Глебов А. Г. Королевская власть и основные тенденции ее развития у англо-саксов в VII - начале IX века

   (0 отзывов)

Saygo

Статья посвящена одному из важнейших аспектов становления и развития государственно­сти у англосаксов - возникновению, сущности и эволюции королевской власти в VII - начале IX века. На основе анализа различных исторических источников исследуются представления англосаксов о происхождении королевских династий, вопросы о порядке наследования пре­стола, правах и прерогативах королей англосаксов, изменения в понимании королевского статуса и функций королевской власти, во внешнем виде правящих персон и атрибутике в это время.

 

Становление и развитие государственности у англосаксов является одним из наиболее сложных и спорных вопросов истории раннесред­невековой Англии. Проблемы времени формирования и характера ранних англосаксонских королевств, их германских или позднеримских истоков, роли королевской власти и знати в процессе оформления госу­дарственности и ее отдельных структурных элементов, а также влияния церкви в этом процессе как в отечественной, так и в англо-американской историографии продолжают оживленно обсуждаться и нередко решают­ся с диаметрально противоположных позиций. Даже хронологические рамки возникновения государства у англосаксов остаются предметом дискуссий. Если А. Я. Гуревич и К. Ф. Савело относят их переход к государственности к рубежу VI-VII вв.1, то А. Р Корсунский - лишь к концу VII столетия2. В зарубежной историографии высказывались предположения как о том, что государство у англосаксов существовало уже в V-VI вв.3, так и о том, что чуть ли не до X в. англосаксонские королевства представляли собой родоплеменные объединения4.

 

Среди выделенных тем центральное место занимают вопросы о возникновении и сущности королевской власти у англосаксов, о тех этапах, которые она прошла в ходе своей эволюции, о ее месте в складывании сначала раннеклассовой, а затем и раннефеодальной государственности5.

 

800px-Britain_peoples_circa_600.svg.png
Расселение к 600 году
800px-England_green_top.svg.png
Англия во времена англосаксов
800px-Sutton_hoo_helmet_room_1_no_flashbrightness_ajusted.JPG
Церемониальный шлем из Саттон-Ху
800px-2008-05-17-SuttonHoo.jpg
Реконструкция вооружения погребённого в Саттон-Ху правителя
691px-Williamson_p16_3.svg.png
Карта восточно-английского королевства, где видно расположение Саттон-Ху
354px-Sutton_Hoo_map.svg.png
Схема расположения курганов в Саттон-Ху
1024px-Sutton_Hoo_ship-burial_model.jpg
Структура шпангоутов погребенного в кургане корабля
800px-Sutton_Hoo_(5).JPG
Застежки
1024px-Sutton.Hoo.PurseLid.RobRoy.jpg
Застегивающийся аксессуар от кошеля
Sutton.Hoo.Shield.Minophis.jpg
Детали от щита
800px-Sutton_Hoo_Lyre_fragments_BM_1939_1010_203.jpg
Детали лиры (музыкального инструмента)

 

Подлинный характер самых ранних форм королевской власти у англосаксов, по всей ви­димости, навсегда останется для нас загадкой в силу состояния источников. Первое упоминание о королях германцев содержится, как известно, у Тацита, который рассматривает существующую у них королевскую власть, скорее, как исключение, нежели правило. С другой стороны, его сообще­ния заставляют допустить, что уже в I в. н.э. у отдельных, особенно у восточных и северных, германских народов существовали некие протогосударственные образования во главе с королями, делившими власть с военными предводителями-вождями (reges ex nobilitate, duces ex virtute sumunt). «Король или вождь» (rex vel princeps) первыми берут слово в народном собрании, но при этом управляют, скорее, силой авторитета (auctoritate suadendi), нежели посредством прика­за. Королю частично достаются штрафы за право­нарушения; он также участвует в отправлении религиозного культа. Таким образом, в описании Тацита власть германского короля представляет­ся отнюдь не монархической и деспотичной, а, прежде всего, традиционной и религиозной. В то же время весь контекст изложения римского историка наводит на предположение о том, что чем дальше тот или иной германский этнос рас­полагался от границ Империи, тем сильнее была власть короля6.

 

Вряд ли есть основания сомневаться в том, что северо-западные германцы, в том числе англо­саксы, были знакомы с институтом королевской власти еще в период их пребывания на истори­ческой прародине. Даже много столетий спустя после завоевания Британии они продолжали сохранять память о королях, правивших ими на континенте, в частности о короле Оффе, жившем за двенадцать поколений до своего знаменитого мерсийского потомка и тезки7. Сказанное не исключает, однако, того, что у отдельных англо­саксонских племен существовали иные формы политического устройства. Так, по сообщению Беды Почтенного, у наиболее близких родичей англосаксов - континентальных саксов, или «старых» саксов, как он их именует, королевская власть не получила распространения. Вместо ко­ролей они имели целый ряд начальников, которых Беда характеризует латинским термином satrapae; из их числа в период войны по жребию избирал­ся военный предводитель8. Следует учитывать, правда, что замечание Беды относится к концу VII - началу VIII столетия; каково было положение с королевской властью у «старых» саксов до этого, нам неизвестно.

 

Не вызывает сомнения и тот факт, что ран­ний англосаксонский король получал свой титул по праву рождения, о чем свидетельствует сама этимология древнеанглийского слова cyning, обо­значавшего его носителя. Суффикс этого термина -ing в древнеанглийском языке носил патроними­ческое значение «сын, потомок такого-то»; на этом основании было высказано правдоподобное пред­положение, что вначале рассматриваемый термин означал не более как членов определенного рода, из которого и избирались первые англосаксонские короли9. Кроме того, источники, излагающие ран­ний период их истории, отводят настолько много места изложению королевских генеалогий, что с небольшой долей преувеличения можно говорить о них как об одном из наиболее ценных достояний любого англосаксонского короля10.

 

Сохранилось восемь королевских генеалогий англосаксов, из которых семь11 возводят проис­хождение династий конунгов к германскому богу Одину; лишь короли Эссекса прослеживали свое происхождение от другого языческого божества - Сакснота, которого обычно либо считали сыном Одина, либо отождествляли с богом Тором12.

 

Согласно сообщению Беды, повторенному затем «Англосаксонской хроникой», короля Кента Этельберта (560-616 гг.) отделяли от Одина во­семь поколений, на что указывает и автор «Исто­рии бриттов» Ненний13.

 

Основатель королевской династии Уэс­секса Кердик (519-534 гг.) считался потомком Одина в седьмом поколении14; непосредствен­но от Одина выводили свое происхождение уэссекские короли Кеолвульф (597-611 гг.) и Этельвульф (839-858 гг.)15. По утверждению епископа Ассера, видимо, почерпнутому из генеалогии Этельвульфа в «Англосаксонской хронике», король Альфред Великий вел свое происхождение от Одина как по отцовской, так и по материнской линиям16.

 

Ни Беда, ни «Хроника» не приводят генеало­гического ряда королей Восточной Англии. Несо­мненно, однако, что ее правители также полагали своим прародителем Одина, на что существует прямое указание Ненния17 и косвенные свидетель­ства погребения в Саттон Ху, демонстрирующие тесные связи восточно-английской династии с Южной Швецией, где почитание этого бога было особенно сильно18.

 

Династия конунгов Мерсии обнаруживает то же происхождение от Одина, что и правители других королевств и одновременно, как уже ука­зывалось, наиболее тесные из всех англосаксон­ских королевских домов связи с континентальным институтом королевской власти. Как первый ее вполне достоверный представитель Пенда (626-655 гг.), так и самый известный его потомок Оффа (757-796 гг.) снабжены «Англосаксонской хроникой» генеалогиями, возводящими их род к божественному предку19.

 

Сходным образом в Нортумбрии короли и Брениции, и Дейры происходят от Одина, хотя и от разных его потомков. Линия королей Берниции идет от его сына Бельдега, а династия Дейры - от другого сына Вегдега20.

 

Таким образом, почти все королевские ди­настии VI—VIII столетий объединяло сознание происхождения от общего божественного праро­дителя, возникшее, возможно, еще до переселения англосаксов в Британию. Однако сакральный характер ранней королевской власти заключался не только в этом. По сути дела, как языческий, так и впоследствии христианский англосаксонский король21, был той сакральной фигурой, которая связывала в единое целое родоплеменной соци­ум, а затем формирующуюся государственную организацию, и соотносила их с космическими и божественными сущностями, в которые они были вплетены. Такие представления, несомнен­но, шли из глубокой древности и имели общее индоевропейское происхождение. Аналогичным общегерманской, а шире индоевропейской, тради­ции является представление о королевской власти как о структурообразующем стержне социума, стрежне, который органично встроен в общеми­ровоззренческую картину мира; представление о самом короле, который как «священный царь», а тем самым и «верховный жрец», оказывается посредником-медиатором между миром богов и миром людей. Будучи носителем божественного дара (харизма, мана), он обладает рядом особых способностей и свойств, которые несут удачу и процветание всему его народу22.

 

Вместе с тем отдельные элементы этих пред­ставлений у англосаксов находили специфическое отражение в концепции сакрализации возникаю­щей у них государственности. Сюда можно от­нести некую размытость в понимании харизмы королевской власти, когда она распространяется не только на конкретного носителя королевского титула, но и на всех членов его рода. Отсюда распространенный у ранних англосаксов обычай разделения власти между двумя и более королями, который прослеживается, фактически, вплоть до конца исследуемого периода. Следует обратить также внимание на более тесную, нежели в обще­германской традиции, связь сакральной власти королей у англосаксов с близнечным культом, культом коня и медведя и представлениями о мировом древе как основном формообразующем элементе модели мира. В этом же ряду стоит особое значение, которое англосаксы придавали функции носителя королевской власти, как во­енного предводителя, призванного обеспечить победу и теряющего свою харизму в случае по­ражения23.

 

Завоевательно-колонизационный характер появления англосаксонских племен на Британских островах неизбежно должен был привести к резко­му усилению власти этих военных предводителей, хотя люди, которые возглавляли переселенцев, не обязательно были королями по титулу. В «Англо­саксонской хронике», в частности, упоминается о том, что вождь (в источнике употреблен термин ealdorman) западных саксов Кердик, под руко­водством которого началось завоевание Уэссекса, принял его почти 25 лет спустя24. Неизбежность такого усиления диктовалась как необходимостью сконцентрировать власть в условиях непрекра- щающихся военных столкновений с кельтским населением Британии, в целом оказывавшим ожесточенное сопротивление англосаксам, так и потребностями усложняющейся по мере осе­дания поселенцев на захваченных территориях социально-политической структуры.

 

Видимо, еще на континенте королевская власть у англосаксов стала наследственной, но не единоличной; первоначально речь шла отнюдь не о прямом наследовании престола в порядке первородства. Претендентом на него мог стать любой из сыновей предыдущего короля, а также его дядя, брат или племянник (даже при наличии сыновей)25. Очевидно, что в этот период королев­ская власть еще рассматривалась как прерогатива не одного лица, а королевского рода (stirps regia) в целом; с разрастанием рода количество таких претендентов могло, естественно, увеличиваться. Судя по сохранившимся генеалогиям, королем мог оказаться в принципе любой знатный англосакс, который был в состоянии подтвердить свое про­исхождение от царственных предков хотя бы в седьмом поколении. Таким королем, к примеру, был правитель Мерсии Кенвульф (796-821 гг.)26. Кроме того, следует иметь в виду уже упоминав­шийся обычай разделения королевской власти между двумя и более представителями stirps regia. Примеры такого совместного правления прослеживаются в VI-VIII вв. во многих англо­саксонских королевствах. Так, в раннем Кенте соправителями начавшего завоевание Хенгеста последовательно были Хорса, а после смерти по­следнего, его сын Эск. Даже в конце VII столетия кентцы имели в качестве правителей дуумвират Хлотаря (673-686 гг.) и Эдрика (685-686 гг.), из­давший совместный законодательный сборник. На начальном этапе становления королевства Уэссекс им сообща управляли Кердик и его сын Кинрик (519-560 гг.); уэссекский король Кинегильс (611-642 гг.) имел соправителем своего сына Квихельма (641-672 гг.). Таким же фактическим соправителем своего отца, нортумбрийского короля Освью (642-670 гг.) в период синода в Уитби был распоряжавшийся в южной части коро­левства, в Дейре, Элхфрит (670-685 гг.). Нередки были случаи дуумвирата или даже триумвирата братьев. Например, в Эссексе королю Свитхельму наследовали его сыновья Сигхере и Себби; после смерти последнего на трон вступили его сыновья Сигхард и Свефред. Три сына стали наследниками короля Кента Уитреда (694-725 гг.)27.

 

Достаточно сложен вопрос о том, имел ли правящий конунг возможность назначения своего преемника. В «Англосаксонской хронике» для характеристики процесса восшествия на трон нового короля чаще всего используется нося­щее весьма неопределенный смысл выражение feng to rice, т. е. «(такой-то) принял (или взял)

 

королевство»28, ничего не говорящее о том, как это конкретно произошло. Скорее всего, приход к власти каждого следующего короля во многом зависел от того, пользовался ли претендент на престол поддержкой родоплеменной, а затем и служилой знати. Более того, в источниках изредка встречается фраза «был избран королем» (ceosan to cyninge)29, заставляющая думать, что выбор нобилями между существующими претенден­тами не был простой фикцией. Таким образом, воцарение англосаксонского короля в VI-VIII вв. может быть охарактеризовано как нечто среднее между избранием (выбором) из числа наиболее достойных и наследственно-родовым принципом, непременно подразумевавшим происхождение будущего конунга из королевской семьи.

 

Вплоть до конца рассматриваемого периода описанный порядок наследования престола был причиной бесчисленных кровавых столкновений внутри ранних англосаксонских государств. Вот несколько примеров из истории двух наиболее мощных королевств, показывающих, что в конеч­ном счете судьба короны чаще всего зависела от индивидуальных, прежде всего, военных способ­ностей будущих королей. После смерти уэссекско­го короля Кенваллы в 672 г. все его преемники в течение более чем пятидесяти лет приходили к власти в результате упорной борьбы со своими родичами. Так, Кедвалла (686-688 гг.), член той линии королевского дома, которая до этого ни­когда не давала Уэссексу королей, стал правите­лем в ходе длившейся более года междоусобной войны30. Его преемник, наиболее известный пред­ставитель династии западно-саксонских королей VII-VIII вв., Инэ (688-725 гг.) происходил из ее другой ветви и также неоднократно должен был с оружием в руках отстаивать свое право на пре­стол от притязаний ближайших сородичей31. Ему наследовал Этельхард (726-740 гг.), родственные связи которого с предшествующими королями вообще неизвестны; он сразу же столкнулся с претензиями на трон своего троюродного брата Освальда32. Первый самостоятельный правитель Мерсии Пенда (626?/632? - 655 гг.), по проис­хождению принадлежавший к младшей ветви династии мерсийских конунгов, проложил себе путь к власти путем военных побед как над свои­ми сородичами, так и над Уэссексом. Впервые он появляется в анналах еще в 628 г. как победитель западных саксов, но фактически становится ко­ролем только после победы над нортумбрийским Эдвином (617-633 гг.)33. Вплоть до 716 г. Мерсией правили сыновья и внуки Пенды, пока на престол опять-таки с помощью оружия не вступил Этельбальд (716-757 гг.), внук брата Пенды Алвео, на­ходившегося в период его правления в изгнании. После смерти Этельбальда королем в результате длившихся почти два года внутренних распрей стал Оффа (757-796 гг.)34.

 

Таким образом, существовавший в ранней англосаксонской Британии порядок престолонас­ледия и представление о королевской власти как достоянии всего рода, а не отдельной личности, были главными причинами бесчисленных меж­доусобий в изучаемый период. Стабильность и процветание первых королевств в решающей сте­пени зависели от военных успехов их правителей и способности их преемников закрепить за собой трон силой оружия.

 

Точные границы прав и прерогатив коро­лей англосаксов на первом этапе становления раннеклассового общества определить чрез­вычайно сложно, но, судя по всему, король был прежде всего военным вождем своего народа и символом его единства. Героическая поэзия, «Церковная история» Беды и «Англосаксонская хроника» наполнены описаниями воинских до­блестей, верности своим людям и мужества пер­вых конунгов-воителей типа Хенгеста, Кердика или Пенды, слава которых зачастую и достав­ляла им трон. С течением времени, очевидно, доблести короля-воина были возведены в ранг традиции: важнейшей обязанностью любого но­сителя королевского титула в VII-VIII вв. оста­валась защита территории своего королевства от посягательств извне и повышение престижа своей династии за счет ее расширения путем присоединения соседних территорий35. Несо­мненно также, что до принятия христианства они продолжали отправлять ключевые функции посредников между языческими божествами и своим племенем; как уже отмечалось, они обычно играли решающую роль и при введении в своих королевствах новой веры. Небольшие по размерам, эти королевства первоначально пред­ставляли собой, скорее, протогосударственные вождества с зачаточной системой политических институтов36.

 

Тем не менее к началу VII в., на наш взгляд, у англосаксов постепенно происходит переход от родоплеменных в своей основе чифдомов к территориально-политическим объединениям и ранней государственности. Одним из самых существенных показателей этого может служить появление в 601-604 гг. их первого дошедшего до нас писаного законодательства - законов кентско­го короля Этельберта.

 

Королю и королевской власти непосред­ственно так или иначе посвящено 12 из 90 титу­лов этого судебника. Их анализ показывает, что положение и социально-политические функции носителя королевского титула уже в это время заметно отличались от положения в обществе любого другого знатного человека. Несмотря на то, что в соответствии с существовавшими нор­мами обычного права король, действия которого наносили государству вред, мог быть изгнан или убит37, его личность специально выделялась со­ставителями судебника. Так, в «Правде» Этельберта устанавливалось двойное возмещение за драку в присутствии короля, за вторжение в его резиденцию и разбой, за нарушение королевского покровительства, а за кражу его имущества - де­вятикратный штраф38.

 

Правда, в начале VII столетия формы за­щиты имущества, мира и достоинства короля не выходили еще за рамки обычного права, по­скольку аналогичные возмещения в понижен­ном, разумеется, размере были установлены и для других свободных людей39. По-видимому, правовая интерпретация личности короля в это время базировалась на представлении о нем, как одном из членов племени. Но по королевским искам взыскиваются уже не просто повышенные, а наивысшие штрафы40, что свидетельствует об определенном повышении его статуса и в чем, ве­роятно, можно видеть признаки некоторой транс­формации традиционно-архаических взглядов на персону короля.

 

Такой вывод, как представляется, может быть подтвержден и данными юридической компи­ляции X - начала XI в., в которой, однако, были использованы правовые положения, относящиеся к VII столетию. Речь идет о так называемых «Зако­нах северных людей», согласно которым вергельд за убийство короля, равный вергельду эрла, вы­плачивался его роду и такая же сумма - «народу» (leodum) для оплаты «королевского достоинства» (cynedomas)41. О том, что практика и ранее была такова, свидетельствует «Англосаксонская хро­ника», где под 694 г. упомянуто о выплате жи­телями Кента 30 тысяч пенсов королю Уэссекса Инэ за сожжение его родственника Мула, члена королевской семьи42. Видимо, точно так же, как и в законах Этельберта, здесь проявляется своео­бразное сочетание старых и вновь возникающих представлений о короле, когда он рассматривается не только как представитель определенного рода, пусть и знатного, но и как лицо, стоящее на вер­шине общественной пирамиды43. Дополнительная оплата «королевского достоинства», с этой точки зрения, может быть понята лишь как особый статус короля, возвышающегося не только над родоплеменными структурами, но и над знатью.

 

Определенные изменения в понимании королевского статуса и функций заметны и в тех титулах «Правды Этельберта», которые по­священы праву частного покровительства. Они свидетельствуют о том, что уже в это время король присваивает себе право опеки не только как пред­ставитель того или иного рода, но и как господин некоей территории. Например, в титуле 6 прямо указывается, что в случае убийства свободного че­ловека виновный выплачивает не только вергельд его сородичам, но и возмещение (50 шиллин­гов) королю как «господину» (to drihti-beage)44. Одновременно с этим король, судя по некоторым титулам сборника, начинает осуществлять право персонального патроната и по отношению к тем лицам, которые не находятся в его прямом подчинении45. Тем самым он узурпирует одну из важнейших функций родовой организации - оказание защиты всем ее членам и применение санкций по отношению к нарушителям обычая. Очевидно, что и в данном случае мы имеем дело с правовым сознанием, которое рассматривает короля как лицо, уже возвышающееся над родо­племенной структурой.

 

Сходные по смыслу с вышеприведенными положениями титулы мы встречаем также в кент­ских судебниках конца VII в., приписываемых королям Хлотарю и Эдрику и Уитреду. Напри­мер, законы Хлотаря и Эдрика устанавливают специальные штрафы в пользу короля за нару­шение мира в любом жилище. Так, за нанесение словесного оскорбления виновный выплачивал королю штраф в 12 шиллингов, в то время как оскорбленному доставалось всего 6 шиллингов; такие же компенсации выплачивались королю в случае возникновения ссор и вооруженных драк на пиру46. Пролитие крови карается, помимо вергельда пострадавшему, штрафом в пользу короля, равным штрафу, предусмотренному судебником Этельберта, т.е. 50 шиллингов47. Сборник Уитреда, подобно другим законодательным памятникам Кента, также считая короля представителем опре­деленного рода, выделяет его, тем не менее, из массы соплеменников. Согласно судебнику, плата за нарушение королевского покровительства по сравнению с законами Этельберта не изменилась (50 шиллингов)48. К концу VII столетия, однако, в законодательстве появились некоторые новые моменты, отсутствующие в более ранних судеб­никах и свидетельствующие о явном повышении статуса и социально-политических прерогатив кентских королей49. Например, пойманного с поличным во время воровства свободного человека представляли на суд короля и во власти последне­го было либо казнить преступника, либо продать его в рабство за море, либо заставить выкупиться ценой своего вергельда50.

 

Более полно процесс эволюции статуса ко­роля и функций королевской власти в VI-VIII вв. может быть прослежен при сопоставлении дан­ных кентских судебников с законодательством, исходящим от короля другого англосаксонского государства - Уэссекса - Инэ. В этом самом ран­нем юридическом памятнике Уэссекса, хроноло­гически синхронном с законами Уитреда, отчасти ощущается влияние постановлений кентских королей, но в целом он отражает специфику право­вых представлений, сложившихся в уэссекском обществе, что относится и к интерпретации лич­ности короля и границ его власти. Прежде всего обращает на себя внимание более высокая степень выделенности уэссекского короля не только из массы рядовых свободных, но и из среды знати, а также большая, в сравнении с Кентом, полнота прерогатив королевской власти. Так, судебник Инэ вводит гораздо более высокие штрафы за посягательство на имущество, домашний мир и достоинство короля. Вторжение в его бург, на­пример, карается суммой в 120 шиллингов, тогда как законы Этельберта устанавливали за подобное преступление штраф в 50 шиллингов51. Выше, чем в Кенте, был штраф в пользу короля в Уэс­сексе и в том случае, если речь шла о краже или грабеже52. Более того, сборник Инэ дает возмож­ность королю казнить преступника, затеявшего вооруженную драку в его доме53, в то время как ни в одном из кентских судебников подобного постановления нет. Многие титулы законов Инэ значительно определеннее в фиксации верховен­ства короля над всей территорией страны. Титул 10, например, гласит: «Если кто-нибудь в пределах нашего королевства (курсив мой. - А. Г.) совершит грабеж и насильственно отнимет имущество, то пусть он вернет награбленное и уплатит (штраф) 60 шиллингов»54. Король Уэссекса получает часть компенсаций за убийство не только любого свободного западного сакса, но и чужестранца, а также присваивает себе право регулировать отношения между свободными и несвободными своего королевства55.

 

Немаловажно и то, что в Уэссексе за королем была закреплена возможность применения кара­тельных функций по отношению почти ко всему населению государства, хотя оно и не стало еще всеобъемлющим. Характерно, однако, что, попав под юрисдикцию короля, обвиняемый зачастую лишался возможности принесения очистительной присяги56. Тем самым уэссекскими законами кон­ца VII столетия было установлено представление о короле как о той верховной инстанции, которая может скорректировать и сам закон: ведь в том же судебнике утверждалось, что «любой человек может беспрепятственно посредством клятвы очиститься от обвинения в укрытии (краденого) и в убийстве человека... »57. Если подозреваемому все же предоставлялась возможность снять об­винение, то он приносил очистительную клятву в присутствии «королевского соприсяжника» (an cyningaede)58.

 

Приведенные примеры и весь контекст за­конодательства Инэ дают основание полагать, что к концу VII в. в англосаксонском или, по крайней мере, в уэссекском обществе начинают формироваться представления о короле, как носи­теле верховной государственной власти, который вправе распоряжаться свободой и даже жизнью подвластного ему населения. Возможно, именно осмысление своего положения как положения господина, имеющего право приказывать и тре­бовать исполнения своих приказаний, позволило Инэ употреблять в прологе своих законов такие формулировки, как «мой народ» (ure folk), «мои элдормены» (ure ealdormen), и, что весьма показа­тельно, термин «подданные» (undergetheodendra) по отношению ко всем западным саксам59.

 

На этом этапе развития политической си­стемы, однако, идея повиновения и подданства королю как носителю высшей государственной власти еще только зарождается и во многом связана с развитием института патроната короля как частного лица и члена определенного рода.

 

Отмечая сочетание принципов подданства и част­ного покровительства в понимании отношений между королем и свободным населением Уэс­секса конца VII столетия, можно одновременно предположить, что в обществе уже существовало осознание того, что в основе авторитета и власти носителя королевского титула лежат, скорее, права суверена, нежели его личные качества. Сами же короли, как уже было показано, видели в себе защитников и покровителей всех свободных своего государства и даже иноземцев. Как глава формирующегося государства, король, согласно ряду титулов судебника Инэ, получал судебные штрафы по искам свободных60, а также требовал от них несения воинской службы и натуральных поставок (фирма, гафоль)61.

 

Нельзя не отметить также, что уже в этот период носители королевского титула серьезно выделялись своим внешним видом и атрибутикой, призванными подчеркнуть их выделенность из остального социума. Так, по свидетельству Беды Почтенного, власть одного из конунгов Нортум­брии начала VII в., Эдвина как на войне, так и в мирное время была так велика, что он передви­гался по стране не иначе как на коне в сопрово­ждении своих тэнов (comes) и перед ним всегда несли королевский штандарт; на поле боя перед ним также развевались некие «знамена» (vexilla). Даже когда он перемещался пешком, ему неиз­менно предшествовал штандарт, который римляне называли tufa, а англосаксы - thuuf62.

 

Сказанное в значительной мере подтверж­дается данными археологии, позволяющими к тому же конкретизировать и более вещественно представить «материально-символический», если можно так выразиться, статус раннего англосак­сонского короля. Наиболее впечатляющими из таких данных являются многие находки в погре­бении I захоронения в Саттон Ху, которые тради­ционно рассматривались, как знаки королевского достоинства63. Необходимо, правда, иметь в виду, что тогда как письменные памятники касаются восшествия на трон и правления конунга, архео­логические материалы имеют дело с его смертью и погребением; тот факт, что предполагаемые регалии и инсигнии вообще оказались в могиле, создает дополнительную трудность, поскольку предполагается, что подобные символы должны были переходить к следующему правителю, ибо обладание ими служило легитимизации и пре­емственности власти. Кроме того, не исключено целевое изготовление указанных символов специ­ально для погребальной церемонии64.

 

Тем не менее специалисты-археологи об­ратили внимание на разительное сходство упо­минавшегося «штандарта» короля Эдвина с найденной в погребении I комплекса Саттон Ху железной «стойкой»65, которая находит полную аналогию с предметом из курганного могильника Бентри Грейндж (графство Дербишир), который руководитель раскопок 1861 г. определил как «по­крытый рунообразной надписью шестизубцовый железный инструмент, более всего напоминаю­щий обыкновенные вилы»66. Близкий по форме объект обнаружен также в курганном погребении неподалеку от резиденции ранних нортумбрий­ских королей Иверинг (графство Нортумберленд). Подобное же церемониальное значение было приписано найденному в погребении в Саттон Ху обломку точильного камня, который был аттрибутирован как «королевская эмблема»67 и в котором большинство исследователей склонно видеть часть скипетра; его ближайшей аналогией является находка в курганном могильнике Сэнктон (графство Йоркшир). Сходным образом, как символы королевского достоинства, интерпрети­руются инкрустированные золотом, гранатами и стеклом по слоновой кости ястребы на кошельке из Саттон Ху, и особенно знаменитый шлем, че­каненный из золота и серебра68.

 

Более того, есть основания полагать, что не только сами предметы из Саттон Ху, но и их тщательная «аранжировка» внутри погребальной камеры были указующими знаками высокого достоинства покойного как наследника власти Рима, защитника и сакрального покровителя своего народа в дни войны и мира. Несмотря на продолжающуюся дискуссию вокруг этих находок69, в том числе по поводу того, кто именно был захоронен в погребении70, ясно, что оно де­монстрирует растущую силу королевской власти уже в 20-30-е гг. VII столетия.

 

В течение рассматриваемого времени англо­саксонский король, таким образом, постепенно начинает занимать в социально-политической иерархии англосаксов место, несопоставимое с положением любого другого представителя аристократии. Еще в конце VII в. в законах Уитреда появляется норма, по которой королю, как и епископу, не требуются свидетели или принесение присяги в суде71. Нарушение мира в жилище короля, на территории его бурга и даже просто в его присутствии карается все большими штрафами. За королем закрепляется право при­менения карательных функций почти ко всему населению государства. Тем самым к середине VIII в. в англосаксонском обществе, по-видимому, уже формируется представление о короле как о верховном правителе и идеи подданства и по­виновения королевской власти, что, несомненно, в свою очередь стимулировало последнюю к ак­тивизации кодификационных мероприятий. Уже законы Хлотаря и Эдрика фиксируют определен­ные элементы претензий королей на самостоя­тельную законодательную инициативу. Во всту­плении, предпосланном их сборнику, кентские короли утверждают, что они «умножили право, введенное ранее» их предками72. Это замечание, правда, представляется довольно неопределен­ным и одинаково может означать как повторную запись ранее существовавших правовых норм с введением неучтенных казусов, так и создание принципиально новых юридических положений, шедших вразрез со старым обычаем. Из весьма неясного указания в прологе к законам Инэ о том, что он «установил прочное право и правильное законодательство для народа нашего»73, также почти невозможно определенно сказать, идет ли речь о радикальной реформе старых юридических норм, или не столько об «установлении», сколько о «восстановлении» права. Тем не менее проведен­ный анализ, как представляется, дает основания для предположения об определенном повышении законодательной самостоятельности англосаксон­ских королей VII-VIII вв., шедшего, очевидно, параллельно с общим расширением компетенции королевской власти в сфере государственного управления и изменениями в правовых понятиях о ней. В более широком плане можно, видимо, говорить и о том, что запись ранних англосак­сонских судебников, проводившихся и в Кенте, и в Уэссексе по инициативе королевской власти, способствовала усилению законодательных функций королей в целом, поскольку придавала зафиксированному в «Правдах» обычному праву неизменный и окончательный вид. Бытующие в обществе юридические представления, в связи с этим, с течением времени должны были все больше и больше ориентироваться на восприя­тие и осмысление писаного права, а не прежнего устно передаваемого обычая. Кодифицированная в судебниках правовая система при этом была уже не только сводом наиболее мудрых и спра­ведливых предписаний варварской эпохи, лишь поправленных и улучшенных, но и, во всяком случае отчасти, плодом законодательных усилий укрепляющейся королевской власти. К концу изучаемого периода, таким образом, архаический, родоплеменной аспект в восприятии личности короля и государственно-политических прерога­тив его власти значительно ослабляется, хотя и не исчезает окончательно.

 

Примечания

 

1. См., напр.: Гуревич А. Я. Роль королевских пожалований в процессе феодального подчинения английского кре­стьянства // Средние века. М., 1953. Вып. 4. С. 49-73; Савело К. Ф. Раннефеодальная Англия. Л., 1977. С. 23-28, 49-68.
2. См.: Корсунский А. Р. Образование раннефеодального государства в Западной Европе. М., 1963. С. 73 и сл., 132-133.
3. См.: Chadwick H. M. The heroic age. Cambridge, 1912. P. 376-377; Chaney W.A. The cult of kingship in Anglo- Saxon England: The transition from paganism to Christi­anity. Berkeley; Los Angeles, 1970. P. 7-42; Loyn H. R. Anglo-Saxon England and the Norman conquest. L., 1970. P. 200 ff.; Idem. The governance of Anglo-Saxon England, 500-1087. Stanford (Cal.), 1984. P. 24 ff.
4. См.: Jolliffe J. The constitutional history of medieval England. L., 1937. P. 23-29; Kemble J.M. The Saxons in England: A history of the English commonwealth till the period of the Norman conquest. L., 1849. Vol. 2. P. 41 ff.
5. Обзор современной англо-американской историогра­фии по проблеме см.: Rosenthal J. T. A historiographical survey: Anglo-Saxon kings and kingship since World War II // J. of British studies. 1985. Vol. 24, № 1. P. 72-93.
6. См.: Tacit. Germ. 7; 10; 11; 33; 40 // P. Cornelius Tacitus. Libri qui supersunt. Lipsiae, 1960. Bd. I. S. 274, 278, 280.
7. См.: Видсид. Древнеанглийская поэзия. М., 1982. С. 16-17.
8. См.: Beda Venerabilis. Historia ecclesiastica gentis An- glorum. I, 15 // Monum. Hist. Brit. L., 1848. Vol. I. P. 110. Далее сочинение Беды цитируется с указанием номера книги и главы.
9. См.: Blair P. H. An introduction to Anglo-Saxon England. Cambridge, 1956. P. 195.
10. См.: The Anglo-Saxon Chronicle, Prol. // English historical documents. L., 1955. Vol. I. P. 136-137. Далее «Англо­саксонская хроника» цитируется по данному изданию с указанием года и страниц. См. также: Dumville D. Kingship, genealogies and regnal lists // Early medieval kingship / Ed. by P. H. Sawyer and I. Wood. Leeds, 1977. P. 72-104; Sisam K. Anglo-Saxon royal genealogies // Pro­ceedings of the British Academy. 1953. Vol. 39. P. 287­343.
11. Речь идет о королевских династиях Кента, Уэссекса, Восточной Англии, Мерсии, Берниции, Дейры и Линд­сея.
12. См.: Chaney W. A. Op. cit. P. 28-29.
13. См.: Beda Venerabilis. Historia. I, 15; II, 5; The Anglo-Saxon Chronicle, a.449. P. 143; Nennius. British history and the Welsh annals / Ed. and transl. by J. Morris. L.; Chichester, 1980. P. 53-54.
14. См.: The Anglo-Saxon Chronicle, Prol., a.552. P. 136, 145.
15. Ibid. a.597, a.855-858. P. 147, 175.
16. См.: Ассер. Жизнь Альфреда Великого // Стасюлевич М. М. История средних веков в ее писателях и ис­следованиях новейших ученых. 4-е изд. Пг., 1915. Т. 2. С. 307.
17. См.: Nennius. Op. cit. P. 77.
18. См.: Voyage to the other world: the legacy of Sutton Hoo / Ed. by C. B. Kendall and P. S. Wells. Minneapo­lis, 1992. P. 238 ff.
19. См.: The Anglo-Saxon Chronicle, a.626, 757. P. 149, 163.
20. Ibid. a.547, 560. P. 145; Nennius. Op. cit. P. 76-77, 78­79.
21. Следует, разумеется, иметь при этом в виду значи­тельные изменения, которые претерпела сакрализации власти при переходе от язычества к христианству. Ср.: Chaney W. A. Op. cit. P. 247 ff.
22. См.: Селицкий А. И. К проблеме реконструкции общеин­доевропейской концепции сакрализации власти // Мир власти: традиция, символ, миф.: Материалы Рос. науч. конф. молодых исследователей 17-19 апреля 1997 г. М., 1997. С. 3-5.
23. Подробнее о сакральных функциях ранних англосак­сонских королей см.: Chaney W. A. Op. cit.
24. См.: The Anglo-Saxon Chronicle, a. 495, 519. P. 144.
25. Ibid. a.534, 611, 617, 626. P. 145, 148, 149.
26. См.: Sisam K. Op. cit. P. 298.
27. См.: Fisher D. J. V. The Anglo-Saxon age, c.400-1042. N.Y., 1993. P. 120-121.
28. См.: The Anglo-Saxon Chronicle, a.709, 729, 741, 860. P. 158, 159, 161, 175.
29. Ibid. a.757. P. 163.
30. Ibid. a.685, 686. P. 155-156.
31. Ibid. a.688, 694, 715, 721. P. 156, 157, 158, 159.
32. Ibid. a.726. P. 159.
33. Ibid. a.628, 633. P. 150; Beda Venerabilis. Historia. II, 20.
34. См.: The Anglo-Saxon Chronicle, a.716, 757, 759. P. 158, 162, 163.
35. См.: Baker G. P. The fighting kings of Wessex: a gallery of portraits. N. Y, 1991; Kirby D. P. The earliest English kings. L., 1991; Wallace-Hadrill J. M. Early Germanic kingship in England and on the continent. Oxford, 1971; Yorke B. Kings and kingdoms of early Anglo-Saxon England. L., 1990.
36. См.: The origins of Anglo-Saxon kingdoms / Ed. by S. Bas­sett. L.; N. Y, 1989.
37. В 774 г. был низложен и отправлен в изгнание король Нортумбрии Эльхред, а уэссекский правитель Сигеберт в 757 г. был лишен трона «по причине неправедных деяний». (см.: The Anglo-Saxon Chronicle, a.757, 774. P. 162, 164.)
38. См.: Aethelbert, 3; 4; 5; 8 // Die Gesetze der Angelsachsen / Hrsg. F. Liebermann. Halle, 1903. Bd.1. S.3. Далее ссылки на королевские законы даются по этому изда­нию.
39. См., напр.: Aethelbert, 1; 13; 15; 17.
40. Нарушение королевского покровительства, например, карается штрафом в 50 шиллингов, тогда как подобное же правонарушение в отношении эрла оценивается в 12 шиллингов, а рядового свободного - в 6 шиллингов. (Aethelbert, 8; 13; 15.)
41. См.: Northleoda laga, 1.
42. См.: The Anglo-Saxon Chronicle..., a. 694. P. 157.
43. Собственно вергельд короля по «Законам северных людей» приравнивается к вире эрлов и составляет 15 тысяч тримс. См.: Northleoda laga, 2.
44. См.: Aethelbert, 6.
45. Ibid. 9; 84.
46. См.: Hlothaere, Eadric, 11; 12; 13.
47. Ibid. 14. Ср.: Aethelbert, 6.
48. См.: Whitraed, 2.
49. Ibid. 16; 22; 27.
50. Ibid. 26.
51. См.: Ine, 45. Ср.: Aethelbert, 5.
52. См.: Ine, 10. Ср.: Aethelbert, 10.
53. См.: Ine, 6.
54. Ibid. 10.
Ibid. 23; 50.
56. Например, вор, захваченный на месте преступления. Ibid. 15, §2.
57. Ibid. 46, § 2.
58. Ine, 6. 54.
59. Ibid. Prol.
60. Ine, 6, § 2-5; 7; 27.
61. Ibid. 44, §1; 51; 70, §1.
62. См.: Beda Venerabilis. Historia. II, 16.
63. См.: Bruce-Mitford R. L. S. Aspects of Anglo-Saxon archae­ology: Sutton Hoo and other discoveries. L., 1974; Gamber O. The Sutton Hoo military equipment - an attempted reconstruction // J. of Arms and Armour Society. 1966. Vol. 5. P. 265-289; Green C. Sutton Hoo: the excavation of a royal ship-burial. L., 1963.
64. Подробнее см.: Arnold C. J. An archaeology of the early Anglo-Saxon kingdoms. 2-nd ed. L.; N.Y., 1997. P. 207-­208.
65. Bruce-Mitford R. L. S. Op. cit. P. 7-17.
66. Arnold C. J. Op. cit. P. 208.
67. Bruce-Mitford R. L. S. Op. cit. P. 6.
68. См.: Arnold C.J. Op. cit.
69. Из современной литературы, посвященной погребению в Саттон Ху, см.: The age of Sutton Hoo: the seventh century in north-western Europe / Ed. by M. O. H. Carver. Woodbridge; Rochester, 1992; Carver M. O. H. Sutton Hoo: Burial ground of kings? Philadelphia, 1998; Evans A.C. The Sutton Hoo ship burial. Rev. ed. L., 1994; Voyage to the other world: the legacy of Sutton Hoo.
70. Традиционно считалось, что погребение в Саттон Ху принадлежало королю Восточной Англии Рэдвальду (? - ок. 625 г.); в последнее время появилась точка зрения, приписывающая его королю Эссекса Сеаберту (? - по­сле 605 г.). См.: Arnold C. J. Op. cit. P. 210.
71. «Слово короля, как и епископа безупречно и без при­сяги», - гласит текст источника. См.: Wihtraed, 16.
72. Hlothaere, Eadric, Prol.
73. Ine, Prol.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Загадка Фестского диска
      Автор: Неметон
      В 1908 году при раскопках минойских дворцов в Фесте, итальянский археолог Л. Пернье, рядом с разломанной табличкой линейного письма А обнаружил терракотовый диск диаметром 158-165 мм и толщиной 16-21 мм. Текст был условно датирован 1700г до н.э по лежащей рядом табличке (т. е СМПIII). Обе стороны диска были покрыты оттиснутыми при помощи штемпелей изображениями. Происхождение диска вызывает неоднозначную оценку. Помимо критской версии происхождения, не исключалось, что он был изготовлен в Малой Азии. Некоторые ученые считают (Д. Маккензи), что сорт глины, из которой изготовлен диск, не встречается на Крите и имеет анатолийское происхождение. Иероглифы, использованные в надписи, носят отчетливый рисуночный характер и не имеют сколь-нибудь четких соответствий в других письменностях и очень мало напоминают знаки критского рисуночного письма. Большинство ученых полагает, что диск читался справа налево, т.е от краев к центру (в иероглифической письменности люди и животные повернуты как бы навстречу чтению). Весь текст состоит из 241 знака, причем разных знаков встречается 45.
       

       Относительно языка, на котором выполнена надпись на диске, существовало несколько предположений:
      –        греческий
      –        языки Анатолии: хеттский, карийский, ликийский
      –        древнееврейский или какой-либо другой семитский язык

      Одним из первых исследователей загадки Фестского диска был Д. Хемпль в статье 1911 года в ж. «Харперс Мансли Мэгезин». Он решил прочесть надпись по-гречески по правилам кипрского силлабария, использовав акрофонический метод, верно определив по числу употребляемых знаков, что письмо слоговое. Первые 19 строк стороны А он перевел следующим образом:
      «Вот Ксифо пророчица посвятила награбленное от грабителей пророчицы. Зевс, защити. В молчании отложи лучшие части еще не изжаренного животного. Афина -Минерва, будь милостива. Молчание! Жертвы умерли. Молчание!..» Согласно трактовке Хемпля, в этой части надписи говорилось об ограблении святилища пророчицы Ксифо на юго-западном побережье Малой Азии греком — пиратом с Крита, вынужденным впоследствии возместить стоимость награбленного имущества жертвенными животными, а дальше шли предупреждения о необходимости соблюдения молчания во время церемонии жертвоприношения.
      Имели место самые необычные попытки дешифровки диска. В 1931году в Оксфорде вышла книга С. Гордона «К минойскому через баскский», в которой автор допускал, что язык древних обитателей Крита, возможно, находится в близком родстве с баскским, как единственным не индоевропейским языком, сохранившимся в Европе. Однако, его вариант перевода текста диска вызвал неоднозначную оценку:
      «Бог, шагающий на крыльях по бездыханной тропе, звезда-каратель, пенистая пучина вод, псо-рыба, каратель на ползучем цветке; бог, каратель лошадиной шкуры, пес, взбирающийся по тропе, пес, лапой осушающий кувшины с водой, взбирающийся по круговой тропе, иссушающий винный мех..».
      Схожий метод дешифровки, когда предметам приписываются названия на выбранном «родственном» языке и затем, путем сокращения этих названий получают слоговые значения знаков и, таким образом, каждая группа знаков на диске превращается во фразы, использовала в том же 1931 году Ф. Стоуэлл в книге «Ключ к критским надписям», сделав попытку прочесть диск на древнегреческом языке. Начальные слоги дополнялись до полных слов, и фраза читалось, как казалось, по-гречески (например, «Восстань, спаситель! Слушай, богиня Реа!»).
      После II мировой войны, в 1948 году, немецкий языковед Э. Шертель при помощи математических методов дешифровки предположил, что надпись на диске — гимн царю Мано (Миносу) и Минотавру, выполненный на одном из индоевропейских языков, близком латинскому. Аналогичной точки зрения придерживался А. Эванс, который, основываясь на идерграфическом методе, в монографии “Scriptia Minoa” предположил, что текст диска является победным гимном. (Эту точку зрения разделяла и Т.В. Блаватская). Однако, это предположение оказалось плодом воображения.
      В 1959 и 1962 гг Б. Шварц и Г. Эфрон представили свои гипотезы содержания диска, основываясь на методе и предположении о том, что надпись выполнена на греческом языке. По версии Шварца надпись представляет собой список священных мест, своеобразный путеводитель по Криту:
      [Сторона А]: Святилище Марато и город Эрато суть истинные святилища. Могущественно Ка..но, святилище Зевса. А которое есть святилище Месате, это — для эпидемии. Святилище Филиста — для голода. Святилище Акакирийо есть «Святилище, которое есть святилище Халкатесе.., - Геры. Святилище, которое есть Маро, есть менее достопримечательное, тогда как святилище Халкатесе..- более достопримечательное.
      [Сторона В]: Эти суть также святилища: могущественная Эсерия, Ака, Эваки, Маирийота, Мароруве, ..томаройо и Се..а. И этот город Авениту превосходен, но Эваки осквернен. Храм, расположенный против Филии, есть Энитоно по имени. Имеется три храма: Эрато, Энитоно и Эсирия. И это именно Эрато — для обрядов с быками, и Энитоно — для умиротворения, и для свободы от забот — третья, веселая Эсирия».
      Эфрон полагал, что на диске записан древнейший образец греческой религиозной поэзии:
      [Сторона А]: Исполненное по обету приношение для Са.. и Диониса, исполненное по обету приношение для Тун и Са.., жертвоприношение Ви.. и жрецам, и жертвоприношение..[неким божествам], и жертвоприношение Са.. и Дионису, и жертвоприношение..[неким божествам], ..Агвии и ее сыну,  жертвоприношение и ..богине Тарсо, и..[некому атрибуту] божественной Тарсо, и ..[некому атрибуту] божественной Тарсо и самой богине.
      [Сторона Б]: Иаон бесстрашный из Сард вызвал чтимую богиню Тарсо, дочь Теарнея, на состязание. Божественный Теарней, сын Тарсо, дочери Теарная, приготовляя жертвенный при в Сардах на азиатский манер, убеждал человека из Азии: «Уступи богине, вырази почтение Гигиее, дочери Галия». Сын Тарсо просил красноречиво от имени богини. Иаон бесстрашный пришел к соглашению с Тарсо и Агвием».
      В дальнейшем, бесперспективность использования идеографического, сравнительно-иконографического и акрофонического методов для чтения диска убедительно показал Г. Нойман.
      С. Дэвис, рассматривая надпись на диске как анатолийскую (хетто-лувийскую) по происхождению, трактовал текст на обеих сторонах практически идентично:
      [Сторона А]: Оттиски печатей, оттиски, я отпечатал оттиски, мои оттиски печатей, отпечатки...я оттиснул...» и т.д и т.п.
      По мнению Вл. Георигиева, также сторонника анатолийского происхождения диска, после расшифровки архаических греческих текстов линейного Б, не может быть подвергнуто сомнению, что диск написан на индоевропейском языке. Сам он трактовал надпись как своеобразную хронику событий, произошедших в юго-западной части Малой Азии, в которой на стороне А самые важные личности — Тархумува и Яромува, вероятно, владетели двух разных областей. На стороне Б — Сарма и Сандатимува, вероятный автор текста.
      В 1948 году диск был прочитан на одном из семитских языков следующим образом:
      «Высшее — это божество, звезда могущественных тронов.
      Высшее — это изрекающий пророчество.
      Высшее — это нежность утешительных слов.
      Высшее — это белок яйца.»
       Французский исследователь М. Омэ, считавший, что вертикальные черты диска отделяют не отдельные слова, а целые фразы, обнаружил в тексте известие о гибели Атлантиды. С ним был согласен ведущий советский атлантолог Н.Ф Жиров.
      Особое значение при исследовании диска придается тому факту, что надпись сделана с помощью 45 различных деревянных и металлических штампов. По мнению Чэдуика, можно предположить, что подобный набор не мог использоваться для изготовления одной единственной надписи и, соответственно, можно предположить наличие других, аналогичных диску из Феста надписей.
      Г. Ипсен в статье 1929 года отмечал, что:
      1.      Фестский диск не имеет билингвы и слишком мал для проведения каких-либо статистических подсчетов.
      2.      Количество знаков диска (45) слишком велико для буквенного письма и слишком мало для иероглифического.
      3.      Письменность диска является слоговой.
       Э.Грумах в статье в ж. «Kadmos» обратил внимание на исправление, внесенные в текст диска в четырех местах, где старые знаки оказались стертыми и вместо них впечатаны другие. Первые три исправления сделаны на лицевой стороне диска, в нижней половине внешнего кольца (край диска); четвертое сделано на оборотной стороне, в третьей ячейке от центра. Суть исправления в следующем:
      1.      В одном случае поставлено два новых знака - «голова с перьями» и «щит».
      2.      В двух других — на месте какого-то старого знака поставлен «щит», что позволило образовать новую группу знаков «голова с перьями — щит», как в первом случае.
      3.      В последнем случае на место одного старого знака стоят два новых - «голова с перьями» и «женщина, смотрящая вправо».
       Причины подобных исправлений неизвестны, но, видимо, явились следствием какого-то события, сделавшего необходимым внесение корректив. (Истории известны случаи, когда перебивались имена царей или даже стирались. Например, хеттская надпись, из которой была удалена надпись с названием страны Аххиява).
      Э. Зиттиг в 1955 году вычитал на одной стороне указания о раздаче земельных наделов, а на другой стороне — наставления по поводу ритуальных действий, относящихся к поминальным обрядам и празднику сева.
       В 1934-35гг. при раскопках пещерного святилища в Аркалохори (Центральный Крит) С. Маринатосом была обнаружена бронзовая литая секира с выгравированной надписью, содержащей знаки, полностью идентичной знакам на Фестском диске. В 1970 году в ж. Кадмос был опубликован происходящий из Феста оттиск на глине единственного знака, тождественного знаку 21 письменности диска. Было установлено, что техника последовательного оттиска на мягкой сырой глине изображений с помощью специальных матриц применялась критскими мастерами уже в СМПII. Возникло предположение о местных, критских иконографических истоках письменности Фестского диска, развивавшихся одновременно с линейным А.

      Знак 02 «голова, украшенная перьями», который Э. Майер и А. Эванс сравнивали с изображением головного убора филистимлян, известного по рельефам времен Рамсеса II и которые моложе диска на несколько столетий, как было установлено Э. Грумахом, не имеют никакой иконографической связи со знаком 02. При раскопках одного из горных святилищ на востоке Крита были найдены глиняные головы подобной формы.

      Кроме того, на двух минойских печатях имеются изображения полулюдей-полуживотных, которых связывают с солярным культом, с такими же зубчатыми гребнями и клювообразными носами, как на знаке 02. Это позволило Грумаху сделать вывод о том, что знак 02 — смешанный образ человека и петуха, священного животного Крита, атрибута верховного божества.

       
      Знаки 02-06-24
      Знак 24 (пагодообразное здание) А. Эванс сопоставлял с реконструированным на основании фасадов гробниц экстерьером деревянных домов древних жителей Ликии. Э. Грумах считал, что знак проявляет большее сходство с критскими многоэтажными зданиями на оттисках печати из Закроса (Восточный Крит). О знаке 06 («женщина») А. Эванс отзывался как о резко контрастирующим с обликом минойских придворных дам. Э. Грумах отождествлял знак с изображением богини-бегемотихи Та-урт, почитание которой было заимствовано из Египта и засвидетельствовано на Крите до времени создания диска, причем богиня одета в характерную критскую женскую одежду.
      Т.о, практически всем знакам фестского диска могут быть подобраны критские прототипы. Само спиральное расположение знаков, подобное надписи, обнаруженной на круглом щитке золотого перстня в некрополе Кносса, состоящей из 19 знаков линейного письма А, напоминает об излюбленном орнаментальном мотиве в искусстве Крита.
      Вопрос о том, в каком направлении следует читать надпись на диске, также можно считать решенным. Уже один из первых исследователей диска А. Делла Сета указывал, что композиционное построение скрученной спиральной надписи явно ориентирует на принцип движения по часовой стрелке. Также выяснилось, что когда миниатюрные матрицы накладывались на поверхность сырой глины не совсем ровно, то их оттиски всегда получались более глубокими с левой стороны. Следовательно, критский печатник, штампуя надпись, действовал левой рукой, последовательно нанося знаки справа налево. Если считать, что чтение диска шло от центра к краям, то возможными кандидатами на знаки для чистых гласных будут 35, 01. 07, 12, 18. Однако знак 07 входит в большое число как начал, так и концовок различных слов (независимо от направления чтения). И поэтому из числа кандидатов должен быть исключен. По сходным причинам должен быть исключен знак 12. Т.о, при направлении чтения от центра к краю кандидатами на гласный будут знаки 01, 18, 35, а при направлении чтения от краев к центру — 22, 27, 29.

      По мнению Ипсена, «рисунок сам говорит о значении формата: голова, украшенная перьями, показывает, что следующее слово обозначает определенную личность. По своему положению и значению этот знак совпадает с соответствующим знаком в клинописи; на то, что рисунок и явно единственная идеограмма, указывает сопоставительный анализ иероглифических систем письма, где также изображения людей и частей человеческого тела чаще всего выступают в качестве детерминативов. Т.о, знак 02, содержащийся почти в трети слов и стоящий всегда на первом месте перед другими знаками, был единодушно опознан как детерминатив (Пернье, Ипсен, Нойман, Назаров и др), обозначающий имена собственное (в тексте их — 19, а с учетом повторений — 15), которые некоторые исследователи относят к перечню минойских правителей Крита (А. А. Молчанов).

      Из установленного в целом слогового характера письма Фестского диска естественным образом вытекает вывод о том, что обособленные группы знаков, заключенные в ячейки, представляют собой слова.  Вслед за именами правителей стоят слова, обозначающие область или город. Общий порядок перечисления критских городов реконструируется следующим образом:
      –        Кносс
      –        Амнис (согласно Страбону, при царе Миносе являлся гаванью Кносса)
      –        Тилисс
      –        неизвестные города Центрального и Восточного Крита
      –        Фест (Южный Крит)
      –        Аптара и Кидония (Западный Крит)
      –        Миноя

      Самое популярное имя в перечне правителей в тексте диска транскрибируется как Сатури или Сатир. Имя Сатира встречается, а мифолого-исторической традиции, отражающей древнейшее прощлое Пелопоннеса: царь Аргос победил некого Сатира, притеснявшего жителей Аркадии. Также ему приписывается победа над быком, опустошавшим Аркадию. Бык, судя по его изображениям в минойском искусстве играл очень важную роль в религиозных представлениях и, по-видимому, являлся для минойцев, как и для древних египтян, одновременно и воплощением бога, и двойником обожествленного царя (культ Аписа в Мемфисе). Для ахейских греков бык являлся олицетворение мощи Крита.

      Было выдвинуто предположение о наличии в личных именах общего корня со значением «жрец», «прорицатель», которые сочетаясь с именем правителя и топонимом (по типу А29 А31) представляют собой наименование сана.
      Весьма возможно, что второй правитель Феста (А29) с титулом «прорицатель» являлся хозяином «малого дворца» (т.н царской виллы в Агиа-Троаде), а первый (А26), по имени Сакави, имел постоянную резиденцию в большом дворце в городском акрополе, и тогда сохранившийся диск принадлежал лично ему.

      Т.о, по одной из версий, общая интерпретация содержания текста Фестского диска заключается в сообщении о приношении вотива божеству по случаю заключения или возобновления священного договора или совершения какого-либо другого сакрального акта.
      Сама форма диска заведомо ассоциирована с солярным символом. Известно, что еще во II в н.э в храме Геры в Олимпии сохранялся диск, возможно, аналогичный фестскому, на котором также по кругу был написан текст священного договора о перемирии на время проведения Олимпийских игр.
       
      Каменный жертвенник из дворца Маллия
      Метод штамповки надписи на диске связан с необходимостью его тиражирования для участников церемонии. Именно это обстоятельство позволило сохраниться одному экземпляру диска и не исключает обнаружение аналогичных ему в будущем при раскопках минойских дворцов или святилищ.
      Данная трактовка содержания диска согласуется с данными археологии относительно политического устройства Крита в кон. СМПIII, когда главенствующая роль принадлежала Кноссу, но централизованное государство еще не было создано. Этому свидетельствует почетное первое место в общем списке владык Крита. Интерпретация текста как сакрально-политического документа, составленного от имени кносского царя, предполагает изготовление этого экземпляра и подобных ему (как минимум, 12) именно в Кноссе.

    • "По велению бога Халди Аргишти, сын Менуа, говорит: город Еребуни я построил..."
      Автор: Неметон
      Из летописи царя Аргишти I (Хорхорская летопись):
       «...По велению бога Халди Аргишти, сын Менуа, говорит: город Еребуни я построил для могущества страны Биайнли и для устрашения вражеской страны. Земля была пустынной, и ничего там не было построено. Могучие дела я там совершил, 6600 воинов стран Хате и Цупани я там поселил...».

      Памятная стела Аргишти о закладке Еребуни
      Сооружая крепость, Аргишти окружил холм площадью 6 га мощной стеной. Основание фундамента в виде огромных каменных глыб было положено на монолитную базальтовую скалу. Над ними воздвигли 2-х метровый цоколь из хорошо отесанных каменных блоков и поставили 7-ми метровую стену из кирпича-сырца. Через каждые 8 м стену укрепляли 5-ти метровые контрфорсы, выдающиеся на метр, а на выступах скалы стена была усилена каменными башнями.

      Урартские воины на шлеме Сардури
      Главный вход в крепость находился на южном, наиболее пологом склоне холма. От подножия вверх шла широкая извилистая мощеная дорога, переходящая в пандус, а затем в 15-ти ступенчатую лестницу. Вход охранялся надвратными башнями.Справа от входа над каменным основанием стены возвышалась плита с надписью о названии города. Через ворота входили на выложенную мелкой галькой площадь, на которую были обращены фасады трех наиболее значимых зданий города: храма, дворца и хозяйственного помещения.

      Храм Халди в Еребуни
      Храм расположен с западной стороны площади. Перекрытия зала поддерживали деревянные колонны, стоящие на квадратных каменных плитах. Росписи на стенах прославляли подвиги царя, а потолок украшали золотые звезды на синем небосводе. Вдоль стен шла глинобитная скамья с порлукруглым выступом. С южной стороны скамьи был 3-х ступенчатый выступ длиной 3 м, служивший алтарем. Остатки густой копоти на стене и угля на алтаре свидетельствуют о приношении жертв богу войны Халди и его супруге Арубани. Для храма Халди в Эребуни были изготовлены найденные в Тейшебаини бронзовые щиты. В полу храма был устроен водоотвод, имеющий выход к западной стене. Сток для дождевой воды во дворе обложен базальтовыми плитами и перекрыт хорошо отесанными бревнами. С западной стороны храма находилось парадное помещение, пол которого был покрыт маленькими деревянными дощечками, а стены украшены росписью.С южной стороны к залу храма примыкала прямоугольная башня, предположительно имевшая форму и назначение зиккурата.

       С северной стороны на площадь выходил т. н дворцовый комплекс, который в совокупности культовыми сооружениями, жилыми и хозяйственными помещениями составлял «эгал», т.е дворец-крепость.Центром дворца был перистильный двор, окруженный поставленными на базальтовую основу 5 деревянными колоннами с продольной стороны и 4 - с поперечной. Под полом двора был проложен водосток. С левой стороны от входа — помещение стражи. Стены зала для приемов с плоским деревянным перекрытием покрывали яркие росписи и ковры, державшиеся на специальных гвоздях — зиггатти. В соседних помещениях хранилось вино в 11 глинянных сосудах емкостью по 600л каждый. Особое место в планировке дворца занимал колонный зал для приема гостей, стены которого были тщательно выбелены, а пол покрыт серо-голубой обмазкой.

      Перистильный двор в Еребуни
      С западной стороны ко дворцу примыкал храм Суси. Храм освещался верхним светом через отверстие в потолке, служившее одновременно вытяжкой дыма от жертвенника. Дверной проем обрамлен плитами с надписями: «Богу Иуарше этот дом Суси Аргишти, сын Менуа, построил. Аргишти говорит: земля была пустынной, ничего там не было построено. Аргишти, царь могущественный, царь великий, царь страны Биайнили, правитель Тушпа-города».

      Храм и урартские жрецы из Алтын-Тепе
      (Бога Иварши нет ни в урартском, ни переднеазиатском пантеоне, но царь именно ему посвятил храм в своей цитадели. В одной из хеттских надписей из Хатусассы при перечислении жертвоприношений с культовыми формулами на лувийском языке упоминается божество Иммаршиа. Лувийцы во времена строительства Эребуни были одной из основных этнических групп Малой Азии, живших в Северной Сирии в областях, откуда Аргишти вывел упоминающихся в Хорохорской летописи 6600 пленных жителей Хати и Цупани. В лувийском тексте слово, адекватное имени бога Иммаршиа, стоит рядом с идеограммой бога Тешубы, эпитетом которого является «небесный», применяемый урартами к Халди. Возводя в цитадели храм лувийскому божеству неба, Аргишти отождествлял его с Халди, что должно было способствовать ассимиляции этого народа).
      Представление об устройстве зернохранилища дает обнаруженное на северном склоне холма помещение. Его пол, сложенный из небольших камней и выстланный слоем гравия 5 см, был покрыт рубленой соломой и расположен на высоте 30 см от скалистого основания, что придавало ему гигроскопичность и предохраняло от сырости. Стены кладовых для вина были сложены из кирпича-сырца. Во избежании сырости пол выкладывали галькой, утрамбовывали и обмазывали известью. Свет исходил от глинянных светильников. На возвышении обнаружен очаг, напоминающий «тандыр». Наиболее крупным хозяйственным помещением была карасная (карас — сосуд для хранения зерна и вина) кладовая, примыкающая к центральной площади с восточной стороны. Стены кладовой имели каменное основание высотой 3 м, поверх которого лежала кирпичная кладка. Перекрытия поддерживали деревянные колонны, стоявшие на базальтовых основаниях круглой формы с надписями: «Аргишти, сын Менуа, этот дом построил». В глинобитный пол зала было вмонтировано ок. 100 карасов.

      Кладовая для вина в Тейшебаини
      Начиная с 1968 года в Эребуни выявлена густая сеть домов, вплотную прилегающих друг к другу. Почти все они, согласно ближневосточной традиции, выходили на улицу глухими стенами, а фасады были обращены во внутренние замкнутые дворы, обрамленные со всех сторон различными помещениями. Дома имели каменные основания из 1-2 рядов камней, поверх которых стояли сырцовые стены, покрытые глинянной обмазкой и побеленные, полы были утрамбованы и тщательно обмазаны. Внутренние дворики вымощены мелкой галькой. Плоские, сделанные из жердей и тростника перекрытия опирались непосредственно на стены (иногда ставились дополнительные опорные деревянные столбы).
      Встречаются дома другого типа: в северной части города находился дом, к стене которого, выходящей во внутренний двор, примыкали расположенные на равном расстоянии друг от друга три туфовые круглые базы, на которых стояли деревянные столбы,поддерживающие навес.  В центре поселения было открыто интересное сооружение неизвестного назначения: оно квадратной формы со стороной основания 8 м, пол вымощен туфовыми плитами; между ними на расстоянии 2,25 м от северной стены врыты 4 базальтовые круглые базы диаметром 60 см. Каждый дом имел жилые и хозяйственные помещения.  Вполне возможно, что эти строения повторяли форму сооружений, в которых переселенцы покоренных Урарту стран проживали ранее.

      Двор жилого дома в Тейшебаини
      Кроме переселенцев, в городе проживали и коренные жители Араратской долины. Их жилища сооружались не насыпном грунте, а на материковой скале, предварительно выравненной. Здания возводились из необработанного камня и глины с примесью щебня, и дерева. Полы покрывались глиной и обмазывались известью. Плоские перекрытия состояли из жердей и циновок. Внутренние стены обмазывались глиной и известью.

      Предполагаемый внешний вид казармы урартов
       В целом, фортификационные сооружения урартов находят немало параллелей в аналогичных постройках хеттов (мощные контрфорсы, выступающие вперед башни). В захваченных крепостях уратры, подобно ассирийцам (Саргон II в Анаду) оставляли гарнизоны — Сардури в Дурубани, Менуа — в стране Мана. Основание городов, а также больших и малых крепостей было связано с выбором территории, пригодной для этого. В летописи Саргона II таким критерием являлась зрительная видимость сигнальных огней. Известно также сооружение отдельных башен.Из открытых раскопками военных городов Урарту наиболее прмечательными были Бастам, Зернаки-Тепе и Эребуни. Бастам был основан Русой I в VII в до н.э и в его застройке выделяются три участка — цитадель, жилые кварталы и постройки военного назначения: казармы (археологически постройки подобного типа неизвестны, но на высотах Топрак-Кале обнаружены рельефные изображения 3-х этажного здания на бронзовой пластине, возможно, казармы, аналогичное зданию в Бестаме), конюшни, места стоянок боевых колесниц, храм войскового гарнизона, двор, служивший плацем, с примыкающими к нему конюшнями (аналогичный комплекс обнаружен в Мегиддо). Зернаки-Тепе представлял из себя, по-сути, военный лагерь, с единым типом домов для всего города и четкой планировкой улиц. Город мог вмещать до 7 тысяч человек и имел в наличии конюшни и места для боевых колесниц. Известны также укрепленные военные лагеря. Крепость с эллипсовидным планом у Маранды, которую идентифицировали как военный лагерь урартов (В. Клейс) VIIIв до н.э, некоторые исследователи (К.Л. Оганесян) считали обычным ассирийским военным лагерем, сходным с лагерем Синаххериба с рельефа в Куюнджике, который использовался войсками Саргона II в 714 г до н.э. во время похода в Урарту на месте боя за Улху (ныне Маранд, Иран). Важно отметить, что ассирийский военный лагерь характерен для равнинных пространств, а урартский, примыкая к горной высоте, использовал топографические возможности (цепочки наблюдательных башен для зажжения сигнальных огней при приближении неприятеля).  Насколько непреступными были урартские крепости, можно судить по ассирийской летописи Тиглатпаласара III (745-727 гг до н.э):« ...Я запер Сардури Урартского в его городе Турушпе и учинил большое побоище перед его воротами». Взять крепость штурмом ассирийцы так и не смогли...

      Участок стены Еребуни





       
       
    • Флудилка о Китае
      Автор: Dezperado
      Я вижу, что под огнем моей критики вы не нашли ничего другого, как закрыть тему. Ню-ню.
      Провалы в памяти, они такие провалы! Я же вам уже указал, что Фу Вэйлинь дает данные по численности китайских подразделений, и на основании их и реконструирует общую численность китайских войск. Но я вижу, что вы так и не нашли эти данные. Это численность вэй и со. А их надо корректировать  другими данными, а не слепо им следовать.
      Да, давайте выкинем Ваши не на чем не основанные расчеты в топку. Я опираюсь на работы по логистике Дональда Энгельса и Джона Шина, в отличие от Вас, который ни на что вообще не опирается. 
      А китайский обоз в эпоху Мин формировался из верблюдов? Даже когда армия формировалась под Нанкином? А можно данные посмотреть?
      То есть никаких расчетов по движению китайских 300-тысячных армий у Вас нет. Что и требовалось доказать. Итак, 300-тысячных армий нет в природе и логистических обоснований их движения тоже нет.
      И да, радость у Вас великая! Я же Вам говорил, что с листа переводить династийные истории нельзя. А вы перевели Гу Интая, сверив с "Мин ши", и решили, что в "Мин ши" ничего нет. А в династийных историях все подробности спрятаны в биографиях, а Вы смотрели только "Основные записи".
      Ну а я посмотрел биографии тоже. И нашел, наконец-то то нашел, что искал. Ключ к критике китайской историографии средствами самой китайской историографии. Кто хочет, сам может найти.
      Далее, я нашел биографию Ли Цзинлуна, что было сложно, так как она спрятана в биографию его отца. И там есть замечательные фразы! Да! Например, цз.126 : 乃以景隆代炳文为大将军,将兵五十万北伐 . То есть "Тогда вместо Гэн Бинвэня назначили Ли Цзинлуна дацзянцзюнем, который, возглавив 500 тысяч солдат, направился походом на север". То есть у Ли Цзинлуна уже в Нанкине было 500 тысяч солдат! И далее говорится, что после объединения с армией У Цзэ  合军六十万, т.е. "объединенного войска было 600 тысяч человек". То есть вам теперь не надо больше доказывать, что 300-тысячное войско могло дойти от Нанкина до Дэчжоу. Надо доказывать, что дошло 500-тысячное войско. Ну и найти верблюдов в Цзяннани.
      Мое сообщение опирается на источники и исследования? Более чем.
      Это Вы про минский обоз из верблюдов?
    • Численность войск в период Мин (1368-1644) 2
      Автор: Чжан Гэда
      Тема про численность минских войск - часть 2.
      В этой теме будут сохраняться только те сообщения, которые опираются на источники и исследования.
    • Описания древних сражений и оценка их достоверности
      Автор: Lion
      Ну чтож, с позволения модератора список на вскидку:
      1. Битва на Каталаунских полях 451 - 500.000 у Атиллы всех и вся и несколько сот тысяч у римлян с союзниками,
      2. Битва под Гератом 588 - минимум 82.000 Сасанидов против 300.000 тюрков,
      3. Первый крестовый поход 1096-1099 - из Константинополя вышел в путь армия в 600.000 воинов, к Антиохии дошли 300.000 человек, к Иерусалиму - 100.000,
      4. Анкара-1402 - 350.000 Тимуриды против 200.000 османов,
      5. Аварайр-451 - 100.000 армян против 225.000 Сасанидов,
      6. Катаван-1141 - 100.000 сельджуков Санджара против 300.000 Кара-киданей,
      7. Дарбах-731 - 80.000 арабов против 200.000 хазаров,
      8. Походы Ильханата против мамлюков - у Газан-хана было до 200.000 воинов.
      9. Западный поход монголов 1236-1242 годов - 375.000,
      10. Западный поход монголов 1256-1262 годов - до 200.000,
      11. Битва у Мерва 427 года - эфталиты 250.000,
      12. Исс 333 - персы 400.000,
      13. Гавгамелла - персы 250.000,
      14. Граник - персы 110.000,
      15. Поход Буги на Армению 853-855 годов - 200.000,
      16. Поход селджуков на Армению 1064 года - 180.000,
      17. Битва у Маназкерта 1071 года - 150.000 сельджуков против 200.000 имперцев,
      18. ... Список можно долго продолжить.