию. Как не упустило тогда же доложить английское посольство, Сталин сказал по этому случаю, что должны быть усилены "деловые" контакты со всеми странами и что Советский Союз не должен позволить "провокаторам войны", "привыкшим загребать жар чужими руками", втянуть нашу страну в конфликты25.

17 апреля Литвинов сделал предложение, которое - глядя ретроспективно - было лебединой песней приверженности советской стороны политике коллективной безопасности: о трехстороннем союзе Англии, Франции и Советского Союза. Три недели потребовалось английскому правительству, чтобы послать свой ответ26, по существу отрицательный, но составленный в таких выражениях, что, как подметил советский нарком по иностранным делам, он не полностью совпадал с выражениями, употребленными во французском ответе. К этому времени Литвинов, смещенный 3 мая, был заменен Молотовым, председателем Совета народных комиссаров и ближайшим соратником Сталина в Политбюро. Сожалея об удалении Литвинова, английский посол вспоминал, что "беседы с ним всегда были полезными благодаря его знанию людей и дела и его умелой технике; все это временами подкреплялось ободряющей прямотой... освещалось суровым взглядом". Хотя эта перемена, несомненно, имела политическое значение27, тон телеграмм, входящих и исходящих из Наркоминдела, не обнаруживает никаких ощутимых изменений после прихода к руководству им Молотова.

И, как мы теперь знаем, 17 апреля - в день последнего предложения Литвинова - советский посол в Берлине, нанося свой первый почти за год визит в германское Министерство иностранных дел, заверил статс-секретаря, что нет никаких причин, чтобы Советский Союз не ужился с Германией "на нормальной основе", а "нормальные отношения могут перерасти во все более улучшающиеся отношения". Этот советский зондаж был повторен советским поверенным в делах в Берлине 5 мая28. С тех пор англо-советские переговоры в Москве, продолжавшиеся до 25 августа, перекрывались серией советско-германских сношений. Теперь Сталин сидел на двух стульях29.

Даже несмотря на то, что только один из трех лидеров будущего союза во время войны непосредственно участвовал в этих переговорах, и прямое воздействие, оказанное ими на Сталина, и - с точки зрения более длительных процессов - наследие недоверия в отношениях между Востоком и Западом, которое получило подкрепление в исходе переговоров, все это служит основанием, чтобы несколько подробнее рассмотреть их. Те утесы, на которые натыкались переговоры в их политической стадии, достаточно ясны: взять для начала вопрос (хотя эту скалу в дальнейшем миновали) о взаимности, на которой с самого начала настаивало Советское правительство; о точном определении понятия агрессии (прямой и косвенной); а помимо всего прочего отказ прочих потенциальных жертв германской агрессии заранее признать свое желание принять советскую военную помощь. Хотя какое-то время третий пункт был сфокусирован на прибалтийских государствах, с течением времени этот важный вопрос сконцентрировался на одной стране - Польше. Он так и не был решен.

Что остается поразительным поныне - это не столько суть этих переговоров, сколько характер их ведения. Вопросами подобной сложности можно было заниматься без проволочек только в случае, если бы в Москву отправились министры иностранных дел Англии и Франции30. Галифакс подумывал об этом, но - энергией он никогда не отличался - полагал, что у него слишком много дел дома; английский посол в Москве Уильям Сидс был болезненным человеком, и его посольство было подкреплено 14 июня начальником департамента Центральной Европы Министерства иностранных дел Уильямом Стрэнгом, чиновником, едва ли подходящим собеседником для Молотова, но - в отличие от британского кабинета - изощренным наблюдателем того, что марксист назвал бы реальным соотношением сил в московских переговорах, которые 20 июля Стрэнг описал в следующих выражениях: "Унизительный31 опыт. Раз за разом мы занимали определенную позицию и через неделю ее оставляли... Если мы хотим соглашения с ними (русскими), нам придется заплатить, сколько они скажут или около того"32.

К тому времени, когда Министерство иностранных дел получило это письмо, терпение было на исходе, и не только в Москве. Тремя неделями раньше "Правда" уже опубликовала статью, многозначительно озаглавленную "Тупик", в которой член Политбюро А. А. Жданов выразил свое мнение (которое, как он определенно заявил, не совпадало с мнением некоторых из его коллег), что целью англичан и французов является "соглашение, в котором Советский Союз играл бы роль наймита и нес на своих плечах все бремя ответственности"33. 10 июля Молотов говорил двум послам, что его правительство "не готово подписать какое-либо политическое соглашение"34, если только одновременно не будет подписано "военное соглашение, которое составляло бы органическое целое с политическим соглашением; в ином случае переговоры пришлось бы отложить". Под сильным давлением с французской стороны английское правительство уступило; 28 июля Молотову было сообщено двумя послами, что их правительства согласились немедленно начать военные переговоры в Москве35.

То, что произошло потом, было подобно фарсу. Как бы для того, чтобы подчеркнуть отдаленность того, что совершается в Москве, Чемберлен настоял - вопреки протестам Черчилля - на том, чтобы палата общин воспользовалась своими обычными двухмесячными каникулами. Поэтому парламент 4 августа прервал свою работу; Чемберлен и Галифакс уехали из Лондона на каникулы. Если главой французской военной миссии являлся член Высшего военного совета генерал Ж. Думенк (который, как показывают протоколы заседаний миссий в Москве, говорил с апломбом французского начальника штаба), то главой английской миссии был Реджинальд Драке, "унылый" адмирал с репутацией посредственности36, в то время заканчивавший свою службу в королевском флоте в качестве главнокомандующего "Норой".

Французы хотели продвинуться дальше, англичане - повременить, и советские историки поэтому находят готовое оружие в том параграфе инструкций английской миссии, где ей предписывалось "вести переговоры очень медленно"37. В то время как французам не терпелось отправить своих людей в Москву побыстрее, англичане настаивали на путешествии по морю - не на крейсере, а на зафрахтованном пассажирском судне с максимальной скоростью 13 узлов. Миссии прибыли в Ленинград 9 - 10 августа; 10 августа было посвящено осмотру ленинградских достопримечательностей, Эрмитажа и Царского Села. В Москву они прибыли только на следующий день, а их первое заседание (с участием советского наркома обороны Климента Ворошилова) состоялось наконец 12 августа. Тогда же было обнаружено, что Драке приехал без каких-либо верительных грамот (они были доставлены из Лондона только 21 августа, к тому времени заседания уже были отложены). На четвертом заседании, где, как всегда, присутствовал советский нарком обороны, ознаменованном длинным выступлением советского начальника Генерального штаба Б. М. Шапошникова, Ворошилов поставил три вопроса. Будет ли советским войскам позволено: а) двинуться в Восточную Пруссию через польскую территорию и, в частности, через "Виленский коридор"? б) наступать через польскую Галицию, чтобы вступить в контакт с войсками противника? в) использовать территорию Румынии в случае германской агрессии против этой страны?38.

На первые два из этих вопросов, поставленных перед миссиями 14 августа и пересланных в Варшаву западными послами, вплоть до 21 августа на всех уровнях польского правительства давался тот же отрицательный ответ, что и прежде. Поэтому в тот день московские переговоры были отложены на неопределенный срок. Тем не менее Думенк предпринял последнюю решительную попытку. 23 августа, действуя по личной инструкции французского премьер-министра, он встретился с Ворошиловым один (без Дракса). К тому времени было уже слишком поздно - ведь, может быть, пять минут до полуночи оставалось уже к тому времени, когда миссии проводили свое первое заседание в Москве 25 августа, однако состоялось заключительное заседание, после которого согласно записи, сделанной присутствовавшим английским военным атташе, Ворошилов заявил: "Что же нам было - завоевать Польшу, чтобы предложить ей нашу помощь, или мы должны были упасть на колени и предложить нашу помощь Польше? Положение для нас было невозможное".

Доступные ныне источники не дают возможности установить сколько-нибудь определенно точную дату, когда именно летом 1939 г. Сталин принял роковое решение произвести второй за десятилетие поворот на 180 градусов. Новое западное исследование отношений между Сталиным и Гитлером в 1939 - 1941 гг. и советский очерк внешней политики СССР 1936 - 1939 гг. не сходятся в конкретной дате решения Сталина, принятого в августе: в первом из этих трудов определенно указывается на совещание, проведенное в Кремле во второй половине дня 19 августа (ему предшествовало четырьмя днями раньше заседание Политбюро), во втором же говорится менее определенно о второй половине августа, после того как стали "абсолютно ясными" "бесплодность" переговоров с французами и англичанами и "невозможность игнорировать" германские предложения39.

Советский историк подчеркивает три фактора: что англичане одновременно тоже вели переговоры с немцами, что Советский Союз находился перед лицом возможности войны на два фронта и что Народный комиссариат по иностранным делам в то лето относился к даваемым Советскому Союзу Германией обещаниям с крайней осторожностью. Что касается первого из этих трех факторов, то он не вызывает сомнений40. Второй также верен: в испытании на превосходство в силе, начатом японскими войсками в мае 1939 г. на монгольской границе, сражение на Халхин-Голе окончилось лишь в последние десять дней августа полной победой41 советской 1-й армейской группы (командующий ею Г. К. Жуков позднее завоевал славу сначала как защитник Москвы, а затем как победитель Берлина). Третий фактор не оспаривается, хотя сношения между Берлином и Москвой ни в коей мере не были односторонними.

По моему мнению, как только советское посольство в Берлине начали приманивать соблазнительными словами "от Балтийского моря до Черного нет такого вопроса, который не мог бы быть решен к полному удовлетворению обеих стран" (что совпало с балаганными приготовлениями, которые делались тогда к отправке английской и французской военных миссий в Москву), у Сталина едва ли были малейшие сомнения, какая из двух возможностей окажется рано или поздно предпочтительней с точки зрения советских интересов. Сказал ли он об этом также и Ворошилову или сообщил только Молотову, или промолчал, это не имеет большого исторического значения.

С того момента, как Риббентроп предложил эту наживку советскому поверенному в делах в Берлине 2 августа42 (что его чиновниками было сделано еще за неделю до того), все, что нужно было Сталину, - это связать Гитлера обещанием, не просто подписью на пакте о ненападении (такие соглашения не ставились ни во что в межвоенной Европе), но также склонить его заняться именно перекраиванием карты Центральной и Восточной Европы, что подразумевалось в выражении "от Черного моря до Балтийского". С этим германским предложением в обмен на советскую поддержку не могло выдержать сравнения никакое предложение в пределах возможного для английского и французского правительств в условиях 1939 года. По сути дела, оно приравнивалось к шансу для Советского Союза восстановить власть над западными территориями Российской империи, утраченными после первой мировой войны.

В советских интересах для Сталина было существенно важно не торопиться - это, во всяком случае, диктовалось ему и собственной его осторожностью. Позиция Сталина в переговорах конца июля - начала августа 1939 г. была исключительно сильной. Он мог позволить себе придвигаться к Гитлеру чуть ли не дюйм за дюймом, взвешивая каждый шаг, потому что сейчас в положении просителя был Гитлер; у Гитлера для спешки были важные военные причины - назревание операции "Белый план", между тем Сталин все еще держал в качестве резервной карты военные переговоры с англичанами и французами.

Три вопроса, поставленных Ворошиловым перед англо-французской миссией 15 августа, все еще лежали на столе без ответа, когда германский посол Ф. Шуленбург, буквально следуя инструкциям Риббентропа (их он прочитал вслух Молотову), предложил, чтобы Риббентроп посетил Москву с целью изложить лично Сталину взгляды Гитлера. Здесь снова говорилось об отсутствии "от Черного моря до Балтийского" каких-либо вопросов, которые не могли бы быть "урегулированы к полному удовлетворению обеих стран". После некоторых колебаний решение было ускорено личным посланием самого Гитлера, просившего Сталина принять его министра иностранных дел не позднее 23 августа: на эту дату Сталин выразил согласие в личном ответе Гитлеру от 21 августа43.

В ранние часы 24 августа в Кремле был подписан германо-советский пакт о ненападении. Того, что не давалось англичанам и их союзникам французам в течение всего лета, Риббентроп достиг менее чем за 24 часа. Условия германо-советского пакта были ничем не примечательными. Более важное значение имел секретный протокол (оставшийся неизвестным до самого конца войны), которым Центральная и Восточная Европа разделялась на сферы германского и советского влияния44. Этот протокол не вступал в силу до тех пор, пока не началась война, а отчасти потому, что одно из самых существенных его положений - положение, касающееся Польши - было затем видоизменено. Что, однако, должно быть отмечено сразу, это то, что без этого протокола пакт не был бы подписан советской стороной45.

Около десяти лет спустя, Черчилль в своих мемуарах характеризовал германо-советский пакт как "хладнокровный", но "в тот момент в высокой степени реалистичный": "зловещее известие", которое "обрушилось на мир подобно взрыву"46. Таковым оно и было, для всех, кроме тех немногих, кто держал глаза и уши открытыми со времени Мюнхена. Однако то, чем закончится то лето, точно предвидели некоторые западные наблюдатели, особенно Р. Кулондр, французский посол в Москве в 1938 г., и посол в Берлине ко времени назначения Молотова в 1939 году. Его депеши на Кэ д'Орсэ от 4 октября 1938 г. и 7 мая 1939 г. в которых говорилось о советско-германском разделе Польши, сегодня представляют собой увлекательное чтение47. Государственный департамент также получал в 1939 г. из Москвы доброкачественную информацию. Что же касается английского Министерства иностранных дел, то оно могло лишь скорбеть - в выражениях казенного заключения о смерти, когда все уже кончено, - что ему так и не сообщили о начавшихся переговорах между немцами и русскими, а только это и имело значение48.

Заключив соглашение с Гитлером в августе 1939 г., Сталин, подобно Чемберлену в 1938 г., обеспечил себе передышку, которая для него продолжалась почти два года. Даже при отсутствии огласки секретного протокола это соглашение, за которым в сентябре последовал германо-советский раздел Польши, привело в ярость правых (оно также привело в смятение японцев). Оно заставило коммунистические и дружественные им партии во всем мире заняться непрестанной идеологической акробатикой, которую они не могли прекратить до июня 1941 года. Демонстрировать такое свое искусство они стремились по двум главным причинам. Во-первых, в мировом коммунистическом движении личный авторитет Сталина был таков, что не мог вызывать сомнений: он должен был быть прав. Во-вторых, большинство правых в Европе не скрывали, что, по их убеждению, как бы ни опасен был Гитлер в других отношениях, он хотя бы может служить "оплотом против большевизма" - выражение, употребленное, например, Галифаксом при начале его обмена мнениями с Гитлером в Берхстесгадене в 1937 году.

Тем, кто так считал, образ Европы четырех держав - Англии, Франции, Германии и Италии, порожденный Мюнхенским соглашением, приносил облегчение. Кремль же и его зарубежных сторонников это, соответственно, беспокоило: тревожило, кок бы германский фашизм с фактического благословения Чемберлена и Даладье не продолжил свою агрессию в восточном направлении49. Это беспокойство подкреплялось широким обсуждением в месяцы, ближайшие после Мюнхена, будущего Украины. (В 1918 г. Германия подписала мирный договор с сепаратистским украинским правительством, а два года спустя польские войска заняли Киев.) Нетрудно вообразить реакцию Сталина на донесения, подобные тому, которое написал Майский 29 ноября 1938 г. из Лондона после завтрака, данного Г. Вильсоном.

Одно из соображений, которое на этот раз Вильсон (ближайший советник Чемберлена) изложил Майскому, основываясь на том, что в ближайшем будущем не будет войны с участием Англии и что очередное нападение Гитлера будет направлено "на восток, в сторону Украины"50. В своей речи в марте 1939 г. Сталин ввернул замечание: "Можно подумать, что немцам отдали районы Чехословакии, как цену за обязательство начать войну с Советским Союзом, а немцы отказываются теперь платить по векселю"51. Хотя Риббентроп, как мы теперь знаем, действительно пытался поманить Бека Украиной, но безуспешно - к 1939 г. эта идея лишилась какого-либо смысла, какой она еще могла иметь в последние месяцы 1938 года. А когда, наконец, летом 1939 г. для Сталина настал момент истины, то контраст между проводимой английским правительством (а также французским, хотя в несколько меньшей степени) политикой оттяжек, двусмысленности, и жестами нетерпения по отношению к Советскому Союзу со стороны Гитлера был достаточным, сам по себе, как представлялось из Москвы, чтобы убедить Сталина, какой ему надлежит сделать выбор.

Что остается необъяснимым, может быть, непостижимым, это до какой степени при всей его осторожности Сталин забыл, что надо опасаться даров данайцев. Вместо этого, подобно Чемберлену после Мюнхена, Сталин поверил Гитлеру на слово. Поза обманутой советской невинности сохранилась на годы. В июне 1941 г. Молотов заметил германскому послу: "Этого мы никак не заслужили"; в выступлении Сталина по радио 3 июля 1941 г. он сказал, объясняя решение Советского правительства заключить пакт о ненападении с Гитлером и Риббентропом, что "ни одно миролюбивое государство не может отказаться от мирного соглашения с соседней державой, если во главе этой державы стоят даже такие изверги и людоеды, как Гитлер и Риббентроп"52.

Соглашение в Москве было достигнуто в момент, позволявший Гитлеру точно выдержать срок вторжения в Польшу, установленный в директиве, отданной им за пять месяцев до этого. Английское правительство ответило на следующий день подписанием своего долго откладывавшегося договора о союзе с Польшей (Данцигское соглашение было включено в секретный протокол) - первая крупная неудача в непрерывной до того цепи успехов у немцев53. По распоряжениям Гитлера, отданным в последнюю минуту, вторжение было поэтому отложено на пять дней, чтобы выкроить время для головокружительного раунда переговоров между Берлином, Лондоном, Парижем и Варшавой. Эти переговоры продолжались даже после начала вторжения, на рассвете 1 сентября; лишь спустя 48 часов английское правительство, а затем французское объявили войну Германии54.

В этой финальной спешке ни Черчилль, ни Рузвельт, ни Сталин не играли никакой роли. Сталину и в самом деле пока больше нечего было сказать. Достаточно он сказал в Кремле вечером 23 августа, когда согласно германскому источнику предложил тост за здоровье Гитлера, заметив, что знает, "как сильно немецкий народ любит своего фюрера"55. Если сталинская ремарка прозвучала в тесном кругу за кремлевскими стенами, то Молотов выложил это же с грубой лестью в Верховном Совете СССР, рекомендуя этому органу (в своем выступлении в качестве председателя Совета народных комиссаров) ратифицировать пакт о ненападении. Он заявил, что этот пакт, который он расценил как "веху в развитии Европы" и "поворотный пункт в истории Европы, и не только одной Европы", "блестяще подтвердил" "историческое предсказание", сделанное Сталиным в его докладе на XVIII партийном съезде56.

Черчилль был приглашен 1 сентября на Даунинг-стрит, 10. Чемберлен предложил ему войти в военный кабинет, на что он согласился. Однако первым лордом Адмиралтейства он был назначен лишь после того, как 3 сентября была объявлена война. Черчилль пережил период политического отлучения. Его неоднократные предупреждения прежних лет подтвердились. Его усилия по формированию Большого Союза были тщетными. Тем не менее, он испытывал, по его словам, "очень сильное ощущение спокойствия... ясности ума"57.

Для Рузвельта, безусловно, самым значительным усилием, если говорить о международных отношениях, которое он предпринял в течение первой половины 1939 г.58, была его попытка изменить закон о нейтралитете. 18 июля он, наконец, был вынужден признать поражение. "Ладно, капитан, ты не набрал голосов, - писал ему в тот вечер вице-президент Дж. Гарнер. - Только и всего"; и Рузвельт вскоре после этого заявил в печати, что у него "практически не было власти, чтобы направить американские усилия на предотвращение... развязывания воины"59.

Президент США, однако, несколько раз выступал с обращениями к Гитлеру и Муссолини. В личном послании Гитлеру, переданном по радио 15 апреля 1939 г., ровно через месяц после германской оккупации Праги, ставился вопрос, даст ли фюрер заверения насчет неприменения агрессии по отношению к той или другой из перечисленных примерно 30 стран. Эта скороспелая инициатива дала повод для одной из наиболее впечатляющих за всю карьеру Гитлера речей. Он произнес ее в рейхстаге 28 апреля. Абзац за абзацем послание Рузвельта подвергалось издевательскому комментированию. Под конец этого длинного пассажа Гитлер заметил, что "преобладающие обстоятельства" в США были "такого масштаба", что Рузвельт смог "найти время и досуг", чтобы уделить внимание "мировым проблемам". Далее фюрер продолжал: "Ваши заботы и размышления охватывают поэтому намного более обширную область, чем мои, потому что мой мир, г-н Рузвельт, куда провидение поместило меня и для которого я поэтому обязан работать, к сожалению, значительно меньше - хотя мне он дороже всего другого, потому что сводится к моему народу. Я полагаю, однако, что на этом пути я могу быть наиболее полезен тому, что заботит нас всех, - справедливости, благополучию, прогрессу и миру во всем человеческом сообществе"60.

Все обращения Рузвельта были в равной мере напрасными. Вскоре после начала войны он, однако, написал следующее письмо Черчиллю. "Именно потому, что Вы и я занимали одинаковые позиции в мировую войну, я хочу, чтобы Вы знали, насколько я рад, что Вы возвратились в Адмиралтейство. Ваши проблемы, как я понимаю, осложнены новыми факторами, но суть дела не очень изменилась. Я хочу, чтобы Вы и премьер-министр знали, что я неизменно буду приветствовать, если Вы будете держать меня лично в курсе относительно всего, о чем Вы желали бы меня поставить в известность"61. Это послание послужило исходной точкой тех необычных взаимоотношений, которые развивались между США и Англией в течение последующих пяти с половиной лет.

Примечания

1. "Хрустальная ночь" - еврейский погром в ночь с 9 на 10 ноября 1938 г. в Германии.

2. Об этом свидетельствует напряженная борьба на промежуточных выборах в Оксфорде, проведенных сразу после Мюнхенского соглашения, где оно было главным вопросом избирательной кампании. Два будущих консервативных премьер-министра, Э. Хит и Г. Макмиллан, на этих выборах поддерживали противника Чемберлена.

3. О речи Хора и "волне оптимизма" в Англии в начале марта 1939 г. см: Churchill W. S. The Second World War. Vol. 1. Lnd. 1949, pp. 267 - 268.

4. Waugh E. Brideshead Revisited. Lnd. 1960, pp. 322 - 323.

5. Так, почти через пять месяцев после этого важного события "Daily Express" выходила изо дня в день с утверждением на первой полосе: "Ни в этом, ни в следующем году в Европе не будет крупных войн".

6. Галифаксу 17 марта сообщил о якобы предъявленном его стране ультиматуме румынский посланник в Лондоне В. Тиля. - DBFP. 3rd Series. Vol. 4. Doc. 389.

7. Текст этой декларации см. там же, документ N 582. Более раннее заявление Чемберлена в палате общин и его бирмингемскую речь см.: Churchill W. S. Op. - cit. Vol. 1, pp. 268 - 270.

8. "Видит Бог, нам ничего другого не остается". - Ibid., pp. 270, 293.

9. Nuremberg Documents, C - 120.

10. Churchill W. S. Op. cit. Vol. 1, p. 293.

11. CAB 54/45, COS 843, European Appreciation for 1939 - 1940; CAB 53/47, COS 872 (Jp), February, April 1939.

12. Личные воспоминания автора.

13. Турция была добавлена три дня спустя Литвиновым, сообщившим, что 18 марта эта страна не была упомянута случайно (СССР в борьбе за мир накануне второй мировой войны. М. 1971, док. 170).

14. Советское предложение от 18 марта см.: там же, N 162; английское контрпредложение от 20 марта см.: DBFP. 3rd Series. Vol. 4, doc. 446; советский ответ на него: СССР в борьбе за мир, док. N 178; свидетельства о скептицизме советской стороны: там же, док. NN 170 и 171.

15. CAB 29/160, 12th meeting, 26.IV.1939.

16. Еще в октябре 1938 г. Риббентроп запросил Бека относительно возвращения рейху свободного города Данцига, который, по условиям Версальского договора, был связан с Польшей так называемым Польским коридором - полоской территории, отделявшей остальную Германию от Восточной Пруссии. В ходе его визита в Варшаву в январе 1939 г. Бек ответил отказом. С конца марта 1939 г. (после аннексии Германией Клайпеды) германский запрос превратился в требование, а затем все более стал звучать как ультиматум.

17. Польский посол разъяснял этот пункт английскому МИД еще 24 марта (DBFP. 3rd Series. Vol. 4. Doc. 518), и это было убедительно обосновано польским министром иностранных дел, когда он прибыл в Лондон (см. ibid. Vol. 5. Doc. 1. запись беседы Бека с Галифаксом 4 апреля, откуда взяты цитируемые слова).

18. 345, H. C. Debs. Col. 2415, 31.III.1939.

19. Основные советские документы, относящиеся к этому эпизоду, см. СССР в борьбе за мир, с. 284 ел. Советское описание разговора Майского с Галифаксом (док. 200) не согласуется с английской записью (DBFP. 3rd Series. Vol. 4. Doc. 589) даже в отношении времени дня, когда он происходил, по Майскому, в 13 часов. Оба ряда документов сходятся, однако, в том, что холодный ветер подул из Кремля после того, как Чемберлен высказался 31 марта, не проконсультировавшись предварительно с Москвой (см.: СССР в борьбе за мир, док. 203; донесение английского посла о его интервью с Литвиновым - DBFP. 3rd Series. Vol. 4. Doc. 597).

20. Английская запись бесед Бека в Лондоне в первую неделю апреля (см. DBFP. 3rd Series. Vol. 5) показывает его оторванность от реальности, хотя, может быть, именно поэтому он являлся с 1932 г. польским министром иностранных дел.

21. См., напр., Churchill W. S. Op. cit. Vol. 1, pp. 290ff.

22. Письмо Чемберлена от 21.V.1939 его сестре Иде (N C18(1) 1100) и CAB 23/100,38/39, 19.VII.1939. То и другое цит. по: Prazmovska A. Britain, Poland and the Eastern Front, 1939. Cambridge. 1987. Это исследование показывает, что глубина взаимного непонимания между Англией и Польшей в эти месяцы была немногим меньше, чем между английским и Советским правительствами.

23. DBFP. 3rd Series. Vol. 5. Doc. 52.

24. 16 августа 1939 г. начальники штабов утверждали, что без эффективной советской помощи в воздухе и на земле "было бы меньше шансов на появление в конце ее [войны] Польши или Румынии в качестве независимых государств, сколько-нибудь похожих на свой первоначальный облик" (CAB 54/11, DCOS 179, 16.VIII.1939).

25. Правда, 11.III.1939; DBFP. 3rd Series. Vol. 4. Doc. 452.

26. DBFP. 3rd Series. Vol. 5. Doc. 421, сообщение посла Англии в СССР Сидсао "довольно мучительном" собеседовании с Молотовым, который со своей стороны излагает его в своем отчете (СССР в борьбе за мир, док. 278).

27. DBFP. 3rd Series. Vol. 4. Doc. 533.

28. GD. D.VI.NOS21 (215), 5, 332.

29. В противоположность последующему военному этапу переговоров, после прибытия английской и французской военных миссий в Москву в августе 1939 года.

30. Ведущая роль в переговорах принадлежала англичанам, но каждый последующий шаг Форин оффис и Кэ д'Орсэ приходилось согласовывать друг с другом.

31. Иногда в прямом смысле. По крайней мере, однажды Молотов принял двух послов, не поднявшись из-за стола. Поскольку же он находился на некотором возвышении, послы обращались к нему снизу вверх.

32. Уильям Стрэнг (после войны он стал шефом английской зарубежной службы) в письме Орму Сардженту, заместителю помощника секретаря в Министерстве иностранных дел, 20.VII.1939 (см. DBFP. 3rd Series. Vol. 5. Doc. 376. Этот том содержит английские материалы как о "стрэнговском этапе" англо-советских политических переговоров, так и о переходе к военному этапу, включая инструкции английской миссии - прил. V).

33. Правда, 29.VI.1939.

34. DBFP. 3rd Series. Vol. 5. Doc. 281.

35. Ibid. Doc. 357, 473.

36. Этими воспоминаниями о Драксе, или, если полностью назвать его имя, достопочтенном сэре Реджинальде Э. Р. Планкет-Эрнл-Эрль Драксе, я обязан контрадмиралу сэру Эдмунду Ирвингу, который служил под командованием Дракса гардемарином в 1929 - 1930 годах.

37. Английские материалы об англо-франко-советских военных переговорах имеются в DBFP. 3rd Series. Vol. 7, прил. П. Советские материалы - в кн.: СССР в борьбе за мир, с. 543сл. Параграф "не спешить" (п. 8) - в инструкциях английской миссии, прим. 32.

38. DBFP. 3rd Series. Vol. 7, p. 573.

39. Сиполс В. Я. Внешняя политика Советского Союза, 1936 - 1939 гг. М. 1987, с. 321; Read A., Fisher D. The Deadle Embrace: Hitler, Stalin and the Nazi-Soviet Pact, 1939 - 1941. N. Y. 1988. Данные для датировки окончательного решения Сталина, указанные во второй из этих книг, однако, чисто косвенного характера (см. р. 218).

40. Формально враждебные действия между СССР и Японией были прекращены соглашением, заключенным 15 сентября 1939 года.

41. Помимо усилий Невиля Гендерсона по примирению в берлинском посольстве главным объектом англо-германской дискуссии в течение этих последних недель были переговоры Вольтата и Далеруса. На крайний случай существовал даже замысел полета Геринга в Англию.

42. GD.D.VI. Nos. 883 - 884. Предложение было сделано на неделю раньше, во время обеда в берлинском ресторане (Ibid., 847; Read A., Fisher D. Op. cit., pp. 121 - 122).

43. GD.D.VH, 56, 142, 459.

44. И договор и секретный протокол см.: Ibid. NOS. 228 - 229.

45. В советской статье о германо-советском пакте, напечатанной в августе 1988 г., говорилось о том, что "большинство этих материалов все еще недоступно для исследователей". В ней оценивается как совершенно непонятное заключение германо-советского договора о дружбе и границе в сентябре 1939 г. (Якушевский А. С. Советско- германский договор о ненападении: взгляд через годы. - Вопросы истории КПСС, 1988, N 8). Текст секретного протокола к договору от 23 августа 1939 г. был тогда же опубликован в печати прибалтийских республик (см. также: Вопросы истории, 1989, N 6, с. 20. - Ред.).

46. Churchill W. S. Op. cit Vol. 1, p. 307.

47. Депеша Кулондра от 4 октября 1938 г. сжато изложена в его книге "De Staline a Hitler: Souvenirs de deux Ambassades 1936 - 1939". P. 1950, pp. 165 - 168. Его депеша от 7 мая 1939 г. имеется в кн.: Le Livre Jaune Francais. Documents Diplomatiques 1938 - 1939. Ministere des Affairs Etrangeres. P. 1939, pp. 153ff.

48. Даже телеграмма из вашингтонского посольства в Форин оффис, излагающая предупреждение Государственного департамента о надвигающейся угрозе германо- советского пакта, задержанная просоветским "кротом" в управлении связи министерства, достигла центральной его канцелярии через 4 дня после ее отправки (там же, р. 427). Я благодарен К. Эндрю за возможность сослаться на его "Secret Service: the Making of the British Intelligence Community" (Lnd. 1985. p. 426), где процитирована запись О. Сарджента от 3 сентября 1939 г. (FO 371/23686, N 4146). Его книга указывает на несостоятельность источников информации английской разведки в 1939 году.

49. СССР в борьбе за мир, с. 5.

50. Там же, док. N 56; ср. DVPS. Vol. 21. Doc. 474.

51. СССР в борьбе за мир, с. 7.

52. См. Сталин И. О Великой Отечественной войне Советского Союза. М. 1950, с И Реплика Молотова пит. по: Hilger J., Mayer A. J. The Incompatible Allies: Jerman-Soviet Relations, 1918 - 1941. N. Y. 1953, p. 336.

53. Анита Празмовска объясняет эту проволочку (англо-польское финансовое соглашение было, наконец, подписано еще позднее - после начала вторжения в Польшу) в цитированной выше книге (см. сн. 22). В приложении N 4 в этой книге приведен текст политического соглашения от 25 августа 1939 г., включая секретный протокол.

54. Свое огорчение Чемберлен и Галифакс не пытались скрыть. В конечном счете, им приходилось либо направить Гитлеру ультиматум, либо оказаться перед лицом взбунтовавшегося парламента, где 2 сентября произошла бурная сцена.

55. GD. D.VII, N 213.

56. Правда, 1.IX.1939.

57. Churchill W. S. Op. cit. Vol. 1, p. 320.

58. На этот период, однако, приходится государственный визит в США короля Георга VI - первый такой визит английского монарха, благополучно проведенный в июне 1939 года. В противовес этому неудачным было назначение Рузвельтом Дж. Кеннеди послом в Лондоне; на этом посту он был заменен лишь в 1941 году. К счастью, мрачные донесения Кеннеди в Вашингтон относительно воли Британии к борьбе не оправдались, и в дальнейшем получили перевес донесения Э. Мурроу, последние были в США известны более широко (в придачу к тому, Кеннеди был антисемит). И к началу 1941 г. Рузвельт вынужден был просить Гопкинса во время его приезда в Лондон расследовать свое заявление, что Кеннеди нажил полмиллиона долларов или даже фунтов посредством финансовых спекуляций, проведенных во время чехословацкого кризиса (см.: Hopkins Papers. FDR Library, Box 301, Sherwood Collection).

59. Цит. по: Dallek R. Franklin D. Roosevelt and American Foreign Policy, 1932 - 1945. Oxford. 1979 - 1981, p. 192.

60. Цит. по: Bullock A. Hitler: a Study in Tyranny. Lnd. 1964, pp. 503 - 504. Текст обращения Рузвельта от 15 апреля (оно, несомненно, было предназначено прежде всего для внутреннего употребления) см.: DBFP. 3rd Series. Vol. 5. Doc. 180; РРА, 1939, pp. 201 - 215.

61. Kimball. Vol. 1. R-1x.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы

  • Сообщения

  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Парунин А. В. Дипломатические контакты Московского великого княжества и Тюменского ханства в 1480-е - начало 1490-х гг.
      Автор: Dark_Ambient
      Парунин А. В. Дипломатические контакты Московского великого княжества и Тюменского ханства в 1480-е – начало 1490-х гг. // Средневековые тюрко-татарские государства. Сборник статей. Выпуск 2. - Казань: Из-до "Ихлас", 2010. - С. 266-274.
    • Авдеев В. Е. Александр Петрович Извольский
      Автор: Saygo
      Авдеев В. Е. Александр Петрович Извольский // Вопросы истории. - 2008. - № 5. - С. 64-79.
      В начале XX в. к руководству международной политикой пришла плеяда государственных деятелей - Э. Грей в Англии, Ж. Клемансо и С. Пишон во Франции, А. Эренталь в Австро-Венгрии, по-новому смотревших на цели и перспективы внешней политики своих стран. Профессиональные дипломаты и парламентские деятели, возглавившие в это время дипломатические ведомства и правительства, абсолютно не похожие друг на друга происхождением, опытом, политическими воззрениями, они начали реализовывать очень близкие по духу и поставленным задачам программы. На этой основе создавались новые и консолидировались старые альянсы. Назначение в 1906 г. министром иностранных дел России А. П. Извольского также отражало этот процесс и означало существенный идейный сдвиг: с уходом его предшественника В. Н. Ламздорфа "классическая традиция русской императорской дипломатии была исчерпана: консервативную формулу русской внешней политики сменила формула по существу своему революционная, искавшая радикальных перемен в освященном договорами международном политическом порядке"1.

      Александр Петрович Извольский

      Маргарита Карловна Извольская

      Конференция Антанты в Париже 27-28 марта 1916 года. Извольский с противоположной от фотографа стороны стола
      Александр Петрович Извольский родился 6 марта 1856 г. в семье Петра Александровича Извольского, чиновника Министерства внутренних дел, и Евдокии Григорьевны Извольской, урожденной Гежелинской. Корни рода Извольских брали начало в Польше, откуда в 1462 г. ко двору Ивана III прибыл во главе вооруженного отряда Василий Дмитриевич Извольский и был пожалован вотчиной. Подобно другим дворянским родам, Извольские исправно несли военную и административную службу как "полковые воеводы, стольники и в других чинах". Определением Владимирского дворянского собрания род Извольских был внесен в VI часть родословной книги Владимирской губернии, в число древнего дворянства2. Однако они не были близки к престолу. Предки министра "никогда не принадлежали к московской олигархии, хотя ввиду своих значительных владений считались видными членами поместного дворянства. Они удерживали это положение и во время петербургского периода, но никогда не были в числе придворных и высших чиновников, которые заполняли дворцы и правительственные канцелярии", предпочитая оставаться в своих имениях, и тяготели к Москве как "настоящей столице"3. К концу XIX в. Извольские владели двумя имениями (каждое в среднем площадью по 500 десятин) в селах Спасском и Липицах в Чернском уезде Тульской губернии4.
      Более тесную, чем предки со стороны отца, связь с императорским двором имела некогда семья матери А. П. Извольского. Ее дед - генерал В. М. Яшвиль (Яшвили), происходивший из грузинских князей, служил в гвардии, участвовал в русско-турецкой войне (1787 - 1791 гг.) и сражениях с польскими повстанцами5. "Человек весьма благородный, но гордый и мстительный", он был сильно оскорблен тем, что Павел I ударил его палкой во время парада, и стал активным участником заговора и убийства императора. Судьбы заговорщиков сложилась по-разному, но лишь князь Яшвиль был по приказанию Александра I сослан в имения с запретом бывать в обеих столицах. Причиной опалы стало письмо, адресованное молодому монарху, в котором князь объяснял цареубийство не личными интересами, а заботой о сохранении государства. Подобная откровенность не могла понравиться Александру I. Зато легенда о принципиальном либерализме и свободомыслии, культивируемая в семье, должна была оказать на А. П. Извольского свое влияние. Опала прервала связи князя Яшвиля с двором и высшим светом Петербурга, и его потомки вошли в московское общество6. Они породнились с рядом старинных московских и провинциальных дворянских фамилий. По линии матери А. П. Извольский приходился двоюродным братом министру земледелия и государственных имуществ А. С. Ермолову и министру юстиции, затем послу в Италии Н. В. Муравьеву. Возглавив Министерство иностранных дел, он сотрудничал с ними во внешне- и внутриполитический сфере.
      Петр Александрович Извольский (1816 - 1888), по словам собственного сына, являлся "типичным представителем своего класса. Образованный и обладающий широким кругозором, он еще молодым человеком посещал салон Елагиной, где обычно собиралось все просвещенное общество Москвы. Он встречал там помимо пушкинского кружка таких сторонников западничества, как Чаадаев и историк Грановский, наряду с первыми провозвестниками славянофильства, какими были Самарин, Хомяков и братья Киреевские"7. После попытки сделать карьеру военного, традиционную для молодого дворянина, Петр Извольский в 1836 г. перешел на службу в Министерство внутренних дел. В декабре 1856 г. он стал советником и начальником отдела главного управления Восточной Сибири, ведавшего освоением этого огромного края. Генерал-губернатор граф Н. Н. Муравьев-Амурский, несмотря на свои авторитарные методы управления, имел в общественных и правительственных кругах репутацию либерала. Его администрация, преимущественно состоявшая из бюрократов либерального толка, была тесно связана по службе и личными отношениями с декабристами, петрашевцами, М. А. Бакуниным и другими политическими ссыльными, которые при Муравьеве получили разрешение поселиться в Иркутске8. Впоследствии отец Александра Петровича занимал должности иркутского, екатеринославского и курского губернатора, "но позже удалился в свое имение и вел жизнь поместного дворянина до самой смерти"9. Семейные традиции, влияние отца, на высоких постах участвовавшего в проведении Великих реформ, и общая атмосфера эпохи преобразований не прошли бесследно для формирования мировоззрения Александра.
      Как сын потомственного дворянина, он имел возможность поступить в Александровский лицей - кузницу кадров высшей бюрократии. Там в основе воспитания лежали две линии - подготовка профессионально образованных государственных деятелей и создание творческой и семейной обстановки для учащихся. Лицеистам прививали монархические убеждения, соединенные с европейскими стандартами поведения и с влиянием либеральных идеалов10.
      По словам ближайшего сотрудника по министерству, М. А. Таубе, "Извольский носил свой "маршальский жезл" уже в портфеле лицеиста среди книг по истории дипломатии". Но атмосфера лицея воспитывала в будущем министре не только лучшие качества. "Дружба с молодежью, принадлежавшей первым семьям России и не считавшей денег в своих карманах, наделила его с тех пор снобизмом, помноженным на материальный эгоизм, который был на фоне его способностей наиболее выразительной и наиболее неприятной чертой Извольского как министра"11.
      Поступление Извольского в лицей, с одной стороны, обеспечило ему возможность влиться в основное течение в интеллектуальной и политической жизни высших кругов империи. С другой стороны, общение с юным поколением правящей бюрократии наложило отпечаток на стиль его жизни, определило нравственные установки, карьерные устремления. Всю свою жизнь он посвятил, возможно, неосознанно, выполнению центральной задачи - занять положение равного на политическом и аристократическом Олимпе. Окончил он лицей с золотой медалью, его имя было занесено на мраморную доску почета лицея. В чине IX класса в 1875 г. Извольский поступил на службу в Министерство иностранных дел12.
      Стремясь получить реальный дипломатический опыт, а также под влиянием общего энтузиазма и славянофильских идей, охвативших в период Восточного кризиса 1875 - 1878 гг. русское общество (сам он поначалу намеревался отправиться добровольцем на войну), Извольский после непродолжительной работы в Канцелярии министерства и в посольстве в Италии добился назначения на Балканы13. Во многом благодаря дружбе и покровительству князя А. Б. Лобанова-Ростовского, в то время посла в Константинополе, молодой дипломат получил в 1879 г. пост секретаря генерального консульства в Восточной Румелии14. На склоне лет Извольский с теплым чувством отозвался о Лобанове-Ростовском: "Благодаря содействию и даже дружбе, которую питал ко мне этот незаурядный государственный человек, я быстро прошел первые ступени дипломатической карьеры, но особенно я обязан этому выдающемуся культурному человеку, обладающему замечательной тонкостью суждений, общением с ним, которое избавило меня от многих ошибок, свойственных более молодому поколению этого периода"15.
      Участие в выработке Органического устава Восточной Румелии, а затем служба на посту первого секретаря миссии в Румынии (1881 - 1885 гг.) многому научили будущего министра. В сложной дипломатической обстановке после Берлинского конгресса, когда российские правящие круги переживали период разочарования в перспективности балканского направления, в симпатиях народов региона к России, Извольский приобретал опыт общения, в частности и конфликтный, с формирующейся правящей элитой балканских стран. Он во многом избавился от питавших его ранее славянских иллюзий, выработал у себя жесткий прагматичный подход к балканским делам и Восточному вопросу в целом. Не доверяя прорусским настроениям и заявлениям монархов, правительств, партий и народов стран региона, Извольский предпочитал смотреть на них как на объекты политической игры великих держав. Но при этом его профессиональный интерес к Балканам сохранился; не исключено, что именно в это время он стал изучать возможности реванша, который бы реабилитировал русскую дипломатию после Берлинского конгресса и показал мастерство ее новых руководителей.
      Один из эпизодов службы Извольского в Бухаресте молва напрямую связывала с его последующим карьерным взлетом. Нереализованные послевоенные претензии малых балканских стран друг к другу, к великим державам, а особенно к России постоянно порождали конфликты в регионе. Свои причины обижаться на Петербург имелись у румынского правительства, вынужденного возвратить России территории Южной Бесарабии. Местная пресса, близкая к кабинету, изощрялась в обвинениях русских дипломатов, работавших в Румынии: Извольского, к примеру, называли едва ли не главным финансистом и подстрекателем оппозиции16. Отношения между двумя странами, не отличавшиеся взаимной теплотой, часто распространялась на личные отношения дипломатических и военных чинов. На одном из неофициальных банкетов в Бухаресте Извольский вызвал на дуэль иностранного офицера, критически отозвавшегося об умственных способностях Александра III.
      Происшествие удалось использовать для саморекламы: огласив эту историю "до берегов Невы... благодаря чему дуэль не состоялась" Извольский получил за свою "храбрость" и любовь к царю придворное звание камергера17.
      Подобная трактовка, обросшая слухами и домыслами (о чем говорит и фактическая ошибка: камергером Извольский стал значительно позже, в 1892 г.), вполне объяснима завистью петербургских чиновников к преуспевающему и претенциозному дипломату, за которым в этой среде закрепилось прозвище "Ильсегобский"18. Извольский же, по сути, играл согласно правилам, свойственным тому времени в том кругу, где он вращался. За время своей службы на Балканах Извольский попал в поле зрения Александра III, которому импонировали его жесткость и решительность: император оценивал его депеши весьма высоко19.
      В качестве определенной проверки на прочность и верность можно расценить службу Извольского первым секретарем миссии в Вашингтоне в 1885 - 1888 гг., в период ухудшения отношений между Россией и США. Наряду с причинами экономического характера этому способствовало также неприятие Александром III американской демократии, его раздраженная реакция на критические замечания в США по поводу ограничения прав евреев. При таких русско-американских отношениях царю был необходим человек, доказавший свою надежность, твердость и потому способный отстаивать престиж России и ее монарха за океаном, Несмотря на похолодание, правительствам двух стран все же удалось достичь некоторого взаимопонимания, что выразилось в подписании конвенции о взаимной выдаче преступников (март 1887 г.)20.
      Испытание прошло успешно. Вскоре молодому как по служебному положению, так и по возрасту дипломату (он был коллежским советником и ему только что исполнилось 32 года) доверили гораздо более ответственную, а главное, самостоятельную миссию. В марте 1888 г. Извольский прибыл в Рим ко двору папы Льва XIII в качестве личного представителя российского императора с поручением восстановить отношения с папством, прерванные в 1866 - 1867 годах21. Занимаясь накопившимися за это время и постоянно возникавшими вновь конфессиональными и политическими проблемами, он должен был действовать крайне осторожно, и за ним внимательно следили из Петербурга - собственное начальство, министерства и ведомства, связанные с католическими делами, и сам император. Партнерами Извольского в Риме являлись люди энергичные, инициативные и весьма искушенные - папа Лев XIII и его статс-секретарь кардинал Рамполла. Извольскому к тому же приходилось, не замыкаясь исключительно на проблемах папства, учитывать тот авторитет, которым пользовалась католическая церковь, характер ее отношений со светскими властями, а также борьбу парламентских сил в Италии, влиявших на определение внешнеполитического курса страны22. Усвоенное Извольским лояльное восприятие парламентского устройства и используемых в нем механизмов сам он и многие его современники считали естественным на дипломатической службе. В Румынии, США, Риме, а в дальнейшем Сербии, Японии ему приходилось вникать в сложные внешнеполитические вопросы, которые уже невозможно было решить методами салонно-придворной дипломатии, требовалось устанавливать и поддерживать отношения не только с правящими кругами, но и с оппозицией, с группировками финансистов, промышленников и крупных аграриев. Парламентское устройство, в представлении Извольского, обеспечивало определенную политическую устойчивость, избавляло от неожиданностей, подобных наблюдавшимся в поведении различных сановно-бюрократических группировок в царской России.
      В мае 1894 г. Извольского возвели в ранг официального министра-резидента при Св. Престоле, что существенно расширило его возможности. Дела римской курии были поистине всеобъемлющими и не имели территориальных границ, и потому ему приходилось заниматься самыми различными вопросами. О признании его успешной деятельности на острие церковно-дипломатической борьбы свидетельствует поступившее от Министерства внутренних дел лестное предложение возглавить департамент иностранных религий. Исходя из перспектив своей карьеры на дипломатическом поприще Извольский это предложение отклонил23.
      Новый министр иностранных дел Лобанов-Ростовский имел в отношении российского представителя в Ватикане далеко идущие планы: он был готов предложить своему ученику и другу пост товарища министра24, но этому помешала скоропостижная кончина князя в августе 1896 года. Тем не менее некоторое время спустя Извольского прочили помощником графу И. И. Воронцову-Дашкову (при Александре III - министр императорского двора и уделов), который должен был возглавить МИД в ранге канцлера. Современники видели в этом интригу со стороны министра юстиции Муравьева, двоюродного брата Извольского25. Идея, по-видимому, принадлежала Николаю II, не забывшему о рекомендованной Лобановым-Ростовским кандидатуре. В руководстве внешнеполитическим ведомством напарником преданному престолу человеку, другу отца, становился молодой энергичный дипломат, который не ассоциировался у Николая II со старшим поколением Министерства иностранных дел, указывавшим на ошибки его личной дипломатии. Но с назначением 1 января 1897 г. министром иностранных дел посланника в Дании М. Н. Муравьева, креатуры императрицы-матери Марии Федоровны, фигура Извольского отошла в тень.
      В феврале 1897 г. он возглавил миссию в Сербии, что в принципе можно расценивать как повышение, поскольку это был полноценный посланнический пост в сравнении с Ватиканом. Назначение на Балканы, служившие осью российской внешней политики, демонстрировало доверие царя опыту и мастерству дипломата. Но служба Извольского в Сербии оказалась непродолжительной (неясно, случилось ли это из-за расхождений с министром по поводу русско-австрийского соглашения 1897 г.26 или вследствие иных причин), и в конце года он получил новое назначение - на почетную, но придворную по характеру, можно сказать, декоративную должность посланника в Баварии. Тем не менее, и в баварском спокойствии и тиши Извольский сделал свое пребывание центральным элементом местной жизни. Он сумел "быстро приобрести выдающееся положение", - писал царю великий князь Николай Михайлович, посетивший Мюнхен во время путешествия по Европе в 1899 году. "Баварцы прямо (навытяжку) стоят перед Извольским: на днях жена его дает в пользу бедных русских студентов и артистов, проживающих в Мюнхене, большой концерт тамошними лучшими музыкальными силами, и за неделю уже все места раскуплены. У него чудесная историческая библиотека, много весьма замечательных портретов, так что во всем чувствуется достойный ученик покойного князя Лобанова"27.
      Деятельная натура, Извольский не позволял себе предаваться, подобно многим иностранным и российским коллегам, созерцательно-сибаритствующему образу жизни. Даже в Баварии он находил сферу приложения своим силам. Внешнеполитическими проблемами Извольский интересоваться не перестал, но в тот период в центре его внимания не крупные проекты, а вопросы более конкретные. Посланник подробно осветил различные аспекты социально-экономического положения и развития Баварии, перспективы российского нефтяного экспорта в центральноевропейский регион из Черного моря по Дунаю28.
      Пост посланника в Мюнхене можно с достаточным основанием считать неким наказанием для строптивых, провинившихся перед начальством дипломатов. Извольского здесь сменил барон Р. Р. Розен, возглавлявший перед этим миссию в Токио и выступавший с критикой агрессивного курса, проводимого Петербургом на Дальнем Востоке. Это перемещение (Извольский в ноябре 1899 г. был назначен посланником в Японии) можно было понять как урок: лучше не отклоняться от предначертанного свыше и забыть о своем мнении. Желание получить послушного исполнителя объясняет назначение дипломата, совершенно не знакомого со спецификой региона.
      Оказавшись в эпицентре международной политики того периода, Извольский поначалу действовал осторожно, старательно взвешивая обстановку, и вскоре пришел к тому же выводу, что и его предшественник. Он выступил за мирное урегулирование спорных вопросов с Японией, вплоть до заключения прямого союза с ней29. Но в условиях разброда, царившего в верхах, в отношении дальневосточной политики России, и сохранения общего экспансионистского характера курса, выступления Извольского не переломили ситуацию, и ему пришлось покинуть Токио. Зато в дальнейшем, когда начались поиски виновных, эти протесты повлияли в его пользу. Трезвая линия, которую он отстаивал в качестве посланника в Токио, была положительно оценена уже после русско-японской войны в правительстве и общественных кругах30. Авантюризм "безобразовской клики", бездействие министра иностранных дел графа В. Н. Ламздорфа, военные неудачи и Портсмут - все это заслонило допущенные Извольским собственные промахи и позволило ему переадресовать центру все претензии за неблагоприятный исход31.
      В октябре 1902 г. он стал посланником в Копенгагене. Большую роль в этом сыграли придворные связи его жены Маргариты Карловны, урожденной графини Толь. Дочь К. К. Толя - посланника в Дании в 1882 - 1893 гг., внучка героя Отечественной войны 1812 г. генерала К. Ф. Толя, она выросла в Дании, фактически на глазах императрицы Марии Федоровны, питавшей к ней привязанность32. Женщина обаятельная, придававшая во многом светский лоск своему мужу, державшемуся сухо, Маргарита Карловна имела лишь тот недостаток, что плохо говорила по-русски, из-за чего ее часто принимали за иностранку33. Воспитанная в великосветских традициях, она тщательно следила, чтобы в ее окружении соблюдался bon ton34. Характерный эпизод в связи с этим произошел в начале Первой мировой войны. Когда союзные и нейтральные дипломатические миссии эвакуировались из Парижа, в вагон, предназначенный для русского посольства, явился со своими двумя "массажистками" престарелый князь И. Ю. Трубецкой, отец командира Императорского Конвоя, формально числившийся атташе при посольстве и отличавшийся своим "женолюбием и успехами среди дам парижского полусвета". Маргарита Карловна незамедлительно отреагировала на эту вопиющую бестактность, сама запершись с мужем в своем отделении и приказав закрыться дочери с ее гувернанткой. На следующий день Извольский, видимо, проинструктированный супругой, "с необычной горячностью, размахивая руками, с самым возмущенным видом" требовал от Трубецкого объяснений35. Союз Александра Петровича и Маргариты Карловны36, выглядевший, как многие петербургские браки, способом сделать карьеру, доказал, однако, свою прочность, взаимная привязанность и доверие супругов сохранились даже в самые тяжелые для Извольского периоды.
      Служба в Копенгагене имела свои особенности: посланник обязан был сочетать в себе дипломата и царедворца, причем последнее амплуа было не менее важно. Датская королевская фамилия находилась в родстве со многими европейскими дворами, в том числе русским, английским и германским. Мария Федоровна, урожденная датская принцесса, часто посещала Копенгаген и подолгу жила там. Нередко с визитами или проездом здесь бывали Николай II, Эдуард VII, Вильгельм II. Все это создавало условия для того, чтобы при известной ловкости рассчитывать на дальнейшее продвижение. Прецеденты уже существовали: В. Н. Муравьев пересел в министерское кресло именно с поста посланника в Дании, а граф А. К. Бенкендорф получил лондонское посольство37.
      Поражение в войне с Японией и нарастание революционных событий требовали от правительства внесения серьезных корректив во внешнеполитический курс. Осторожная линия Ламздорфа не отвечала этой задаче. Положение осложнялось неудовлетворительным состоянием Министерства иностранных дел с его архаичной структурой, неэффективностью используемых методов и приемов, негативных принципов кадровой политики. Русской политикой, с негодованием отмечал Извольский в своем дневнике в апреле 1906 г., руководят "люди, совершенно незнакомые с положением и настроением Европы и никогда ничего не видевшие за пределами своих кабинетов"38. В частности, остро встал вопрос о налаживании взаимодействия с партиями и печатью. Для решения всех этих задач прежний глава ведомства Ламздорф не подходил, требовался новый человек - и по идеям, и по темпераменту.
      Назначение Извольского министром иностранных дел не выглядело неожиданностью. К этому времени он уже входил в число тех лиц, имена которых фигурировали в числе кандидатур на важнейшие дипломатические посты, рекомендации которых старались учитывать в разработке внешнеполитического курса. Еще до того, как был поднят вопрос о преемнике Ламздорфу, кандидатура посланника в Дании рассматривалась и на ответственную роль уполномоченного на переговоры в Портсмуте39, и на пост посла в Берлине - один из ключевых в европейской политике России40. Фигуру Извольского держали в поле зрения правительственные деятели великих держав. Во время своих визитов в Копенгаген российского посланника удостоили продолжительными личными беседами, что было весьма необычно, как Вильгельм II, так и Эдуард VII, каждый из которых желал видеть Россию своей союзницей в назревавшем англо-германском столкновении41. При этом оба монарха в письмах Николаю II не скупились на похвалы: Извольский - "один из лучших людей в твоем ведомстве иностранных дел"42, "человек значительного ума", "один из твоих самых талантливых и преданных слуг"43. Их своеобразные рекомендации свидетельствовали, с одной стороны, о дипломатической гибкости и скрытности Извольского, с другой - об отсутствии у него каких-либо предпочтений; он был настроен предельно оппортунистически, на получение выгод с обеих сторон.
      Решающее же звено в цепи событий, которые привели Извольского к руководству министерством, оказалось связано не с его дипломатической деятельностью, а с внутриполитической ситуацией в стране. В октябре 1905 г. он по поручению Марии Федоровны направился в Петербург, чтобы передать Николаю II письмо, в котором она просила сына "дать России конституционную хартию с его собственного согласия"; Извольский должен был постараться убедить императора в необходимости этого шага44. Хотя посланник опоздал (манифест 17 октября вышел раньше), эта миссия подтверждала его авторитет как дипломата в глазах Николая II, удостоверяла его преданность монархической идее. Выбор Извольского на пост министра иностранных дел определялся также пониманием задач международного курса страны: царь рассчитывал, что новый министр, не выглядевший ни англофилом, ни германофилом, не будет отдавать предпочтение ни Лондону, ни Берлину. Кандидатура Извольского привлекала и тем, что он выступал "человеком со стороны", не принадлежал к сложившимся группировкам в бюрократических и придворных верхах, каждая из которых была в той или иной степени скомпрометирована предыдущими событиями. (Подобный расчет лежал также в основе привлечения в правительство П. А. Столыпина.) В лице Извольского царь, по-видимому, ожидал приобрести "технического министра", дипломата и администратора, руководствующегося исключительно его предначертаниями, свободного от иностранных и петербургских влияний, не имеющего каких-либо обязательств. 28 апреля 1906 г., накануне открытия I Государственной думы, Извольский был назначен министром.
      К этому моменту он получил многогранный дипломатический и административный опыт. Он прошел поэтапно все ступени службы - от "назначенного сверх штата при посольстве", фактически с должности младшего клерка, до посланника. Определенным недостатком, как выяснилось впоследствии, было то, что практически вся его деятельность прошла за рубежом, а опыта работы в центральном аппарате ведомства он не имел. Зато Извольский, в отличие от многих отечественных дипломатов того же возраста и положения, не замкнулся на каком-то одном вопросе или регионе: работал и на Балканах, и в США, и в Европе, и в Японии. Мало кто из его коллег обладал подобным разноплановым опытом. При этом Извольский не ограничивался выполнением служебных обязанностей "от и до", он стремился лучше узнать страну пребывания, ее специфику, изучить положение данного государства в системе международных отношений, выяснить движущие силы ее внешней политики и внутриполитические влияния. Возглавив министерство, он уже имел сложившиеся личные взгляды в отношении европейской, балканской и дальневосточной политики России45.
      На политической арене появился человек, вызывавший не только своими взглядами, действиями, личными и деловыми качествами, но даже своим внешним видом довольно противоречивые оценки и мнения. Вид сфинкса, какой умел напускать на себя Извольский, "вообще державшийся весьма естественно и просто" (единственной его "дипломатической" ужимкой был монокль, эффектно выпадавший из глаза легким поднятием бровей в особые минуты)46, дополнял его образ "трафаретного дипломата", "никогда не знающего, куда поставить свой цилиндр, с которым он, храня обычаи Европы, неизменно входил в зал Совета [министров]"47. "Всем своим обликом Извольский напоминал культурного русского "барина", с показными, положительными и отрицательными чертами этого типа"48. По свидетельству современников, его болезненное самолюбие, надменность, карьеризм, самонадеянность сочетались с трудолюбием, нестандартным гибким мышлением, несомненными административными способностями и ораторскими задатками49. Противоречивый облик Извольского отражал противоречия эпохи, когда люди, воспитанные на традициях XIX столетия, были вынуждены действовать в условиях быстро менявшегося мира начала XX века и сами менялись вместе с ним.
      Приняв министерство, он был вынужден в первую очередь принять участие во внутриполитических маневрах правительства. В условиях острого политического кризиса 1906 г., связанного с деятельностью I Государственной думы, он включился в переговоры с оппозиционными силами с целью создания коалиционного правительства из представителей либеральной бюрократии и общественных деятелей50. Еще накануне своего назначения Извольский изложил на страницах своего дневника личные политические предпочтения, особо выделив "Союз 17 октября": "Это та партия, которая более всех мне симпатична и которая, я искренне надеюсь, будет преобладать в Думе. Из ее среды было бы возможно составить серьезное национальное правительство; насколько мало мне улыбается перспектива вступить в состав нынешнего кабинета, настолько я был бы рад и готов участвовать в подобной национальной комбинации"51. В дальнейшем министр активно развивал отношения с либеральным лагерем, выступая в Думе с речами по вопросам международной политики52. Однако как доклады, так и предшествовавшие им закулисные контакты53 и проработка сценариев предстоявших заседаний54 должны были прежде всего обеспечить принятие его внешнеполитической программы и закрепить легитимность и влиятельность официальных взглядов в общественном мнении, в то же время не допуская прямого участия партий в разработке и проведении курса.
      С этой целью развернулась планомерная обширная информационная работа с отечественной и зарубежной печатью по внешнеполитическим вопросам55. Деятельность специализированного Бюро печати56 и самого министра, который щедро раздавал интервью русским и иностранным журналистам, лично зондируя общественное мнение и создавая образ открытого для общества политика57, сочетала как методы личного убеждения и приоритетного информирования, так и прямой или завуалированный подкуп. Ведомство Извольского и подконтрольное ему Петербургское телеграфное агентство претендовали на роль главной распределяющей и контролирующей инстанции в области внешнеполитической информации 58.
      В условиях дезорганизации и растерянности государственного аппарата, активности либеральной оппозиции, ослабления императорской власти как объединяющего центра Извольский постарался занять доминирующие позиции в выработке международного курса. Выступая в роли "ведущего" в отношениях с Николаем II, несколько охладевшим к внешнеполитическим делам59, и используя законодательно закрепленную неподконтрольность правительству60, министр проявлял значительную самостоятельность. Учитывая же необходимость всесторонней разработки своего курса, потребность в согласованной линии ведомств, Извольский в силу свойств характера, образа мышления кадрового дипломата, наконец, руководствуясь собственными планами, предпочитал ограничиваться согласованием лишь региональных вопросов на заседаниях Особых совещаний и Совета государственной обороны61. По словам Коковцова, Извольский "никогда ни по одному европейскому (курсив мой. - А. В.) вопросу не советовался со мной" и вообще "необычайно щекотливо охранял свои права как единственного докладчика у Государя по вопросам внешней политики"62. "Рычаг без точки опоры"63 в руках министра иностранных дел вызывал тревогу у главы правительства, но только Боснийский кризис 1908 - 1909 гг. поставил точку в независимых действиях Извольского.
      Между тем он замыслил реформу министерства, которая должна была превратить во многом архаичное ведомство в эффективное, отвечающее современным требованиям орудие внешней политики. Уже своим выработавшимся на заграничной службе жестким и деловым стилем работы, абсолютно несвойственным его предшественникам и деятельности ведомства в целом, Извольский задавал тон преобразований64. Их отправной точкой и основой он считал создание в центральном аппарате единой системы регионально-отраслевых политических отделов, тесно увязывая ее с ротацией кадров между Петербургом и заграничными представительствами65; утверждался принцип жесткой централизации, аппарат выстраивался Извольским "под себя". Однако в обновлении личного состава ему приходилось учитывать систему связей и обязательств, сложившуюся в высших аристократических и бюрократических сферах66. Проведенная Извольским в черновом варианте реформа, затронувшая отчасти также заграничную службу (ликвидация ряда излишних представительств при монархических дворах Германии, расширение сети консульств, улучшение информационного обмена)67, несмотря на все полумеры, ограниченность и затянутость, означала огромный по сравнению с прошлым сдвиг в системе руководства внешней политикой.
      Как правило, внешнеполитическая программа Извольского представляется совокупностью ряда составляющих: 1) поддержание и укрепление союза с Францией как основы всей политики; 2) постепенная ликвидация напряженности в Азии путем политического и экономического урегулирования отношений с Японией и Англией; 3) стабильность отношений с Германией, при этом "не давать вовлечь себя на путь Бьерко, но также не приносить их в жертву ради общего соглашения с Великобританией"68; 4) "продолжение и развитие политики согласия" с Австро-Венгрией на Балканах и сохранение по возможности преимущественной роли двух держав в проведении македонских реформ69. Однако такие принципы, заявленные первоначально, Извольский не считал чем-то незыблемым, понимал их как общие контуры70.
      Рассчитывая задержаться на посту министра лет на десять, он предполагал по выполнении своей антикризисной программы сменить акценты.
      Главной задачей на первом этапе Извольский считал обеспечение внешней безопасности путем заключения ряда частных соглашений регионального характера с великими державами. Его концепция локальных соглашений вбирала как опыт О. фон Бисмарка, заключавшего разные по значимости и направленности союзы с соперничающими державами (Извольскому, несмотря на всю его гордыню, льстили сравнения его с "железным канцлером"71), так и недавние примеры урегулирования двухсторонних отношений, наподобие англо-французской Антанты. Использование частных соглашений, в видении Извольского, позволяло бы наладить отношения со странами-антагонистами, начать с каждой из них взаимовыгодное партнерство в вопросах более крупных. Характеризуя впоследствии русско-японскую конвенцию 1907 г., он писал: "Хотя соглашение имеет в виду определенный вид предприятий, оно несомненно имеет более общее значение" 72. Русско-японские переговоры проходили в тесной связи с урегулированием отношений с Англией73, которое уравновешивалось параллельным поиском областей сотрудничества и разграничением интересов с главным британским соперником и конкурентом - Германией74.
      Для методов дипломатии Извольского были характерны зарубежные поездки. В отличие от своих предшественников, покидавших Петербург редко и, преимущественно, сопровождая царя, он совершил за короткое время своего министерства рекордное количество единоличных визитов в европейские страны, что свидетельствовало о возросшей самостоятельности главы МИД, и, в целом, об изменившейся дипломатической практике, предвосхищая "челночную дипломатию" Г. Киссинджера спустя полвека. Обширные связи в дипломатических кругах, личное знакомство со многими зарубежными политиками позволяли Извольскому действовать энергично и рискованно. В его стиле было вести многочасовые переговоры вокруг очевидных вещей без определения конкретной позиции и ставить собеседника в жесткие рамки неожиданно откровенными высказываниями. Несмотря на это свое мастерство в переговорах, он порой допускал просчеты, то излишне приоткрывая собственные намерения, то по-своему трактуя заявления собеседника.
      В ходе переговоров министр использовал тактически интересные, во многом нестандартные для того периода решения. Если переговоры заходили в тупик из-за разногласий по частностям, он стремился поставить вопрос шире. По мнению Извольского, "не следует препираться в мелочах, а взглянуть на дело широко и твердо вступить на путь вполне лояльной открытой политики"75. Достижение согласия по проблемам более значимым автоматически решало мелкие вопросы. Он использовал в этих целях такой прием, как переход к обсуждению вопросов, выходящих за формально установленную тематику, намечая их решение в будущем. Во время англо-русских переговоров по Среднему Востоку была затронута проблема Черноморских проливов, что позволило достигнуть компромисса, но в итоге серьезно повлияло на содержание конвенции 1907 г.: Извольский сделал существенные уступки в реальных вещах ради обещаний Англии по Проливам76. Дипломатические комбинации усиливались рабочим сотрудничеством в других областях: поиску почвы для регионального соглашения с Германией, поддержанию взаимодействия помогло проведение на Второй мирной конференции в Гааге (1907 г.) согласованной линии двух держав, отрицательно относившихся к ограничению вооружений77. Для давления на партнера привлекалась третья сила: Франция, нуждавшаяся в возвращении союзницы в Европу, использовала заинтересованность Японии в размещении займа на парижском рынке, чтобы сделать более умеренной японскую позицию на переговорах с Россией78.
      Министр иностранных дел, развивая партнерство с той или иной державой, старался избежать вовлечения России в комбинации общеполитического характера; отдельные соглашения с каждой из держав должны были позволять России балансировать между группировками, возглавляемыми Англией и Германией. Именно потому, что Извольского устраивала форма двухстороннего австро-русского согласия по Балканам, укладывавшаяся в его концепцию частных соглашений, он отметал настойчивые предложения Берлина и Вены восстановить на этой базе "Союз трех императоров"79. Он также не захотел поставить англо-русскую конвенцию 1907 г. в связь с полученным им видимым согласием Англии в вопросе о Проливах и урегулированием интересов по Среднему Востоку. Существовала опасность, что соглашение с Англией в таком случае автоматически превращалось бы из формально регионального в общеполитическое, а именно против этого выступала Германия. За отказ официально закрепить позицию Лондона его сильно критиковали впоследствии, но прямое включение в круг русско-английских переговоров проблемы Проливов легко могло вызвать германское вмешательство80.
      В результате, избегая создания каких-либо громоздких политических конструкций вроде нового издания Бьеркского договора или возвращения к идее "Союза трех императоров", к концу 1907 г. Извольский добился подписания конвенций с Англией по Персии, Афганистану и Тибету, с Японией по Дальнему Востоку и так называемого балтийского соглашения с Германией. Достигнутые соглашения, уравновешивая курс страны на международной арене, согласно его плану, должны были на время обезопасить Россию от внешних потрясений и обеспечить восстановление ее сил81. По сути, эта направленность внешнеполитической программы Извольского отвечала знаменитому тезису А. М. Горчакова "Россия сосредотачивается". Извольский и его ближайшие помощники обращались, таким образом, к опыту, полученному российской дипломатией при сходных обстоятельствах, опираясь на такое же восприятие сложившегося положения. Для представителей его поколения, чья учеба пришлась на время Великих реформ и восстановления внешнеполитических позиций России после Крымской войны 1853 - 1856 гг., а начало службы - на период Восточного кризиса 1875 - 1878 гг., напрашивались прямые аналогии. В соответствии с рецептами прошлого обосновывалась необходимость обеспечить передышку для восстановления прежде всего военно-политического потенциала России и внутренней стабилизации; одновременно зрели планы, следуя примеру Горчакова (отмена нейтрализации Черного моря), подготовить взаимодействие с рядом государств, позволяющее в благоприятный момент приступить к решению "исторических задач" России. В европейской ориентации обновляемого внешнеполитического курса ("спиной к обдорам, а не лицом"82), при всей обусловленности ее общей логикой событий, свою роль сыграл психологический момент: Извольский не желал связывать себя со скомпрометированным русско-японской войной дальневосточным направлением.
      На фоне достигнутой консолидации как международного, так и внутреннего положения России, выглядевшей ярко после поражения в войне и революционных потрясений, в правящих кругах проявилась тенденция к преждевременной активизации внешней политики. В полной мере это отвечало собственному мировоззрению министра, воспитанного в традициях "воинственной, или героической"83 дипломатии. Заряженность на успех, на победу, которая подкрепила бы великодержавный статус страны, а с ним и авторитет министра, являлась определяющим мотивом деятельности Извольского. В силу собственных психологических и моральных установок и профессионального опыта он придавал своей внешнеполитической деятельности смысл личного дела, не отделяя свою личность от проводимого курса. В разговоре с одним российским дипломатом, вернувшимся из Персии, он безапелляционно заявил: "Конечно каждый человек ошибается, конечно, и я могу ошибаться, и история русской дипломатии в будущем, может, найдет много недостатков в моей политике, а нация проклянет меня за мою недальновидность и за то, что я, может быть, веду ее в невыгодные соглашения с Англией, тем не менее я действую убежденно, и, пока я пользуюсь доверием Государя Императора, политика России будет та, какую я признал наиболее подходящей, и другой не будет!"84
      В связи "военной тревогой" в русско-турецких отношениях в начале 1908 г. Извольский начал задуманную корректировку курса, поставив перед правительством вопрос об активизации внешней политики в первую очередь на Балканах и Ближнем Востоке с прицелом на решение проблемы Черноморских проливов. Специально устроенная им жесткая проверка двух вариантов балканской политики - довольно агрессивного с Англией85 и более примиряющего и умеренного с Австрией86 - позволила получить отправную точку для его планирования: в руководстве страны были более склонны к тому, чтобы продолжать опираться на солидарность с Австро-Венгрией, как в определенной мере проверенный принцип. В то же время Извольский продолжал диалог с Англией, видя в этом, с одной стороны, средство сделать Дунайскую монархию сговорчивее, с другой - возможность укрепить российские позиции. В течение всей первой половины 1908 г. русская дипломатия маневрировала между Австро-Венгрией и Англией в балканских делах: Извольский не считал Россию связанной интересами с одной определенной группировкой в этом вопросе, но хотел получить подтверждение благожелательной позиции всех заинтересованных сторон к планируемым им шагам.
      Младотурецкая революция 1908 г. и усиливавшееся давление "объединенного" правительства во главе со Столыпиным, который стремился установить контроль над чересчур активным руководителем дипломатического ведомства, заставили Извольского форсировать ход событий на знаменитом свидании в Бухлау. Предложение А. Эренталя обсудить приемлемый для России компромисс при предстоящей аннексии Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией позволяло России, с точки зрения шефа русской дипломатии, не только не отстать от своих соперников и "друзей" в регионе, но и решить важнейший для нее вопрос о Черноморских проливах. В этом он видел шанс для российской внешней политики и лично для министра.
      План Извольского предполагал красивую многоходовую комбинацию. Последовательно договорившись с Австро-Венгрией, Италией, Францией, Англией и Германией, он собирался после объявления аннексии выступить с нотой в "горчаковском стиле" и потребовать созыва конференции для пересмотра Берлинского трактата. На ней Россия могла бы сыграть роль защитницы интересов балканских государств и самой Турции и изменить в свою пользу статус Проливов87. Министр проводил явные аллюзии и параллели с отменой статей Парижского трактата, произведенной Горчаковым в результате франко-прусской войны 1870 - 1871 годов. Ссылка на ноту Горчакова свидетельствует о его восприятии собственных планов как способа восстановить историческую справедливость и вернуть России ее престиж и влияние. Но весь замысел был построен на ложной посылке - якобы согласии Англии и Австро-Венгрии по вопросу о Проливах - и отметал весь опыт отечественной дипломатии, который свидетельствовал о блокировании для России любого решения по Проливам со стороны великих держав, в каких бы отношениях она с ними ни находилась. В этом заключалась коренная ошибка Извольского. Наличие многих неизвестных в "сыром", по сути, проекте не учитывалось, никакого варианта в случае неожиданного изменения ситуации не предусматривалось. Даже при оправдании всех его расчетов, то есть при условии, что все страны будут действовать в соответствии с тем, как за них подумали на Певческом мосту, от русского МИД и его главы требовался идеальный класс дипломатической игры. Несвоевременной выглядит и сама постановка цели: при слабости вооруженных сил России и, в частности, флота намеченное решение вопроса о проливах в 1908 г. не имело стратегического смысла.
      Боснийский кризис, детально исследованный в работах отечественных и зарубежных авторов88, означал крушение не только балканского направления внешнеполитической концепции Извольского, но и ставил под сомнение все прочие ее аспекты. Жесткая и не всегда справедливая критика политики и личности министра в прессе стала для него тяжелым моральным и психологическим испытанием. Лишившись поддержки зарубежных партнеров, собственного правительства, общественного мнения, он чувствовал острое "недовольство самим собою"89. Извольский не питал иллюзий относительно будущего своего министерства и лишь ожидал подходящей посольской вакансии. Однако быстрая смена главы ведомства болезненно сказалась бы на внешнем авторитете страны. Кроме того, в ближайшем царском окружении считали, что в условиях предстоящего европейского турне Николая II было бы "невыносимо, чтобы Государя сопровождал в этом путешествии новый человек"90. У министра, получившего отсрочку и шанс на реабилитацию, лето 1909 г. прошло в разведке позиций и дальнейших планов держав, прежде всего в отношении Балкан.
      Продолжавшаяся поляризация сил угрожающим образом сужала пространство для маневра. Извольский со всей серьезностью воспринимал нарастающий англо-германский конфликт, его потенциальную опасность для мира. Поэтому, получив сведения о предполагаемой договоренности двух держав по морским вооружениям - одному из главных пунктов противоречий между Лондоном и Берлином, он приветствовал их возможное сближение, которое "может быть для нас лишь желательным; при этом не только устранилась бы вероятность в близком будущем англо-германского столкновения, могущего вовлечь и нас в войну, но, кроме того, снизилась бы острота нынешнего деления Европы на две враждебные группы держав"91. Его взгляды на ключевую проблему предвоенных международных отношений объясняют тяготение Извольского к групповой выработке решений, подобной "концерту держав" XIX в., чего он так настойчиво старался добиться в преддверии и в ходе Боснийского кризиса. Однако в условиях возраставшего антагонизма между Англией и Германией их привлечение к совместному решению региональных, в том числе балканских проблем, желательное при политике балансирования, было нереально.
      В целом, последние полтора года до отставки у Извольского происходила ревизия собственных идей и пересмотр конкретных результатов своей политики практически на всех фронтах. Вместо рассыпавшихся планов взаимовыгодного партнерства на Балканах с Австро-Венгрией как самым сильным игроком в регионе русская дипломатия вынуждена была обратиться к паллиативному варианту в виде сотрудничества с Италией, закрепленного соглашением 1909 г. в Раккониджи. Немалую роль в выработке новой балканской политики сыграла острая личная неприязнь Извольского к Эренталю после Бухлау92. Выглядевшее как очередной бросок в погоне за "босфорским миражом"93, соглашение с Италией создавало не только задел на будущее в отношении Проливов, но и некий барьер против австро-германского натиска в регионе. Подразумевалась также возможность сотрудничества с Англией и Францией и появления антиавстрийской конфедерации Балканских государств. Всю сложность и опасность реализации данного проекта суждено было испытать преемнику Извольского.
      Не оправдался также расчет, что русско-японское соглашение, являвшееся "частью общей сети соглашений" между Англией, Францией, Японией и Россией, "лет на десять даст нам спокойствие"94. Под угрозой американского вмешательства в форме "нейтрализации" железных дорог в Маньчжурии и принимая во внимание растущее японское экономическое влияние и военную мощь, Извольский вновь был вынужден корректировать свою политику - теперь на дальневосточном направлении. Не желая вскоре после Боснийского кризиса ставить под сомнение один из главных принципов своей внешнеполитической системы, Извольский отклонил американское предложение: по его словам, "Америка нам войны по этому поводу не объявит и флота в Харбин не пришлет, тогда как Япония в этом отношении гораздо опаснее"95. Новое двухстороннее соглашение 1910 г. практически оформило общеполитический союз между Петербургом и Токио.
      Очередной неприятный сюрприз уготовил Берлин, заявивший о своих интересах в персидских делах, хотя Извольский утверждал, что благодаря своим консультациям с Германией "отныне мы имеем гарантию против любой немецкой попытки повторить в Персии удар как в Марокко"96. Незавершенность урегулирования ближневосточных вопросов между двумя империями в 1907 г. лишила целостности его политическую конструкцию, частично и с опозданием ликвидированную уже преемником - С. Д. Сазоновым. Стратегия, с которой Извольский пришел к руководству внешней политикой, не выдерживала испытания. Концепция действий на базе локальных соглашений при неприсоединении России к враждебным блокам усугубляла невыгодные стороны обстановки и загоняла отечественную дипломатию в жесткие рамки. Для политика-прагматика это было гораздо серьезнее, чем нападки прессы в ходе Боснийского кризиса. Проявив оригинальность, гибкость, оперативность в решении вновь возникавших вопросов, Извольский тем не менее чувствовал, что как руководитель внешней политики и министр он себя исчерпал; не удалось обеспечить те условия, которые сам он считал обязательными для успеха внешней политики97. Его деятельность пришлась на время заката Российской империи и сама служила тревожным показателем ее неспособности сохранить великодержавный статус при наблюдавшемся системном кризисе.
      В октябре 1910 г. Извольский покинул пост министра иностранных дел и был назначен послом в Париж. Здесь он всячески содействовал консолидации Антанты, чтобы не допустить повторения ситуации аннексионного кризиса, когда Россия оказалась без поддержки. С началом Первой мировой войны (масштабов и последствий, которой не мог представить никто из стоявших в то время у власти), он со свойственной ему импульсивностью заявил: "Поздравьте меня, началась моя маленькая война"98. Эта фраза автоматически занесла Извольского в список поджигателей войны и набросила соответствующую тень на всю предыдущую политику, вызывая однобокую трактовку всех его действий и идей99.
      В 1917 г. Временное правительство, несмотря на выраженную послом в Париже лояльность, предпочло избавиться от одиозной, с точки зрения нового руководства, фигуры, и с апреля Извольский продолжал жить во Франции уже на положении частного лица. Вырванный из прежней среды, лишенный любимого дела, он тяжело переживал крушение империи, а затем и развернувшуюся на ее обломках Гражданскую войну, с горечью наблюдал за переговорами в Версале, где устанавливался новый мировой порядок без России. Последний шаг в качестве публичного политика и дипломата Извольский, самый авторитетный и опытный среди не признавших Советской власти российских зарубежных представителей, предпринял, пытаясь добиться в Париже военной помощи у прежних союзников для "белого движения"100. Но активным участником консультаций ему стать не довелось: 16 августа 1919 г. он скончался в парижской больнице.
      Примечания
      1. НОЛЬДЕ Б. Э. Далекое и близкое. Париж. 1930, с. 36.
      2. Государственный Архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 559 (А. П. Извольского), оп. 1, д. 73, л. 1 об.; ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Воспоминания. М. 1989, с. 95.
      3. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 95 - 96.
      4. ГАРФ, ф. 559, оп. 1, д. 84, л. 1 - 2.
      5. Словарь русских генералов, участников боевых действий против армии Наполеона Бонапарта в 1812 - 1815 гг. - Российский архив, 1996, т. 7, с. 636.
      6. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 97 - 100.
      7. Там же, с. 96.
      8. Там же; БАКУНИН М. А. Собр. соч. и писем. Т. 4. М. 1935, с. 102.
      9. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 97.
      10. LIEVEN D. Russia's Rulers under the Old Regime. Lnd. 1989, p. 118.
      11. TAUBE M. A. La politique russe d'avant-guerre et le fin de l'Empire des Tsars. Paris. 1928, p. 101 - 102.
      12. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. 159 (Департамент личного состава и хозяйственных дел), оп. 464, д. 1535, л. 1 - 2; TCHARYKOV N. V. Glimpses of High Politics. Lnd. 1930, p. 85.
      13. АВПРИ, ф. 340 (Коллекция документальных материалов из личных фондов), оп. 834, д. 27, л. 76; ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 104.
      14. АВПРИ, ф. 159, оп. 464, д. 1535, л. 1 - 2.
      15. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 104 - 105.
      16. АВПРИ, ф. 151 ( Политархив), 1884 г., оп. 482, д. 612, л. 103, 126.
      17. Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки (НИОР РГБ), ф. 509.3.20. Дневник С. П. Олферьева, л. 35.
      18. Производное от франц.: "Il se gobes" - "Слишком много о себе мнит" (см.: ЛАМЗДОРФ В. Н. Дневник. 1894 - 1896. М. 1991, с. 54).
      19. ПОЛОВЦОВ А. А.. Дневник государственного секретаря. Т. 2. М. 2005, с. 420.
      20. См.: История внешней политики и дипломатии США. М. 1997, с. 117 - 119.
      21. См.: ГАЙДУК В. П. Диалог России с Ватиканом на рубеже XIX-XX вв. В кн.: Россия и Ватикан в конце XIX - первой трети XX века. СПб. 2003; ЯХИМОВИЧ З. П. Россия и Ватикан. Там же.
      22. АВПРИ, ф. 340, оп. 835 (Личный архив А. П. Извольского), д. 1, л. 1 - 5, 15 - 17; СУВОРИН А. С. Дневник. М. 1992, с. 90 - 91.
      23. ЛАМЗДОРФ В. Н. Ук. соч., с. 69 - 70.
      24. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 105.
      25. ЛАМЗДОРФ В. Н. Ук. соч., с. 402 - 403.
      26. АВПРИ, ф. 151, 1897 г., оп. 482, д. 479, л. 189 об. - 190.
      27. Письма великого князя Николая Михайловича к императору Николаю II. - Российский архив, 1999, т. 9, с. 345.
      28. Сборник консульских донесений. Год 1. Вып. 3. СПб. 1898, с. 256 - 268; вып. 5. СПб. 1898, с. 38 - 371; год 2, вып. 1. СПб. 1899, с. 33 - 57.
      29. АВПРИ, ф. 340, оп. 835, д. 4, л. 53 - 54.
      30. ГУРКО В. И. Черты и силуэты прошлого. М. 2000, с. 323 - 324.
      31. См.: РОМАНОВ Б. А. Очерки дипломатической истории русско-японской войны. М.-Л. 1955, с. 153; МОЛОДЯКОВ В. Э. Россия и Япония: поверх барьеров. М. 2005, с. 59 - 61.
      32. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 14.
      33. АВПРИ, ф. 340, оп. 834, д. 27, л. 101.
      34. SHELKING E. The Game of Diplomacy. Lnd. S.d., p. 139.
      35. ТАТИЩЕВ Б. А. На рубеже двух миров. - Новый журнал, 1980, кн. 138, с. 139 - 141.
      36. Их дети: Григорий Александрович Извольский (1892 - 1951), Елена Александровна Извольская (1895 - 1975).
      37. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 12 - 13.
      38. ГАРФ, ф. 559, оп. 1, д. 86, л. 39 об.
      39. АВПРИ, ф. 138 (Секретный архив министра), оп. 467, д. 240/241, л. 2 - 3; ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 15.
      40. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 14 - 15.
      41. Там же, с. 13, 53 - 55.
      42. Переписка Вильгельма II с Николаем II (1894 - 1914). Пг. 1923, с. 89.
      43. Цит. по: LEE S. King Edward VII. Vol. 2. N. Y. 1927, p. 289.
      44. ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 17; Дневник императора Николая II. М. 1991, с. 240.
      45. ГАРФ, ф. 559, оп. 1, д. 86, л. 35; ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 24, 58.
      46. ТАУБЕ М. А. "Зарницы". М. 2007, с. 105.
      47. КРЫЖАНОВСКИЙ С. Е. Воспоминания. Берлин. 1938, с. 91.
      48. МИЛЮКОВ П. Н. Воспоминания. Т. 2. М. 1990, с. 30.
      49. АВПРИ, ф. 340, оп. 839, д. 2, л. 52; НИОР РГБ, ф. 218.558.1. Дневник А. К. Бентковского, л. 122; Библиотека-фонд "Русское Зарубежье". КАРЦОВ Ю. С. Хроника распада, л. 168; ИГНАТЬЕВ А. А. Пятьдесят лет в строю. Т. 1. М. 1989, с. 484; МАРТЕНС Ф. Ф. Дневники. - Международная жизнь, 1996, N 4, с. 112; САЗОНОВ С. Д. Воспоминания. М. 1991, с. 13; TAUBE M. A. Op. cit., p. 105 - 106.
      50. АВПРИ, ф. 340, оп. 835, д. 44, л. 3; ГУРКО В. И. Черты и силуэты прошлого, с. 565 - 566; ИЗВОЛЬСКИЙ А. П. Ук. соч., с. 135; МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч. Т. 1, с. 374, 383 - 384, 389; ШИДЛОВСКИЙ СИ. Воспоминания. Т. 1. Берлин. 1923, с. 105 - 106; ШИПОВ Д. Н. Воспоминания и думы о пережитом. М. 1918, с. 446 - 470; ISVOLSKY A. Au service de la Russie. Paris. 1937, p. 53, 321.
      51. ГАРФ, ф. 559, оп. 1, д. 86, л. 20об.
      52. Государственная дума. Созыв III. Сессия 2-я. Стенограф, отчеты (СОГД III/2). Ч. 1. СПб. 1909, стб. 2619 - 2624; САВИЧ Н. В. Воспоминания. СПб. 1993, с. 101 - 103.
      53. ГАРФ, ф. 892, оп. 1, д. 245, л. 11 - 12; АВПРИ, ф. 340, оп. 597, д. 12, л. 3 - 5.
      54. АВПРИ, ф. 133 (Канцелярия МИД), оп. 470. 1910 г., д. 26, л. 3.
      55. Красный архив, 1932, т. 1 - 2, с. 172; Русско-индийские отношения в 1900 - 1917 гг., с. 209.
      56. АВПРИ, ф. 159, оп. 731 (Реорганизация МИД), д. 87, л. 142 - 144; СОЛОВЬЕВ Ю. Я. Воспоминания дипломата. М. 1959, с. 207, 214 - 215.
      57. СУВОРИН А. С. Ук. соч., с. 376; SCHELKING E. Op. cit., p. 140 - 143; SPENDER J. A. Life, Journalism and Politics. N. Y. S.d., p. 216; STEED H. W. Trough Thirty Years. Vol. 1. L. -N. Y. 1924, p. 290 - 291.
      58. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1358, оп. 1, д. 9, л. 6, 39; КОКОВЦОВ В. Н. Из моего прошлого. Т. 1. М. 1992, с. 213 - 214, 290.
      59. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, 1908 г., д. 43, л. 35; СОЛОВЬЕВ Ю. Я. Ук. соч., с. 175, 215.
      60. ПСЗРИ-3. Т. 26. СПб. 1909, с. 456 - 461.
      61. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 830, оп. 1, д. 169, л. 1 - 4; Красный архив, 1930, т. 6(43), с. 44; 1935, т. 2 - 3(69 - 70), с. 19.
      62. КОКОВЦОВ В. Н. Ук. соч. Т. 1, с. 290 - 291, 324.
      63. ПОКРОВСКИЙ М. Н. Три совещания. - Вестник НКИД, N 1, 1919, с. 24 - 25.
      64. ГАРФ, ф. 818, оп. 1, д. 216, л. 11; КОРОСТОВЕЦ И. Я. После Портсмутского мира. - Международная жизнь, 1994, N 9, с. 142; TAUBE M. A. Op. cit., р. 105 - 106.
      65. АВПРИ, ф. 159, оп. 731, д. 84, л. 8 - 9; ГАРФ, ф. 596, оп. 1, д. 17, л. 61 - 62; СОГД III/1. Ч. 2. СПб. 1908, стб. 112 - 114.
      66. АВПРИ, ф. 340, оп. 584, д. 103, л. 233, 244 об. - 245; оп. 834, д. 27, л. 200 об.; ТАУБЕ М. А. Ук. соч., с. 123 - 126.
      67. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 63, л. 9; Россия и США. М. 1999, с. 391 - 392.
      68. TAUBE M. A. Op. cit., p. 115.
      69. ISVOLSKY A. Op. cit., p. 138.
      70. АВПРИ, ф. 138, оп. 467, д. 252/253, л. 15об. - 17, 24; СУВОРИН А. С. Ук. соч., с. 376.
      71. МАРТЕНС Ф. Ф. Ук. соч., с. 112.
      72. АВПРИ, ф. 151, оп. 493, д. 204, л. 31.
      73. РГВИА, ф. 830, оп. 1, д. 170, л. 3.
      74. АВПРИ, ф. 138, оп. 467, д. 262/263, л. 45; БЮЛОВ Б. Воспоминания. М. -Л. 1935, с. 328 - 329.
      75. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, 1906 г., д. 54, л. 246об.
      76. BASILY N. Diplomat of Imperial Russia. Stanford. 1973, p. 82 - 83; TAUBE M. A. Op. cit., p. 139.
      77. МАРТЕНС Ф. Ф. Ук. соч. - Международная жизнь, 1997, N 4, с. 101.
      78. BOMPARD M. Mon ambassade en Russie. Paris. 1937, p. 253 - 254; GERARD A. Ma mission au Japon. Paris. 1919, p. 3, 12.
      79. АВПРИ, ф. 138, оп. 467, д. 260/261, л. 8об.
      80. Красный архив, 1935, т. 2 - 3(69 - 70), с. 20.
      81. АВПРИ, ф. 137, оп. 475, 1906 г., д. 138, л. 90.
      82. ПОЛИВАНОВ А. А. Из дневников и воспоминаний по должности военного министра и его помощника. Т. 1. М. 1924, с. 18.
      83. НИКОЛЬСОН Г. Дипломатия. М. 1941, с. 39 - 40.
      84. АВПРИ, ф. 340, оп. 584, д. 103, л. 615 - 616.
      85. ПОКРОВСКИЙ М. Н. Ук. соч., с. 20 - 24.
      86. РГВИА, ф. 830, оп. 1, д. 181, л. 14 об. - 16.
      87. АВПРИ, ф. 133, оп. 470, 1908 г., д. 210, л. 45 - 46; ЧАРЫКОВ Н. В. О царе, о Боснии, о нравах. - Новое время, 1995, N 6, с. 44.
      88. См.: ВИНОГРАДОВ К. Б. Боснийский кризис 1908 - 1909 гг. Л. 1964; ИГНАТЬЕВ А. В. Внешняя политика России. М. 2000; ПИСАРЕВ Ю. А. Великие державы и Балканы накануне Первой мировой войны. М. 1985; BRIDGE F. R. From Sadova to Sarajevo. L. 1972; CARLGREN W. M. Iswoiski und Aehrenthal vor der Bosnishen Annexions-Krise. Russische und osterreichische-ungarische Balkan politik. Uppsala. 1955; JELAVICH B. Russia's Balkan Entanglements. Cambridge. 1991; NINTCHICH M. La crise bosniaque et les puissances europeennes. Paris. 1937; ROSSOS A. Russia and the Balkans. Toronto. 1981.
      89. САЗОНОВ С. Д. Ук. соч., с. 12 - 13, 22.
      90. АВПРИ, ф. 340, оп. 834, д. 27, л. 84 - 84 об.
      91. Там же, ф. 133, оп. 470, 1909 г., д. 44, л. 142 об. - 143. Всеподданнейшая записка министра иностранных дел от 7 сентября 1909 года.
      92. БЬЮКЕНЕН Дж. Мемуары дипломата. М. 1991, с. 77; БЕТМАН-ГОЛЬВЕГ Т. Мысли о войне. М. -Л. 1925, с. 1.
      93. СОЛОВЬЕВ Ю. Я. Ук. соч., с. 205.
      94. СУВОРИН А. С. Ук. соч., с. 372.
      95. АВПРИ, ф. 150, оп. 493, д. 206, л. 104.
      96. ISVOLSKY A. Op. cit., p. 392.
      97. АВПРИ, ф. 340, оп. 835, д. 43, л. 5 - 6.
      98. Лорд БЕРТИ. За кулисами Антанты. М.-Л. 1927, с. 37.
      99. См.: STIEVE F. Isvolsky and the World War. N. Y. 1926.
      100. МИХАЙЛОВСКИЙ Г. Н. Записки. Т. 2. М. 1993, с. 203 - 204.
    • Сапожников А. И. Набег летучего отряда Чернышева на Вестфальское королевство: взятие Касселя, 16-18 сентября 1813 г.
      Автор: Saygo
      Сапожников А. И. Набег летучего отряда Чернышева на Вестфальское королевство: взятие Касселя, 16-18 сентября 1813 г. // Военная история России XIX-XX веков. Материалы VI Международной военно-исторической конференции. СПб., 2013. С. 89-98.
      Вестфальское королевство было создано Наполеоном в 1807 г. из курфюршеств Ганновер, Гессен, Брауншвейнг, прусских земель на левом берегу Эльбы. Королем был провозглашен Жером Бонапарт, младший брат императора французов. Прежняя элита германских курфюршеств безусловно была этим недовольна, король Вестфалии был ставленником Франции и правил при поддержке французских штыков. Об этом свидетельствует и неоднократные анти-королевские выступления. Герцог Вильгельм-Фридрих Брауншвейгский был вынужден покинуть свою страну, но в изгнании сформировал «Черную стаю», во главе которой сражался вплоть до падения Наполеона. В 1809 г. полковник вестфальской гвардии В. Дернберг поднял вооруженное восстание, но потерпел неудачу и был вынужден бежать за границу, заочно его приговорили к смертной казни. В 1813 г. Дернберг, будучи уже генерал-майором на английской службе1, командовал летучим отрядом, составленным из русских и прусских войск. Многим современникам казалось, что достаточно небольшому вооруженному отряду вторгнуться на территорию Вестфальского королевства, как это эфемерное государство распадется на части. Весной 1813 г. совершить рейд в Вестфалию предлагали такие известные партизаны как В. Дернберг, Ф. Теттенборн и А. С. Фигнер.

      Александр Иванович Чернышёв

      Жан Александр Франсуа Алликс де Во
      Совершить рейд в Кассель — столицу Вестфальского королевства — и упразднить его удалось летучему отряду генерал-адъютанта А. И. Чернышева. Как заметил один из историков, причем немецких — «В числе многих партизанских подвигов, совершенных в войну за независимость Германии, первое место занимает отважный и славный поход на Кассель генерала Чернышева»2.
      После победы в сражении при Денневице (25 августа) Северная армия почти месяц оставалась на правом берегу Эльбы в ожидании благоприятных условий для переправы, но в течение этого времени регулярно посылала отряды на левый берег, чтобы тревожить противника. Из наиболее крупных боевых операций это разгром отряда дивизионного генерала М.-Н.-Л. Пеше при Герде 4 сентября, удачный налет прусского отряда майора Ф.-А.-Л. Марвица на Брауншвейг 13 сентября.
      2 сентября отряд Чернышева проследовал к Акену (на левом берегу Эльбы, между Магдебургом и Дессау). 5 сентября отряд вплавь переправился через Эльбу при с. Брайтенхаген (ниже Акена по течению). Однако через шесть часов Чернышев получил приказ возвратиться, чем был весьма раздосадован3.
      Затем Чернышев все же добился разрешения крон-принца Карла-Юхана вновь переправиться через Эльбу и «действовать несколько дней, смотря по обстоятельствам»4. В ночь на 10 сентября он переправился у Акена. В тот же день отряд прибыл в Бернбург, 12 сентября — в Айслебен, 13 сентября — в Рослу. Далее Чернышев пошел на Зондерсхаузен и Мюльхаузен, чтобы обойти двухтысячный отряд вестфальского бригадного генерала К.-Г. Бастинеллера (1-й и 2-й кирасирский полки, 3-й батальон легкой пехоты при 2 орудиях), занимавший Хайлигенштадт и обеспечивавший защиту вестфальской столицы. Отряду Чернышева пришлось на руках перетащить пушки через гору Гифгейзеберг — одну из самых значительных вершин в этом регионе. Вечером 14 сентября отряд прибыл в Мюльхаузен и наутро выступил оттуда. Пройдя за сутки 77 верст, отряд на рассвете 16 сентября подошел к Касселю (всего за трое суток отряд прошел 180 верст)5.
      Командовал войсками в Касселе (более 4200 солдат при 34 орудиях) бригадный генерал Ж. Аликс де Во, назначенный комендантом города6.
      Отряд Чернышева во время рейда состоял из донских казачьих полков полковника М. Г. Власова 3-го (в том числе команда казаков из бывшего полка Галицына под командой сотника А. А. Небыкова), подполковника И. И. Жирова, полковника Т. Д. Грекова 18-го (командующий подполковник А. С. Греков 26-й), Иловайского 11-го (командующий подполковник И. Д. Денисов), генерал-майора В. А. Сысоева 3-го (старшие в полку офицеры сотники А. Попов и О. Англазов); по два эскадрона изюмских гусар, рижских драгун и финляндских драгун; 4 орудий конно-артиллерийской роты № 1 под командой штабс-капитана Н. Ф. Лишина. Всего около 2500 всадников7. Обер-квартирмейстером отряда был подполковник И. Ф. Богданович, дежурным офицером отряда — Ряжского пехотного полка подполковник Райский. Регулярной кавалерией командовал полковник Изюмског гусарского полка Е. И. Бедряга, изюмскими гусарами — подполковник Рашанович, финляндскими драгунами — майор Беклешов, рижскими драгунами — майор Делакаст, артиллерией штабс-капитан Н. Ф. Лишин,. При отряде находилось много волонтеров: полковник А. А. Бальмен, подполковник Г. Барников, состоявшие по армии штабс-ротмистр Ф. Фабек и ротмистр Бетхер8, камергер прусского короля П.-Г. Пудевильс, английский майор Дернберг и др.
      Чернышев разделил отряд на три колонны: полковника К. Х. Бенкендорфа 2-го (полк Иловайского 11-го и эскадрон рижских драгун штабс-капитана Кушакова) он послал за реку Фульду на Франкфуртскую дорогу, на вероятный путь отступления противника; полковника Е. И. Бедрягу (два эскадрона изюмских гусар, полки Власова 3-го и Грекова 18-го при 2 орудиях) в с. Беттенхаузен, занятое двумя батльонами вестфальской пехоты с 6 орудиями; третья колонна оставалась в резерве.
      Сначала рассмотрим действия первой колонны, они не были связаны непосредственно с попыткой штурма города. Едва узнав о нападении казаков, вестфальский король Жером поспешно покинул загородную резиденцию Вильгельмсхеэ (ныне западный пригород Касселя) и выехал по Франкфуртской дороге, куда Чернышевым предусмотрительно был послан отряд Бекендорфа 2-го. Сначала на правом берегу Фульды в д. Вальдауэр (Waldauer) казаки под командой подполковника А. А. Бальмена атаковали и пленили один эскадрон из гусарского полка Жерома Наполеона. Затем они переправились по броду в Нойе-Мюле и вышли на Франкфуртскую дорогу, где разгромили еще четыре эскадрона гусар того же полка. Отличившийся при этом командующий полком Иловайского 11-го И. Д. Денисов был произведен в полковники. В его наградном представлении сказано: «16-го сентября король Вестфальский, дабы прикрыть отъезд свой из города Касселя, расположил четыре эскадрона гвардейских гусаров на высоте по Франкфуртской дороге. Подполковник Денисов, невзирая на превосходное число неприятеля и на удобную позицию оного, прикрытую стрелками, решился идти вперед, в глазах его со всем полком перешел вплавь реку Фульду, и, несмотря на сильную перепалку неприятельских стрелков, так быстро и храбро вступил в бой, что неприятель в менее четверти часа, не только совершенно был опрокинут, но и можно сказать истреблен, взято им в плен из оных гвардейских гусар 250 человек и 10 офицеров, прочие же остались на месте сражения»9. Гусарский полк Жерома Наполеона принадлежал к вестфальской гвардии. Он состоял из четырех действующих и одного запасного эскадронов. Таким образом, получается, что в тот день казаки разгромили все эскадроны. Согласно справочнику А. Мартиньена в полку был убит капитан Ле Бретон (Le Breton) и ранены четыре офицера10. Этот бой стал неудачным боевым крещением для новосформированнного полка. Один из современников так охарактеризовал его боевые качества: «Вновь сформированные гвардейские гусары, отлично одетые, посаженные на хорошо выезженных лошадей шеволежеров (но они едва умели стрелять)»11. Два месяца спустя остатки полка были переформированы во французский 13-й гусарский полк.
      На штурм города пошла колонна Бедряги, которая с ходу в утреннем тумане разгромила отряд противника в с. Беттенхаузен. Там была захвачена батарея из шести орудий, при этом особенно отличились есаул Д. З. Сенюткин и сотник Н. Ф. Малчевский 5-й полка Грекова 18-го12.
      Затем колонна Бедряги пошла на штурм Лейпцигских ворот, ведущих в обнесенное городской стеной правобережное предместье — Нижний-Новый-город (Unterneustadt). Поручик Изюмского гусарского полка А. Р. Лофан, командовавший полуэскадроном, захватил одно орудие, за что впоследствии был награжден орденом св. Георгия 4 ст. Первое нападение оказалось неудачным: Бедряга был убит, командование колонной принял полковник М. Г. Власов 3-й; подполковник Райский смертельно ранен; подполковник Рашанович контужен. Лишин описал, как казаки все же взяли Лейпцигские ворота. Когда противник вошел в город и запер ворота, несколько казаков подъехали к городской стене, встали на своих лошадей и осмотрели, что происходит за нею. Они сообщили, что солдат не видно, а ворота завалены изнутри повозками. Вооруженные ружьями и пистолетами казаки перелезли через стену, разобрали завал и открыли ворота. Как пояснил Лишин: «Один испуг неприятеля и решительность сих храбрых людей, шедших на явную гибель, могли произвести сие действие»13.
      Однако каменный мост через Фульду — Wilhelms-brücke, ведущий собственно в город, оказался забаррикадирован и его надежно защищала пехота. Майор Челобитчиков, принявший командование изюмскими гусарами после Рашановича, был ранен. В это время, около 11 часов утра, был получен приказ Чернышева покинуть город.
      Чернышев получил сообщение, что отряд генерала Бастинеллера выбил казачью сотню из м. Кауфунген (к юго-востоку от Касселя) и движется к городу14. Он немедленно выслал навстречу полк Сысоева 3-го и сам двинулся следом. Вечером 16 сентября отряд занял Мельзунген (к югу от Касселя), где оставался и 17 сентября. В ночь на 17 сентября казаки командой хорунжего А. Г. Савастьянова из полка Власова 3-го напали на один из вестфальских отрядов (3 эскадрона при 2 орудиях) и захватили два орудия15. Бастинеллер, узнав о приближении русской кавалерии, повернул на Хессиш-Лихтенау и далее в Ротенбург-на-Фульде: пехота его отряда быстро рассеялась, он прибыл в Ротенбург с одной кавалерией.
      17 сентября отряд Чернышева усиленно готовился к повторному штурму. Лишин красочно описал решительность казачьего полковника М. Г. Власова 3-го. К отряду нежданно присоединился эскадрон егерей-волонтеров Ноймаркского драгунского полка под командой ротмистра Рора, который непонятным образом очутился здесь, будучи отрезан противником 7 сентября у Кезена от летучего отряда генерал-лейтенанта И. Тильмана16. Подполковник Г. Барников сформировал из вестфальских дезертиров две роты пехоты. Лишин по приказу Чернышева собрал все 9 отбитых орудий, сформировал к ним прислугу из русских драгун и вестфальских дезертиров. Теперь в отряде была батарея из 12 орудий (одно из орудий было повреждено)17. Для прикрытия орудий Лишину дали 400 вестфальских дезертиров и два эскадрона спешенных драгун. Именно артиллерии отводилась главная роль при повторном штурме.
      18 сентября отряд пошел на повторный штурм. Огнем артиллерии город был зажжен в нескольких местах, полковник Бенкендорф 2-й с новосформированной пехотой, тремя эскадронами драгун и гусар взял штурмом Лейпцигские ворота, отбил 1 орудие. Франкфуртские ворота взял есаул полка Грекова 18-го Д. З. Сенюткин18 с хорунжими полка Сысоева 3-го П. Мордовиным, П. Поповым и С. В. Пруцковым). По требованию жителей комендант города бригадный генерал Ж. Алликс де Во подписал капитуляцию19. Подробности переговоров освещены, с некоторыми расхождениями, в мемуарах Бальмена20 и Лишина21.
      19 сентября отряд Чернышева торжественно вступил в покоренную столицу. От имени российского императора он упразднил Вестфальское королевство и учредил временное правительство. В городе были взяты еще 22 орудия и 79 тысяч талеров, из которых 15 тысяч сазу же раздали отряду22. К отряду Чернышева присоединились в качестве волонтеров 51 вестфальский офицер и 200 егерей23.
      Вступление русского отряда в Кассель имело важное политическое значение для пробуждения духа борьбы у немецкого населения в прирейнских землях24.
      А. И. Чернышев был награжден орденом св. Владимира 2 ст. М. Г. Власов 3-й произведен в генерал-майоры. К. Х. Бенкендорф 2-й и И. И. Жиров награждены орденами св. Владимира 3 ст., подполковник А. С. Греков 26-й — золотой саблей с надписью «за храбрость». И. Д. Денисов произведен в полковники. Кавалерами ордена св. Георгия 4 ст. стали штабс-капитан Н. Ф. Лишин и поручик А. Р. Лофан.
      Во всех рапортах Чернышев особенно выделил заслуги Власова 3-го, наградное представление которого, а он помещен первым списке, заканчивается следующими словами: «Когда храбрый полковник Бедряга, командовавший по мне все отрядом был убит, тогда полковник Власов, приняв его должность, участвовал во всех распоряжениях, как старший по мне, с отличным мужеством и благоразумием и во всех случаях был моим первым и лучшим помощником (курсив мой — А. С.)».25 Четверть века спустя, в феврале 1836 г., по предложению военного министра графа А. И. Чернышева генерал-лейтенант М. Г. Власов будет назначен наказным атаманом Войска Донского.
      В личном письме императору Чернышев просил наградить Георгиевскими знаменами донские полки Власова 3-го, Жирова, Грекова 18-го и Иловайского 11-го (полк Сысоева уже имел такое знамя за отличие в кампанию 1805 г). Чернышев писал, что эти полки находились с ним, начиная с переправы через Неман, за это время захватили 70 орудий и 3 знамени, взяли более 16 тысяч пленных, в том числе 4 генералов26. 8 октября император Александр I пожаловал этим полкам Георгиевские знамена27.
      Донские полки понесли следующие потери. Полк Власова 3-го: убиты 2 казака; ранены 1 урядник и 4 казака. Полк Грекова 18-го: убит 1 казак; ранены 5 казаков, пропали без вести 7 казаков. Жирова: убит 1 казак; ранены 7 казаков. Иловайского 11-го: убит 1 казак, ранены 6 казаков28. Всего в отряде выбыли из строя около 70 человек, среди погибших были полковник Изюмского гусарского полка Е. И. Бедряга, подполковник Ряжского пехотного полка Райский.
      Чернышев выступил из Касселя 21 сентября и через Брауншвейг и Хальберштадт проследовал в Демиц (на север от Магдебурга)29. Он считал, что дорога на Айслебен была занята корпусом Ожеро. В Демице он оставил 6 из захваченных орудий для защиты переправы, а остальные 26 отправил в Берлин. 8 октября Чернышев прибыл в Кеннерн (между Бернбургом и Галле), где узнал о победе союзников при Лейпциге.
      Через два дня после ухода Чернышева в Кассель вернулись французы. После победы союзников при Лейпциге им пришлось опять собирать вещи: отряд бригадного генерала А. Риго (до 5 тысяч солдат) покинул Кассель 16 (28) октября30. Затем в город вступил авангардный отряд Юзефовича из корпуса Сен-При.
      Рейд летучего отряда Чернышева в Кассель — это блестящая военная операция, один из классических примеров партизанских действий в наполеоновскую эпоху. Историки обращались и будут обращаться к этому рейду, чему способствует обширная источниковая база, постоянно расширяющаяся. Помимо синхронных документов, вышедших из канцелярии Чернышева, необходимо указать на ретроспективные описания и воспоминания участников (А. И. Чернышев, А. А. Бальмен, Н. Ф. Лишин), наиболее значимые исследования (Ю. О. Лахман, А. И. Михайловский-Данилевский, Ф. Шпехт, М. И. Богданович, С. В. Томилин, А. И. Попов31, И. Э. Ульянов).
      Помимо чисто военной стороны этой операции, с ней связаны и другие сюжеты, такие как судьба части архива Вестфальского королевства, ныне хранящаяся в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки. Некоторые культурные ценности, включая парадные портреты членов семьи Наполеона, были отправлены Чернышевым в Главную квартиру русской армии. Лично А. А. Аракчееву Чернышев предал взятую со стола вестфальского короля табакерку с резными изображениями сражений при Маренго и Аустерлице32. По свидетельству А. А. Бальмена, золотой письменный прибор вестфальского короля впоследствии оказался в Эрмитаже33. Возможно, что целый ряд предметов, ныне хранящихся в запасниках российских музеев, так или иначе связаны с лихим партизанским набегом на неприятельскую столицу.
      Примечания
      1. Распространенное в литературе мнение о принятии В. Дернберга в 1813 г. на русскую службу, документально подтвердить не удалось. Ряд источников свидетельствуют, что он по-прежнему состоял на английской службе (письмо Л. Вальмодена, книга Г. Кэткарта).
      2. Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское и разрушение его генерал-адъютантом Чернышевым. СПб., 1852. С. 3. Автор — капитан гессенского Генерального штаба — красочно описал «мрачную картину Германии под игом Наполеона». Вообще этому рейду посвящена значительная историография, но среди классических трудов, наряду с книгой Шпехта, следует назвать статью полковника русского Генерального штаба С. В. Томилина. Современные отечественные историки почему-то обращаются только к книге Шпехта.
      3. Письма (2) А. И. Чернышева А. А. Аракчееву от 2 и 8 сентября 1813 г. // Дубровин Н. Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815 гг.). М., 2006. С. 480-481.
      4. Письмо А. И. Чернышева М. Б. Барклаю де Толли от 18 сентября 1813 г., Кассель // Сборник Русского Исторического общества. Т. 121. СПб., 1906. С. 220-223.
      5. Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское... С. 107. Интересно, что в источниках и исторических исследованиях приводятся разные цифры относительно пройденного отрядом пути.
      6. Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское. С. 120.
      7. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. Вновь выявленные материалы, касающиеся рейда А. И. Чернышева к г. Касселю в сентября 1813 г. [Электронный ресурс] // История военного дела: исследования и источники. — 2013. — T. III. — С. 381-454. Исследователь выявил в РГИА суточные, 10-дневные рапорты о состоянии отряда Чернышева, ведомости потерь. Сам Чернышев утверждал, что у него было две тысячи всадников. См. Письмо А. И. Чернышева императору Александру I от 30 сентября 1813 г. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 81.
      8. Чернышев писал его фамилию — Boëtcher. В печатных источниках он назван major von Bötticher. См. Quistorp B. Die Kaiserlich Russisch-Deutsche Legion: ein Beitrag zur Preußischen Armee-Geschichte. Berlin, 1860. S. 288.
      9. Рапорт А. И. Чернышева Ф. Винцингероде от 18 октября 1813 г. // РГВИА. Ф. 29. Оп. 1/153 г. Св. 12. Ч. 1. Д. 11. Л. 14-24.
      10. Martinien A. Tableaux par corps et par batailles des officiers tués et blessés pendant les guerres de l’Empire (1805-1815). Paris, 1899. P. 632.
      11. Томилин С. В. Набег партизанского отряда Чернышева на Кассель, столицу Вестфалии в 1813 году. СПб., 1910. С. 25.
      12. «Список господам штаб и обер-офицерам отличившимся храбростию и мужеством в сражениях при взятии столичного вестфальского города Касселя 16-го и 18-го числ прошедшего сентября месяца» // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 3. Д. 30-32. Л. 28.
      13. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. С. 430—431.
      14. В ф. с. И. А. Болдырева из полка Сысоева 3-го сказано: «с 16 по 18 в Вестфалии во время следования под командою генерала Чернышева к городу Касселю был оставлен с командою 35 казаками в арьергарде и, не доходя до города, отрядом французских войск отрезан, имел с передовыми сильное сражение, в плен взял 10 человек рядовых, освободил отряда своего весь вагенбург, 18 при занятии того города». См.: Ф. с. есаула И. А. Болдырева на 1 января 1826 г. // РГИА. Ф. 1343. Оп. 19. Д. 340 Л. 18-20.
      15. Письмо А. И. Чернышева А. А. Аракчееву от 19 сентября 1812 г., Кассель // Донское казачество в Отечественной войне 1812 г. и заграничных походах русской армии 1813-1814 гг.: сборник документов. Ростов н/Д, 2012. С. 452. По одной из версии казаки вытащили эти орудия из реки Фульды у г. Моршена (к югу от Мельзунгена). В документе о службе хорунжего А. Г. Савостьянова сказано: «16 и 18-го при взятии города Касселя, где, будучи с 60-ю казаками в партии вверх по реке Везер [Фульде?], отбил у неприятеля два легких орудия, за что награжден орденом святого Владимира 4-й степени с бантом». См.: Указ об увольнении от службы сотника А. Г Савостянова от 13 сентября 1821 г. // РГИА. Ф. 1343. Оп. 29. Д. 432. Л. 9об-11об.
      16. Шпехт считал, что эскадрон Рора присоединился к отряду Чернышева только 20 сентября. Но Лишин утверждал, что это произошло накануне второго нападения на город.
      17. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. С. 434-436.
      18. Сенюткин был произведен в войсковые старшины со старшинством с 16 сентября 1813. В его п. с. сказано: «Сентября 16-го и 18 при городе Касселе, где командуя стрелками отбил батарею с шестью орудиями и содействовал взятию оного города». См.: П. с. войскового старшины Д. З. Сенюткина за 1816 г. // ГАРО. Ф. 344. Оп. 1. Д. 227. Л. 71, 78.
      19. Один из ее пунктов весьма примечателен: «Для охраны вестфальских и французских войск от возможных нападений на них казачьих отрядов, находящихся на всех дорогах, один казачий полк будет их эскортировать на протяжении двух миль от Касселя». См.: Акт о капитуляции гарнизона города Кассель, 18 сентября 1813 г. // Внешняя политика России XIX и начала XX века. Документы Российского министерства иностранных дел. Серия 1. Т 7. М. 1970. С. 390.
      20. Письма А. А. Бальмена к А. И. Михайловскому-Данилевскому, 1833-1835 гг. // ОР РНБ. Ф. 488. Д. 61. Часть из них представляет собой мемуары в форме писем, составленные по запросу историка.
      21. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. С. 381-454.
      22. Лахман Ю. О. Завоевание столичного города Касселя 16/28-го сентября 1813 года // Русский инвалид. 1832. № 65 от 12 марта 1832 г., С. 259-260; № 66 от 14 марта 1832 г. С. 263-264. Эта статья, написанная офицером, служившим в отряде Чернышева, оказалась настолько интересной, что вскоре была переведена на немецкий язык и издана дважды. См.: 1) Lachmann G. Die Eroberung von Cassel, am 16/28 September 1813 // Militär-Wochenblatt, 1832. Band 17. № 834. S. 4737-4740. 2) Die Eroberung von Kassel am 28.9.1813 // Österreichischen militärischen Zeitschrift. 1838/3, S. 189.
      23. Письмо А. И. Чернышева императору Александру I от 30 сентября 1813 г. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 83об.
      24. Впрочем, некоторые современники оценили рейд достаточно критически. См.: 1812 год...: Военные дневники. М., 1990. С. 286; Волконский С. Г. Иркутск, 1991. Записки. С. 275.
      25. «Список господам штаб и обер-офицерам отличившимся храбростию и мужеством в сражениях при взятии столичного вестфальского города Касселя 16-го и 18-го числ прошедшего сентября месяца» // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 3. Д. 30-32. Л. 21.
      26. Письмо А. И. Чернышева императору Александру I от 30 сентября 1813 г. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 81-84.
      27. В Высочайшем приказе от 8 октября 1813 г. не сказано о надписи на знаменах. Впоследствии их почему-то украсили надписью «За отличную храбрость и поражение неприятеля в Отечественную войну 1812 года». В связи с этой наградой, представляется поверхностным вывод исследователя И. Э. Ульянова, опубликовавшего фрагменты из общего наградного представления, поданного Чернышевым, с описанием отличий артиллеристов и изюмцев: «Меньше поводов для описания предоставили действия драгунских и казачьих офицеров». В то время как своим первым помощником Чернышев назвал М. Г. Власова 3-го и представил его к чину генерал-майора, подполковник И. И. Жиров был награжден орденом св. Владимира 3 ст., четыре донских полка — Георгиевскими знаменами.
      28. Рапорт А. И. Чернышева Ф. Ф. Винцингероде от 28 сентября 1813 г., м. Мельзунген // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 2. Д. 9. Ч. 7. Л. 8.
      29. В пути он отправил часть трофеев в главную квартиру Винцингероде, о чем свидетельствует следующий документ: «По приказанию его превосходительства господина генерал-адъютанта Чернышева имею честь препроводить при сем взятую в продолжение экспедиции казну шестьдесят тысяч талеров, также бумаги по части министерства полиции и иностранных дел, при коих доставляется молодой человек, служивший в Каселе по части полиции, и перешедший добровольно к нам, коего можно употребить с большою пользою. Для его высочества крон-принца посылаются шесть живых оленей, а его превосходительству господину генерал-адъютанту барону Винцингероде коляску с 4-я жеребцами, принадлежавшие прежде королю Вестфальскому, взятые в Касселе». См.: Рапорт И. Ф. Богдановича в дежурство генерала Винцингероде от 29 сентября 1813 г., г. Зальцведель [к северу от Магдебурга] // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 2. Д. 9. Ч. 7. Л. 8. Л. 12.
      30. Leggiere M. The Fall of Napoleon. Vol 1. New York, 2007. P. 87. Шпехт утверждал, что остатки войск генерала Риго покинули Кассель 15 (27) октября. См.: Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское... С. 219.
      31. Попов А. И. Чернышева экспедиция в королевство Вестфалия // Отечественная война 1812 года и освободительный поход русской армии 1813-1814 годов: энциклопедия. Т 3. М., 2012. С. 626-628.
      32. Письмо А. И. Чернышева А. А. Аракчееву, б. д. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 95.
      33. Письмо А. А. Бальмена А. И. Михайловскому-Данилевскому от 20 апреля 1833 г. // ОР РНБ. Ф. 488. Д. 61. Л. 19об.
    • Корчмина Е. С. «В честь взяток не давать»: «почесть» и «взятка» в послепетровской России
      Автор: Saygo
      Корчмина Е. С. «В честь взяток не давать»: «почесть» и «взятка» в послепетровской России // Российская история. - 2015. - № 2. - с. 3 - 13.
      Значение вопроса о характере и степени коррумпированности государственной администрации в России раннего Нового времени выходит далеко за пределы «модной» и привлекающей внимание тематики. В функционировании любой системы управления очень многое зависит не от законов и регламентов, а от обычая, рутины, повседневных административных практик, причём роль этих факторов существенно возрастает в традиционных обществах и на низших этажах административной «вертикали», при взаимодействии представителей власти с населением. С другой стороны, переход к более современным стандартам управления ведёт к постепенному вытеснению традиционных процедур и практик. Как именно «новое» взаимодействовало со «старым»? Как известно, и до и после петровских реформ местные чиновники во многом существовали за счёт не жалованья, а подношений. Однако многое в этой традиции до сих пор остаётся неясным. Как интерпретировалась эта практика, которая зафиксирована во множестве разного рода источников? Можно ли считать её признаком «коррупции» или же она скорее была пережитком эпохи «кормлений»?
      Законодательство XVII - первой четверти XVIII в., направленное на противодействие взяточничеству, детально рассматривается в работах Д. О. Серова1, в то время как законодательство более позднего периода до сих пор не стало предметом специального анализа. Конечно, именно рубеж веков был принципиально важен для складывания понятия «взятка» в современном его значении.
      По мнению Серова, указ 23 декабря 1714 г. означал криминализацию взятки, когда «посулы, поминки, почести, взятки сливались... в единый, безоговорочно и сурово караемый состав преступления»2. С этого момента все чиновники, заступая на должность, должны были знакомиться с этим указом под роспись: «И дабы неведением никто не отговаривался, велет всем, у дел будучим, к сему указу приложить руки, и впред кто х которому делу приставлен будет, прикладывать, а в народе везде прибить печатные листы»3. Населению, в свою очередь, следовало доносить о чиновниках-взяточниках4. При этом положение о том, что донос освобождает взяткодателя от ответственности, было сформулировано в законе достаточно туманно: «То ж следовало будет и тем, которыя ему (чиновнику. - Е. К.) в том служили и чрез кого делано, и кто ведали, а не известили, хотя подвластныя, или собственныя его люди, не выкручаяся тем, что страха ради силных лиц, или что его служител». Серов полагает, что действия взяткодателей подпадали под действие антикоррупционных законов, но отмечает, что применение их наталкивалось на непреодолимые трудности, в первую очередь - на веками складывавшиеся традиции подношений.
      Анализируя повседневные административные практики, историки подчёркивают многослойность понятия «взятки» в конце XVII-XVIII вв.5 Так, О. Е. Кошелева полагает, что уголовно наказуемой «взяткой» («кормлением от дел») считались только противозаконные действия, а «почести», являвшиеся формой благодарности за сделанную работу, как взятка не расценивались6. Именно они, отмечает Д. А. Редин, играли особую роль во взаимоотношениях чиновников и населения в провинции7. В работах, относящихся к XIX в., подчёркивается, что традиция почестей не прерывалась и в это время8. Таким образом, историки склонны разделять «почесть» (плату за труды), коренящуюся в традициях кормлений, и «взятки» (противозаконные действия). Только Редин, говоря о петровском времени, высказал предположение, что крестьянский мир, прибегая к защите нового закона о взятках, подводил под него любые траты в пользу чиновника9. Иначе говоря, «почесть» могла перерастать во «взятку» в зависимости от контекста.
      В целом, работы о взятках/почестях оставляют противоречивое впечатление. С одной стороны, исследователи подчёркивают тотальное распространение взяток и подношений, с другой - их секретность и неуловимость. В центре большинства таких исследований находится чиновник10. Неудивительно, что концептуализация феномена взяток основывается на противопоставлении «идеального» («веберовского») бюрократа «патримониальному» чиновнику11. Наиболее полно этот подход представлен в работе С. Шаттенберг, которая анализирует выстраивавшиеся через «взятку» отношения в российском обществе в рамках функционалистского подхода, когда каждый индивид рассматривается как предприниматель, постоянно участвующий в трансакциях и переговорах. «“Коррумпированное” поведение при этом выполняет системные функции, которые не могут быть выполнены другими, например государственными, структурами... так что, как это ни парадоксально, “коррупция” может иметь стабилизирующее воздействие на всю систему». При этом Шаттенберг подчёркивает, что «неграмотные крестьянские массы в игре за власть и влияние были обречены на пассивность или просто не знали ничего, кроме обмена дарами»12. На мой взгляд, подобное восприятие крестьян как статистов, пассивных жертв произвола чиновников, не отражает всей сложности реальных взаимоотношений управляющих и управляемых. В распоряжении последних было немало способов пассивного и активного сопротивления. Вопрос заключается скорее в том, когда и почему те или иные способы использовались или, наоборот, оказывались незадействованными. Интересно в этой связи понятие «режима мягких правовых ограничений», предложенное политологом К. Ю. Роговым, для анализа «ситуации, когда правовые нормы существуют не столько для того, чтобы они соблюдались, сколько для того, чтобы они нарушались; во всяком случае, такие нарушения носят систематический характер. Неверно было бы сказать, что в такой системе правила не работают; они именно работают, но работают специфическим образом»13. Рогов применяет это понятие к анализу ситуации в современной России, но, на мой взгляд, его вполне можно применить и к более ранним эпохам. В определённой степени о том же писал Д. А. Редин: «Создается впечатление, что система отношений, характеризуемых новым петровским законодательством как должностные преступления, при определённых обстоятельствах устраивала как чиновников, так и народ»14. Правомерен ли такой вывод? Думается, что для ответа на этот вопрос следовало бы сместить акцент с изучения этоса и мотивов действий чиновников на анализ взаимодействия между чиновниками и крестьянами, которое после принятия петровских «антикоррупционных» законов выстраивалось в принципиально новых рамках. Считается, что законодатель в России на протяжении длительного времени, в том числе и в XVIII в., фактически вёл «культурный» монолог, в результате чего одним из основных атрибутов русского права стала его недейственность15.
      Однако распространение практик информирования населения о новых законах16 приводило к тому, что вновь создаваемые законодательные нормы проникали в толщу крестьянской жизни, задавая соответствующие «правила игры» при взаимодействии с чиновниками. Данная работа основана на двух типах источников: рутинном - финансовых книгах, в которых крестьянские общины и вотчинные власти фиксировали расходы крестьян17, и экстраординарном - следственных делах о взятках. Первый тип источника позволит в полной мере оценить будничность и повсеместное распространение взяток/почестей и выявить всю условность их теневого и криминального характера. Привлечение же следственных дел поможет «услышать» голоса как чиновников, так и крестьян.
      В самом общем смысле сами участники событий считали «почестью» добровольное подношение, а «взяткой» - вынужденный платёж или подарок. Однако одно и то же действие в зависимости от обстоятельств могло рассматриваться и как «почесть», и как «взятка». Фактически речь идёт о своеобразной игре между крестьянским и чиновным миром, правила которой, с одной стороны, были установлены законом, каравшим любые подношения как взятку, а с другой - освящены традицией «подарков». Добровольные подношения крестьян «в честь» были выгодны обеим сторонам: чиновник компенсировал недостаточность государственного жалованья, крестьяне быстрее решали свои дела, «прикармливали» чиновника в надежде, что придёт время, и он поможет. Но если чиновник начинал требовать денег или подарка, это порой рассматривалось крестьянским миром как нарушение неписанного «договора». В результате крестьяне обвиняли чиновника во взяточничестве, причём в качестве взятки в этом случае рассматривались те же самые подарки, которые на протяжении нескольких лет до того воспринимались как «почести». Как же именно «почесть» становилась «взяткой»?
      Финансовые документы, в которых фиксируются и описываются различные взятки и подарки, можно разбить на несколько групп: 1) счета расхода господских сумм; 2) счета расхода мирских сумм; 3) письма крестьянских должностных лиц к помещику/управляющему; 4) отчётность (приходно-расходные книги). Последний вид документов наиболее информативен. Он существовал как в виде специальных тетрадей, в которых записывались исключительно подношения чиновникам, так и в виде стандартных годовых приходно-расходных книг. Первая разновидность этого источника гораздо чаще попадает в поле внимания историков18. Мне бы хотелось обратить внимание на вторую из них - обычные годовые приходно-расходные книги, которые позволяют представить взятки/ почести в системе мирских или вотчинных трат. В целом, можно сказать, они составлялись по одному и тому же принципу. В доходной части фиксировались все поступившие деньги за текущий год с указанием даты поступления, в расходной записывались дата (обязательный элемент), кому уплачено (часто, но не всегда), на что (часто, но не всегда) и какая сумма. Например, 1 марта 1834 г. «для Масленицы чиновникам земского суда доставлено покупкою съестных припасов земскому исправнику» на 4.5 руб., секретарю Осипову - 2.5 руб., двум повытчикам - 3.2 руб., протоколисту Нагорскому - 2 руб., заседателю дворянскому - 2.5 руб., почтмейстеру и помощнику - 3.4 руб.»19.
      Отмечу, что используемые приходно-расходные книги XIX в. во многом сходны с аналогичными книгами XVII в., которые также содержали «скрупулёзные записи о тратах на подённое содержание и корм чинов местного административного аппарата»20. Преимуществом используемых мною источников по сравнению со специальными тетрадями, в которых фиксировались только подношения чиновникам, является их более широкое распространение, или, по крайней мере, сохранность применительно к XVIII-XIX вв.
      Проанализируем приходно-расходную книгу за 1834 г. по вотчине князей Голицыных. Имение находилось в Ростовском уезде Ярославской губ. и включало в себя с. Пужбол с деревнями, где проживали 288 душ мужского пола. На этот год с них следовало собрать 5 560 руб. оброчных денег, 1 445 руб. подушных, 736 руб. на разные вотчинные расходы, из которых к 1835 г. за крестьянами числилось более 1 300 руб. недоимки по оброчным платежам и около 50 руб. подушных21.
      Условно выделим четыре вида записей, которые в том или ином виде отражают траты на местных чиновников: 1) праздничные подношения на Новый год, Масленицу, Пасху и Петров день; 2) угощение приезжавших в вотчину чиновников (как правило, из земского суда); 3) плата чиновникам за совершение ими действий, направленных на получение выгод для конкретной вотчины (например, «земскому исправнику за отмену казённых подвод деньгами»); 4) «кормление от дел», т.е. дополнительная плата чиновникам за ведение дел во время приездов крестьян в канцелярию (например, «20 марта в ростовскую комиссию при подаче ревизских сказок протоколисту Нагорскому дачею денег»).
      Записи из этой книги можно свести в таблицу.
      Таблица
      Подношения чиновникам в 1834 г. от вотчины с. Пужбол с деревнями, принадлежащей князьям Голицыным
        Продуктами (руб.) Деньгами (руб.) Всего Праздничные подношения 77.1 11.4 88.5 Угощение приезжающих в вотчину чиновников 60.5 - 60.5 Угощение чиновников в городе 2.3 - 2.3 За послабления и т.п. - 22.58 22.58 Дополнительная плата во время отправления дел 19.92 137.44 157.36 Всего 159.82 171.42 331.24 Составлено по: ОР РГБ, ф. 64, кн. 47, д. 2.
      Всего в 1834 г. было израсходовано около 7.5 тыс. руб., из них на чиновников, согласно моим подсчётам, - около 350 руб., что составляет менее 5% от всех расходов. Не берусь судить, насколько тяжким бременем эти расходы легли на крестьян, для этого не хватает данных. В итоговой сумме распределение подношений в денежном и натуральном выражении представлено почти в равных долях. Основная сумма расходов связана с дополнительной оплатой труда местных чиновников. Суммы, которые тратились собственно на «взятки», если под ними иметь в виду вознаграждение за противоправные действия и бездействие, незначительны. Основные статьи расходов скорее можно интерпретировать как «почести». Записи, о которых идёт речь, являются стандартными, будничными и не сильно отличаются от аналогичных записей более раннего времени. На мой взгляд, фиксация подношения в натуральном или денежном выражении преследовала исключительно финансовую цель отчёта перед общиной за потраченные деньги. Упоминания о необходимости и важности отчётов встречаются регулярно: «А что он перевзыскал лишния, то в доказательство и найдено повороченных в мирскую сумму слишком до 900 рублей налицо, кой он, конечно б, и присвоил к себе, есть ли б не вышел ропот от поданных и неотступное требование отчета в собранных по таким великим роскладкам денег, да и щеты он делал перед приездом моим, услыша от Вашего сиятельства, что я к нему буду, а инако б ево застать можно в гораздо растроином и по книгам безпорядке»22.
      Правда, в этой связи не ясно, зачем крестьяне вели и, если вели, то как часто, отдельные тетради о подношениях чиновникам. Следует также иметь в виду, что размеры подарков год от года могли существенно меняться. Вот пример по другой вотчине князей Голицыных (с. Гребнево Московской губ.). В 1839 г. «15 июня приходившей из Московского военного госпиталя командою солдат для собирания в вотчинных дачах употребляемых в аптеках кореньев и трав, во избежание их постоя в вотчине и других неудобств» дано 15 руб.23 Но 12 годами ранее за тоже самое было дано всего 5 руб. 40 коп.24 При этом оброчных, подушных и мирских денег в 1839 г. с 1 500 душ следовало собрать более 63 тыс. руб., а в 1827 г. с более чем 1 тыс. душ - более 52 тыс. руб.25 Таким образом, за 10 лет сумма подношений солдатам изменилась почти в 3 раза, а средний платёж с одной мужской души почти не изменился.
      Возникает вопрос о степени достоверности этих многочисленных и детальных записей. Обвинённые в получении взяток чиновники часто утверждали, что подношения могли фиксироваться задним числом, или что их вообще не было, а старосты таким образом просто присваивали себе деньги. В 1738 г. уличённый во взяточничестве Семён Попов настаивал: «Что оной староста о тех 15 копейках показывает во взяток, лож, а в расходные-де свои книги волно ему вписать [и ныне]». Однако из просмотренных мною книг видно, что записи велись регулярно, подчисток почти не встречается, или, по крайней мере, не встречается в записях о размерах подарков чиновникам.
      На возможность недобросовестности крестьянских выборных указывал в 1764 г. воевода коллежский асессор Василий Козлов, утверждавший, что сельские управители были «действенно притчиною зборов и по болшой части мирскими денгами обще и корыстовались». Поскольку сельским управителям нужно было представлять отчёты обществу, им не оставалось ничего другого, кроме как показать, что недостающие деньги они приносят воеводе. «А есть ли бы показали, что я от них тех денег не требовал и притеснением и за взятков не делал, а приносили они доброволно, то бы неминуемо подвергли себе за самоволные зборы и употребление оных без причины наказание»26. В 1835 г. при расследовании беспорядков в имении князей Ливенов было выявлено, что «приказчик присвоил как минимум 700 рублей, записав их как взятки разным чиновникам»27.
      Для понимания феномена взяточничества важно, что следственные органы рассматривали эти записи в качестве доказательств получения взятки и делали их основанием для вынесения приговора. Эта практика была широко распространена на протяжении всего XVIII в. Вот один из примеров. В 1737 г. крестьяне показали, что земский писарь Семён Попов брал с них взятки, «а оной земской писарь на показанной извет допросом показал: со старосты взятков не бирывал, а когда что взято, чтоб объявили они о том подлинно, также и расходные книги». Крестьяне предъявили реестр, в котором показали, что 12 марта 1733 г. «от подушной отписи» (т.е. во время выдачи квитанции о платеже подушной подати. - Е. К.) с выборного Никифора Прокопьева было взято 85 коп., 24 декабря 1733 г. со старосты Денисова взят 1 руб., 10 марта 1734 г. с выборного Филипова также взят 1 руб., 7 октября 1734 г. - 1 руб. 60 коп. и вина на 65 коп. Этот реестр, по всей видимости, был сделан на основании записей в расходных книгах. Писаря наказали: «Он, Попов, против вышеписанного от старост и дьячка объявления о взятках деньгами так и съестными харчевым отписей и от сказок хотя и показывал, что тот принос ему от них был в честь, но токмо по плакату... брат невелено»28.
      В какой мере крестьяне понимали, что, фиксируя в приходно-расходных книгах подарки чиновникам, они фактически фиксируют собственные правонарушения, причём на регулярной, рутинной основе? К сожалению, ответить на этот вопрос сложно. Но это не препятствует использованию данного источника для реконструкции размера, регулярности, направленности платежей. Неизбежен вывод, что значительную их часть следует отнести к подношениям «в честь». Для выяснения вопроса, как и когда эти нейтральные финансовые записи превращались в основание для уголовного преследования, т.е. становились доказательством «взятки», необходимо привлечь другой источник - следственные дела.
      Принятием закона 1714 г. борьба со взяточничеством на законодательном уровне не закончилась. Интенсивность «антикоррупционной» законотворческой деятельности российских монархов на протяжении XVIII в. менялась. Так, в годы правления Петра I было принято 13 указов о взятках, в годы правления Екатерины I - 1, Анны Иоанновны - 8, Елизаветы - 5 указов. На годы правления Екатерины II приходится самое большое количество указов о взятках - 2529.
      Несмотря на такую активность, кажется, что на протяжении XVIII в. понимание законодателем того, что такое «взятка», оставалось прежним. Как писал историк права, «первый вид взяточничества состоит собственно в принятии подарка, взятки; второй - в нарушении служебного долга из-за взятки и третий - в совершении преступления за взятку»30. Вместе с тем с годами менялись термины, которые обозначали взятки, постепенно смягчалась система наказаний. С другой стороны, на бытовом уровне наблюдается такое же постоянство по отношению к взяточничеству, но постоянство другого рода: в понимании «взятки» и чиновники, и крестьяне систематически не следовали букве закона. Из следственных дел можно сделать вывод о постоянном противопоставлении преследуемой законом «взятки» подарку «в честь» («в почесть», «от любви»).
      Рассмотрим, какие риторические конструкции использовались обеими сторонами на примере упомянутого выше дела земского писаря Попова, имевшего место в 1737-1739 гг. в Галицкой провинции Архангелогородской губ. Аргументация обеих сторон вертелась вокруг того, стоит ли считать поборы, которые брал Попов, взяткой или нет. Когда речь идёт о понятии «честь», подчёркивается добровольный характер подношений и их установленный традицией, привычный размер. Со слов Попова, «староста... за честь господина своего хлеб и калачи... приносил из своей воли, а не из принуждения и не по требованию его, за что к ним и от него, Попова, воздеяние от вина и пива было и чтоб тот принос невменен был якобы в взяток. О том им говорил, и они при том объявили, что-де от господина их в честь приказным людям поклон отдавать велено да и прежде-де»31. Попов пытался особо подчеркнуть добровольность крестьянских приношений, обращаясь к такому неожиданному в данном контексте понятию, как «любовь»: «Во оправдание показал: оной-де дьячек со старостами к нему в квартиру приходили без принуждения, но в честь, и от чести в любви приношение чинили, а им, Поповым, в той же любви принимано, а коликое когда не помнит, против которой любви к ним почтение имелос, а дьячек-де Афонасьев при платеже им, камисаром, в квартире их с почестью ходили и молодым подъячим в честь от денег давано, а не ис принуждения, а ныне на него, Попова, показывают на одного напрасно»32.
      В свою очередь староста также подчёркивал отличие взятки от чести: «А староста Петр Иванов в доказательство сказал; в 733 году при платеже подушных денег оной, Попов, подушную отпись взял в квартиру свою и выборному Прокопьеву и дьячку велел притти с выкупом, и они к нему приходили и без взятки отписи не отдал. И на другой день от той отписи взял 85 копеек взятку, а не за честь. Кроме того, за честь принесено в том же 733 году с сотцкого Григорьева от объявления рекрут, взял же 25 копеек, а по заплате подушных денег отпись взял к себе в квартиру и велел старосте Василию Денисову и дьячку Афонасьеву за тою отписью притти и по приходе-де просил с них 5 рублев, и они принесли к нему вина на 50 копеек да денег рубль. Да он не взял того рубля и выслал их вон, и после того принесли к нему чрез сутки три рубля 23 копейки, которые и взял, и по взятки отпись отдал»33. Таким образом, крестьянский мир «в честь» добровольно приносил и вино, и деньги, но требование со стороны чиновников сумм, размер которых даже незначительно превышал размеры традиционных подарков, уже рассматривалось как требование взятки.
      В целом, по словам Попова, это была стандартная практика приношения в честь: «Земским писарям честь от вотчин господина имелась и в расход­ные книги, присланные от господина, их записываетца»34. О том же говорил в 1764 г. воевода Василий Козлов: «Представляя порядок оных наборов (рекрутских. - Е. К.), из чего окажется ясно, есть ли принять будет в резон, что отдатчики рекрут без требования и без домогательства от них взятков имели притчину приносить мне по прежнему своему обыкновению денги»35.
      Тонкая грань между «подношением в честь» и «взяткой» лежала в добровольности подношений и их привычном для общины размере. В случае, если один или оба принципа нарушались, наличие записей в приходно-расходных книгах становилось своеобразным способом контроля над местными чиновниками36. Об этом в определённой степени говорил в 1764 г. воевода Козлов: «В том, что приказывал чинить им собою неуказные зборы, чего ради по неимению себе в том ни от кого жалобы, в то я не входил, когда ж дошла мне просьба, что чинят селские управители зборы, в том я следовал без всякого упущения... сверх вышеписанного и для того не старался я входить, какие у них были зборы, ибо оное собственное их между собою учреждение по их согласию, и заведено издавна при прежних управителях и воеводах. И ныне оные зборы есть как и комиси известно, что ж определенные управители по неимению жалованья имели содержание свое только от приходящих с прозбою о своих нуждах, о том единственно знали и главныя команды»37.
      В этом отношении важно обратить внимание на обстоятельства, при которых крестьяне начинали жаловаться на действия чиновников. Выскажу предположение, что вероятность появления жалобы увеличивалась при возрастании интенсивности контактов крестьян с местной канцелярией. Анализ книги 1834 г. продемонстрировал, что дополнительные расходы на чиновников требовались во время приездов крестьян в канцелярию. В ХVIII в. стандартными причинами для приезда в уездный город были уплата подушных денег два раза в год, сдача рекрут, подача сказок по специальным указам, например сказки о ворах и разбойниках, что часто совмещалось с уплатой подушных. По всей видимости, крестьяне среднего поместья приезжали в город 2-4 раза в год. Если интенсивность увеличивалась, то это приводило к большим финансовым затратам и как следствие - к жалобам. Но с течением времени такие «встречи» с чиновниками случались всё чаще и чаще38.
      Важно отметить, что и власти, ответственные за проведение расследования, не сомневались в том, что у крестьян есть основания приносить подобные жалобы. Это видно из следственного дела в отношении рязанского воеводы Петра Чебышева. Поводом для начала расследования в данном случае стала жалоба крестьян с. Бурина Каменского стана Пронского уезда на канцеляриста Беляева и других: «Оного-де села крестьяне Влас Савин с товарыщи при отдаче фуража сена дали взяток канцеляристу Беляеву рубль восемь копеек, да при отдаче овса и при выдаче за фураж денег съестных покупок на полтора рубли, да денгами пять рублев, бывшему в той провинции воеводе Петру Чебышеву рубль, секретарю Ивану Алсуфьеву, которой ныне воеводским товарыщем, два рубли. Да села Срезнева и деревни Пустого Поля крестьяны Григорьем Ивановым с товарыщи дано воеводе Чебышеву рубль, Алсуфьеву 2 рубля»39. В указе говорилось: «А не без сумнения находитца, что ис протчих тамошних обывателей оные, Чебышев и Алсуфьев, за такия же выдачи, может быть, брали взятки ж»40.
      Но рассуждения о тонкости границы, а скорее о непредсказуемости обстоятельств, благодаря которым «почесть» становилась «взяткой», становятся очень зыбкими, если обратиться к допросным речам, в которых понятия «в честь» и «взятка» сливались: «А земской дьячек Афонасьев в доказательство показал: писар-де Попов с них взятков [полачая] за отписми брал, а что от господина их бутто велено канцелярским служителям за честь давать взятки, он того не говаривал»41. Получается, несмотря на противопоставление этих понятий в рамках следственных дел и в исследовательских работах, есть основания считать, что они могли употребляться как синонимичные. Это делало само их противопоставление подобием риторической игры.
      Любопытно, что чем-то вроде игры становилось для властей и соблюдение законов о преследовании взяткополучателей. Это ярко проявилось в истории изменения приговора, вынесенного Попову. В соответствии с петровскими указами от 171442 и 172043 гг., он был приговорён к смертной казни. Однако впоследствии это решение отменили по следующим мотивам: «Е. И. В. Петра Великого 714 и 720 годов о лихоимстве указам, по которым оные судьи определили ему смертною казнь, положено не точию за взятки, но и за преступления государственные, штрафы и казни чинить разные, а партикулярные погрешения, то есть в челобитчиковых делах взятки, и всякие в народе обиды и им подобные тем делам, которые не касаютца интересу государственных и всего народа, оставлены на старых штрафах»44. Таким образом, по крайней мере, в данном конкретном случае действия Попова не подпадали, по мнению местных судей, под действие закона 1714 г. о взятках.
      В ходе следствия Попов находился под арестом и просил о милостивом рассмотрении его дела и об определении его по-прежнему в галицкую канцелярию к делам. После этого «повелено было для всемирных радостей полученных во оную губернскую канцелярию о взятии славном оружием Е. И. В. победе неприятелей перво о приходе к Крыму армеи Е. И. В. и взятии города Азова, також и протчих крепостей, по тому делу учинить в архангелогородской губернской канцелярии милостивое рассмотрение»45. В итоге Попов всё же был наказан. Во-первых, «для страху впредь другим учинить наказание бит плетьми и написат ево в подканцеяристы на год, а потом буть как сейчас... а вышеписанной ему штраф учинить для того что он, Попов, против вышеписанного от старост и дьячка объявления о взятках деньгами так и съестными харчевым отписей и от сказок хотя и показывал, что тот принос ему от них был в честь, но токмо по плакату как камисаром, так и подьячим, обретающимся при подушном зборе сверх определенных на жалованье под штрафом брат невелено»46.
      Мысль о границах преследования взяточничества точно выразил в 1764 г. воевода Козлов: «Токмо пресекать оные зборы никак мне было не можно, потому что для всяких мирских надобностей, а имянно на отправу рекрут, и по неимению своих писцов за написание разных сказок и репортов без збору денег обоитися им было не можно, ежели же мне предписать им, по скольку имянно збирать з души на те расходы, тобы и болше в силу законов подверг себя под наказание»47. С одной стороны, установленные традицией взятки и почести нельзя отменить, потому что дело встанет, с другой - их нельзя и легализовать, потому что закон запрещает. Единственным возможным выходом в этой ситуации становилось следование негласным «правилам», определявшим размеры и ритуальные формы подношения «подарков». В случае же систематического нарушения этих правил у «слабого» (в данном случае крестьянского мира) существовала определённая возможность защитить свои интересы. Фактически крестьянство использовало законы о взятках, чтобы осадить зарвавшихся чиновников.
      Статья подготовлена в рамках проекта: «Европеизированная элита в России XVIII - начала XIX в.: роли и идентичности» («The Creation of а Europeanized Elite in Russia: Public Role and Subjective Self»), поддержанного фондом Леверхульм Траст (The Leverhulme Trust) (R-357).
      Автор выражает благодарность сотрудникам читальных залов РГАДА, РГВИА, OP РГБ за благожелательное отношение и помощь в работе, а также И. А. Христофорову, И. И. Федюкину, Д. О. Серову, М. А. Киселёву, М. Б. Лавринович за ценные советы и замечания.
      Примечания
      1. См.: Серов Д. О. Противодействие взяточничеству в России: опыт Петра I (законодательные, правоприменительные и организационные аспекты) // Уголовное право. 2004. № 4. С. 118-120; он же. «Взятков не имал, а давали в почесть...» // Отечественные записки. 2012. № 47(2). С. 211-223; он же. Пётр I как искоренитель взяточничества // Исторический вестник. Т. 3 (150). Романовы: Династия и эпоха. М., 2013. С. 70-95.
      2. Серов Д. О. Пётр I как искоренитель взяточничества. С. 81.
      3. Сборник Императорского российского исторического общества. Т. 11. Указы, письма и бумаги Петра Великого. СПб., 1887. С. 212.
      4. Серов Д. О. Противодействие взяточничеству... С. 119.
      5. Редин Д. А. Воеводское кормление в России XVIII в.: расходная книга тюменского оброчного старосты Е. Меньшикова 1717 г. (Исследование и публикация источника) // Проблемы истории России. Вып. 10. Исторический источник и исторический контекст: Сборник научных трудов. Екатеринбург, 2013. С. 236-283; Морякова О. В. Система местного управления в России при Николае I. М., 1998, С. 33-49; Гросул В. Я. «Лихоимство есть цель всех служащих...»: о злоупотреблениях местных властей Рязанской губернии накануне крестьянской реформы 1861 г. / Вестник РУДН. Серия «История России». 2011. № 11. С. 18-26.
      6. Кошелева О. Е. «От трудов праведных не наживёшь палат каменных» // Отечественные записки. 2003. № 3.
      7. Редин Д. А. Воеводское кормление. С. 245.
      8. Писарькова Л. Ф. К истории взяток в России (по материалам «секретной канцелярии» кн. Голицыных первой половины XIX в.) // Отечественная история. 2002. № 5.
      9. Редин Д. А. Должностная преступность в петровской России // Сословия, институты и государственная власть в России (Средние века и раннее Новое время). М., 2010. С. 846.
      10. См., например: Hartley J. Bribery and Justice in the Provinces in the Reign of Catherine II // Bribery and Blat in Russia: Negotiating Reciprocity from the Middle Ages to the 1990s. / Ed. ву S. Lovell, A. V. Ledeneva, A. Rogachevskii. L., 2000; Каменский А. Б. От Петра I до Павла I. Реформы в России XVIII века. Опыт целостного анализа. М., 1999. С. 120-121; Писарькова Л. Ф. Указ. соч.
      11. См.: Volkov V. Patrimonialism versus Rational Bureaucracy: On the Historical Relativity of Corruption // Bribery and Blat in Russia... P. 36-40.
      12. Шаттенберг С. Культура коррупции, или К истории российских чиновников // Неприкосновенный запас. 2005. № 4(42).
      13. Рогов К. Режим мягких правовых ограничений (URL: inliberty.ru/blog/1175-rezhim-myagkih-pravovyh-ogranicheniy).
      14. Редин Д. А. Должностная преступность в петровской России. С. 846.
      15. Живов В. М. Разыскания в области истории и предыстории русской культуры. М., 2002. С. 257.
      16. См.: Franklin S. Printing and Social Control in Russia 2: Decrees // Russian History. Vol. 38. 2011. № 3. P. 467-192.
      17. См. об этом источнике применительно к XVII в.: Швейковская Е. Н. Государство и крестьяне России. Поморье в XVII веке. М., 1997. С. 192-198.
      18. См., например: Енин Г. П. Воеводское кормление в России в XVII в. (содержание населением уезда государственного органа власти). СПб., 2000; Редин Д. А. Воеводское кормление; Писарькова Л. Ф. Указ. соч.
      19. OP РГБ, ф. 64, кн. 47, д. 2, л. 27 об.
      20. Швейковская Е. Н. Указ. соч. С. 196.
      21. ОР РГБ, ф. 64, кн. 47, д. 2, л. 25.
      22. РГАДА, ф. 1261, оп. 7, д. 29, л. 19 об.
      23. ОР РГБ, ф. 64, к. 42, д. 2, л. 162.
      24. Там же, л. 161 об.
      25. Там же, д. 1.
      26. РГАДА, ф. 304, оп. 1, д. 279, л. 2 об.
      27. Melton E. Enlightened Seigniorialism and its Dilemmas in Serf Russia, 1750-1830 // The Journal of Modern History. Vol. 62. № 4. P. 696.
      28. РГАДА, ф. 248, д. 412, л. 243, 252 об.
      29. ПСЗ-I.
      30. Анциферов К. Д. Взяточничество в истории русского законодательства до периода свобод // Журнал гражданского и уголовного права. 1884. С. 41.
      31. РГАДА, ф. 248, д. 412, л. 243.
      32. Там же, л. 246 об.
      33. Там же, л. 245 об.-246.
      34. Там же, л. 245.
      35. Там же, ф. 304, оп. 1, д. 279, л. 1.
      36. О тактиках пассивного сопротивления крестьян см. классическую работу американского антрополога: Scott J. C. Weapons of the weak. New Haven, 1985.
      37. РГАДА, ф. 304, on. 1, д. 279, л. 13 об.
      38. Серов Д. О. «Взятков не имал, а давали в почесть...». С. 222.
      39. РГАДА, ф. 304, оп. 1, д. 393, л. 1.
      40. Там же, д. 390, л. 3.
      41. Там же, ф. 248, д. 412, л. 245.
      42. См.: ПСЗ-I. Т. 5. № 2871. См. также: Воскресенский Н. А. Законодательные акты Петра I. Редакции и проекты законов, заметки, доклады, доношения, челобитья и иностранные источники. Т. I. Акты о высших государственных установлениях. М.; Л., 1945. С. 211-212.
      43. См.: ПСЗ-I. Т. 6. № 3586.
      44. РГАДА, ф. 248, д. 412, л. 252 об.
      45. Там же, л. 252.
      46. Там же, л. 252 об.
      47. Там же, ф. 304, оп.4, д. 279, л. 13 об.
    • Аксенов В. Б. "Сухой закон" 1914 г.: от придворной интриги до революции
      Автор: Saygo
      Аксенов В. Б. "Сухой закон" 1914 г.: от придворной интриги до революции // Российская история. - № 4. - 2011. - С. 126-139.
      «Сухой закон» 1914 г. законодательно так и не успел оформиться до начавшейся в феврале 1917 г. революции. Судьба его была тесно связана с придворными и ведомственными интригами, с отношениями министров и Думы, с борьбой органов местного самоуправления за расширение своей компетенции и желанием правительства подыграть им в условиях начавшейся войны. Вместе с тем история «сухого закона» не стала самостоятельной темой в историографии, несмотря на ряд исследований, выходивших в свет с первых же лет проведения антиалкогольных мероприятий1. В настоящее время «сухой закон» и «пьяный вопрос» все чаще рассматриваются не только в контексте экономической политики, но и в свете социально-психологических процессов периода Первой мировой войны и революции в России2. Тем не менее пока еще не выяснено, как менялось отношение общества к антиалкогольным мероприятиям, привела ли реформа к снижению пьянства, какую позицию занимали во время ее подготовки и реализации отдельные министры, делались ли попытки смягчить негативные экономические последствия принятых мер? Что именно заставило Николая II в условиях войны пойти на отмену статьи доходов, обеспечивавшей более четверти всех поступлений в бюджет? Официальные заявления о намерении искоренить пьянство звучали несколько наивно, учитывая предшествовавший период господства винной монополии, а также то, что трезвенническое движение, бывшее ровесником виттевской реформы, не встречало сколько-нибудь серьезной правительственной поддержки. Наоборот, Первый всероссийский съезд по борьбе с пьянством завершился в январе 1910 г. арестами отдельных «заговорившихся» «трезвенников». Учитывая, что борьба за трезвость в начале XX в. велась преимущественно органами местного самоуправления, в действиях императора можно усмотреть попытку сплотить власть и общество в военное время с помощью уступок в «пьяном вопросе». Но почему тогда поворот к «трезвому бюджету» царь наметил еще в рескрипте П. Л. Барку в январе 1914 г., когда особых поводов для заигрывания с обществом не было? Недоумение вызывает и спешное увольнение прежнего министра финансов и председателя Совета министров В. Н. Коковцова. Говорить о личной неприязни к нему императора не приходится, экономическое развитие России также было успешным (увеличивался банковский капитал, бюджет сводился без дефицита). Однако Коковцов устраивал далеко не всех, как внутри Совета министров, так и при Дворе и в Государственной думе.
      Интрига
      Протекции, связи, близость к тем или иным кружкам и влиятельным персонам играли в Российской империи решающую роль при назначении или увольнении сановников. В. Н. Коковцов стал в феврале 1904 г. министром финансов благодаря поддержке со стороны председателя Государственного совета графа Д. М. Сольского и министра внутренних дел В. К. Плеве3. И хотя из-за сложных отношений с графом С. Ю. Витте он вынужден был в октябре 1905 г. покинуть правительство, уже в апреле 1906 г. император вернул ему министерский портфель. При И. Л. Горемыкине и П. А. Столыпине положение Коковцова только усиливалось, и в сентябре 1911 г. именно он был назначен председателем Совета министров, оставшись при этом во главе финансового ведомства. Однако к середине 1913 г. позиции премьера серьезно пошатнулись. К этому времени его покровители были уже мертвы, а искать опору в новых кружках и партиях Коковцов не желал. Между тем с 1912 г. заметно усилилось влияние скандально известного кн. В. П. Мещерского и притчей во языцех являлся Г. Распутин. Председатель Государственного совета М. Г. Акимов, «пессимистично» оценивавший личность монарха, резко отзывался тогда о его «новом окружении» и рассказывал своим знакомым, что «среди столичных государственных деятелей не раз возникал вопрос о том, как обезопасить трон от случайных закулисных влияний и образовать вокруг него особый Верховный совет, или учредить при особе Николая II должность личного секретаря»4.
      Главным врагом Коковцова был кн. Мещерский, издававший журнал «Гражданин», который читал император. Первое заочное столкновение между ними произошло в 1909 г., когда Мещерский собирался отметить 50-летие своей публицистической деятельности и обратился к Столыпину с просьбой выдать ему на празднование юбилея 200 тыс. руб. Столыпин готов был оказать князю такую услугу, однако Коковцов отговорил его, и князь получил лишь негласную пенсию в размере 6 тыс. руб. в год5. Тем не менее до весны 1913 г. на страницах «Гражданина» в адрес Коковцова часто звучали хвалебные эпитеты, отмечались его «ум и большой служебный опыт», а также блестящее красноречие, позволявшие влиять на Государственную думу6. Более того, когда на главу правительства обрушилась критика националистов, Мещерский занял сторону Коковцова.
      Однако князь поддерживал только тех, кто был ему полезен и до тех пор, пока считал это выгодным. В правительстве наиболее «полезен» ему был его протеже, министр внутренних дел Н. А. Маклаков. Узнав о намерении Николая II заменить Маклаковым уволенного А. А. Макарова, рекомендованного в 1911 г. самим Коковцовым, премьер попытался отговорить императора. Когда же он понял, что вопрос о назначении Маклакова предрешен, то не придумал ничего лучше, как вызвать будущего министра к себе на дачу и откровенно выразить свое недовольство его близостью к кружку кн. Мещерского7. Со своей стороны, Мещерский, воспользовавшись произошедшим в Думе столкновением между премьером и Н. Е. Марковым поместил в «Гражданине» сравнительный психологический портрет Маклакова и Коковцова. По мнению князя, министра внутренних дел характеризовало «спокойное и незлобное отношение к критике», тогда как для главы правительства были типичны истеричность и «безмерно злобная» реакция на оппонентов8.
      Коковцов обвинялся князем и «в потворстве евреям в ущерб государству», в частности, в финансовой поддержке оказавшегося на грани банкротства Л. С. Полякова9. Решив воспользоваться «еврейским вопросом», Мещерский принялся разоблачать на страницах «Гражданина» «жидо-масонский заговор», ссылаясь летом 1913 г. на снижение котировок российской биржи во время конфликта на Балканах: «Это несомненно является осуществлением какого-то ужасного замысла масонов, евреев и анархистов - посредством эволюции на бирже разрушать Россию вернее, чем войною или революцией... С ведома и благодаря бездействию министра финансов Россия делается жертвою, именно теперь, адского замысла ее разорить, во что бы то ни стало»10. Все это, разумеется, не мешало самому Мещерскому вести дела с известным «биржевым королем» И. П. Манусом, происходившим из еврейской семьи, проживавшей в Бессарабской губ. Манус к тому же сочинял финансовые заметки для «Гражданина» под псевдонимом Зеленый и частично финансировал издание журнала. Вероятно, противостояние нечистоплотным биржевым спекулянтам со стороны Коковцова, имевшее отрицательные финансовые последствия для Мещерского, стало еще одной причиной их столкновения. Так, в мае 1912 г. при содействии Мещерского Манус был избран действительным членом совета Фондового отдела биржи, но Коковцов, зная о махинациях Мануса, отказался его утвердить. Трижды Манус пытался получить данный пост, но ничего не добился. Между тем близкие отношения связывали его не только с Мещерским, но и с Распутиным.
      Оставляли желать лучшего и отношения главы Совета министров с Распутиным. В феврале 1912 г., когда в прессе и в Думе разгорался скандал относительно близости этой фигуры к царской семье, Коковцов вызвал его к себе и предложил покинуть Петербург. Вскоре во время аудиенции император неожиданно спросил у министра финансов о том, какое мнение сложилось у него о Распутине. Коковцов признался, что тот оставил «самое неприятное впечатление», и охарактеризовал его как «типичного представителя сибирского бродяжничества», встречающегося «в пересыльных тюрьмах, на этапах и среди так называемых не помнящих родства»11. Николай II никак не отреагировал на эту характеристику, однако с тех пор Александра Федоровна при встречах демонстративно перестала замечать главу правительства.
      Помимо Маклакова оппонентами Коковцова являлись министр земледелия и землеустройства А. В. Кривошеин, министр юстиции И. Г. Щегловитов, военный министр B. А. Сухомлинов. В Думе против Коковцова выступали не только либеральная оппозиция, но и представители правых партий, недовольные тем, что новый премьер-министр, в отличие от Столыпина, считал их финансовую поддержку со стороны казны «нецелесообразной»12. В результате, к концу 1913 г. противникам Коковцова не хватало лишь удобного повода, чтобы ускорить его отставку. Как вспоминал депутат Государственной думы Н. В. Савич: «Против последнего уже давно шла глухая борьба, вели подкоп приближенные императрицы. Но убедить государя расстаться с этим верным слугой трона, опытным министром финансов и председателем Совета министров, было трудно. Чтобы сломить это сопротивление воспользовались “пьяным вопросом”. Прежде всего подготовили государя к мысли, что запрещение продажи вина есть священная задача его царствования, завещанная ему от Господа... В то время государь уже начал впадать в некоторый мистицизм, эта идея ему понравилась»13. Сам Коковцов также писал, будто Распутин постоянно повторял императору, что «негоже царю торговать водкой и спаивать честной народ»14.
      В конце 1913 г. в Думе был разработан очередной проект борьбы с пьянством, предусматривавший расширение полномочий земств и городских дум относительно открытия трактирных заведений. Министерство финансов доработало законопроект, и в декабре он был передан на рассмотрение Государственного совета. Учитывая, что расширение полномочий местного самоуправления в вопросе, непосредственно касавшемся бюджета страны не могло не вызвать противодействия справа, проект этот был обречен, по крайней мере, в своем первоначальном виде. Однако совершенно неожиданно на слушаниях в Совете против отдельных его положений выступил граф Витте, раскритиковавший недостаточность предполагаемых мер по сокращению потребления алкоголя в стране и возложивший всю ответственность за него на Коковцова. Автор винной монополии, которого самого обвиняли в политике спаивания народа, теперь бросал это же обвинение в лицо своему преемнику. Кроме того, Витте критиковал Коковцова за намерение поднять стоимость ведра водки на 40 коп. хотя в бытность министром финансов сам пользовался подобной мерой. После заседания Акимов спросил у Коковцова: «А Вы не слышали, что будто бы вся эта кампания трезвости ведется Мещерским, главным образом, потому, что ему известно, что на эту тему постоянно твердит в Царском Селе Распутин и на этом строит свои расчеты и Витте, у которого имеются свои отношения к этому человеку?»15. Догадки Акимова оказались справедливыми, так как впоследствии, благодаря показаниям директора Департамента полиции
      C. П. Белецкого, факт тесного общения Распутина и Витте подтвердился. Симпатизируя Витте, Распутин «неоднократно говорил (о нем) в высоких сферах, мечтал об обратном его возвращении к власти»16.
      29 января 1914 г. Коковцов получил от императора письмо, в котором главной причиной отставки указывалась невозможность соединять в одном лице должности министра и главы правительства, а также содержался намек на необходимость изменения финансового курса страны, «с чем может справиться только свежий человек»17. Председателем Совета министров «без портфеля» стал весьма осторожный и консервативный 75-летний Горемыкин, уже занимавший этот пост в 1906 г., а Министерство финансов возглавил бывший товарищ министра торговли и промышленности П. Л. Барк.
      П. Л. Барк и винная реформа
      Хотя впоследствии Барк и отрицал в мемуарах «распутинский след» в своем назначении на пост министра финансов, однако осведомленные современники указывали на его связь с Манусом18. С его помощью Барк познакомился с кн. Мещерским. Установить отношения с Горемыкиным ему помог другой банкир - Д. Л. Рубинштейн, который был вхож в дом Горемыкиных и одновременно имел контакты с Распутиным (хорошо знал Горемыкин и Мануса)19. Если лица, близкие к Коковцову, отмечали его аполитичность и нежелание участвовать в интригах, то о Барке говорили как об опытном шахматисте, который имел «большие, издавна установившиеся с влиятельными лицами и кружками связи, умело пользовался каждым, кто был нужен ему при тех или иных обстоятельствах, лично к нему относящихся»20.
      26 января 1914 г. состоялась аудиенция Барка у императора, во время которой Николай II интересовался его видением перспектив экономического развития России. Понимая подтекст этого вопроса, будущий министр финансов указал на необходимость сократить доходы от продажи водки и сделать подоходный налог основным источником пополнения казны21. Спустя 4 дня, при назначении управляющим министерством, Барк получил высочайший рескрипт, в котором «печальные картины народной немощи» расценивались как «неизбежные последствия нетрезвой жизни», отмечалась важность «пересмотра закона о казенной продаже питей» и говорилось о необходимости осуществления «коренных преобразований»22. Таким образом, император сам определял главное направление деятельности финансового ведомства, оговорив, правда, что подробные указания относительно винной реформы будут даны позднее. Это было очень удобно для Барка, безусловно, представлявшего финансовые последствия ограничения продажи питей.
      Тем не менее как широкая общественность, так и государственные деятели наивно полагали, что рецепт чудесного спасения России от пьянства уже найден и с нетерпением ожидали от Барка заявлений по этому поводу. Даже председатель Совета министров Горемыкин, торопил министра с выступлением перед Государственной думой и Советом министров для прояснения ситуации, однако Барк каждый раз отговаривался тем, что ждет детальных инструкций от царя23. Подобное перенесение ответственности за начало реформы на императора позволяло ничем не рискуя проводить прежнюю финансовую политику, проверенную при Коковцове.
      Когда же министру все же пришлось выступить перед Государственной думой, он отметил, что для борьбы с пьянством необходимо сокращение мест продажи алкогольной продукции и проведение мероприятий, способных поднять моральный и интеллектуальный уровень народа. Причем Барк сделал акцент на том, что «это очень трудная задача и потребуется много лет, чтобы ее осуществить»24. По сути, данное заявление было равносильно признанию в том, что никакого плана реформы в Министерстве финансов нет и сама она едва ли возможна. Подобная постановка вопроса, предусматривавшая серию просветительских мероприятий, полностью соответствовала позиции Коковцова. «Я опасаюсь, - не без лукавства заявлял Барк, - что несмотря на энергичные меры со стороны Министерства финансов доход, поступающий с продажи спиртных напитков, не будет значительно уменьшаться в ближайшем будущем и останется неизменным»25. Одним из первых мероприятий нового министра финансов стало повышение акциза на спирт на 40 коп. Спустя несколько месяцев, в июле 1914 г., когда уже были проведены первые мероприятия по сокращению торговли алкогольной продукцией, Барк вновь предложил Совету министров повысить цены на спирт и вино, а также взимать акциз со спирта, вина, пивоварения и табачных изделий в высших размерах26. 27 июля 1914 г. цена водки была поднята до 12 руб. 80 коп. за ведро.
      Позиция министра финансов только усиливала предположения, что разговоры о питейной реформе являлись лишь предлогом для отставки Коковцова. Горемыкин, не получив от Барка сколько-нибудь связного ответа о питейных мероприятиях, пришел к выводу, что никакой реформы не будет: «Все это чепуха, одни громкие слова, которые не получат никакого применения. Государь поверил тому, что ему наговорили, очень скоро забудет об этом новом курсе, и все пойдет по-старому»27. В конце концов, государственный бюджет на 1914 г., подготовленный еще при Коковцове, но получивший окончательный вид уже после назначения Барка, был построен на доходах от казенной продажи питей, предусмотренных в размере 936 077 500 руб. (общая сумма доходов империи должна была составить 3 572 169 473 руб.). Любопытно, что по сравнению с проектом Коковцова, в окончательном варианте бюджета предполагаемые доходы от казенной продажи питей возросли на 272.5 тыс. руб. Однако после начала войны и введения ограничительных мер по продаже алкогольной продукции недобор доходной части составил в 1914 г. 674 071 780 руб. (из них более 432 млн относились к винной монополии).
      Вместе с тем поиск новых источников пополнения казны продолжался. Были повышены пошлины на железнодорожные перевозки, открывались новые сберегательные кассы для населения, но доходы от этого не шли ни в какое сравнение с почти миллиардными поступлениями в казну от питейного дела. В результате, когда в августе 1914 г. на заседании Совета министров в Московском Кремле Николай II напомнил о планах запретить продажу спиртных напитков, министр финансов пришел в замешательство, упомянул, что проведение реформы было рассчитано на длительный срок и попросил несколько дней на подготовку плана действий28. На следующем заседании Барк озвучил свой «план», предложив покрыть образовавшийся вследствие ограничения продажи питей дефицит бюджета иностранными займами29. Хотя некоторые министры высказались за перенос реформы на послевоенное время, министр финансов настаивал на том, что именно в период войны в условиях общего дефицита ее финансовые последствия окажутся «менее ощутимыми». Со своей стороны Горемыкин, беседуя в октябре 1914 г. с Коковцовым, утверждавшим, что нельзя одновременно вести войну и вычеркивать из бюджета четвертую часть доходов, заявил: «Ну что за беда, что у нас выбыло из кассы 800 млн рублей доходов. Мы напечатаем лишних 800 млн бумажек»30. Много позднее Барк писал, что на монарха неожиданно сильный эффект произвела депутация от крестьян, посетившая его в Кремле и просившая запретить продажу водки. Царь дал крестьянам слово и впоследствии, когда министр финансов попытался смягчить издержки реформы, установив минимальный срок запрета винной торговли, отказывался это сделать, не желая вызвать в народе сомнения относительно искренности своего намерения побороть пьянство31.
      «Трезвая» мобилизация
      Выступая за ограничение мест продажи питей в империи в период мобилизации, военный министр В. А. Сухомлинов помнил о том, что мобилизация 1904 г. была серьезно подорвана волной винных погромов, устраивавшихся призывниками32. Уже 17 апреля 1914 г. Н. А. Маклаков разослал губернаторам и градоначальникам циркуляр, согласно которому, «в случае объявления высочайшего повеления о мобилизации, торговля крепкими напитками должна незамедлительно прекращаться в пределах мобилизованных уездов»33. 14 мая 1914 г. был одобрен законопроект о передаче заведывания делами и учреждениями о попечении народной трезвости из Министерства финансов в МВД (законопроект предусматривал, в частности, передачу попечения о народной трезвости на местах органам земского и городского самоуправления). 13 июля Сухомлинов «секретно» сообщил Маклакову о скорой мобилизации, предлагая принять «все меры к полному прекращению всякой торговли спиртными напитками во всех районах, где будет объявлена мобилизация»34. 15 июля Маклаков шифрованной телеграммой поручил губернаторам и градоначальникам сделать все необходимые предварительные распоряжения на этот счет «на всех путях следования запасных в войска и частей войск в районы сосредоточения на весь срок с первого момента объявления и до закрытия сборных пунктов»35. С началом мобилизации 17 июля данные положения были закреплены в указе об ограничении продажи алкогольной продукции до 15 августа 1914 г.
      При этом власти не учли, что закрытие мест продажи питей касается не только фискальных вопросов и вопросов поддержания общественного порядка, но и затрагивает традиции проводов на войну. Одними запретительными мерами перечеркнуть складывавшийся столетиями ритуал было невозможно, поэтому с первых же дней мобилизации по России прокатилась волна погромов казенных винных лавок и бунтов, в которых иногда принимали участие несколько сотен человек36. Наиболее тревожные донесения в Главное управление неокладных сборов и казенной продажи питей поступили 22 июля из Томской губ. За неполные 5 дней в разных местах было разгромлено более 20 винных лавок и складов. В Кузнецке склад был взят приступом и в течение нескольких дней находился в руках призванных в армию запасных. Опасаясь проникать внутрь, полиция наблюдала за происходящим снаружи37. Во время разгрома склада в Барнауле начался пожар. Тревожным симптомом являлось то, что к запасным начали присоединяться крестьяне. Управляющий акцизными сборами Лагунович телеграфировал в Петербург: «Возмущение запасных Томской губернии принимает характер мятежа»38. Между тем пьяные барнаульские беспорядки были окрашены в патриотические цвета: после разгрома винных складов толпа разрушила представительства 6 датских фирм, ошибочно приняв их за германские39. В итоге, министр финансов разрешил начать в Томске уничтожение алкогольных запасов.
      Не отставал от Сибири и Урал. В июле в Пермской губ. было разорено 29 складов, причем в событиях активное участие принимали женщины40. В Центральной России дела обстояли немногим лучше. В Рязанской губ. к 22 июля были разгромлены «всего лишь» 2 казенных винных склада, вследствие чего губернатор Н. Н. Кисель-Загорянский предписал установить усиленную охрану на сборных пунктах запасных и по всем путям их следования, а также подготовиться к экстренному вывозу алкоголя в другие районы или уничтожению41. Меньший масштаб пьяных погромов в ряде губерний компенсировался более частыми случаями употребления суррогатов, за которыми нередко следовали тяжелые отравления, иногда с летальным исходом42. Тем не менее эксцессы, связанные с запретом винной торговли в период мобилизации, не помешали Сухомлинову написать впоследствии: «Наша мобилизация прошла как по маслу! Это навсегда останется блестящей страницей в истории нашего генерального штаба»43.
      Правительственная политика и воля императора
      Пьянство запасных всерьез напугало власти, да и мобилизационные мероприятия не укладывались в первоначальные сроки. Поэтому 9 августа 1914 г. Совет министров продлил до 1 сентября ограничения для распивочной торговли и запрет на продажу на вынос всех спиртных напитков, кроме виноградного вина44. Вместе с тем министру финансов было поручено установить размер потерь от данной меры и указать, «с какого срока представлялось бы нужным восстановить свободную торговлю означенными напитками»45. Таким образом, ограничительные меры министры воспринимали как временные. Они исходили исключительно из фискальных соображений и необходимости поддержания порядка в местах дислокации запасных частей. Более того, 30 июля по представлению министра финансов в Совете министров началось обсуждение вопроса о повышении цен на спирт и вино, а также акциза со спирта, вина, пивоварения и табачных изделий46. Но этим планам не суждено было сбыться: 22 августа Николай II повелел продлить воспрещение продажи спирта, вина и водочных изделий для местного потребления в империи до окончания войны. Изучение возможных финансовых последствий «сухого закона» было остановлено.
      Оставалось неясным, распространяется ли царское повеление на торговлю пивом, о котором в указе не упоминалось. Поскольку в России было более тысячи крупных пивоваренных заводов и около 5 тыс. пивоварен, запрещение торговли пивом могло обернуться как ростом безработицы, так и недополучением доходов государственного бюджета. В августе российские пивозаводчики буквально завалили МВД телеграммами, предупреждая правительство о возможной катастрофе (вынужденные увольнения,
      массовая безработица, кризис в связанных с пивоварением отраслях сельского хозяйства и т.д.) и прося возобновить торговлю пивом после окончания мобилизации или же дозволить вывоз его для продажи в те местности, где торговля разрешалась47. Понимая, что инициатива «сухого закона» исходит от императора, представители местной администрации старались четко исполнять все правительственные распоряжения. Лишь астраханский губернатор И. Н. Соколовский попытался защитить интересы пивозаводчиков, отправив Маклакову и Барку телеграммы с просьбой разрешить продажу пива в городах48. Однако МВД ему отказало.
      В то же время в правительстве по данному вопросу единодушия не наблюдалось. Если Маклаков уверял Сухомлинова в том, что в винном вопросе будет до конца придерживаться воспретительной политики49, то его товарищ В. Ф. Джунковский, заведовавший полицией, напротив, телеграфировал Барку, что «разрешение продажи пива не может грозить особо вредными последствиями, а между тем, несомненно, устранит надвигающийся для значительного числа лиц экономический кризис»50. Министр торговли и промышленности С. И. Тимашев, беспокоясь о сохранении российского пивоварения, предлагал даже 25 августа на заседании Совета министров понизить крепость пива до 3%, чтобы разрешение на торговлю пивом и портером не нанесло вреда борьбе за народную трезвость51. Вскоре возникла идея понижения крепости водки (до 37%) и виноградных вин. 16 и 29 августа этот вопрос обсуждался Советом министров, однако 10 сентября царь оставил на особом журнале резолюцию: «Делу этому не давать хода, ввиду того что я предрешил казенную продажу вина (водки) воспретить навсегда»52.
      Местная власть в борьбе за трезвость
      Уже летом 1914 г. органы местного самоуправления, духовенство и некоторые общественные организации ходатайствовали о запрете продажи алкогольной продукции вплоть до окончания войны. Губернаторы в телеграммах министру внутренних дел постоянно ссылались на то, что предложения продлить запретительные меры до конца войны исходят от земств и городских дум53. Император получал большое количество благодарственных писем, в которых нередко рисовались поистине фантастические картины внезапного отрезвления и оздоровления нации54. Желая угодить властям, на местах нередко перегибали палку. Так, например, в трактирах Ейска было запрещено торговать не только спиртными напитками, но и чаем. Возмущенные владельцы вынуждены были 31 июля 1914 г. отправить министру внутренних дел телеграмму с просьбой защитить их от произвола55.
      27 сентября 1914 г. сельским и городским общественным управлениям было позволено ходатайствовать о воспрещении торговли спиртными напитками в ресторанах первого разряда, на которые до того запрет не распространялся. В ответ владельцы трактирных заведений стали требовать возвращения питейных сборов, уплаченных ранее за право торговли56. В результате из 63 петроградских ресторанов первого разряда поступило 35 ходатайств о понижении сборов за продажу спиртных напитков. Была создана торговая депутация, рассмотревшая обоснованность каждого ходатайства и поддержавшая 34 из них. Однако городская управа согласилась удовлетворить только 257. Таким образом, складывалась парадоксальная ситуация, когда думы запрещали трактирным заведениям торговать спиртным, но требовали уплаты пошлины за эту торговлю. 23 октября 1915 г. Петроградская городская дума все же решила возвратить сбор трактирам и пивным лавкам за исключением ресторанов первого разряда58.
      19 января 1915 г. при Министерстве торговли и промышленности было открыто межведомственное совещание, признавшее экономически необходимым разрешить в России продажу слабоалкогольных напитков. Кроме того, 15 марта совещание предложило вывести легкое виноградное вино и пиво из числа тех напитков, которые могут воспрещаться к продаже органами местного самоуправления. В ответ Петроградская дума 1 апреля 1915 г. ходатайствовала перед императором о сохранении своего права запрещать продажу спиртных напитков. В разгоревшихся дискуссиях вопрос о целесообразности ограничения продажи алкогольной продукции потерялся в патетических выступлениях о перспективах расширения компетенции городских дум. Даже те немногие депутаты, которые считали, что запрет винной торговли негативно сказывается на экономике России, высказались в пользу ходатайства. Так, гласный Клименко вызвал скандал своим заявлением о том, что Германия нанесла Польше меньший вред, чем может нанести России городская дума, запретив торговлю вином и разорив винодельческую промышленность. Однако и он в конце своей речи утверждал: «Городская дума, охраняя собственное достоинство, должна ходатайствовать о том, чтобы право запрещения продажи спиртных напитков было сохранено за городом, потому что не может существовать такого общественного учреждения, которое отказывалось бы от тех прав, которые когда-нибудь были ему дарованы»59.
      Алкогольная «экзотика»
      Официально «сухой закон» преподносился как мера, направленная на заботу о народном здравии (любопытно, что точно так же обосновывалось ранее введение винной монополии). Однако на практике последствия оказались прямо противоположными. Хотя потребление казенного вина в империи резко сократилось, количество смертей от алкоголизма в первые военные месяцы 1914 г. не уменьшилось60. Сторонники сухого закона, доказывая успех кампании, ссылались на то, что в 1913 г. в Петрограде от алкоголизма умерли 895 человек, в то время как в 1915 г. - 569. При этом, однако, не учитывалось ни сокращение потребителей алкоголя вследствие мобилизации, ни смертность от отравления суррогатами. Обыватели, издеваясь над официальными сообщениями об уменьшение числа алкоголиков в стране, шутили, что это доказывается увеличением числа смертных случаев от «ханжи»61. «Ханжа» была самым популярным среди алкоголиков напитком и представляла собой разбавленный денатурированный спирт (растворитель на основе этилового спирта-сырца, предназначенный для снятия лаков). «Народные умельцы» изобрели способы «очистки» денатурата - его проваривали в корочках ржаного хлеба, разбавляли квасом или клюквенной настойкой, иногда смешивали с молоком и затем употребляли. Очищали денатурат также солью, настаивая жидкость до образования осадка и добавляя для регулирования «вкусовых» качеств чеснок или перец62. На втором месте по популярности стояла политура - 20-процентный спиртовой раствор природной смолы, который применялся вместо лакового покрытия древесины. Сделать ее относительно «пригодной» для питья было сложнее, но уже в октябре 1914 г. крестьянка Калужской губ. Тимофеева, проживавшая в Петроградском уезде, изобрела способ перегонки политуры в водку. Причем, как отметили эксперты при аресте Тимофеевой, полученная водка была довольно высокого качества63.
      Самым опасным для употребления являлся древесный спирт - метанол. 10 мл этого яда, попадая в организм, приводят к слепоте, а 30 мл к смерти. Однако некоторые петроградцы, к удивлению врачей, умудрялись ежедневно употреблять по пол-литра метанола (вероятно, разбавленного), оказываясь в больницах лишь вследствие белой горячки. Шел в употребление и одеколон, что привело к массовому воровству пузырьков с одеколоном из парикмахерских, и парикмахеры вынуждены были запирать его в ящиках64. Экономя на спирте, который стало выгодно продавать «налево», производители одеколона добавляли теперь в него метанол. В результате, одеколон оказался более опасным не только для питья, но и для наружного применения, так как мог вызвать ожоги кожи65. Вместо водки употребляли аптечные спиртовые капли, бальзамы и перцовку. Правда, по знакомству в аптеках можно было достать и чистый спирт. Акцизное управление по Московской губ. в октябре 1914 г. обнаружило, что городские аптеки увеличили закупку спирта с 2 ведер до 15. Врачи массово выдавали рецепты на покупку спирта. Обычно рецепт на 200 г спирта стоил 2 руб., на 400 г - 3 руб.66
      Но все же на первом месте по популярности стоял денатурат. Сообщения об отравлениях им с первых чисел августа регулярно появлялись в столичной прессе67. Продажа денатурата в качестве технической жидкости делала его относительно дешевым и доступным суррогатом. Если с августа 1913 г. по август 1914 г. в Петрограде было продано 695 696 ведер денатурата, то с августа 1914 г. по август 1915 г. - 1 009 214 ведер68. В феврале 1915 г. решено было изменить рецепт приготовления этого спирта, с тем чтобы усилить в нем неприятный запах. Новый денатурат, в котором было больше ядовитых веществ, приобрел синий цвет (старый был красного цвета). Обыватели в аптеках спрашивали именно красненький, так как «он повкуснее будет»69. Вопрос о денатурате даже обсуждался на проходившем в марте 1915 г. в Петрограде XI съезде уполномоченных дворянских обществ. На заседании выступил один из владельцев производства денатурата псковский дворянин В. Л. Кушелев, предложивший для пресечения его питьевого использования применить германский опыт, заключавшийся в превращении этой технической жидкости путем специальных добавок в сильное рвотное и слабительное средство70. Весной 1915 г. власти Петрограда, осознав, что денатурат давно уже превратился в напиток, приняли беспрецедентные меры - запретили его продажу в предпраздничные и праздничные дни. После этого, согласно данным Обуховской больницы, максимум отравлений, приходившийся ранее на субботу и воскресенье, переместился на понедельник. В прочие праздничные дни количество поступлений в больницу, по сравнению с предыдущим годом, также снизилось71.
      Активно употребляли денатурат московские сумасшедшие. Старший ординатор центрального приемного покоя для душевнобольных в Москве доктор Ф. Ф. Чарнецкий отмечал, что большинство их пациентов начали употреблять денатурат с июля 1914 г., после запрета продажи водки. Причем во время отравления денатуратом у некоторых сумасшедших психическое расстройство отступало на второй план, что ими неверно расценивалось как улучшение состояния72. Профессор Л. С. Минор предложил даже выделить «денатуратный алкоголизм» как отдельное заболевание, учитывая разницу в протекании отравлений и особенностях последствий от денатурата и алкоголя на этиловом спирте.
      В июле 1915 г. петроградское попечительство о бедных предложило городской думе полностью запретить продажу денатурированного спирта. Дума это предложение отклонила, но в том же месяце Министерство финансов ввело новую наклейку для казенных бутылок с денатуратом - посередине ее изображался череп с костями и стояла надпись «Яд». Другим шагом властей было введение карточек на покупку денатурата. Но не помогло и это: алкоголики давно уже приобретали денатурат в чайных у маклаков, а вот людям, покупавшим денатурат в технических целях, приходилось неделями ждать очереди. В октябре 1916 г. Совет министров рассмотрел вопрос о регламентации продажи лака и политуры, как жидкостей, употреблявшихся с целью опьянения, и хотя таких чрезвычайных мероприятий, как с денатуратом, проведено не было, правительство ограничило их продажу специальными местами (москательными лавками, аптекарскими магазинами и т.п.)73.
      Во второй половине 1915 г. в практику вошел новый способ употребления дрожжей: их либо растворяли в клюквенном квасе, либо намазывали на хлеб толстым слоем и ели, что вызывало опьянение74. Правда, как отмечали «экспериментаторы», нужный эффект наступал после употребления не менее фунта (400 г) (в некоторых чайных рабочим предлагали дрожжи вместо сахара). Начальник Главного управления неокладных сборов отмечал, что такие случаи были зафиксированы в Нижегородской, Рязанской, Симбирской, Вятской и Пермской губ.75 В последней употребление дрожжей с целью опьянения приняло такой масштаб, что заставило губернатора 16 июня 1915 г. включить в обязательное постановление фразу: «Воспрещается употребление внутрь с целью опьянения дрожжей как отдельно, так и в смешении с какими бы то ни было жидкостями»76. В МВД, до руководства которого информация о новом открытии еще не дошла, постановление вызвало удивление, и Департамент полиции отправил в Пермь запрос, в котором не без сарказма интересовался у губернатора, «в связи с какими особенными местными условиями» оно появилось77. Оправдываясь, губернатор, переслал многочисленные вырезки из газет и сослался на то, что пермские алкоголики порою просто проглатывали порцию дрожжей и запивали их чаем, ожидая опьянения.
      После ответа пермского губернатора перед особой врачебной комиссией была поставлена задача выяснить, действительно ли возможно достичь опьянения вследствие употребления этого продукта. От ответа комиссии зависело, будут ли введены ограничения на свободную продажу дрожжей в империи или нет. Член Медицинского совета Н. Я. Чистович представил по этому делу доклад, в котором очень осторожно высказался в том смысле, что полностью исключить возможность опьянения в результате употребления большого количества дрожжей внутрь нельзя, однако в медицинских целях он нередко прописывал своим пациентам жидкие пивные дрожжи по 3 столовые ложки в день, причем опьянение у пациентов ни разу не наблюдалось78. В конце концов, учитывая важность производства дрожжей в пищевой промышленности, решено было никаких ограничительных мер не вводить.
      Кроме употребления алкогольных суррогатов имели место и производство контрафактной продукции, и корчемство, и домашнее изготовление питей по «бабушкиным» рецептам. Согласно донесениям местных чиновников акцизного управления, тайное винокурение, сокращавшееся в условиях действия винной монополии, после ограничения продажи питей стало резко набирать обороты. Наиболее активно этот процесс проходил в Сибири и восточных губерниях Европейской России. Обыватели, лишенные и водки, и вина, и даже пива, искали максимально приближенный к ним напиток, вследствие чего местные шинкари поднимали крепость своих «зелий». Так, например, в народном квасе содержание объемной доли этилового спирта изменилось с 0.7 до 12%, т.е. возросло более чем в 17 раз79. Опьяняющий эффект этого кваса «новой генерации» усиливался добавлением специальных примесей - настоя табака, полыни, дурмана. Приятный сладковатый вкус способствовал частому употреблению этих напитков женщинами и детьми. В восточных местностях империи они изготовлялись практически в каждой семье80. Массовое распространение алкогольных напитков домашнего приготовления сделало бессильным полицейский и акцизный надзор, и хотя в ряде местностей ежемесячно составлялось несколько сотен протоколов о подобного рода нарушениях, явление только развивалось81.
      Если собственно пьянство представляло собой в большей степени социальную проблему и досаждало в основном МВД, то рост корчемства осложнял экономическую ситуацию, создавая трудности сельскохозяйственному и промышленному ведомствам. В 1915 г. в печати открыто заговорили о наступлении продовольственного кризиса. Это казалось тем более странным, так как урожай хлебов и трав в этот год в Европейской России был выше среднего. Особое совещание по продовольственному делу, образованное осенью 1915 г., выделило 4 продукта, которые наиболее активно закупались в 1915-1916 гг. в городах - хлеб, сахар, соль и мясо. Соответственно и недостаток в них ощущался острее. Главной причиной нехватки продовольствия считалась плохая работа транспорта, однако это могло объяснить перебои в снабжении городов хлебом, солью и мясом, но не рост потребности в сахаре. Она естественно возрастала по мере удаления от районов его производства, однако даже в последних дефицит сахара сильно ощущался в 58% городов. В сельской местности ситуация была не лучше: 80% земств в европейской части России отметили недостаток этого продукта, в отдельных губерниях он ощущался повсеместно82. В городах среди дефицитных продуктов сахар стабильно удерживал второе место, уступая лишь хлебу. В Петрограде летом-осенью 1915 г. газеты начали писать о сахарном голоде, утверждая, что вагонов с сахаром в столицу прибывает в 20 раз меньше положенного83.
      Когда Продовольственное совещание попыталось установить нормы среднего потребления сахара, неожиданно выяснился его колоссальный рост в военные годы. Так, в 1909-1911 гг. среднегодовое потребление сахара (песок и рафинад) в России составило 46 001.91 тыс. пудов. Учитывая прирост населения, в 1916 г. по расчетам должно было быть потреблено 49 853.16 тыс. пудов. В действительности же потребление составило 94 644.4 тыс. пудов84. Члены Особого совещания так и не решились даже предположительно назвать причины роста потребления сахарного песка и рафинада на 89.9% от запланированного. Но примечательно, что увеличение потребления сахара было заложено Барком еще в бюджетной смете на 1915 г. Предполагалось, что по этой статье в 1915 г. поступления в бюджет вырастут более чем на 28 млн руб. Таким образом, министр финансов лишь ошибся в расчетах, предположив повышение доходов на 18.7%. Правда и тогда Барк не указывал в пояснительной записке причины, по которым он предвидел рост потребления этого продукта85.
      Борьба за трезвость
      Массовое пьянство заставляло власти идти на ужесточение наказаний за продажу и потребление контрафакта. Закон 10 июля 1915 г. предусматривал санкции за торговлю незаконной алкогольной продукцией, а также за появление в пьяном виде в публичных местах. Наказания накладывались в прогрессивной форме в зависимости от того, являлось ли нарушение рецидивом. В первый раз штраф составлял от 25 до 50 руб., что соответствовало тюремному заключению от одной до двух недель, далее он возрастал до нескольких тысяч рублей или нескольких месяцев ареста. Конечно, должного эффекта эти меры не имели, более того, они лишь обостряли социальную обстановку в провинции, дискредитируя власть. Статьи за тайное винокурение нередко становились удобным средством сведения счетов со своими соседями-недоброжелателями86. И если летом-осенью 1914 г. к императору поступали благодарственные письма за ограничение продажи питей, то в 1915 г. крестьяне и демобилизованные солдаты отправляли ему жалобы на несправедливое, по их мнению, обращение со стороны местных властей за безобидную перепродажу или употребление алкогольной продукции87.
      Власти пытались бороться с алкоголизацией населения и с помощью культурно-просветительных мероприятий, в организации которых активно участвовали местные органы власти. Особенно плодовитыми на идеи оказались земские деятели, предлагавшие проводить бесплатные лекции о трезвости, устраивать концерты и открывать клубы. Секретарь Судогодской уездной земской управы Владимирской губ. Я. О. Кузнецов считал, что побороть народное пьянство можно при изучении старинной русской песни, «строгой по своему содержанию и трезвой по своим ритму и мелодии»88. Правда, проведение данного мероприятия в Судогде неожиданно встретило противодействие со стороны местного протоирея, который нашел греховным занятие пением в дни поста. Со своей стороны, Церковь также старалась противодействовать пьянству. В 1915 г. Св. Синод объявил 29 августа Днем трезвости. Однако все нерелигиозные праздники в России традиционно сопровождались употреблением алкоголя. «Сухой» же праздник едва ли был нужен народу и его быстро позабыли.
      Кроме употребления суррогатов возникла проблема хранения спирта. Поскольку его производство продолжалось, вскоре выяснилось, что хранить запасы негде. На 1 января 1915 г. в распоряжении Министерства финансов находилось 55 млн ведер спирта, в течение 1915 г. планировалось получить еще 65 млн ведер, в то время как ожидавшийся годовой расход едва ли превышал 26 млн. В результате, в сентябре 1916 г. Совет министров по инициативе Барка запретил производство спирта на всех винокуренных заводах России. Министры юстиции, внутренних дел, промышленности и торговли, а также государственный контроллер выступили против этого решения, отмечая, что остановка производства спирта может отбросить Россию в технологическом плане назад. Вместо этого предлагалось перерабатывать спирт в каучук, разрабатывать двигатели на спирту и т.д., однако проблема хранения была актуальнее технологических и даже финансовых затруднений: по стране покатилась волна разгромов спиртовых хранилищ89. Власти рассматривали даже возможность уничтожения запасов спирта, что, правда, наталкивалось иногда на непредвиденные трудности. Так, в январе 1917 г. в Вологде была раскрыта нелегальная поставка спирта в российские столицы в бочках под видом сельди. Кампания была поставлена на широкую ногу, участие в ней принимал даже английский подданный. Вологодский губернатор принял решение об уничтожении конфискованного спирта (70 бочек) и приказал вылить его в прорубь. Но прорубь не вместила всего объема спирта и тот растекся по льду реки. Крестьяне соседних деревень спускались к реке, собирали пропитанный спиртом снег и лед и затем, растапливая, получали водку. Согласно донесениям жандармского управления, пьянство в этих деревнях продолжалось в течение всего последующего месяца90. Между тем уничтожение запасов спирта и прекращение его производства привели к снижению доходов государства в 1916 г. более чем в 17.5 раз (1.5% государственного бюджета против 26.5% в 1913 г.).
      Фактически провал антиалкогольной кампании правительство осознало еще весной 1915 г., когда встал вопрос о проведении мероприятий, направленных на укрепление в народе трезвости. Для этого, несмотря на возражения Маклакова, предлагавшего сосредоточить всю работу в руках органов местного самоуправления и Совещания при МВД, было создано «Особое междуведомственное совещание для всестороннего обсуждения необходимых в видах укрепления начал трезвости в населении мероприятий»91. Но никакого комплекса действий им разработано не было. Законодательно «сухой закон» так и не получил оформления, поскольку последнее обсуждение соответствующего проекта было назначено в Государственной думе на 27 февраля 1917 г. Тем не менее печать последствий «сухого закона» легла на начавшуюся в 1917 г. революцию. В частности, штурму Петропавловской крепости 27 февраля предшествовал разгром спиртоочистительного завода на Александровском проспекте, а художественно воспетый С. Эйзенштейном «штурм» Зимнего дворца в действительности имел место не в октябре при аресте Временного правительства, а 23-25 ноября 1917 г., когда толпы солдат, рабочих разграбили царский винный погреб92.
      Таким образом, винная реформа 1914 г., первоначально являвшаяся для кружка кн. В. П. Мещерского удобным поводом устранить В. Н. Коковцова с поста председателя Совета министров, оказалась для многих неожиданной и вошла в противоречие с финансовой политикой П. Л. Барка, как только император потребовал ее реализации. Нежелание царя учитывать экономические последствия реформы, легкомысленное отношение председателя Совета министров и главы финансового ведомства к потере почти миллиарда бюджетных рублей в условиях войны, неспособность правительства выработать последовательную стратегию действий, а также начавшаяся борьба городских дум и земств за расширение собственной компетенции под лозунгом трезвеннической кампании превращали «сухой закон» в серьезный фактор дестабилизации социально-экономического положения империи.
      Примечания
      1. Введенский И. Н. Опыт принудительной трезвости. М., 1915; Первушин С. А. Прекращение продажи питей как один из факторов современной дороговизны. М., 1916; Хрулев С. С. Финансы России и ее промышленность. Пг., 1916; Прокопович С. Н. Война и финансы. Пг., 1917; Дементьев Г. Государственные доходы и расходы России и положение государственного казначейства за время войны с Германией и Австро-Венгрией до конца 1917 года. Пг., 1917; Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы Первой мировой войны (1914-1917). М., 1960; Погребинский А. П. Государственные финансы царской России в эпоху империализма. М., 1968.
      2. Павлюченков С. А. Веселие Руси: революция и самогон // Революция и человек: Быт, нравы, поведение, мораль. М., 1997; Канищев В., Протасов Л. Допьем романовские остатки! Пьяные погромы в 1917 году // Родина. 1997. № 8; Канищев В. В. Русский бунт - бессмысленный и беспощадный. Погромное движение в городах России в 1917-1918 гг. Тамбов, 1995; Булдаков В. П. Красная смута: природа и последствия революционного насилия. М., 1997; Николаев А. В. Антиалкогольные кампании XX века в России // Вопросы истории. 2008. № 11.
      3. Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1903-1919 гг. Т. 1. Париж, 1933. С. 24.
      4. Наумов А. Н. Из уцелевших воспоминаний. 1868-1917. Кн. 2. Нью-Йорк, 1955. С. 217.
      5. Коковцов В. Н. Указ. соч. Т. 1. С. 315.
      6. Гражданин. 1913. № 6.
      7. Коковцов В. Н. Указ. соч. Т. 2. Париж, 1933. С. 90.
      8. Гражданин. 1913. № 22.
      9. Коковцов В. Н. Указ. соч. Т. 2. С. 164.
      10. Гражданин. 1913. № 25.
      11. Коковцов В. Н. Указ. соч. Т. 2. С. 41.
      12. Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 году в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. Т. 6. М.; Л., 1926. С. 183.
      13. Савич Н. В. Воспоминания. СПб., 1993. С. 136.
      14. Коковцов В. Н. Указ. соч. Т. 2. С. 278.
      15. Там же. С. 270.
      16. Падение царского режима. Т. 4. Л., 1925. С. 147.
      17. Коковцов В. Н. Указ. соч. Т. 2. С. 280.
      18. См. показания А. Д. Протопопова, С. П. Белецкого, А. Н. Хвостова в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства // Падение царского режима. Т. 4. С. 33, 245-246, Т. 6. С. 76, 88, 90; Беляев С. Г. П. Л. Барк и финансовая политика России. 1914-1917 гг. СПб., 2002. С. 32.
      19. Падение царского режима. Т. 4. С. 246.
      20. Там же. С. 245.
      21. Барк П. Л. Мои воспоминания // Возрождение. 1965. № 157. С. 61.
      22. Там же. С. 64.
      23. Там же. № 158. С. 76.
      24. Там же. С. 78.
      25. Там же.
      26. Особые журналы Совета министров Российской империи. 1909-1917. 1914. М., 2006. С. 247.
      27. Коковцов В. Н. Указ. соч. Т. 2. С. 324.
      28. Барк П. Л. Указ. соч. // Возрождение. 1965. № 158. С. 79.
      29. Там же. С. 80.
      30. Коковцов В. Н. Указ. соч. Т. 2. С. 330.
      31. Барк П. Л. Указ. соч. // Возрождение. 1965. № 158. С. 80-81.
      32. ГА РФ, ф. 102, оп. 71, д. 74, л. 1.
      33. Там же, л. 2.
      34. Там же, л. 1.
      35. Там же, л. 3.
      36. Там же, л. 149.
      37. Там же, л. 20.
      38. Там же.
      39. Особые журналы Совета министров... 1914. С. 618.
      40. ГА РФ, ф. 102, оп. 74, д. 9, ч. Д, л. 9 об.
      41. Там же, оп. 71, д. 74, л. 51. В архивном документе рязанским губернатором ошибочно назван Крейтон, взглавлявший Владимирскую губ.
      42. Там же, л. 81, 97.
      43. Сухомлинов В. Воспоминания. Берлин, 1924. С. 313.
      44. Особые журналы Совета министров... 1914. С. 317.
      45. Там же. С. 271.
      46. Там же. С. 247.
      47. ГА РФ, ф. 102, оп. 71, д. 74, л. 117-118; Особые журналы Совета министров... 1914. С. 188-190.
      48. ГА РФ, ф. 102, оп. 71, д. 74, л. 81, 150.
      49. Там же, л. 111.
      50. Там же, л. 197 об.
      51. Особые журналы Совета министров... 1914. С. 318.
      52. Там же. С. 364.
      53. ГА РФ, ф. 102, оп. 71, д. 74, л. 101, 168, 222 об.
      54. Там же, л. 156-157.
      55. Там же, л. 34.
      56. Известия Петроградской городской думы. 1915. № 18. С. 1167.
      57. Там же. С. 1170-1177.
      58. Там же. 1916. № 8. С. 1530.
      59. Там же. 1915. № 18. С. 1065.
      60. Подсчитано мной по Еженедельнику статистического отделения Петроградской городской управы за 1913-1914 гг.
      61. Петроградский листок. Иллюстрированное приложение. 1915. № 58. С. 6.
      62. В борьбе за трезвость. 1915. №1. С. 41.
      63. Петроградский листок. 1914. 9 октября.
      64. Там же. 6 октября.
      65. Биржевые ведомости. 1915. 10 июня (вечерний выпуск).
      66. Там же. 25 июля.
      67. Петербургский листок. 1914. 7 августа, 14 августа, 18 августа и т.д.
      68. Биржевые ведомости. 1915. 5 ноября (вечерний выпуск).
      69. Там же. 16 апреля.
      70. Объединенное дворянство: Съезды уполномоченных губернских дворянских обществ. 1906-1916. Т. 3. 1913-1916. М., 2002. С. 453.
      71. Биржевые ведомости. 1915. 12 июля (вечерний выпуск).
      72. В борьбе за трезвость. 1915. № 1. С. 42-43.
      73. Особые журналы Совета министров... 1916. М., 2008. С. 482.
      74. Новое время. 1915. № 14163.
      75. ГА РФ, ф. 102, оп. 73, д. 9, ч. Ж, л. 14.
      76. Там же, л. 2.
      77. Там же, л. 3.
      78. Там же, л. 12.
      79. Там же, оп. 75, д. 10, ч. 6, л. 24.
      80. Там же.
      81. Там же, л. 26-27.
      82. Обзор деятельности Особого совещания для обсуждения и объединения мероприятий по продовольственному делу. 17 августа 1915 - 17 февраля 1916 г. Пг., 1916. С. 31.
      83. Биржевые ведомости. 1915. 19 сентября (вечерний выпуск).
      84. Обзор деятельности особого совещания... С. 388-389.
      85. Беляев С. Г. Указ. соч. С. 76.
      86. ГАРФ, ф. 102, оп. 73, 1915, д. 7, ч. 213, л. 3-3 об.
      87. Там же, оп. 302, д. 65, л. 1 об.
      88. Там же, оп. 73, д. 1, ч. 19, л. 15.
      89. Особые журналы Совета министров.... 1916. С. 414-415.
      90. ГА РФ, ф. 102, оп. 302, д. 41, л. 27-27 об.
      91. Особые журналы Совета министров.... 1915. М., 2008. С. 189-190.
      92. Более подробно историю «пьяного вопроса» в период революции 1917 г. см.: Веселие Руси. Век XX. Градус новейшей российской истории: от «пьяного бюджета» до «сухого закона». М., 2007. С. 151-189.