Черкасов П. П. На тайном фронте Крымской войны

   (0 отзывов)

Saygo

Одной из причин поражения России в Крымской войне, помимо общей ее отсталости, академик Е. В. Тарле считал серьезные политические просчеты, допущенные императором Николаем I в ходе Восточного кризиса, приведшего к развязыванию войны1.

 

Важнейшим из этих просчетов, по его мнению, была недооценка Николаем решимости Франции и Англии выступить на стороне Оттоманской Порты в ее конфликте с Россией. Между тем именно вступление в войну этих двух ведущих европейских держав, поддержанных Сардинским королевством, определило поражение России, которой в 1856 г. пришлось согласиться на унизительные условия Парижского мирного договора. Ответственность за роковые ошибки, повлекшие за собой катастрофические для России последствия, по мнению авторитетного историка, должны разделить с царем его дипломаты и тайные агенты в Европе, в частности во Франции. Они дезориентировали Николая I относительно намерений Наполеона III, не желавшего якобы вмешиваться в русско-турецкую войну, разразившуюся в октябре 1853 г. Император получал от них успокоительные заверения, поощрявшие его к более решительным действиям в отношении султана Абдул-Меджида.

Yakov_Tolstoi.jpg
Яков Николаевич Толстой
800px-Orlov_A_F-by_Kruger.jpg
Начальник Третьего отделения Алексей Федорович Орлов
800px-%D0%A4%D1%80%D0%B0%D0%BD%D1%86_%D0%9A%D1%80%D1%8E%D0%B3%D0%B5%D1%80_-_%D0%BF%D0%BE%D1%80%D1%82%D1%80%D0%B5%D1%82_%D0%BA%D0%BD%D1%8F%D0%B7%D1%8F_%D0%90._%D0%A1._%D0%9C%D0%B5%D0%BD%D1%88%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%B2%D0%B0.jpg
Александр Сергеевич Меншиков
Mar%C3%A9chal_Leroy_de_Saint-Arnaud.jpg
Арман Жак Ашиль Леруа де Сент-Арно
Battle_of_Sinop.jpg
Битва при Синопе. Картина Ивана Айвазовского

 

Одним из главных источников такого рода дезинформации Тарле считал резидента Третьего отделения в Париже Якова Николаевича Толстого. "Если, по словам поэта, в это время "под говор лжи и лести" царская Россия подошла к краю гибели, - писал историк в одной из своих работ, - то в этом "говоре" весьма видную роль сыграли докладывавшиеся непосредственно Николаю сообщения Якова Толстого"2.

 

Кто же такой Яков Толстой и что за сообщения направлял он из Парижа в Петербург?

 

Яков Николаевич Толстой (1791 - 1867 гг.) - представитель тверской (нетитулованной) ветви древнего рода Толстых. Выпускник Пажеского корпуса, участник Отечественной войны 1812 г. и Заграничных походов русской армии, штабс-капитан лейб-гвардейского Павловского полка, старший адъютант Главного штаба, один из руководителей литературного кружка "Зеленая лампа", друг А. С. Пушкина и многих декабристов, в 1826 - 1836 гг. - эмигрант-невозвращенец, а с января 1837 г. - резидент Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии в Париже3.

 

В круг обязанностей Толстого, как руководителя парижской резидентуры, среди прочего, входило добывание сведений о намерениях французского правительства в области внешней политики, о военном потенциале, внутриполитическом, финансовом и экономическом положении Франции.

 

За 15 лет работы во Франции, предшествовавших началу Крымской войны, Я. Н. Толстой создал там разветвленную агентурную сеть. Он имел постоянных информаторов среди офицеров и генералов французской армии, дипломатов, депутатов и журналистов. В числе его "источников" был даже личный секретарь Наполеона III по военным вопросам Паскаль, начавший сотрудничество с Толстым еще в 1840-е годы, а также некоторые другие лица, имевшие прямой выход на императора французов.

 

Сам Яков Николаевич Толстой отличался обширными знаниями, высоким интеллектом, тонким политическим чутьем и литературными дарованиями. Его имя было известно "всему Парижу", как публициста, постоянного автора ведущих французских газет и журналов. Официальным прикрытием для него служила должность корреспондента Министерства народного просвещения Российской империи, а с 1848 г. он числился одновременно атташе посольства России во Франции. Перед ним были открыты двери самых престижных политических и литературных салонов Парижа. Глубокое знание французских политических реалий в сочетании с широкими связями позволяли Толстому быть в курсе всех изгибов текущей политики, понимать и даже прогнозировать ее развитие. Уже в начале 40-х годов он предвидел неминуемый крах Июльской монархии, неизбежность революции 1848 г. и одним из первых предсказал судьбу Луи Наполеона Бонапарта, усмотрев в президенте Французской республики будущего императора. Обо всем этом он заблаговременно информировал руководство Третьего отделения - сначала графа А. Х. Бенкендорфа, а после его смерти в 1844 г. - графа А. Ф. Орлова.

 

В Петербурге высоко ценили Толстого, а сообщаемая им из Парижа информация часто докладывалась лично Николаю I. Начав в 1837 г. гражданскую службу скромным титулярным советником, Толстой к 1853 г. имел уже полковничий чин статского советника, был кавалером ордена св. Станислава 2-й степени. Таков в самых общих чертах облик парижского резидента Третьего отделения, которого современный французский историк М. Кадо назвал "шпионом столетия"4.

 

В данном очерке предпринята попытка исследования действительной роли Я. Н. Толстого, как важнейшего для Петербурга источника информации, накануне и на всем протяжении Крымской войны. Для этого мы обратимся к обзору сохранившихся в фондах Третьего отделения в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ) донесений Толстого из Парижа и Брюсселя. Некоторые из этих донесений еще в 1937 г. были опубликованы и прокомментированы Е. В. Тарле, другие - до сих пор оставались невостребованными исследователями.

 

Прежде чем рассказать о деятельности резидента Третьего отделения во Франции и Бельгии в 1853 - 1856 гг., следует напомнить об основных вехах событий, приведших к Крымской войне5.

 

Едва улеглась волна революций, прокатившаяся по Старому Свету в 1848 - 1849 гг., как в Европе возник новый очаг напряженности. На этот раз он был связан с конфликтом интересов европейских держав в так называемом Восточном вопросе. Этот конфликт был порожден русско-турецким соперничеством за контроль над Черноморскими проливами, а также за влияние на Балканах, в Закавказье и в Средиземноморье.

 

Как известно, поводом к обострению в начале 1850-х годов Восточного вопроса, переросшего в глубокий кризис, стал спор между православным и католическим духовенством о праве на Святые места в Палестине. Права Иерусалимской (православной) церкви были энергично поддержаны Россией, издавна считавшей себя покровительницей православного населения Оттоманской Порты, а защиту интересов католиков в Палестине взяла на себя Франция - "старшая дочь" католической церкви еще со времен раннего средневековья.

 

С первых дней провозглашения Второй империи в 1852 г. Наполеон III начал "наводить мосты" с клерикальными кругами в собственной стране, а также со Святым престолом. Он считал это необходимым для укрепления позиций основанного им режима. К тому же Наполеон не видел никаких оснований отказываться от "исторических прав" Франции в Палестине, как и от давних союзнических отношений с Портой, установленных еще при Франциске I и Сулеймане II. Именно тогда, в XVI в., султан доверил Христианнейшему королю Франции оберегать святые для всех христиан места в Иерусалиме. В этом смысле претензии русского царя играть какую-то роль в Палестине, в глазах императора французов, были, по меньшей мере, спорными, если не сказать больше. Безусловно, пагубную роль в обострении этого, внешне межконфессионального, спора, сыграло и откровенно пренебрежительное отношение Николая I к "узурпатору" Наполеону III, которого он отказывался считать равным среди монархов Европы. Следует отметить, что российский самодержец с самого начала недооценил возможности императора французов, посчитав, что тот еще слишком слаб, чтобы вмешиваться в русско-турецкий спор.

 

В феврале 1853 г. Николай I направил в Константинополь чрезвычайную миссию во главе с генерал-адъютантом князем А. С. Меншиковым. Последний был уполномочен склонить султана к разрешению спора о Святых местах в пользу православной церкви и к официальному признанию русского императора покровителем православных подданных Оттоманской империи. Переговоры шли трудно. Излишне жесткая позиция Меншикова в сочетании с закулисными интригами французов и англичан, поощрявших султана к неуступчивости, в конечном итоге привели к их срыву.

 

Отправление в Константинополь чрезвычайной миссии Меншикова побудило Париж и Лондон, вопреки расчетам российской дипломатии, в феврале 1853 г. заключить секретное вербальное соглашение о совместных действиях в Восточном вопросе. В Петербурге некоторое время оставались в неведении об этом соглашении, которое стало для Николая I неприятной неожиданностью.

 

Разрыв переговоров и последовавший за этим 21 мая 1853 г. отъезд всего состава российского посольства из Константинополя стал прелюдией к развязыванию Крымской войны. Вслед за отъездом Меншикова французская и английская эскадры демонстративно вошли в Дарданеллы. В ответ на эту устрашительную акцию Россия объявила о разрыве дипломатических отношений с Турцией и в июне 1853 г. ввела свои войска в Молдавию и Валахию, находившиеся под протекторатом султана. 9 октября того же года Порта предъявила России ультиматум, потребовав вывести войска из двух княжеств, а 16 октября объявила ей войну, начав военные действия на Дунае и в Закавказье.

 

1 ноября 1853 г. Россия объявила о состоянии войны с Турцией. Разгром в Синопском морском сражении 30 ноября 1853 г. основных сил турецкого флота побудил Францию и Англию открыто выступить на стороне Турции против России. В начале января 1854 г. в Черное море вошел объединенный франко-британский флот, что привело 27 февраля к разрыву отношений Петербурга с Парижем и Лондоном. Через месяц, 27 марта 1854 г., войну России объявила Великобритания, а 28-го - Франция. Таковы были внешние обстоятельства, спровоцировавшие Крымскую войну (в западной литературе ее называют также Восточной).

 

* * *
Тема надвигавшейся на Востоке войны начала занимать ведущее место в донесениях Толстого с конца мая 1853 г., после того, как в Константинополе закончились неудачей русско-турецкие переговоры. Главный вопрос, на который должен был найти ответ парижский резидент, заключался в том, какую позицию займет Франция в случае русско-турецкой войны: придет ли она на помощь султану, будет ли действовать самостоятельно, в союзе с Англией или предпочтет не вмешиваться?

 

Информация, поступавшая в этот период в Петербург от Толстого, настолько содержательна, что представляется целесообразным привести несколько подробных выдержек из донесений парижского резидента в Третье отделение.

 

Из донесения Толстого от 29 мая / 10 июня 1853 г.

 

"С некоторого времени идут упорные слухи о войне, которые вызывают волнение во всей Франции: курс на бирже сильно падает, потревоженные капиталисты припрятывают свои деньги, и все уверены, что мы находимся накануне всеобщей войны. Эти слухи вызваны отъездом князя Меншикова6 и краткими сообщениями о всех тех инцидентах, которыми отмечено было его посольство и которые газеты хвастливо раздули и снабдили злобными комментариями. Возникновению этих слухов помогли также слова, приписываемые Луи Наполеону, который, будто бы, сказал, что "при первом известии о разрыве между Россией и Портой он прикажет своим войскам занять Бельгию и Пьемонт".

 

Весьма трудно, однако, утверждать, в какой мере все это правдоподобно. Скорее, это даже сомнительно, и многие хорошо осведомленные люди считают, что эти слова никогда не были сказаны императором, который отличается выдержкой и планы которого в достаточной мере непроницаемы. Поэтому надо признать, что, по всей вероятности, слова эти были выдуманы кем-либо из окружающих императора, мечтающих только о победах и завоеваниях. С другой стороны, тон английских газет не мало способствовал тому, что слухам этим придавали веру и приходили в смятение. Необходимо отметить, что внезапная перемена, происшедшая во взглядах на Восточный вопрос у главных органов британской прессы, особенно на страницах "Times", не может считаться естественной. Эти взгляды чересчур резко расходятся с тем, что высказывалось раньше. Приводимые теперь в "Times" аргументы диаметрально противоположны тем, которые высказывались там еще недавно, в начале миссии князя Меншикова. Объясняется это тем, что переговоры относительно протектората над христианскими подданными Турции имели в виду некоторые преимущества, которые могут затронуть коммерческие интересы Англии. Общеизвестно, что лондонские газеты, и в особенности "Times", в своих взглядах руководствуются лишь тем, большие или меньшие выгоды для английской торговли могут быть извлечены из того или другого политического положения. К тому же известия, получаемые с Востока, несомненно, преувеличены и часто противоречивы. Эти неудобства возникают оттого, что первый попавшийся человек может пользоваться электрическим телеграфом, который должен бы быть только в исключительном пользовании правительства.

 

Статья в "Journal des Debats" в номере от 1 июня, сообщенная мне еще накануне выхода, заметно успокоила тревогу и вызвала значительное повышение курса. Наоборот, воинствующая партия и правительственные органы печати, как "La Constitutionnel", "La Presse", "Le Pays" и др., рвут и мечут по поводу так называемой измены "Journal des Debats", его "казацкой политики" и т. п.7. В тот же день лорд Шельбёрн, встреченный мною в клубе, сказал мне с самодовольным видом: "Надеюсь, что Россия задумается над угрожающей опасностью, если осмелится объявить войну Турции, в особенности, когда увидит флаг адмирала Дендаса у входа в Дарданеллы". "Во всяком случае, милорд, - возразил я ему с живостью, - вы вспомните потом, что имели дело не с королем Оттоном и что то, ради чего мы будем воевать, нечто иное, чем интересы еврея Пачифико"8.

 

После этого я покинул его, пораженного моим ответом, не желая продолжать разговор, который мог бы принять неприятный оборот, тем более, что вокруг нас было большое количество людей, фанатически преданных мусульманству и в силу этого противников христиан. Другой член клуба спросил меня, не являюсь ли я вдохновителем статьи в "Journal des Debats", на что я ему ответил, что статья г. Бертена была внушена здравым смыслом, и что она была основана на самых подлинных документах. Я добавил, что если бы я был автором подобной статьи, то привел бы неопровержимые доводы того, что случись, к несчастию, война, вся вина за нее падет исключительно на Францию и Англию.

 

Только обе эти страны и окажутся виновными перед потомством за потоки пролитой крови. Франция первая начала при содействии г. де Лавалетта9 путать карты, и, когда Россия захотела восстановить status quo, Франция отправила 6 или 7 кораблей, которые должны были угрожать России ее гневом. Англия, под влиянием страха перед Францией, присоединилась к ней и начала применять в отношении огромной Российской империи целую систему запугиваний и угроз, и такая бесчестная и немного глуповатая политика поставила русское правительство в необходимость занять более враждебное положение.

 

Другой собеседник сказал мне: "Но подумайте, ведь Турция может выставить армию в 448 тысяч человек". Я возразил, что такое количество в большей части своей недисциплинированных бойцов является скорее помехой в войне. Затем, добавил я, "если бы наш император пожелал объявить, что это священная война, я уверен, приняв в расчет религиозность русского народа, что внезапно и стихийно возник бы крестовый поход, и не только 448 тысяч, но 8 миллионов поднялись бы сразу".

 

Положительно нельзя шагу ступить, чтобы не встретить людей встревоженных, расспрашивающих вас со страхом относительно возможности европейской войны. Однако, надо отметить, что большинство этих вопрошающих заканчивают свои расспросы соображением, что европейская война ни в коем случае не может быть начата Францией, не только потому, что страна еще не оправилась от происходившей в ней смуты, но и оттого, что недовольство против сурового и дорого стоящего правительства Луи Наполеона распространяется по Франции с изумительной быстротой и охватывает все классы общества. Демократическая партия поднимает голову, и революционный комитет, организованный на острове Джерси10, у самых границ Франции, развивает широко свою деятельность. Ждут только момента, когда возникнет война, чтобы поднять восстание во Франции, где все для этого подготовлено. Правительство не может не знать про все эти происки, но чувствует, что оно бессильно их прекратить.

 

Воинственный дух генералов, заседающих в Сенате и в Законодательном корпусе, пробудился опять с комическою горячностью. Принц Наполеон, облекшись в мундир генерал-лейтенанта, мечтает, что он призван воскресить славу своего дяди и одержать победу над всеми врагами Франции. Дух завоеваний значительно обострился с тех пор, как Англия открыто стала на сторону Турции и решила действовать в согласии с Францией. Слухи о европейской коалиции, к которой, будто бы, присоединились Австрия и Пруссия, только усилили воинственное увлечение как старых остатков армии Первой империи, так и молодого генерала11, которого шутки ради Луи Наполеон дал своей армии. Не слышно более разговоров о мести за поражение при Ватерлоо и за плен на св. Елене, нет больше речи о занятии Бельгии, - Восток составляет предмет всех разговоров и всех планов военных кампаний"12.

 

Из этого донесения следовало, что вступление Франции в войну вполне возможно, хотя ни в обществе, ни в финансовых кругах этой войны не желают и даже опасаются. Война может стать роковой, как для слабой французской экономики, так и для не окрепшей еще Второй империи. Таковы два главных вывода, к которым приходит Толстой.

 

Восемь дней спустя, он отправляет в Петербург новое донесение, подтверждающее эти выводы. Здесь Толстой обращает внимание еще на два обстоятельства - воинственный дух парижской прессы и оживление в рядах оппозиции (легитимисты, орлеанисты, демократы и социалисты13), увидевшей в предстоящей войне шанс на падение бонапартистского режима.

 

Из донесения Толстого от 6/18 июня 1853 г.

 

"Политическое положение в Восточном вопросе остается прежним, оно тревожно, очень натянуто, в особенности же переменчиво. Бывают дни, когда панический страх охватывает всех, повсюду раздаются воинственные крики, враги правительства поднимают голову, легитимисты, орлеанисты и республиканцы с нетерпением ждут первого пушечного выстрела и мирный обыватель всем этим подавлен. На следующий день все меняется - никто не верит в близость войны, она невозможна материально и неосуществима по моральным соображениям. То приезд графа Панина, то известие о прибытии великой княгини14 успокаивают умы и повышают курс на бирже. При всей этой путанице трудно разобраться в истинных намерениях правительства, которое не прочь было бы затеять войну, необходимую, по его мнению, для армии, но представляющуюся, однако, опасной в отношении населения.

 

Но одних желаний недостаточно, нужно в данном случае иметь и соответствующие возможности. Тут камень преткновения, о который разбиваются все воинственные планы и мечты о пустой славе нового императора, серьезным образом считающего себя прирожденным завоевателем. Однако, достоверно, что республиканско-социалистическая партия твердо убеждена в том, что европейская война произойдет неизбежно. Это видно из слов членов партии, которых не постигла кара правительства и которых в достаточной мере много в Париже, а также из разговоров недовольных из других политических партий, которые прежде играли важную роль, а при теперешнем режиме обречены на бездеятельность и безвестность. Подкрепляется это мнение тем обстоятельством, что главари демократического движения покинули Лондон. Мадзини и Кошут две недели назад выехали оттуда в неизвестном направлении.

 

Пресса вынуждена или воздерживаться или брать сторону турок. Это молчание обязательно не только для газет. Ни одна брошюра не смеет касаться турецкого вопроса, и вообще запрещено печатать что-либо, противное политической линии, принятой правительством.

 

...Очень забавно смотреть, как эти старые ratapoils15 - так их здесь зовут - толкуют о планах войны, о неизбежных победах с заржавленными шпагами в трясущихся старческих руках хвастливо грозятся разгромить русскую армию. Молодые люди также унаследовали от своих отцов бахвальство, слабость, присущую природе французского характера. Шовинизм все возрастает, все кричат, что нужна хорошая война, чтобы поднять доблесть французов, усыпленную вследствие отсутствия случая, где она могла бы выявиться.

 

На этих днях был вечер у принцессы Матильды16. В числе приглашенных был оттоманский посол Вели-паша. Принцесса обратилась к нему с вопросом: "Скажите, господин посол, будет у нас война или нет, успокойте нас". Вели-паша ответил на прекрасном французском языке, на котором он говорит почти без акцента, но с некоторой медлительностью: "Я считаю возможным уверить Ваше Императорское Высочество, что войны не будет, по крайней мере, таково мое личное убеждение. Однако, если русские будут настаивать на своих требованиях, придется воевать. Если мы уступим, то мы погибли, тогда как при войне у нас могут оказаться кое-какие шансы на спасение". По-видимому, Вели-паша выучил наизусть эту фразу и стереотипно повторяет ее повсюду, так как мне передавали, что буквально то же самое он сказал на вечере у госпожи Троллон, жены председателя Сената"17.

 

Толстой укрепляется в убеждении, что война с Францией, скорее всего, неизбежна. Об этом свидетельствовала информация, полученная им от Паскаля, личного секретаря Наполеона III. Паскаль по-прежнему оставался важнейшим источником информации для русского резидента, хотя их контакты с середины 1852 г. стали менее регулярными, скорее даже эпизодическими. Паскаль с некоторых пор получал в императорской канцелярии достаточно высокое жалование, что освобождало его от прежней финансовой зависимости от Толстого, чьи ресурсы оставались ограниченными, несмотря на его неоднократные просьбы увеличить финансирование резидентуры для оплаты услуг наиболее ценных агентов.

 

Из донесения Толстого от 6 сентября 1853 г.

 

"Мне сообщили любопытные детали о том, что происходило на заседании Совета, состоявшегося 12 августа в Сен-Клу под председательством императора. Г-н Паскаль уверял меня, что присутствовал на этом заседании и слово в слово воспроизвел мне то, о чем там говорилось. Выступивший на нем г-н Друэн де Люис18 выдвинул следующее предложение: "Позиция, занятая Россией, направлена на подрыв влияния Франции на Востоке. Общественное мнение уже осуждает недостаток твердости, проявляемой нашим правительством. Позором называют то, что мы позволили [России] оккупировать [Дунайские] княжества. Несомненно, что война - это всегда большая опасность, а особенно сегодня, когда страна еще не совсем успокоилась. Но разве дядя Вашего Величества, чью славу Вы унаследовали, не начинал войны в моменты не менее неблагоприятные? И он всегда выходил из них победителем. Я думаю, что необходимо предъявить России ультиматум, и если после этого ее войска не будут выведены из княжеств, следует отдать приказ французской эскадре немедленно выйти из Дарданелл и встать у стен Константинополя".

 

После выступлений Персиньи19, Фульда20 и некоторых других участников обсуждения, не одобривших предлагаемые меры, маршал де Сент-Арно21 предложил направить в помощь султану 30-тысячный корпус. На это морской министр возразил, что в Тулоне нет достаточного количества кораблей для доставки столь многочисленного экспедиционного корпуса. В ответ маршал заметил, что можно было бы сократить численность корпуса до 20 тысяч человек, а во главе его поставить принца Наполеона Бонапарта.

 

Император, который до сих пор хранил молчание, прервал его, воскликнул: "Нет! Этого не будет!". В конце концов, остановились на кандидатуре генерала Канробера22.

 

Затем речь пошла об английском кабинете, который может и не согласиться участвовать в этой дорогостоящей и рискованной экспедиции. Он может предпочесть ограничить свое участие лишь небольшой отвлекающей операцией, которая не может воспрепятствовать движению мощной армии.

 

Итоги полуторачасового обсуждения подвел император, сказавший, что он "почти убежден, что мир будет сохранен и что все разрешится к чести Франции без того, чтобы вынуждать ее к применению столь опасных средств принуждения". Он завершил обсуждение словами, которыми обычно заканчивает все заседания Совета: "Впрочем, я подумаю""23.

 

Из информации, полученной от Паскаля, следовало, что ближайшее окружение Наполеона III расколото по вопросу о войне с Россией. На чью сторону встанет непроницаемый император - по-прежнему оставалось загадкой. Многое зависело от дальнейшего развития русско-турецкого конфликта: будут ли воздерживаться враждующие стороны от резких шагов или предпочтут пойти на обострение конфликта.

 

В это время Толстой получает от своего осведомителя, связанного с турецким посольством в Париже, важную информацию о стратегических планах Турции. Согласно полученной информации, эти планы далеко выходят за рамки спора о претензиях России на покровительство православных христиан Оттоманской Порты или даже о судьбе Дунайских княжеств. Осведомитель сообщает о ставшем ему известном разговоре турецкого посла Вели-паши с одним из его гостей. Для султана, как признался своему собеседнику Вели-паша, в конфликте с Россией дело не ограничивается Валахией и Молдавией. Речь идет ни много, ни мало, как о возвращении бывших владений Порты в Северном Причерноморье, и, прежде всего - Крыма. Причем Турция намерена добиваться этого любой ценой - даже без помощи Англии и Франции. Вели-паша добавил, что ежедневно он получает множество заявлений (их у него уже более 200) от поляков, венгров, итальянцев и других политических эмигрантов, желающих вступить в турецкую армию, чтобы сражаться с Россией24.

 

Эта информация, которую Толстой поспешил немедленно переслать в Петербург, поступила к нему за 10 дней до объявления Турцией войны России. В середине октября 1853 г. турки атаковали русские позиции одновременно на Дунайском и Закавказском фронтах.

 

Развязывание военных действий поставило Францию перед необходимостью определиться. В то время как в правительстве все еще не было единства в этом вопросе, французское общество в подавляющем большинстве высказывалось в поддержку Турции. "Общественное мнение во Франции решительно настроено против нас, - сообщал Толстой в Петербург. - Этим враждебным отношением мы целиком обязаны здешней прессе, которая... изощряется в том, чтобы навешать на нас всех собак; она представляет Россию, как страну, лишенную материальных и моральных ресурсов для успешного ведения войны. В результате все здесь пребывают теперь в убеждении, что оттоманы в самом скором времени сокрушат Россию. По контрасту, действия Турции пытаются представить как разумные и обоснованные. В подаче журналистов, турецкий народ выглядит исполненным энтузиазма, пыла и энергии; турецкие войска - многочисленными и хорошо организованными, в то время как русский народ, в их освещении, не обнаруживает никаких устремлений, а русская армия - слаба и недисциплинированна"25.

 

Со своей стороны, правительство тоже не бездействовало. Вскоре после начала военных действий на Востоке, во Франции был объявлен внеочередной призыв в армию 150 тыс. человек. Кроме этого в срочном порядке было сформировано 10 дополнительных батальонов Венсенских стрелков - элитных частей французской пехоты. Подтвердилась информация Толстого, переданная им в Петербург еще в начале сентября. Франко-английский флот получил приказ войти в Черное море, как только русская армия форсирует Дунай26. Таким образом, предложение Э. Друэн де Люиса, высказанное 12 августа на совещании в Сен-Клу, получило одобрение Наполеона III и британского кабинета.

 

Предчувствуя неминуемое столкновение с Францией, Толстой с наступлением осени 1853 г. начал собирать материалы о состоянии французской армии. По его собственному признанию, это было очень трудным делом, так как с некоторых пор власти ужесточили режим секретности во всем, что касалось вопросов национальной обороны. Была и другая причина, затруднявшая его работу на этом направлении - нехватка средств для оплаты услуг информаторов. "Люди, которые сначала соглашались снабжать меня сведениями, - писал он в Петербург, - теперь обнаруживают сомнения перед лицом огромного риска, которому они подвергаются, и незначительностью вознаграждения, которое я могу им предложить... Тем не менее, я еще не совсем потерял надежду на то, что мои обещания и приманка заработка смогут, по меньшей мере, поколебать непреклонность некоторых чиновников"27.

 

Правда, среди информаторов Толстого иногда встречались и такие, кто взамен гонорара желал бы получить российский орден или какой-то другой знак внимания со стороны императора Николая. К ним, в частности, относился некий полковник граф де Пажоль, изъявивший готовность предоставлять Толстому секретные сведения за обещание вознаградить его старания орденом Российской империи28.

 

Особо не уповая на возможность увеличения бюджета парижской резидентуры - и в этом он не ошибался, - Яков Николаевич мобилизовал все свои возможности для того, чтобы составить широкую и вместе с тем детальную картину состояния французской армии. К этой работе он привлек своего агента, журналиста де Кардонна, имевшего связи в Военном министерстве, а также информаторов из числа штабных и армейских офицеров. Эта большая работа велась на протяжении трех с половиной месяцев. 26 декабря 1853 г. Толстой отправил в Петербург с дипломатической почтой "Записку о состоянии французской армии"29. К записке было приложено письмо, адресованное главному начальнику Третьего отделения графу А. Ф. Орлову.

 

Париж, 14/26 декабря 1853 г.

 

Господин граф,

 

Имею честь представить вниманию Вашего сиятельства Записку о состоянии французской армии, которую я только что составил на основе подлинных документов и столь же достоверных сведений. Все, что представлено в этой Записке, взято мною из надежных источников. Мною использована официальная статистика, сведения, полученные от компетентных военных, известных в армии генералов и старших офицеров. Я собирал и сопоставлял заслуживающие доверия цифры, справки, заметки, занимался долгим и добросовестным расследованием, для того чтобы свести к минимуму возможные ошибки. Одним словом, я ничем не пренебрег, чтобы сделать этот труд достойным внимания Вашего сиятельства. Наконец, благодаря столь же счастливому, сколь и случайному стечению обстоятельств, я получил возможность ознакомиться с секретным докладом, подготовленным по заказу Военного министра неким господином Дюкассом, офицером Главного штаба, состоящим при Жероме Бонапарте. Получением этого доклада я обязан г-ну де Кардонну. Несмотря на то короткое время, которое он [Кардонн] предоставил мне для знакомства с этим документом, я сумел извлечь из него все, что мне показалось интересным и достойным внимания, и я постарался сохранить текстуально оценки этого офицера30, занимающего видное положение и располагавшего документами из Военного департамента.

 

Вся эта работа стоила мне больших издержек в плане усталости и расходов31. Но если она будет благосклонно принята Вашим сиятельством, я был бы полностью вознагражден.

 

Имею честь быть...

 

Яков Толстой32.

 

В записке на 58 листах33 была дана развернутая и вместе с тем детальная картина состояния французской армии. Она начиналась с характеристики высшего командного состава - 6 маршалов, не считая принца Жерома Бонапарта, 80 дивизионных и 160 бригадных генералов. Говоря о маршалах, Толстой заметил, что "ни один из них не обладает крупными военными заслугами". Действительно, почти все маршалы и многие генералы начала царствования Наполеона III были выходцами из Африканской армии; они имели ограниченный и весьма специфический опыт военных операций в Алжире, а возвысились благодаря активному участию в перевороте 2 декабря 1852 г. Это, правда, не закрывало перед многими из них возможности приобрести недостающий опыт в предстоящих войнах, и уже первая из этих войн - Крымская - покажет, что кое-кому это удастся.

 

Следующий раздел записки был посвящен характеристике Генерального штаба, в котором, по сведениям, полученным Толстым, работали 560 офицеров: 30 полковников, 30 подполковников, 100 командиров батальонов и эскадронов, 300 капитанов и 100 лейтенантов. Это были исполнители предписаний, получаемых из Военного министерства, возглавлявшегося Арманом-Жаком Леруа де Сент-Арно, считавшимся старшим среди маршалов Второй империи. По мнению Толстого, маршал Сент-Арно не обладал необходимыми в его положении полководческими дарованиями, что, надо сказать, соответствовало действительности.

 

В последующих разделах записки излагалось состояние французской армии по родам войск - пехота, кавалерия, артиллерия, инженерные войска и жандармерия, подчинявшаяся Военному министру. Общая численность армии, включая 30-тысячную Африканскую армию, на конец 1853 г., по собранным Толстым данным, составляла 400160 человек.

 

Констатировав высокий в целом уровень боеготовности французской армии, Толстой особо отметил кавалерию (42 800 человек) и артиллерию (15 артполков и 4 парковых эскадрона общей численностью 37 360 человек), которые, по его мнению, с успехом могли соперничать с любым противником. А вот состояние пехотных частей (257 000 человек), и в особенности 75 линейных полков, по его оценке, оставляло желать лучшего.

 

В последующих разделах записки описывалась система управления и военной подготовки, местонахождение военных арсеналов, оценивались ресурсы и возможности ведения оборонительных и наступательных операций.

 

По мнению составителя записки, французская армия имела два главных недостатка: невысокий уровень подготовки высшего командного состава и оппозиционные настроения в самой армии, делающие ее ненадежной.

 

Последнему обстоятельству Толстой уделил особое внимание. Он пишет, что эти настроения в армии отражают общее состояние французского общества, где с тех пор, как возникла перспектива войны на Востоке, оживилась оппозиция, явно готовящаяся к тому, чтобы воспользоваться первыми же военными неудачами и свалить бонапартистский режим. Эти оппозиционные настроения проникли и в армию, где Толстой усмотрел несколько категорий оппозиционеров. Часть генералов и старших офицеров сохранили верность республике и продолжают ориентироваться на опального генерала Кавеньяка. Среди младших офицеров и унтер-офицеров, по оценке Толстого, можно найти немало приверженцев "социалистических химер". А в кавалерии, самой боеспособной части армии, преобладают офицеры-легитимисты и орлеанисты.

 

"В армии существует постоянный заговор, - подчеркивает Толстой. - Этот заговор уже давно был бы приведен в действие, если бы красные не угрожали армии возмездием за ликвидацию демократии [в декабре 1852 г.]". Толстой иллюстрирует свою мысль упоминанием о распространявшемся во Франции письме Виктора Гюго, который от имени изгнанников на острове Джерси угрожал распустить армию после свержения режима Наполеона III. "Таким образом, - отмечает Толстой, - офицеры, у которых шпага служит единственным средством пропитания, получили предупреждение о том, что их лишат всех средств к существованию в случае победы демагогов".

 

Рассмотрев возможность комплектования экспедиционного корпуса для отправки его в помощь Турции, Толстой приходит к выводу о трудностях, с которыми неизбежно столкнется правительство. Наиболее надежные части сосредоточены в столичном округе (так называемая Парижская армия). Вряд ли правительство пойдет на передислокацию или сокращение численности этих войск, предназначенных для поддержания порядка в столице и ее окрестностях. Столь же проблематичным Толстой считал и переброску на Восток боеспособных частей из недавно завоеванного Алжира, что было чревато ослаблением французского военного присутствия в этом районе.

 

Толстой видел и еще одно препятствие на пути вовлечения Франции в войну с Россией. Речь шла о финансовых трудностях, переживаемых страной. Военный бюджет 1853 г. составлял 309 млн. фр., из которых 117 млн. предназначались для флота. По оценкам Толстого, правительству будет трудно изыскать возможности для существенного увеличения военных расходов в 1854 г. в случае, если Франция решится на войну.

 

Таковы были основные выводы, содержавшиеся в записке Толстого. С учетом последующего развития событий можно сказать, что парижский резидент нарисовал очень точную картину состояния французской армии, но, ориентируясь на известные ему настроения Николая I, сделал из этого ошибочные политические выводы. Во-первых, он явно переоценил влияние оппозиционных настроений в армии, а, во-вторых, недооценил степень прочности бонапартистского режима. Когда в скором времени Наполеон III решится на войну, он сумеет мобилизовать для этого все необходимые ресурсы. Будут найдены деньги и значительно увеличены военные расходы, правительство сочтет возможным перебросить на Восток часть войск не только из Алжира, но и из столичного военного округа, нисколько не опасаясь выступления оппозиции.

 

Любопытна реакция Николая I на записку Толстого. Она содержится в краткой резолюции императора сделанной карандашом по-французски на полях записки: "Все это верно, но французская армия в случае войны очень быстро и успешно приобретет боевой опыт. Война создает генералов и армии"34.

 

Как видим, Николай I достаточно трезво оценил состояние и перспективы развития французской армии, но он действительно полагал, что Наполеон III не решится на войну с Россией, и в этом был его главный стратегический просчет. В таковом убеждении его старательно укреплял канцлер К. В. Нессельроде, полагавший, что ни Париж, ни Лондон не рискнут воевать с Россией. Российский посланник в Париже Н. Д. Киселев поначалу пытался развеять эту, ни на чем не основанную убежденность, но, опасаясь вызвать недовольство царя и Нессельроде, смирился и прекратил свои попытки. Похожую позицию занял и Я. Н. Толстой.

 

В условиях надвигавшейся войны Яков Николаевич продолжал интересоваться новейшими разработками в области вооружений, но, памятуя об истории с плавучими батареями Лето35, проявлял понятную осторожность в своих рекомендациях. С той поры он начал переадресовывать изобретателей, желающих продать свои изобретения, к посланнику Киселеву или к генеральному консулу Эбелингу, но при этом всегда информировал Третье отделение о поступившем к нему предложении с краткой его характеристикой. Так, в начале мая 1853 г. он сообщил в Петербург о предложении некоего месье Сент-Обена продать секретную разработку подводной мины особой мощности. Всего одна стокилограммовая мина, как уверял французский изобретатель, способна пустить на дно линейный корабль. Желая заинтересовать Толстого, Сент-Обен сообщил, что этой разработкой уже интересуются англичане, готовые заплатить за нее большие деньги. Яков Николаевич порекомендовал французу обратиться с этим деликатным предложением непосредственно к Киселеву. В то время Россия еще не имела в Париже военного агента (атташе), который по должности должен был бы рассматривать подобные предложения36.

 

В другой раз, уже в обстановке начавшейся в Крыму войны, тот же самый Сент-Обен разыскал Толстого в Брюсселе и предложил продать России только что изобретенную систему подводного телеграфа. Изюминка изобретения заключалась в изготовленном по особой технологии изоляционном гуттаперчевом шланге, позволявшем передавать электрический сигнал на большие расстояния. Сент-Обен утверждал, что подводный телеграф успешно прошел первые испытания и, опять же, - заинтересовал англичан, которые намерены, как сообщил в Петербург Толстой, "использовать его против нас в нынешней войне"37.

 

В ноябре 1854 г. Толстой проинформирует Третье отделение о предложении бельгийского капитана Бапста закупить у него модель новейшей пушки. Качественное отличие этой модели от всех предыдущих состояло в том, писал Толстой, что речь идет не о привычной гладкоствольной, а о нарезной пушке. Она заряжается не с дула, а с казенной части, причем обладает значительно большей дальностью стрельбы, она скорострельна и обслуживается всего тремя канонирами. Толстой рекомендовал предприимчивому капитану Бапсту обратиться к российскому генеральному консулу в Брюсселе Башераку, который поддерживал прямые сношения с Военным министерством в Петербурге38.

 

К сожалению, практически все инициативы подобного рода не были востребованы в Военном министерстве николаевской России, где продолжали царить рутина и косность. Наряду с другими причинами, они и привели русскую армию к позорному поражению в Крымской войне. Как известно, англичане и французы прибыли к русским берегам на паровых судах, они воевали новейшим нарезным оружием, с использованием последних достижений науки и техники, а оснащение русского флота и армии все еще находилось на уровне Отечественной войны 1812 г. Но даже при всей своей очевидной отсталости Россия имела все шансы разбить Оттоманскую Порту, если бы на помощь султану не поспешил император французов и королева Великобритании.

 

Начало турецкой кампании 1853 г., как уже говорилось, благоприятствовало русскому оружию. Разгром турецкого флота в Синопской бухте эскадрой вице-адмирала П. С. Нахимова 30 ноября 1853 г. и неудачи турок на Дунайском и Закавказском фронтах, чреватые полным поражением Порты, побудили Наполеона III принять трудное для него решение. С декабря 1853 г. развернулась ускоренная подготовка к войне.

 

Предвоенная обстановка во Франции достоверно и ярко передана в донесении Толстого от 3 января 1854 г.

 

"Сильное раздражение против России волнует как парижское, так и лондонское общество39. Настроение умов в обеих странах было доведено до такой степени экзальтации всеми возможными средствами. Пресса и полиция попеременно прилагали все новые и новые усилия, чтобы внушить ненависть к нам и симпатии к туркам. Но легко убедиться в том, что если в Англии эта ненависть кажется искренней, то во Франции она вызвана только искусственно. Действительно, когда пришла весть о синопской победе, у парижан заметна была более радость, чем грусть, между тем как в Лондоне весть эта вызвала настоящее бешенство. И, конечно, там это было естественно и проистекало из британской гордости, считающей, что англичане одни только способны побеждать на море. Грустно видеть, что эта ненависть к России в значительной степени создана прессой. Эта гидра, которую стараются уничтожить, возрождается опять, раз есть возможность творить зло, и она теперь доказала, что следует опасаться ее пагубного могущества.

 

Здесь, в Париже, вся журналистика набросилась на нас. Одна лишь газета "Assemblee Nationale"40 защищала нас на свой страх, да и то с оглядкой. Тысячи брошюр появились с тех пор, что Восточный вопрос озабочивает мир, и все они направлены против нас. Я один, можно сказать, вел непрестанную борьбу, но что мог я сделать один против множества? Если мне удавалось открыть глаза нескольким сотням, то тысячи, увлекаемые газетами, нас покидали, чтобы перекинуться на сторону врага.

 

Недавно г. Летелье, редактор "Assemblee Nationale", который часто советовался со мной по поводу статей, печатаемых там в наших интересах и принимал мои сообщения, заявил мне, что их денежные средства приходят к концу, что, получив уже два предостережения, они находятся в большом страхе и терпят огромный ущерб. В начале года у них было 14 тысяч подписчиков, а теперь у них их осталось только 6 тысяч. Он рассказал мне также, что они получили 50 с лишком писем, написанных все в одном стиле. Он познакомил меня с одним из них нижеследующего содержания: "Более пяти лет, м. г., состою я подписчиком вашей газеты, потому что считал вас за француза, но в настоящее время, заметив, что вы русский, я прекращаю подписку: желаю, чтобы вы вернулись к более патриотическим взглядам". Подписано - барон де Пьер.

 

Не приходится сомневаться в том, что антипатия, которой все проникнуты против нас, является результатом стараний прессы и что это недружелюбное отношение к нам, как бы искусственно оно ни было, может неблагоприятно отразиться на нашем святом деле и увеличить число наших врагов.

 

К несчастию, единственное средство предотвратить последствия этой пагубной пропаганды - это платить. Убеждения в этой продажной стране продаются тому, кто дороже платит. Один из бывших сотрудников "Siecle", покинувший эту газету вследствие разногласий с главным редактором, рассказал мне, что турецкое посольство самым регулярным образом платит редакции этой газеты ежемесячно по 100 наполеондоров (2000 фр.) и что ему самому неоднократно приходилось принимать эти деньги от Сельфис-бея41, выдавая соответствующие расписки. Он же передал мне, что в октябре, когда эта сумма не была уплачена в срок, заведующий редакцией навел справки по поводу этой задержки. Оказалось, что турецкий посол решил из экономии воздержаться от уплаты, полагая, что, раз общественное мнение в достаточной мере уже благоприятно настроено по отношению к Турции, нет оснований продолжать долее этот излишний расход. И вот тут-то, ко всеобщему удивлению, и появилась ироническая и почти враждебная Порте статья, и оттоманский посол, испуганный этой внезапной переменой фронта, могущей оказать неблагоприятное впечатление, поспешил внести обусловленную плату, и "Siecle" вновь сделалась одним из самых фанатических приверженцев султана.

 

Г-Вольферс42 передал мне рукопись приготовленной им к печати брошюры под заглавием: "La Russie et l'equilibre europeen" ("Россия и европейское равновесие"), прося меня сделать нужные изменения и замечания. Мы вполне договорились с ним относительно указанных мною исправлений и дополнений, которые я посоветовал ему сделать в этой его работе. Брошюра произвела большое впечатление при своем выходе в свет. Главные газеты отозвались о ней, как о замечательной публикации, так что автор мечтает выпустить ее вторым изданием, снабдив его предисловием, в котором он думает поместить новые аргументы в пользу своего мнения о неотложной необходимости союза России с Францией.

 

Тот же самый публицист, бельгиец по происхождению, выполнивший также несколько поручений нидерландского правительства, сообщил мне рукопись своей другой работы под заглавием: "L'Etat de la Belgique dans ses rapports avec la France" ("О положении Бельгии в ее сношениях с Францией"), которую я прилагаю при сем, не разделяя, впрочем, вполне предлагаемых автором мероприятий. В этой рукописи отмечается важное значение маленького бельгийского королевства и безусловная необходимость защитить его от хищнических поползновений Франции. Автор указывает на средства, при помощи которых, по его мнению, этого можно было бы с успехом достигнуть, но эти самые средства, в глазах людей практичных, далеко не представляются безошибочными, пока на опыте не будет доказана их осуществимость. Как бы то ни было, этот проект, весьма недурно изложенный, не имеет, по-видимому, вопреки утверждению автора, особых шансов на успех, а, наоборот, должен встретить неисчислимые трудности.

 

Автор доказывает только, что, в случае возникновения европейской войны, Бельгия будет в несколько часов и без всяких затруднений оккупирована французской армией и что, вне всякого сомнения, бельгийские войска не окажут в этом случае никакого сопротивления и сами с радостью перейдут под французские знамена. Это находит свое подтверждение в словах Луи-Наполеона; когда ему сказали, что Бельгия располагает армией в 100 тысяч человек, он ответил: "Тем лучше для нас, это на 100 тысяч больше в моей армии".

 

В момент, когда получено было известие об отставке лорда Пальмерстона43, Луи-Наполеон находится в сильном раздражении, которое заметно, несмотря на его обычную флегматичность. Он послал за маршалом де Сент-Арно и приказал ему приготовиться к мобилизации армии численностью в 600 тысяч человек.

 

Военный министр ответил ему, что, призвав под знамена запасных, можно вполне достигнуть этой цифры и что она находится в полном соответствии с его мобилизационными планами, но что вряд ли хватит средств на содержание такой армии.

 

На это Луи-Наполеон в раздражении сказал, что "если его политика того потребует, он сумеет найти способы достать деньги, а что, если его министры не смогут оправдать его доверие, он найдет других".

 

Военный министр отправился после того к Фульду и Барошу44 и сообщил им о том, что произошло - они все трое опасаются войны. Они полагают, что, если только она возникнет, неизбежно падение правительства, с которым они связаны своим участием в перевороте. Г-н Фульд неоднократно повторял: "Война - это банкротство".

 

На следующий день было созвано заседание Совета министров. Персиньи говорил с гневом, что скоро придется иметь против себя всю Европу. Друэн де Люис объявил, что нет оснований сомневаться в Англии, она не изменит союзу. Сент-Арно заявил просто-напросто, что раньше, чем нападать, нужно воздержаться от поступков, которые напоминали бы поступки сумасшедших. Персиньи после этого, приходя еще больше в гнев, воскликнул, что нельзя сомневаться в его преданности династии и что его советы - это советы преданного и бескорыстного друга. Совет министров разошелся среди всеобщего волнения, не приняв никакого решения.

 

Известно, что Луи-Наполеон всегда оставляет за собой принятие единолично того решения, которое он считает для себя подходящим.

 

Чтобы понять гнев г-на де Персиньи, необходимо знать, что он поддерживает самые интимные отношения с Иеронимом Бонапартом и его сыном. Между тем, Иероним придерживается убеждения, что Европа надует императора, его племянника, объединившись против него. И отец и сын желали бы, чтобы вошли в соглашение с революционерами всех стран и, в особенности, примирились бы с республиканцами Франции. Они предлагают свои услуги для того, чтобы устроить это примирение. Луи-Наполеон, у которого свои виды, не разделяет доверия дяди и племянника к союзу с республиканцами. Он опасается, что, если он доверится им, они первые толкнут его к гибели. Он даже подозревает своего кузена в том, что тот советует этот союз, имея в виду свергнуть его потом и самому занять его место. Недавно Луи-Наполеон сказал: "Если бы я был уверен в республиканцах, я не боялся бы Европы, а если она выведет меня из терпения, я сброшу свою корону, надену фригийский колпак и провозглашу всемирную республику". Инстинкт Луи-Наполеона подсказывает ему, что республиканцы - его смертельные враги.

 

В настоящее время последний том стихов Виктора Гюго воскрешает непримиримую ненависть45.40 тысяч экземпляров этого тома распространены только в одном Париже, несмотря на бдительность полиции. Г-н де Персиньи уверен, что его императору не суждено долго жить, - возможно, что он умрет естественной смертью, возможно, что его убьют, и потому он сблизился с Иеронимом и всецело предался их политике и их интересам. Я получил эти подробности из очень хорошо осведомленного источника"46.

 

Первой реакцией на Синоп стало предоставление Турции совместного франко-английского займа в размере 2 млн. ф. ст. Вторым шагом на пути вступления в войну явился выход франко-британского флота в ночь с 3 на 4 января 1854 г. из Дарданелл и Босфора к черноморским берегам Турции, создав прямую угрозу русским морским коммуникациям с Кавказом.

 

Месяц спустя, Наполеон III предпринял последнюю попытку договориться с царем, предложив ему заключить перемирие с султаном Абдул-Меджидом и вывести войска из Дунайских княжеств, после чего французские и английские военные корабли покинут Черное море. Это предложение было отвергнуто Николаем I. Вслед за этим посланник в Париже Н. Д. Киселев получил указание выехать со всем составом российского посольства из французской столицы. Такое же распоряжение получил и барон Ф. И. Бруннов, возглавлявший посольство в Лондоне.

 

21 февраля 1854 г. последовал высочайший манифест "О прекращении политических сношений с Англиею и Франциею". Подписывая этот манифест, Николай I хотел в последний раз предостеречь Наполеона III и королеву Викторию от выступления на стороне Абдул-Меджида. Нельзя не обратить внимания на то, что между дипломатическим разрывом и объявлением войны прошло более месяца. Царь надеялся, что его решительный жест охладит пыл императора и королевы, но он просчитался47. 27 марта 1854 г. о войне с Россией объявила королева Виктория, а 28 марта - император Наполеон III. Спустя десять дней, Франция и Англия подписали союзную конвенцию в дополнение к тройственному франко-британо-турецкому договору, заключенному 12 марта 1854 г. в Константинополе.

 

Вступление в войну Франции и Англии, к которым впоследствии присоединится Сардинское королевство, подавалось европейскому общественному мнению как исключительная, вынужденная мера для спасения Турции от поглощения ее Россией. Вот что писал по этому поводу Е. В. Тарле, наиболее авторитетный специалист по истории Крымской войны: "Были ли дипломатические, а потом и военные выступления Англии и Франции продиктованы... одним лишь желанием защитить Турцию от нападения со стороны России?

 

На это должен быть дан категорически отрицательный ответ. Обе западные державы имели в виду отстоять Турцию (и притом поддерживали ее реваншистские мечтания) исключительно затем, чтобы с предельной щедростью вознаградить себя (за турецкий счет) за эту услугу и прежде всего не допустить Россию к Средиземному морю, к участию в будущем дележе добычи и к приближению к южноазиатским пределам"48.

 

Но вернемся к событиям января-февраля 1854 г. Распоряжение о выезде российского посольства из Парижа распространялось и на служившего в нем в должности атташе Якова Николаевича Толстого. Оно не застало его врасплох, так как в посольстве знали о возможном отъезде еще с середины января, но Киселев ждал ответа государя на письмо Наполеона III с предложением заключить перемирие с Абдул-Меджидом. Письмо Николая I, отклонявшее инициативы французского императора, поступило в посольство в середине февраля, после чего и начались активные сборы к отъезду.

 

Толстой должен был успеть проинструктировать остававшихся в Париже агентов и договориться с ними о каналах связи. По согласованию с петербургским начальством, он решил перебраться в Брюссель, откуда легче было сообщаться с Парижем.

 

Перед отъездом Яков Николаевич передал всю информацию, собранную им за последний месяц, генеральному консулу Эбелингу для пересылки в Петербург. Эбелинг некоторое время еще должен был оставаться во Франции. Ему же Толстой передал связи с большинством своих агентов в Париже. Четверых, наиболее ценных агентов, - Кардонна, Дюкасса, Вольферса и Жирара - он оставил за собой на прямой связи.

 

* * *
В бельгийской столице, куда Толстой прибыл 3 марта 1854 г., он остановился в одном из отелей. Соседний с ним номер занимал некий месье Ламбер, управляющий отделением банкирского дома Ротшильда в Брюсселе. Яков Николаевич не преминул познакомиться с ним и в дальнейшем установил доверительные отношения с Ламбером, имевшим здесь широкие связи в деловых и политических кругах. Своему соседу он представился советником российской дипломатической миссии в Брюсселе, хотя таковым не являлся. Он продолжал числиться в составе парижского посольства, но ежедневно бывал в брюссельской миссии, через которую возобновил прерванную после отъезда из Парижа секретную переписку с Петербургом. Сюда же ему станут пересылать из Третьего отделения жалование и деньги для выплаты агентам. Как уже говорилось, в Париже у Толстого остались четыре информатора, с которыми, соблюдая конспирацию, он поддерживал переписку49. Двое из них - бельгиец Вольферс и француз Кардонн - время от времени приезжали к нему в Брюссель, когда надо было передать особо ценную информацию, которую нельзя было доверить почте.

 

В своих донесениях из Брюсселя Толстой знакомил А. Ф. Орлова, Л. В. Дубельта и куратора заграничной агентурной сети А. А. Сагтынского с содержанием информации, получаемой от его парижских агентов. Кроме того, он направлял в Петербург краткие, прокомментированные им, обзоры французских газет. Из газет, как и из сообщений агентов, следовало, что вся Франция охвачена воинственными настроениями, и редко кто решается выказать противные чувства. Как сообщал Толстой, ссылаясь на надежный источник, в ближайшем окружении Наполеона III лишь сводный брат императора, граф де Морни выступает против войны с Россией, но его мнение - это мнение одиночки. Даже принц Наполеон-Жером, считавшийся одним из покровителей левой оппозиции, был убежденным сторонником войны. В донесении от 22 марта 1854 г. Толстой рассказывает о разговоре на обеде у Наполеона-Жерома между принцем и неким художником Шенаваром. На доводы принца в пользу войны с Россией Шенавар ответил: "Хотя я и республиканец, тем не менее, всегда был за союз с Россией, и я не ожидаю от английского союза ничего, кроме несчастий и катастрофы. Монсеньор, - добавил художник-республиканец, - я думаю, что в принципе вы могли бы одержать несколько маленьких Аустерлицев, но я очень боюсь, что все это закончится одним большим Ватерлоо"50.

 

В следующем донесении Толстой сообщает о приезде к нему в Брюссель Кардонна, которого он характеризует как "одного из самых преданных России агентов, которому я неоднократно доверял деликатные поручения". Кардонн, среди прочего, рассказал Толстому о своей недавней встрече в вагоне поезда по пути из Франкфурта в Брюссель с английским посланником при германском сейме г-ном Мале, который сообщил французскому журналисту, выдавшему себя за горячего поборника франко-английского военного союза, весьма любопытные вещи. Разговор между ними шел на самую злободневную тогда тему - о войне с Россией.

 

"Наш план состоит в том, - разоткровенничался британский дипломат, - чтобы полностью заблокировать все три моря, омывающие берега России51. Война, которую нам предстоит вести с Россией, - продолжал осведомленный англичанин, - имеет своей главной целью положить предел расширению и без того гигантских размеров этой страны. Нас страшит то огромное влияние, которое она осуществляет не только на Востоке, но и в Европе. [Между тем] это влияние должны разделять между собой только Франция и Англия, страны в высшей степени цивилизованные, влияние которых основано на [уважении] прав человека, на конституционных доктринах и на богатстве народов. Что касается нашего союза с Францией, то он основан на том взаимном уважении, которые испытывают друг к другу обе великие нации, идущие во главе цивилизации"52.

 

Яков Николаевич счел необходимым довести до сведения петербургского начальства откровенные высказывания высокопоставленного британского дипломата.

 

В донесении от 3/15 апреля 1854 г. Толстой посетовал на возросшие трудности поддержании регулярной связи со своими парижскими агентами. "Сношения с Парижем день ото дня становятся все более затрудненными, - пишет он, - "черный кабинет"53 удваивает бдительность; полиция на железных дорогах не пропускает [без досмотра] ни одного письма, пассажиры подвергаются личному обыску, а их багаж - тщательному досмотру...

 

Один из моих самых активных корреспондентов, поставляющий мне наиболее ценные сведения, г-н Жирар, внезапно прекратил переписку со мной, что заставляет меня опасаться его ареста, так как однажды его уже брали под стражу за приверженность России. Тогда он получил предупреждение, о чем сообщил мне в своем последнем письме и просил указать ему на возможности натурализоваться в России.

 

Другие корреспонденты сообщают мне о ведущейся в Военном министерстве активной работе по комплектованию Экспедиционного корпуса, который должен будет высадиться в прибалтийских провинциях или в Финляндии. Предполагается, что этот корпус будет составлять 20 тысяч человек - почти все пехотинцы, так как опыт со всей очевидностью показал наличие огромных трудностей в транспортировке кавалерии. Силами этого корпуса предполагают занять берега, свободные от укреплений, сочетая этот маневр с одновременной атакой на крепости. Этот план разработан адмиралом Напье"54.

 

В начале мая 1854 г. один из парижских агентов сообщил Толстому о формировании по инициативе князя А. Чарторыйского польского добровольческого легиона, который может быть переброшен на русский фронт. Но эта инициатива с самого начала натолкнулась на серьезные разногласия среди самих поляков. "Как обычно, - прокомментировал полученную информацию Толстой в своем донесении в Петербург, - поляки не могли договориться между собой. Чтобы положить конец внутренним разногласиям, решили вместо одного легиона сформировать два: один - под республиканским знаменем, второй - под знаменем конституционной монархии"55.

 

Тогда же, в мае месяце, Толстой предупредил Петербург о возможности использования французской армией аэростатов в предстоящей русской кампании. Причем, речь шла не только об их обычном применении - рекогносцировка театра военных действий и корректировка артиллерийских обстрелов. Французское командование предложило непосредственно с аэростатов поджигать и бомбардировать главные русские порты на черноморском и балтийском побережьях. Толстой сообщил о том, что в Военном министерстве обсуждается вопрос об ускоренном строительстве аэростатов, каждый из которых может быть загружен 500 килограммами взрывовоспламеняющихся веществ56.

 

А 19 июня Толстой получил из Парижа записку о финансовом положении Франции, автором которой был Кардонн. Записка была написана бисерным почерком на десяти листах тончайшей папиросной бумаги. "Я только что получил эту записку, - писал Толстой, объясняя причины, по которым он, вопреки правилам конспирации, не переписал ее собственноручно, - но поскольку курьер нашей [брюссельской] легации должен выехать буквально через несколько часов, я вынужден приложить записку в том виде, как она составлена". Подчеркнув, что записка Кардонна составлена на основе надежных источников, Толстой обратил внимание на главный, содержащийся в ней вывод - финансы Франции находятся в крайне тяжелом состоянии; военные расходы уже к концу текущего года увеличат дефицит казначейства до "огромной цифры - 1 миллиард 344 миллиона франков"57. Сделанный Яковом Николаевичем акцент не случаен. Он явно хотел обнадежить своих высоких петербургских читателей в том, что положение Франции не так прочно, как это пытается представить правительство Наполеона III.

 

А в том, что его сообщения из Брюсселя, по крайне мере, наиболее важные, читает сам государь, Яков Николаевич не сомневался. И он был прав. На некоторых донесениях можно увидеть пометки и отзывы царя, а также наследника-цесаревича Александра Николаевича (в недалеком будущем - императора Александра II) и генерал-адмирала, великого князя Константина Николаевича, второго сына Николая I.

 

"Очень любопытно", - написал карандашом Николай I на полях доклада о состоянии французской армии, присланного Толстым в июне 1854 г. Этот доклад, а точнее - "Краткий обзор состояния французской армии"58 - был составлен Яковом Николаевичем на основе сведений, полученных им от Кардонна. В нем уточнялись данные, содержавшиеся в предыдущей "Записке о состоянии французской армии" (декабрь 1853 г.).

 

За истекшие полгода, как отмечалось в докладе, Франция существенно нарастила свой военный потенциал. Общая численность армии с 400 тыс. человек на декабрь 1853 г. возросла до 570 тыс. к июлю 1854 г. Военный бюджет на 1854 г., утвержденный летом 1853 г., явно не соответствует новым потребностям армии, увеличившейся за это время на 170 тыс. человек. Где взять недостающие средства? Скорее всего, как говорилось в докладе, правительство пойдет на срочный выпуск военного займа на сумму минимум в 250 млн. франков. С большой уверенностью можно предположить, утверждал Толстой, что в 1855 г. военный бюджет, как минимум, возрастет с 309 млн. франков (1853 г.) до 2 млрд. франков.

 

Далее в докладе содержалось описание состава армии и районов ее дислокации, уточненная характеристика высшего военного командования, и, прежде всего, оценка способностей маршала де Сент-Арно. Толстой дает убийственную характеристику нравственным качествам маршала, жизнь которого с молодых лет сопровождалась сомнительными поступками, скандалами и денежными аферами, и очень невысоко оценивает его военные дарования. Маршалу Сент-Арно Толстой посвятил 10 листов своего доклада. Столь пристальное внимание к его фигуре он объясняет тем обстоятельством, что именно Сент-Арно Наполеон III доверил пост командующего Экспедиционным корпусом, который в скором времени должен отправиться к южным границам Российской империи. На него же было возложено общее командование союзными франко-английскими войсками на Востоке.

 

Говоря об Экспедиционном корпусе, Толстой подчеркнул, что он "сформирован из элитных частей французской армии и подразделений, отозванных из Африки", а численность его составляет примерно 40 тыс. человек. Численность английского корпуса, по сведениям Толстого, на июнь 1854 г. может оцениваться в 17 тыс. человек. Автор доклада обращает внимание на то, что лошадей для Экспедиционного корпуса набирали в основном в Африке и на юге Франции. Они выносливы и привычны к условиям тропической жары.

 

Информация, посылавшаяся Толстым из Брюсселя, оказалась верной и своевременной. Тем не менее, она не могла, конечно, повлиять на неблагоприятный для России исход военного столкновения с двумя ведущими европейскими державами. Вскоре после высадки 18 сентября 1854 г. в районе Евпатории 55-тысячного союзного Экспедиционного корпуса русская армия под командованием адмирала А. С. Меншикова потерпела поражение в Альминском сражении и начала отступление к Севастополю, который в результате оказался в осажденном положении. В начале ноября 1854 г. под Инкерманом русские войска потерпели второе поражение.

 

Но и войска союзников несли ощутимые потери, причем не только в боях. Кардонн сообщал из Парижа Толстому о том, что французы и англичане еще до начала боевых действий столкнулись с серьезными трудностями. "Экспедиционный корпус, - писал Кардонн 6 сентября, - жестоко страдает от холеры и нехватки свежего продовольствия; не хватает питьевой воды, одна бутылка стоит 12 франков". Несколько тысяч человек заболели холерой. "Английская кавалерия несет ужасные потери; лошади дохнут сотнями", - сообщал Кардонн. В Экспедиционном корпусе растет недовольство маршалом Сент-Арно и генералом Эспинассом, не проявлявшими должной распорядительности. Весьма непочтительно солдаты отзываются о правительстве, не подготовившем, как следует, военную экспедицию - "разбойники", "мошенники", "канальи" и т. д. Солдаты считают, что у русских, несмотря ни на что, больше шансов на победу: они сражаются в собственном доме, имеют позиционное и численное превосходство и лучше приспособлены к крымскому климату.

 

Трудно сказать, соответствовала ли действительности эта информация, немедленно переданная Толстым в Петербург, но она явно должна была понравиться Николаю I. На этом донесении есть помета, сделанная рукой генерала Дубельта: "Е. В. изволил читать"59.

 

Парижские газеты, как сообщал Толстой, трубят о подъеме патриотизма во Франции. Между тем, замечает он, резко снизилось число желающих связать свою жизнь с армией; Если в 1853 г. в престижное Сен-Сирское военное училище было подано 3 тыс. заявлений, то в 1854 г. - всего только 1600. "Правительство вынуждено рекомендовать экзаменаторам не придираться к абитуриентам", - с иронией пишет по этому поводу Толстой60.

 

Когда в прессу просочились слухи о ведущихся в Вене конфиденциальных переговорах воюющих сторон об условиях прекращения войны, парижские поляки, как сообщил в Петербург Толстой, стали думать о том, как бы сделать так, чтобы польский вопрос был включен в повестку дня будущей мирной конференции. Для них речь шла ни много, ни мало, как о восстановлении независимости Польши61. Российская дипломатия, как полагал Яков Николаевич, заранее должна быть готова к тому, чтобы не допустить обсуждения этого вопроса.

 

В конце декабря 1854 г. Толстой сообщил о намерении правительства Наполеона III выпустить заем на сумму 500 млн. франков, что, как он полагал, подтверждало его и Кардонна прежние оценки о грядущем кризисе финансовой системы Франции. "500-миллионный заем, поставленный на повестку дня, - писал Толстой, - произвел тяжелое впечатление на класс капиталистов. Едва об этом стало известно, как биржевой курс резко упал и продолжает падать". При этом, заметил он, ситуация совсем иная по сравнению с предыдущим займом, который удалось успешно разместить. В настоящее же время "финансовые ресурсы страны исчерпаны". Новый заем в Париже окрестили "военным налогом"62.

 

Известие о новом займе, по словам Толстого, возбудило не только деловые круги, но и разношерстную оппозицию - республиканцев, легитимистов и орлеанистов, усмотревших в этом решении правительства свидетельство его слабости.

 

В одном из донесений Яков Николаевич рассказал о неожиданном визите к нему в Брюссель некоего месье Герена, прибывшего из Парижа. Молодой француз оказался племянником Пеллье, главного редактора газеты "L' Assemblee Nationale", давнего и доброго знакомого Толстого. Но в отличие от дяди-легитимиста, племянник оказался "красным". Герен, как писал Толстой, уверял его в том, что "красные" желают успеха русскому оружию и поражения собственному правительству. "Если союзные войска потерпят поражение, - уверял Толстого приезжий парижанин, - угнетатель Франции будет немедленно уничтожен". Герен утверждал, что республиканцы готовы выступить с оружием в руках, как только французская армия в Крыму будет разбита. "Он заверил меня, - докладывал Толстой в Третье отделение, - что в Париже существуют и активно действуют двенадцать демократических обществ", которые сотрудничают со всеми противниками Наполеона III - орлеанистами, легитимистами и фюзионистами63.

 

Зачем Толстой столь подробно изложил в донесении в Третье отделение обстоятельства странного визита к нему не менее странного месье Герена? Скорее всего, по той простой причине, что факты, сообщенные Гереном, подтверждали ранее сделанный вывод Толстого об усилении оппозиционных настроений во Франции и растущей неустойчивости режима Наполеона III, который, в случае неудач французов и англичан в Крыму, может быть свергнут.

 

В донесениях, относящихся к январю - февралю 1855 г., Толстой продолжает развивать тему внутренней слабости Второй империи. Он пишет о недовольстве в обществе затянувшейся войной с Россией, о падении дисциплины в рядах французского Экспедиционного корпуса в Крыму и о намерении Наполеона III лично отправиться туда для укрепления морального духа у солдат и офицеров.

 

Между тем ход военных действий в Крыму по-прежнему складывался неблагоприятно для русской армии. Осажденный Севастополь продолжал держать героическую оборону, но перспективы для его защитников были неутешительными. В середине февраля 1855 г. русское командование предприняло попытку разблокировать город силами 19-тысячного отряда генерала С. А. Хрулёва, но эта попытка оказалась неудачной, что побудило Николая I сместить адмирала Меншикова и назначить на пост главнокомандующего в Крыму генерала от артиллерии князя М. Д. Горчакова. Как и его предшественник, Горчаков окажется столь же незадачливым полководцем.

 

Неблагоприятно для России складывалась и международная ситуация. В декабре 1854 г. на сторону Франции и Англии едва не перешла Австрия. С большим трудом российской дипломатии удалось предотвратить ее вступление в войну. Зато антирусская коалиция расширилась за счет Сардинии. Под давлением Франции, в конце января 1855 г. она объявила войну России и направила в Крым свой 15-тысячный военный контингент.

 

Сломленный неудачами и пережитым унижением, 2 марта 1855 г. от воспаления легких, развившегося на фоне гриппа, скончался Николай I, четверть века вершивший судьбами Европы. Вскоре поползли слухи о том, что император сознательно приблизил свою кончину, пренебрегая лечением. А кое-кто даже утверждал, что он свел счеты с жизнью, не желая присутствовать при позорном поражении и подписании унизительного мира. "Сдаю тебе команду, но, к сожалению, не в таком порядке, как желал, оставляя тебе много трудов и забот", - сказал государь перед смертью своему сыну, будущему императору Александру II64.

 

Пока Александр Николаевич входил в курс первостепенных государственных дел, союзники, предвкушая скорую победу, уже разрабатывали планы послевоенного устройства. Парижские информаторы сообщали Толстому в Брюссель о намерении Наполеона III перекроить карту Европы. Император французов будто бы планировал передать Австрии европейскую часть обессилевшей в войне Турции, а султана компенсировать за счет части азиатских территорий России. Сардиния должна была быть вознаграждена двумя австрийскими владениями - Ломбардией и Венецией, а Франция - получить от Сардинии Савойю65.

 

Опираясь на сведения, поступавшие из Парижа, Толстой продолжал утешать петербургское начальство информацией о тяжелом финансовом положении Франции, о непопулярности войны, о трудностях с набором солдат, о потерях французов в Крыму, об эпидемии дизентерии в Экспедиционном корпусе и т.д.

 

Тем временем союзники 16 августа 1855 г. нанесли поражение войскам генерала Горчакова у реки Черная, юго-восточнее Севастополя, а 8 сентября овладели господствующей над городом высотой - Малаховым курганом. В тот же день русский гарнизон оставил Севастополь, затопив последние корабли и взорвав крепостные укрепления. Это драматическое событие стало символическим окончанием военных действий в Крыму. Поражение на главном театре военных действий перечеркнуло успехи русских на других театрах Восточной войны - в Прибалтике, Беломорье, Закавказье и на Камчатке.

 

Толстой переживал падение Севастополя как личную трагедию, но в своих донесениях в Петербург пытался, как мог, преуменьшить значение этой очевидной победы союзников. Ссылаясь на свои парижские источники, он писал в Третье отделение, что взятие Севастополя "вызвало мало энтузиазма в публике", гораздо больше озабоченной постигшим Францию неурожаем и резким скачком цен на продовольствие66. Не думается, что подобная оценка настроений во французском обществе соответствовала действительности. Продовольственные трудности, конечно, были и, безусловно, изрядно портили настроение французам. Но ощущение долгожданного реванша за поражение в 1812 -1815 гг. наполняло сердца тех же французов понятной гордостью. Победа в Крыму значительно укрепила позиции Наполеона III внутри страны и влияние Второй империи в Европе.

 

Пауза в военных действиях, наступившая с осени 1855 г., не означала прекращения войны, и противоборствующие стороны разрабатывали планы весенне-летней кампании 1856 г. В конце ноября 1855 г. Толстой сообщил в Петербург о полученном им от служащего Военного министерства Франции предложении снабжать его конфиденциальной информацией относительно планов предстоявшей кампании. Чиновник приехал из Парижа по служебным делам в Брюссель, где тайно встретился со своим давним кредитором - Толстым.

 

Вот что писал об этом Яков Николаевич: "Спешу сделать копию с записки, переданной мне одним из служащих Военного министерства, которого я субсидирую. Этот человек работает в отделе передислокации войск и часто бывает в кабинете министра. Он предложил предоставить в мое распоряжение план будущей кампании, но цена, которую он запросил за это, как и за продолжение наших с ним контактов, показалась мне слишком высокой. Я отпустил его, не дав ему окончательного ответа. В самом деле, нельзя не учитывать, что этот человек рискует своей головой. Перед уходом он оставил мне записку, которую я переписал слово в слово"67.

 

Оставленная французом записка, срочно переправленная Толстым с дипломатической почтой в Петербург, представляла собой изложение шифрованной депеши из Стокгольма о переговорах, которые там вел специальный представитель Наполеона III генерал Ф. Канробер. Посланец императора сообщал военному министру Франции о своей конфиденциальной встрече с королем, на которой обсуждалась возможность получения шведской поддержки в ходе предстоящей кампании в районе Балтийского моря. Король согласился на участие в действиях союзников, пообещав выделить в их распоряжение 18-тысячный пехотный корпус, 6 линейных кораблей, 10 фрегатов и 200 канонерских лодок. Шведская армия готова будет высадиться в районе Або и соединиться с правым крылом союзной армии под командованием Канробера общей численностью в 50 тыс. человек (35 тыс. французов и 15 тыс. англичан).

 

По секретному договору, подписанному тогда же в Стокгольме французским послом и шведским министром иностранных дел, за Швецией должны были быть оставлены все будущие завоевания союзников в районе Балтики. Генерал Канробер сообщил в Париж о предстоящем прибытии во французскую столицу короля Швеции, который должен будет вместе с Наполеоном III ратифицировать подписанный договор68.

 

Нам неизвестно, разрешили ли Толстому заплатить французскому военному чиновнику запрошенную им сумму за предоставление подробного плана военной кампании 1856 г. В архиве Третьего отделения на этот счет не сохранилось никаких документов. Но достоверно то, что реальная угроза вступления в войну Швеции, о чем сигнализировал из Брюсселя Толстой (и, видимо, не только он один; российское посольство в Стокгольме тоже не дремало), а также Австрии, побудили Александра II возобновить прерванные его покойным отцом мирные переговоры в Вене.

 

В самом начале января 1856 г. Толстой передал в Петербург, полученные от источника в Военном министерстве точные сведения о французских потерях в Крыму: 1 маршал (Сент-Арно)69, 14 генералов, 54 старших офицера, 67 тыс. солдат. 79 тыс. человек выбыли из строя по ранению и болезни, многие из них позднее умерли. Французы потеряли также 5327 лошадей, 590 пушек, 100 тыс. ружей и карабинов; было израсходовано 11 млн. кг пороха и 890 тыс. патронов. По данным на ноябрь 1855 г., военные расходы, сверх обычного военного бюджета, составили 2 млрд. франков. "Потери флота, - писал Толстой, нам точно неизвестны, - но они относительно пропорциональны потерям сухопутной армии"70.

 

Среди информации военного характера, передававшейся Толстым в Петербург, обращает на себя внимание отзыв французского морского офицера об успешном применении плавучих батарей в операциях в районе Кинбурнской косы, где французы обстреливали знаменитую крепость, некогда принадлежавшую туркам, а с 1774 г. ставшую одним из русских форпостов на черноморском побережье. Из-за мелководья французские линейные корабли и фрегаты не могли близко подойти к крепости, после чего туда были направлены плавучие батареи. Интенсивный обстрел, который с них велся, причинил крепости серьезные разрушения71. К слову сказать, старая крепость будет ликвидирована вскоре после окончания Крымской войны.

 

Яков Николаевич, конечно же, не случайно переслал в Петербург отзыв французского участника боевых действий на плавучих батареях. Он не мог забыть, как в свое время его отчитали за поддержку изобретения Лето, признанного российским Адмиралтейством непригодным для использования. Теперь же оказалось, что это изобретение все же получило применение на родине изобретателя. Было от чего досадовать.

 

В январе 1856 г. Толстой направил информацию, которая должна была всерьез встревожить петербургское начальство. Речь шла не более, не менее, как о попытке подорвать финансовую систему России. В новой истории известно немало случаев, когда воюющие стороны выпускали фальшивые деньги и пускали их в обращение на территории противника, желая дезорганизовать его финансы. Так, например, поступил Наполеон накануне вторжения в Россию в 1812 г. Теперь, как узнали в Петербурге из информации, полученной от Толстого, французы и англичане решили повторить эту попытку с целью усугубить и без того тяжелое состояние российской экономики, истощенной войной.

 

Из донесения Толстого от 12 января 1856 г.

 

"Один из моих парижских агентов разыскал меня в Брюсселе, чтобы сообщить, что в Париже и Лондоне спекулянты наладили изготовление в огромных масштабах русских банковских билетов и ассигнаций. Во многих северных портах, в частности в Либаве72, они обзавелись эмиссарами, которым поручено пускать в оборот эти подделки, изготавливаемые с совершенством и чрезвычайной быстротой посредством гальванопластики. Он (агент. - П. Ч.) обещал предоставить мне более точные сведения об этом мошенническом предприятии. Он уже сумел собрать в Париже важную информацию на этот счет. Теперь он предполагает совершить поездку в Лондон с тем, чтобы продолжить свое расследование. Он полагает, что правительства Франции и Англии не имеют отношения к этой преступной операции"73.

 

К сожалению, проследить дальнейшее развитие этого вопроса не представляется возможным, так как в фондах Третьего отделения не удалось обнаружить каких-либо документов на этот счет. Но можно быть уверенным, что российское правительство не оставило без внимания важную информацию, поступившую от Толстого, и приняло надлежащие меры.

 

В период подготовки кампании 1856 г. между Францией и Англией обозначились серьезные противоречия по вопросу продолжения войны. Наполеон III чувствовал себя вполне удовлетворенным победами в Крыму и проявлял готовность к примирению с молодым русским императором. Чрезмерное ослабление России не входило в его планы. Английский премьер-министр Г. Дж. Пальмерстон, напротив, настаивал на продолжении военных действий, предлагая в кампании 1856 г. сосредоточить усилия на Балтике и Кавказе.

 

Александр II отчетливо сознавал, что Россия может не вынести тягот новой кампании, тем более что антироссийская коалиция вот-вот должна была расшириться за счет присоединения к ней Австрии и Швеции. По этой причине русский император и согласился на ультимативное по форме требование Франца Иосифа начать обсуждение предварительных условий мира. В качестве первой меры предлагалось безотлагательное открытие в Париже мирного конгресса с участием всех заинтересованных сторон.

 

Работа конгресса началась 25 февраля 1856 г. Российскую делегацию на нем возглавлял 70-летний начальник Третьего отделения граф А. Ф. Орлов74.

 

Ну а что же Толстой?

 

Первоначально его предполагали направить в помощь Орлову в качестве советника на мирных переговорах, но затем намерения высшего начальства изменились, и резиденту пришлось до самого подписания 18(30) марта 1856 г. Парижского мира оставаться в Бельгии. В Париж он вернется в составе российского посольства после возобновления дипломатических отношений между Россией и Францией. Его заслуги в период Крымской войны Александр II отметит орденом св. Анны 2-й степени с короной.

 

* * *
Возвращаясь к утверждению Е. В. Тарле об ответственности Толстого за допущенный Николаем I стратегический просчет в отношении Франции, можно констатировать, что вина парижского резидента все же сильно преувеличена. Трудно полностью согласиться с маститым историком в том, что Толстой на всем протяжении Восточного кризиса постоянно дезориентировал царя, усугубляя его политику своими успокоительными заверениями в отношении возможных действий Наполеона III. Внимательное изучение донесений Толстого за 1853 г. не подтверждает этого сурового приговора, тем более, если обращать внимание на содержательную сторону сообщаемой Толстым информации, а не на выводы, которые, действительно, иногда делались в угоду государю. Кстати, и сам Тарле все же делает оговорку в отношении Толстого, который, по его словам, "приводит и более тревожные и более правдивые известия о быстро усиливающемся шовинизме, о полной, судя по всем признакам, неизбежности войны"75.

 

Совершал ли Толстой ошибки и просчеты? Конечно. В значительной степени они были связаны с посещавшим его иной раз искушением угодить высшему начальству, с желанием подстроиться под настроения и ожидания императора Николая I, который, как известно, до самой смерти пренебрежительно относился к Наполеону III.

 

Но чаще случалось другое - парижский резидент оказывался прозорливее и дальновиднее своего начальства. Толстому неоднократно приходилось переживать моменты, когда его оценки, прогнозы и рекомендации, по разным причинам, игнорировались руководством, что вело к крупным политическим и стратегическим просчетам во внешней политике. Видимо, подобные ситуации переживали многие разведчики, работавшие за рубежом в разные эпохи.

 

Безусловно, Яков Николаевич Толстой был разведчиком-интеллектуалом, который глубоко разбирался в хитросплетениях политической жизни Франции. Его свидетельства не утратили своего значения и для современных историков, которые найдут в докладах и донесениях Толстого в Третье отделение много ценного и, порой, уникального материала по истории Июльской монархии, Второй республики и Второй империи.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

1. Тарле Е. В. Сочинения в 12-ти т. Т. 8 - 9. Крымская война. М., 1959.
2. Тарле Е. Донесения Якова Толстого из Парижа в III Отделение. - Литературное наследство, т. 31/32. М., 1937, с. 645 (далее - Донесения Якова Толстого из Парижа в III Отделение).
3. См. о нем: Модзалевский Б. Л. Яков Николаевич Толстой. Биографический очерк. СПб., 1899; Очерки истории российской внешней разведки, т. 1. М., 1996, с. 133 - 145; Булгакова Л. А. От декабризма к осведомительству: заметки к биографии Якова Николаевича Толстого. - В сб.: 14 декабря 1825 года, вып. 3. СПб. - Кишинев, 2000; Черкасов П. П. Я. Н. Толстой - русский агент во Франции. - Вестник истории, литературы, искусства, т. 1. М., 2005, с. 211 - 228; его же. Я. Н. Толстой во Франции: период эмиграции (1826- 1836). - В сб.: Россия и Франция. XVIII-XX века, вып. 7. М., 2006, с. 151 - 212.
4. Cadot M. La Russie dans la vie intellectuelle franchise 1839 - 1856. Paris, 1867, p. 64.
5. Подробное выяснение обстоятельств развязывания Крымской войны, как и описание военных действий, не входит в задачу автора. См. об этом: Дубровин Н. Ф. История Крымской войны и обороны Севастополя, т. 1 - 3. СПб., 1900; Зайончковский А. М. Восточная война 1853 - 1856 гг. в связи с современной ей политической обстановкой, т. 1 - 2. СПб., 1908 - 1913; Бестужев И. В. Крымская война 1853 - 1856 гг. М., 1956; Тарле Е. В. Соч., т. 8 - 9. М., 1959; История внешней политики России. Первая половина XIX века (от войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.), гл. IX. М., 1995; Gouttman A. La guerre de Crimee. 1853 - 1856. Paris, 1995.
6. Речь идет об отъезде А. С. Меншикова 21 мая 1853 г. из Константинополя после провала его переговоров о Святых местах и отказа Турции признать протекторат России над всем православным населением Оттоманской империи.
7. В "Journal des Debats" (орган орлеанистской оппозиции) была опубликована статья редактора-издателя газеты А. Бертена в защиту требований, предъявленных Меншиковым турецкому правительству. По мнению Бертена, в этих требованиях не было ничего, что могло бы спровоцировать султана на объявление войны России.
8. Лорд Шельбёрн имел в виду приказ, отданный 31 мая 1853 г. английскому адмиралу Дендасу, чья эскадра стояла у берегов Мальты, двигаться в район Дарданелл. В ответ Толстой напомнил Шелбёрну об инциденте, происшедшем в 1850 г. у берегов Греции, заблокированных английским флотом. Англичане выдвинули тогда ультиматум о возмещении ущерба, понесенного британским подданным, евреем-ростовщиком Пачифико, чей дом в Афинах был разграблен толпой. Кабинет греческого короля Отгона I, чтобы добиться снятия блокады, вынужден был удовлетворить претензии Англии.
9. Маркиз Шарль-Жан-Мари-Феликс де Лавалетт - посол Франции в Турции в 1851 - 1853 г.
10. Остров в районе пролива Ла-Манш, где после бонапартистского переворота 1851 г. поселилась группа французских изгнанников - республиканцев, среди которых был и Виктор Гюго.
11. Речь идет о принце Наполеоне Бонапарте (1822 - 1891), младшем сыне бывшего вестфальского короля Жерома (Иеронима) Бонапарта от второго брака. В 1853 г. Наполеон III присвоил своему кузену чин дивизионного генерала, хотя тот прежде никогда не служил в армии.
12. Донесения Якова Толстого из Парижа в III Отделение, с. 636 - 638. См. также: Государственный архив Российской Федерации (далее - ГАРФ), ф. 109 (Секретный архив), оп. 4а, д. 206, л. 81 - 91 об.
13. В донесении 25 августа/6 сентября 1853 г. Толстой сообщил любопытные сведения о тесной связи демократов и социалистов с двоюродным братом Наполеона III. "Принц Наполеон, сын Жерома [Бонапарта], - писал Толстой в Третье отделение, - продолжает афишировать республиканские убеждения. Он постоянно окружен демократами, корифеями бывшего социализма. Его протекция позволяет им избегать преследований и тюремного заключения. Он опекает также лидеров польской эмиграции": ГАРФ, ф. 109 (Секретный архив), оп. 4а, д. 203, л. 125.
14. Граф Панин В. Н. (1801 - 1874) - тогдашний министр юстиции России. 12 июня 1853 г. он прибыл с визитом в Париж. Великая княгиня Мария Николаевна (1818 - 1876) - дочь Николая I, вдова герцога Лейхтенбергского. В газетах сообщалось о ее предстоявшей поездке в Англию, с посещением Франции и Бельгии.
15. Ратапуали - прозвище приверженцев военщины, в частности ветеранов наполеоновской армии.
16. Принцесса Матильда-Летиция-Вильгельмина Бонапарт (1820 - 1894) - дочь упоминавшегося выше Жерома (Иеронима) Бонапарта от второго брака с принцессой Екатериной Вюртембергской. В 1840 г. она вышла замуж за Анатолия Демидова, с которым развелась в 1845 г. Пользовалась большим расположением своего кузена, Наполеона III.
17. Донесения Якова Толстого из Парижа в III Отделение, с. 638 - 639. См. также: ГАРФ, ф. 109 (Секретный архив), оп. 4а, д. 203, л. 92 - 103. На полях этого донесения Орлов написал: "При нынешних обстоятельствах, чтобы судить о вранье в Париже, оно довольно интересно". Рядом с пометой шефа жандармов имеется запись Николая I: "Да, мало надежды на такую развязку, все с ума сбрели". - Там же, л. 92.
18. Эдмон Друэн де Люис (1805 - 1881) - французский дипломат, министр иностранных дел (1852 - 1855), убежденный сторонник союза с Англией.
19. Жан-Жилъбер-Виктор Фиален де Персиньи (1808 - 1872) - один из ближайших и давних сподвижников Луи-Наполеона, сын солдата Великой армии, погибшего в Испании. При Второй империи Персиньи станет графом, а затем герцогом. В описываемое время - министр внутренних дел Франции.
20. Ашиль Фульд (1800 - 1867) - французский банкир, министр финансов (1849 - 1851), затем сенатор и государственный министр (1852 - 1860).
21. Арман-Жак Леруа де Сент-Арно (1798 - 1854) - французский генерал, активный участник бонапартистского переворота 2 декабря 1851 г., за что 2 декабря 1852 г. был произведен Луи Наполеоном в маршалы Франции. В 1851 - 1854 гг. - военный министр.
22. Франсуа-Сертен Канробер (1809 - 1895) - французский генерал, адъютант Луи Наполеона Бонапарта в 1850 - 1851 гг., активный участник бонапартистского переворота 2 декабря 1851 г. С 1855 г. - маршал Франции.
23. Донесение Толстого от 25 августа/6 сентября 1853 г. - ГАРФ, ф. 109 (Секретный архив), оп. 4а, д. 203, л. 122 об. - 124 об.
24. Донесение Толстого от 25 сентября/7 октября 1853 г. - Там же, л. 142 - 142 об.
25. Донесение Толстого от 30 октября / 11 ноября 1853 г. - Там же, л. 148 - 149.
26. Толстой - Сагтынскому, 16/28 ноября 1853 г. - Там же, д. 192, л. 261 - 261 об.
27. Там же, л. 159 об. - 160 об.
28. Там же.
29. Memoire sur l'armee francaise. Decembre 1853. - Там же, л. 277 - 335 об.
30. В записке Толстого можно встретить многочисленные цитаты из доклада Дюкасса. Все они закавычены Толстым, чтобы можно было отличить его собственные соображения от мыслей, изложенных в докладе Дюкасса.
31. На оплату услуг информаторов из Военного министерства, предоставивших секретные документы, Толстой израсходовал 7 тыс. золотых франков.
32. ГАРФ, ф. 109 (Секретный архив), оп. 4а, д. 192, л. 266 - 267 об.
33. Полученный Толстым на короткое время оригинал доклада Дюкасса составлял 400 листов, из которых резидент сделал выжимку на 58 листах.
34. ГАРФ, ф. 109 (Секретный архив), оп. 4а, д. 192, л. 335 об.
35. В 1850 г. Толстой передал в Петербург чертежи и действующую модель новейшей системы морской обороны - плавучие артиллерийские батареи - изобретения военного инженера Э-Д. Лето, однако косные умы в Главном морском штабе отвергли ее как непригодную для применения. Толстой тогда получил соответствующее предостережение от начальства - быть разборчивее и осторожнее с различными предложениями такого рода. Между тем, отвергнутые русским военно-морским командованием плавучие батареи Лето с успехом были применены в боевых операциях французского флота у черноморского побережья России в ходе Крымской войны.
36. Донесение Толстого от 23 апреля / 5 мая 1853 г. - ГАРФ, ф. 109 (Секретный архив), оп. 4а, д. 203, л. 133 об. - 134 об.
37. Донесение Толстого от 3/15 апреля 1854 г. - Там же, д. 205, л. 78 об.
38. Донесение Толстого от 11/23 ноября 1854 г. - Там же, л. 219.
39. Информацию из Англии Толстой в это время получал (помимо газет) от одного из своих давних "источников", лондонского юриста Хардвика, который, как писал Яков Николаевич в донесении в Третье отделение 30 октября / 11 ноября 1853 г., "тесно связан с г-ном Дизраэли и другими влиятельными персонами". - ГАРФ, ф. 109 (Секретный архив), оп. 4а, д. 203, л. 152.
40. Орган объединившихся орлеанистов и легитимистов, созданный в 1848 г. для борьбы с республиканским правительством. Луи Наполеон, придя к власти, сохранил газету в надежде найти общий язык с легитимистской прессой. Газету возглавлял граф Адриен де Ла Валетт. В ней помещали свои статьи видные орлеанисты - Гизо, Моле, Сальванди, Ларошфуко, а также легитимисты - Беррье и др. Я. Н. Толстой был тесно связан с "Assemblee Nationale" и частично ее финансировал.
41. Сельфис-бей - атташе турецкого посольства в Париже в 1851 - 1854 гг.
42. Вольферс - бельгийский журналист, работавший в Париже. Был тесно связан с Толстым. После вынужденного отъезда последнего в Брюссель в начале 1854 г. Вольферс стал одним из "корреспондентов", т.е. информаторов Толстого, во французской столице.
43. 15 декабря 1853 г. лорд Пальмерстон, сторонник войны с Россией в союзе с Францией, ушел в отставку с поста министра внутренних дел, который он занимал с 1852 г.
44. Пьер-Жюль Барош (1802 - 1870) - адвокат, член Палаты депутатов и Национального собрания, генеральный прокурор в 1849 г., министр внутренних дел (1850 г.) и иностранных дел (1851 г.). После бонапартистского переворота 1851 г. - вице-президент Сената, а затем председатель Государственного совета.
45. Hugo V. Les Chatiments. Bruxelles, 1853.
46. Речь идет о Паскале, личном секретаре Наполеона III, который, как мы уже знаем, одновременно был платным агентом Толстого. - Донесения Якова Толстого из Парижа в III Отделение, с. 640 - 645. См. также: ГАРФ, ф. 109 (Секретный архив), оп. 4а, д. 203, л. 197 - 204 об.
47. История внешней политики России. Первая половина XIX века, с. 390 - 392.
48. Тарле Е. В. Соч., т. 8, с. 12.
49. "У меня их четверо, на которых я целиком могу полагаться", - сообщал 6/18 марта 1854 г. Толстой о своих агентах в Третье отделение по прибытии в Брюссель. - ГАРФ, ф. 109 (Секретный архив), оп. 4а, д. 205, л. 53.
50. Донесение Толстого от 10/22 марта 1854 г. - Там же, л. 46 об. - 47.
51. Имелись в виду Черное, Балтийское и Белое моря.
52. Донесение Толстого от 11/23 марта 1854 г. - ГАРФ, ф. 109 (Секретный архив), оп. 4а, д. 205, л. 48 - 49 об.
53. Речь идет об отделениях перлюстрации почтовой корреспонденции, существовавших на почте и в представительствах тайной полиции во всех странах. "Черный кабинет" интенсивно работал и в Третьем отделении в Петербурге.
54. ГАРФ, ф. 109 (Секретный архив), оп. 4а, д. 205, л. 70 - 71 об.
55. Донесение Толстого от 25 апреля / 7 мая 1854 г. - Там же, л. 93.
56 Донесение Толстого от 9/21 мая 1854 г. - Там же, л. 98 об.
57. Донесение Толстого от 7/19 июня 1854 г. - Там же, л. 118 - 118 об. Саму записку - "Memoire sur la situation financiere de la France" - см. Там же, л. 119 - 129.
58. Apercu sur l'armee francaise. Juin 1854. - Там же, л. 130 - 148.
59. Донесение Толстого от 27 августа/8 сентября 1854 г. - Там же, л. 172 об. - 178 об.
60. Донесение Толстого от 8/20 сентября 1854 г. - Там же, л. 182 об.
61. Донесение Толстого от 27 ноября/9 декабря 1854 г. - Там же, л. 225.
62. Донесение Толстого от 16/28 декабря 1854 г. - Там же, л. 235 - 235 об.
63. Там же, л. 235 об. - 236 об. Фюзионисты - от французского слова "une fusion" (слияние, объединение). В данном случае - легитимисты, выступавшие за совместные действия с орлеанистами против режима Наполеона III.
64. Ляшенко Л. Александр II, или История трех одиночеств. Изд. второе, дополненное. М., 2003, с. 66.
65. Донесение Толстого от 24 марта/5 апреля 1855 г. - ГАРФ, ф. 109 (Секретный архив), оп. 4а, д. 204, л. 47.
66. Донесение Толстого от 10/22 сентября 1855 г. - Там же, л. 92.
67. Донесение Толстого от 31 декабря 1855 г. / 12 января 1856 г. - Там же, л. 126.
68. Там же, л. 126 - 126 об.
69. Маршал Сент-Арно умер от болезни на борту военного корабля в самом начале кампании, 14 сентября 1854 г.
70. Донесение Толстого от 20 декабря 1855 г. / 1 января 1856 г. - ГАРФ, ф. 109 (Секретный архив), оп. 4а, д. 204, л. 139 - 145 об.
71. Донесение Толстого от 31 декабря 1855 г. / 12 января 1856 г. - Там же, л. 146 - 148 об.
72. Ныне - порт и город Лиепая в Латвии.
73. ГАРФ, ф. 109 (Секретный архив), оп. 4а, д. 204, л. 150 об. - 151.
74. О работе Парижского мирного конгресса см.: История внешней политики России. Первая половина XIX века, с. 408 - 416; Тарле Е. В. Соч., т. 9, гл. XX.
75. Донесения Якова Толстого из Парижа в III Отделение, с. 540.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик
      Автор: Saygo
      Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик // Отечественная история. - 1998. - № 1 - С. 42 - 55.
      Вторая половина XIX и начало XX в. были одной из самых напряженных эпох в истории России, когда решалось - устоит ли "старый порядок" или страна свернет на путь, ведущий к революции. В 1860-1870-е гг. самодержавие провело серию Великих реформ, глубоко обновивших социально-политические структуры страны; однако резкая, сжатая модернизация "сверху" оказалась весьма болезненной. Экономика с трудом перестраивалась на новый лад; росла социальная напряженность, зачатки самоуправления плохо уживались с бюрократией, общество раскололось на яростно враждующие течения. Апогеем кризиса стала гибель в 1881 г. царя-реформатора Александра II от бомбы террориста. В этот момент на авансцену вышел политик, настоявший на крутом разрыве с курсом реформ, предложивший свою альтернативу развития России. Советам этого деятеля следовали Александр III и Николай II, он глубоко повлиял на политику правительства, а в начале XX в. казался многим главным виновником революции. "Его деятельность в течение двадцати пяти лет - история России за этот период, - писала в 1907 г. одна из российских газет. - По его воле мы неуклонно шли назад, хотя все чувствовали необходимость идти вперед"1.
      Кем же он был - Константин Петрович Победоносцев? Об отдельных сторонах его политической карьеры написано немало, но до сих пор в историографии недостает обобщающего взгляда на жизнь и деятельность этого сановника, ученого, публициста2.




      * * *
      Победоносцев родился в 1827 г. Он был сыном профессора словесности Московского университета и внуком приходского священника. Окончив в 1846 г. Училище правоведения, Победоносцев служил в московских департаментах Сената и к 1863 г. стал действительным статским советником, обер-прокурором восьмого департамента. Одновременно Константин Петрович изучал историю русского гражданского права, с 1858 г. начал публиковать свои работы, а в 1859-1865 гг. состоял профессором Московского университета. Главный труд Победоносцева-правоведа - "Курс гражданского права" - выдержал пять изданий, став настольной книгой для ряда поколений русских юристов. Литературных и ученых занятий Константин Петрович не оставлял до конца жизни: он написал свыше 70 статей, 17 книг, перевел 19 книг, издал 11 сборников исторических и юридических материалов. Победоносцев был почетным членом Российской и Французской академий наук, Московского, Петербургского, Киевского, Казанского и Юрьевского университетов.
      В 1881 г. Константин Петрович был приглашен в царскую семью преподавать правоведение. Он был наставником цесаревича Николая, великих князей Александра (стал наследником после смерти Николая) и Владимира, цесаревны Марии Федоровны. В 1865 г. Победоносцев перебрался в Петербург, приобщившись к высшей государственной деятельности и придворным сферам через салоны графини А. Д. Блудовой и великой княгини Елены Павловны. В 1868 г. он стал сенатором, в 1872 г. - членом Государственного совета, состоял в комиссиях по рассмотрению отчетов Министерства народного просвещения (1875-1876) и по тюремной части (1877). В 1880 г. Победоносцев был назначен обер-прокурором Святейшего Синода и членом Комитета Министров.
      Эпоха Александра III стала апогеем могущества Победоносцева, но заметную роль играл он и позднее. В 1894 г. Победоносцев получил звание статс-секретаря, а спустя два года был награжден орденами Святого Владимира первой степени и Андрея Первозванного. Обер-прокурор входил в совещание, рассматривавшее петиции литераторов о смягчении цензуры (1895); возглавил два совещания по рабочему вопросу (1896 и 1898); играл видную роль в комиссии о законодательстве для Финляндии (1898-1899). В отставку обер-прокурор подал через два дня после выхода Манифеста 17 октября 1905 г. и в марте 1907 г. скончался.
      Молодость Победоносцева, казалось бы, ничем не предвещала ни громкой государственной роли, ни мрачной славы врага прогресса. "Это был прелестный человек, - вспоминал о Победоносцеве начала 1860-х гг. его коллега-профессор Б. Н. Чичерин. - Тихий, скромный, глубоко благочестивый... с разносторонне образованным и тонким умом, с горячим и любящим сердцем, он на всем существе своем носил печать удивительной задушевности, которая невольно к нему привлекала"3.
      Победоносцев вырос в большой патриархальной семье, где десять братьев и сестер были намного старше его. С детства замкнутый и одинокий, он привык к упорному труду, страстно любил чтение и был необычайно привязан к церкви. "Если бы не случай, - замечал о Победоносцеве сановник и литератор Е. М. Феоктистов, - из него вышел бы замечательный деятель на ученом или литературном поприще"4.
      Впоследствии Константин Петрович с тоской вспоминал годы уединенных занятий наукой, "когда он жил без забот, тихо и незнаемый людьми, в Москве, в родительском доме".
      Многие современники соглашались с тем, что научно-литературная стезя больше всего подошла бы Победоносцеву. И внешность, и манеры его до конца жизни несли печать академизма. "В его сухой, худой фигуре, - вспоминал литератор Е. Поселянин, - в пергаменте выбритого лица, в глазах, бесстрастно глядевших на вас сквозь стекла больших черепаховых очков, было что-то удивительно напоминавшее немецкого ученого"5.
      Начало Великих реформ Победоносцев встретил с энтузиазмом. Как и многие современники, он возмущался произволом и бюрократизмом николаевских времен, мечтал приобщить Россию к новейшим успехам науки и цивилизации. В 1859 г. Константин Петрович защитил магистерскую диссертацию о реформе гражданского судопроизводства (опубликована в "Русском вестнике" М. Н. Каткова), отослал Герцену в Лондон памфлет против министра юстиции графа В. Н. Панина, а с 1861 г. активно участвовал в разработке судебной реформы.
      Что же погасило либеральные стремления молодого реформатора? Что толкнуло замкнутого московского ученого на широкое политическое поприще? Истоки этого поворота восходили к давнему прошлому, к духовной атмосфере родительского дома, наложившей глубокую печать на мировоззрение Победоносцева.
      Отец будущего обер-прокурора Петр Васильевич (1771-1843) был типичным разночинцем-поповичем, интеллигентом в первом поколении. Усердно занимаясь всеми видами умственного труда для того, чтобы "выбиться в люди", Петр Васильевич благоговел перед наукой, просвещением, европейской культурой, но воспринимал их главным образом внешне. Переводя западных авторов, он и не предполагал, что их идеи могут болезненно столкнуться с основами российского жизнеустройства. Судя по публикациям Победоносцева-старшего, он никогда не задумывался над справедливостью окружавших его социально-политических порядков, принимал их как данность и непоколебимо верил в неизбежный прогресс посредством распространения просвещения, утверждения морали и хорошего вкуса6.
      Сходным было отношение Победоносцева-младшего к либеральным началам в эпоху Великих реформ. Он твердо отстаивал гласный, устный, состязательный и независимый суд (т.е. переустройство в рамках механизма юстиции), но умалчивал о расширении прав общества (выборный мировой суд, присяжные). Живая деятельность духа в суде, писал Победоносцев, "явилась бы сама собою, и те же судьи стали бы действительно судьями, когда бы вместо немой бумаги стали бы перед ними живые люди... Если бы притом в залу присутствия проник свет... тогда в священном и торжественном обряде суда не было бы... неправды". Успех, полагал Победоносцев, придет и без глубоких перемен. "Не нужно писать новых законов; стоит только понять и применить к делу учреждения уже существующие"7.
      Что же должен был испытать Победоносцев, когда реформы начали выходить из намеченного им русла, казавшегося столь разумным и спокойным? "Я... протестовал, - вспоминал впоследствии Константин Петрович, - против безрассудного заимствования из французского кодекса форм, несвойственных России и, наконец, с отвращением бежал из Петербурга в Москву, видя, что не урезонишь людей"8.
      Сознание Победоносцева, не осмыслившего либеральные идеи во всей их сложности и глубине, пережило в пореформенную эпоху катастрофический перелом. Он не смог более или менее плавно скорректировать свои взгляды, перейдя к безусловному отрицанию прежних оценок. "Царствование Николая как будто отодвинуло нас далее в глубину минувших эпох", - доказывал Победоносцев в герценовской публикации, а спустя четверть века он тосковал по тому времени: тогда "просты и ясны казались те задачи жизни, которые с тех пор усложнились и запутались невообразимо". В 1859 г. Победоносцев порицал николаевский режим за "суровое отдаление от народа", а в 1896 г. утверждал, что плодотворные меры исходят лишь «от центральной воли государственного деятеля и меньшинства, просветленного высокой идеей и глубоким знанием... а масса, как всегда и повсюду, состояла и состоит из толпы "vulgus"». "Правда не боится света. Что прячется от света и скрывается в тайне, в том, верно, есть неправда", — категорично заявлял Победоносцев в магистерской диссертации. "В наше время, когда задумывается доброе и чистое дело, надобно тщательно укрывать его от гласности, как курица ищет тайного угла, чтобы снесть яйцо свое", - утверждал он двадцать лет спустя9.
      Подобный мировоззренческий сдвиг не был плодом холодного расчета - за ним стояли человеческие эмоции и переживания. Константина Петровича страшило развитие пореформенной России, где все менялось с небывалой быстротой, исчезла привычная опека власти, рушился патриархально-сословный уклад с его вековой размеренностью и определенностью. "Как же тяжел этот мир, - жаловался Победоносцев своей доверенной собеседнице Е. Ф. Тютчевой. - Как и куда от него укрыться, чтобы не видеть и не слышать!.. Есть что-то фантастически дикое и страшное в этом трепетании жизни"10.
      Фактически все социальные и идейные новшества 1860-1870-х гг. с ужасом и презрением отвергались Победоносцевым. "Накопилась в нашем обществе, - писал он, - необъятная масса лжи, проникшей во все отношения, поразившей саму атмосферу, которой мы дышим, среду, в которой мы движемся и действуем, мысль, которой мы направляем свою волю, и слово, которым выражаем мы мысль свою"11. Константина Петровича глубоко травмировало исчезновение прежней ясности и предсказуемости, постепенное размывание сословных и бюрократических "рамок", избавлявших в прежние времена от необходимости мучительного личного выбора.
      В пугающе жестком мире Победоносцев после переезда в Петербург пытался создать теплый "микрокосм" - узкий круг доверенных собеседников. К их числу принадлежали сестры А. Ф. и Е. Ф. Тютчевы, хозяйка известного интеллектуального салона баронесса Э. Ф. Раден, профессор-ботаник и сельский педагог С. А. Рачинский, а также супруга Константина Петровича - Екатерина Александровна, урожденная Энгельгардт, бывшая его ученица. В кругу литературно-научных тем, в личных отношениях сановник был подчеркнуто учтив и деликатен, что резко контрастировало с его жесткой политической позицией.
      От "испорченного" общества пореформенной эпохи Победоносцев стремился бежать в уединение, на лоно природы, в мир религиозных чувств. "Я смог позабыться, - писал он в 1864 г. А. Ф. Тютчевой из смоленского имения будущего тестя, - и пожить органической жизнью простого человека, отложив в сторону всякие заботы... которые не дают перевесть дух... в кругу так называемой общественной деятельности. Для того, чтобы так пожить и так забыться, лучше нет места, как русский монастырь или русская деревня"12. Победоносцев истово любил богослужение, часто посещал храм, ежегодно Страстную (последнюю предпасхальную) неделю проводил с женой в Троице-Сергиевой пустыни под Петергофом.
      Что же касается официальной столицы, то она вызывала у Победоносцева крайнюю неприязнь. "Пока живу в Петербурге, - жаловался он Е. Ф. Тютчевой, - мне все кажется, что я в чужом городе - и где-то в гостинице". Космополитичный "град Петра" с его бюрократической сухостью и контрастными индустриального прогресса казался после старозаветной Москвы наваждением, фантасмагорией. Порой Победоносцев страшился даже выйти на улицу. "В сырости, в слякоти, в мерцании фонарей, - описывал он прогулку по Невскому, - со всех сторон шмыгали какие-то фигуры странного, казалось, вида - было что-то мрачно-таинственное в этом движении. Я подумал: если бы это привиделось во сне, человек проснулся бы с тяжелым ощущением"13.
      Вообще переезд в северную столицу стал для Победоносцева своеобразным шоком, чем-то вроде психологической травмы. "Вдруг, - писал он Е. Ф. Тютчевой, - однажды раскрылось окно... и меня выперло на большую дорогу, на рынок житейских дел, на берега Невы, на остров блаженного законодательства". Особенно горька была для бывшего профессора необходимость поминутно отрываться от книги, погружаясь в нелюбимую чиновничью суету и рутину. "Мой кабинет возле самой передней и звонка, - жаловался он Тютчевой, - так что всякий желающий может достать меня немедленно и кто только не достает меня. И так книгу постоянно у меня вырывают. А их так много, и таких интересных"14.
      Строгий моралист из арбатских переулков неодобрительно поглядывал на царившую вокруг расточительность и "вольные нравы" высшего света. Въехав в 1880 г. с женой в обер-прокурорский дом, Победоносцев писал Тютчевой: "Не поверите, как неприятно видеть всю эту роскошь... Мы ходили тут с задней мыслью о том, что не наша вина, что мы право не виноваты". В своей публицистике он клеймил "великолепные чертоги", "где разряженные дамы рассказывают друг другу про любовные игры свои, где слышится во всех углах щебетание взаимного самодовольства и беззаботной веселости, где извиняют друг другу все - кроме строгого отношения к нравственным началам жизни"15. Дважды Константин Петрович предлагал Е. Ф. Тютчевой начать среди светских дам движение против роскоши в одежде - обзавестись общей портнихой, уговориться шить недорогие платья.
      В свою очередь и свет платил Победоносцеву неприязнью, награждая его за глаза обидными кличками: "попович", "пономарь", "просвирня". Все это углубляло природный пессимизм и мизантропию Победоносцева: лейтмотивом его писем были болезни, смерти, похороны, всегдашняя усталость и безысходность. По мнению многих современников, Победоносцев в 1870-е гг. оказался попросту не на своем месте, однако сам он никогда не пытался уйти с раздражавшего его поприща: все повороты в своей судьбе Константин Петрович связывал с волей Провидения и страстно стремился искоренить в окружающем мире все, что не вписывалось в его взгляды.
      Чем же, по Победоносцеву, были вызваны беды пореформенной России? Их корнем сановник считал порочный принцип, положенный в основу реформ, - веру в добрую природу человека, стремление максимально освободить его. "Печальное будет время... - доказывал Константин Петрович, - когда водворится проповедуемый ныне культ человечества. Личность человека немного будет в нем значить; снимутся и те, какие существуют теперь, нравственные преграды насилию и самовластию"16.
      Порочная идея "народовластия", по мнению Победоносцева, дала буйную поросль проникнутых ложью учреждений. Выборное начало вручает власть толпе, которая, будучи не в силах осмыслить сложные политические программы, слепо идет за броскими лозунгами. Так как непосредственное народоправство невозможно, народ передоверяет свои права выборным представителям, однако те, поскольку человек эгоистичен, оказавшись у власти, помнят лишь о своих корыстных интересах. Свобода печати дает огромную и по сути бесконтрольную власть случайным людям, сулит успех лишь изданиям, рассчитанным на низменные вкусы; в суде присяжных решения выносят люди некомпетентные и подверженные сторонним влияниям.
      Все пороки, полагал Победоносцев, приходят вместе с усложнением, отходом от "естественных", исторически сложившихся форм социальной жизни. Опорой порядка Победоносцев считал "простой народ", интуитивно, на основе традиции и опыта отделяющий добро от зла. "Во всяком деле жизни действительной, - настаивал сановник-публицист, - мы более полагаемся на человека, который держится упорно и безотчетно мнений, непосредственно принятых и удовлетворяющих инстинктам и потребностям природы, нежели на того, кто способен изменять свои мнения по выводам своей логики"17. Носителями деструктивных тенденций виделись "беспочвенные" слои - интеллигенция и бюрократия, склонные перестраивать жизнь по рациональным схемам на основе западных образцов.
      Бывший московский профессор с большим недоверием относился к теоретическим конструкциям, опасался насилия отвлеченной догмы над жизнью. В его научных трудах царил культ "факта" при неприязненном отношении к выводам, теории, умозаключениям. "Самые драгоценные понятия, какие вмещает в себя ум человеческий, находятся в глубине поля и в полумраке, - подчеркивал Победоносцев. - Около этих-то смутных идей, которые мы не в силах привесть в связь между собою, - вращаются ясные мысли"18.
      Победоносцев с опаской воспринимал и яркие проявления индивидуальности, способные поколебать прочность сложившегося уклада. «Самолюбия, выраставшие прежде ровным ростом... стали разом возникать, разом подниматься во всю безумную высоту человеческого "я", - писал он. - Прежде было больше довольных и спокойных людей, потому что люди не столько ожидали от жизни, довольствовались малой, средней мерою, не спешили расширять судьбу свою»19. Оптимальным историческим путем при таком подходе виделся механизм, максимально близкий к животному или растительному росту, огражденный от всяких волевых вторжений.
      Неоднозначность и противоречивость пореформенного развития казались Победоносцеву признаком деградации, ему хотелось внести во все безусловную четкость и определенность. «Главная наша беда в том, - писал обер-прокурор царю, - что цвета и тени у нас перемешаны. Мне всегда казалось, что основное начало управления - то же, которое явилось при сотворении мира Богом. "Различа Бог между светом и тьмою" - вот где начало творения вселенной»20. В соответствии с этой схемой вся власть должна была сосредоточиться в руках самодержавия, а общество по сути своей являлось ведомым, управляемым началом. Страна спокойна, доказывал обер-прокурор, когда правительство твердо следует раз усвоенным принципам; все смуты связаны с политикой уступок, лавирования, маневров, за которыми, по Победоносцеву, стояло лишь малодушие и тщеславие правителей.
      Политические выкладки Победоносцева перекликались с его историческими штудиями: он полагал, что у России "не было своих средних веков", здесь не сформировалось "третьего сословия" с присущими ему склонностями и понятиями. Все служилые и тяглые корпорации в России были "собственностью государства"; на русской почве не могло сложиться ни полноценной частной собственности, ни понятия о "самостоятельной гражданской личности"21.
      Самодержцу, согласно взглядам Победоносцева, отводилась в обществе исключительно большая роль. "Вся тайна русского порядка и преуспеяние - наверху, в лице верховной власти... - наставлял Победоносцев Александра Александровича. - Ваш труд всех подвинет на дело, ваше послабление и роскошь зальют всю землю послаблением и роскошью... Нигде, а особливо у нас, в России, ничего само собою не делается, без правящей руки, без надзирающего глаза, без хозяина"22. Власть рассматривалась как высший арбитр абсолютно во всех вопросах, к которому можно обратиться за разрешением любой коллизии.
      При этом самодержавие Победоносцева вовсе не было "диктатурой дворянства" - монарху надлежало стоять над классами и сословиями, выражая общенациональные интересы. "Вот неудобство - оттенять то или другое сословие в смысле какого-то преимущественного права на преданность престолу и отечеству. В этом все равны, - писал обер-прокурор Александру III23. Социальным идеалом Победоносцева был гармоничный союз традиционных сословий - патриархального крестьянства, купечества, "коренного" дворянства, живущего в своих имениях. Важнейшим залогом стабильности виделось духовное единство власти и народа, исключавшее, по мысли Победоносцева, свободу совести, отделение Православной церкви от государства и уравнение исповеданий.
      Каково было предназначение каждого верноподданного в рамках "двухцветной" (власть - народ) государственной системы? Ему надлежало выбрать определенный, строго очерченный круг занятий и замкнуться на нем, не задаваясь общими вопросами. Сам Победоносцев как администратор не доверял официальным управленческим структурам, казавшимся слишком сложными и разветвленными. "Часто думаешь, - писал Победоносцев Тютчевой, - что во всей нашей призрачной, самообольстительной, суетной деятельности одно лишь не призрачно: дело в самой простой его форме - алчущего накормить, жаждущего напоить, нагого одеть"24.
      Образцом такого "дела" виделась филантропия, которой Победоносцев занимался всю жизнь: его жена вспоминала, как по праздникам Константин Петрович заказывал массу игрушек, которые лакей разносил по квартирам бедным, а по воскресеньям после церковной службы много денег раздавал нищим25.
      Обратной стороной "черно-белого" видения мира было стремление относить все беды на счет чьих-то происков. "Я не имею никакого сомнения, - писал Победоносцев Тютчевой в 1879 г., - что весь нынешний террор того же происхождения, как и террор 1862 г.: тот же польский заговор, только придуманный искуснее прежнего, а наши безумные, как всегда, идут, как стадо баранов... Главным сознательным орудием служат жиды - они ныне повсюду первое орудие революции"26. Подобный взгляд на мир порождал гнетущее чувство бессилия перед таинственным заговором, состояние паники, истерии на крутых поворотах истории: "Я живу... в каком-то кошмаре, от которого лишь изредка как будто просыпаешься, а потом опять что-то ложится на грудь и давит" (1876); "Как печально, как бестолково, как безнадежно... Свету нет, нет воздуха, нет движения, нет мысли и воли" (1879)27.
      На излете эпохи реформ обличения Победоносцева встречали сочувствие в разных общественных кругах, отнюдь не только ортодоксально-реакционных. "Он производил очень хорошее впечатление, - вспоминал о Победоносцеве конца 1870-х гг. А. Ф. Кони. - Ум острый и тонкий, веское и живое слово были им обыкновенно обращаемы на осуждение правительственных порядков царствования, которое началось так блестяще, а кончалось так плачевно"28. Четкость и ясность идей Победеносцева казалась желанным ориентиром в запутанной ситуации конца 1870-х гг.: не случайно к Победоносцеву тянулся, считал его своим другом и наставником в последние годы жизни Ф. М. Достоевский. Все сильнее попадал под влияние Победоносцева и наследник престола Александр Александрович - человек волевой и упорный, однако весьма ограниченный, жаждавший простого объяснения причин неурядиц пореформенной России и столь же простых рецептов их искоренения.
      Доверительные отношения между бывшим учителем и учеником постепенно приобретали оттенок оппозиции курсу правительства, особенно по церковному и национальному вопросам. В 1867 г. Победоносцев рекомендовал наследнику поехать в Москву на похороны митрополита Филарета (Александр II счел это неуместным). По совету своего наставника цесаревич прочел запрещенные в России "Письма из Риги" Ю. Ф. Самарина, принял (несмотря на возможный протест Вены) опальных славянских деятелей из Австро-Венгрии.
      Балканский кризис 1875-1876 гг. Победоносцев встретил на позициях панславизма, резко порицал пассивность правительства, а после начала войны с Турцией слал наследнику, возглавившему Рущукский отряд, подробные реляции об обстановке в России. Эти письма стали для цесаревича фактически единственным источником политических новостей из России (по официальным каналам до наследника доводили только военную информацию). Воспользовавшись этим, Победоносцев повел большую и опасную политическую игру: в своих письмах он твердил (со ссылками на "толки" и "слухи") о воровстве и развале в ведомствах либералов - Морском министерстве великого князя Константина Николаевича и Военном министерстве Д. А. Милютина. В 1878 г. Победоносцев занял и официальный пост при цесаревиче, возглавив состоявший под его патронажем Добровольный флот. Между тем либералы проглядели возвышение Победоносцева, считая его взгляды немыслимым и неопасным анахронизмом. Победоносцева называли "человеком из XVII, а не из XIX века", "русским китайцем", а глава правительства М. Т. Лорис-Меликов с улыбкой говорил ему: "Вы оригинально честный человек и требуете невозможного"29. По ходатайству Лорис-Меликова, искавшего контактов с наследником, "русского китайца" ввели в Верховную распорядительную комиссию, а затем и в правительство.
      1 марта 1881 г. смешало все карты и в одночасье вознесло "дьячкова внука" на вершины государственной власти. «Хотя Победоносцев не кичился и не рисовался своим влиянием, - вспоминал Кони, - все немедленно почувствовали, что это "действительный тайный советник" не только по чину». Большинство ораторов в Государственном совете "стало постоянно смотреть в его сторону, жадно отыскивая в сухих чертах его аскетического лица знак одобрения"30. Обер-прокурор сыграл главную роль в разгроме всех покушений на незыблемость самодержавия - "конституции" Лорис-Меликова (март-апрель 1881 г.), Земского собора Н. П. Игнатьева (май 1882 г.), аристократической Святой дружины (ноябрь 1882 г.)31. Однако, когда пришло время воплощать в жизнь общие политические декларации, Победоносцев стал проявлять удивившие многих колебания и нерешительность. В чем же заключалось своеобразие позиции обер-прокурора?
      Для ответа на этот вопрос необходимо осмыслить поведение Победоносцева весной 1881 г., когда решалась и судьба России, и личная карьера обер-прокурора. На одном из правительственных совещаний (21 апреля), опровергая заявления либеральных бюрократов о том, что болезни России коренятся в незавершенности реформ, Победоносцев говорил: "Все беды нашего времени происходят от страсти к легкой наживе, от недобросовестности чиновников, от недостатка нравственности и веры в высших слоях общества, от пьянства в простом народе"32. Либералы попросту не приняли эту тираду всерьез, между тем для обер-прокурора она была исполнена глубокого смысла. Прямым ее продолжением стал написанный Победоносцевым Манифест 29 апреля 1881 г., не только отвергавший покушения на самодержавие, но и намечавший определенную позитивную программу - "Мы призываем всех верных подданных Наших... к утверждению веры и нравственности, к доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения"33.
      Думается, сердцевиной речей и деклараций обер-прокурора, основой его взглядов был принцип "люди, а не учреждения". К этому его подталкивало и воспитание в духе морализаторских концепций XVIII в., и былой профессорский опыт, и своеобразие политической ситуации 1880-х гг. Глубже и раньше других осознавший сложность положения правительства (либеральные реформы не принесли благоденствия, но их отмена в перспективе грозила общественными потрясениями), Победоносцев попытался предложить "третий путь": заморозить статус-кво в сфере "учреждений", а тем временем переродить людей внутренне. "Мы живем в век трансформации всякого рода в устройстве администрации и общественного управления, - писал Победоносцев Рачинскому. - До сих пор последующее оказывалось едва ли не плоше предыдущего... У меня больше веры в улучшение людей, нежели учреждений"34.
      Следует отметить, что Победоносцев действовал в русле давней традиции консервативной политической мысли. Еще в начале XIX в., протестуя против конституционных проектов М. М. Сперанского, Н. М. Карамзин писал: "Не формы, а люди важны"; "общая мудрость рождается только от частной"; "дела пойдут как должно, если вы найдете в России пятьдесят мужей умных, добросовестных"35. За несколько месяцев до 1 марта старая коллизия "ожила" в полемике вокруг Пушкинской речи Достоевского, причем сам писатель, защищавший приоритет внутреннего совершенствования человека, прямо ссылался в своих письмах на советы и наставления Победоносцева36.
      В сфере государственного управления опора на "людей" предполагала назначение достойных правителей вместо административных реформ, напряженный личный труд царя, контроль за всеми сферами государственной жизни. "Устроить порядок, - внушал Победоносцев Александру Александровичу, - можно только людьми способными и горячими и толковыми... А для того, чтобы их выбрать, нужно иметь, кроме ума, горячее сердце и быть в живом общении с живыми людьми"37. Связывать монарха с народом призван был честный и близкий к народной жизни советник, в этой роли Победоносцев видел прежде всего себя. "Я русский человек, живу посреди русских и знаю, что чувствует народ и чего требует, - писал он царю. - Вы, конечно, чувствуете, при всех моих недостатках, что я при вас ничего не искал, и всякое слово мое было искренним"38.
      В то же время контрреформы, переделку институтов 1860-1870-х гг. обер-прокурор воспринял настороженно - ведь это было столь нелюбимое им волевое вмешательство в статус-кво, пусть и реакционное. "Зачем строить новое учреждение... когда старое учреждение потому только бессильно, что люди не делают в нем своего дела как следует?" - говорил Победоносцев царю при обсуждении университетского устава 1884 г., первого законодательного акта в цепи контрреформ39. Эту же мысль Победоносцев внушал своему однокашнику государственному секретарю А. А. Половцову, надеясь через него повлиять на судьбу законопроекта. "Приходит Победоносцев и в течение целого часа плачет на тему, что учреждения не имеют важности, а что все зависит от людей, а людей нет", - отмечал Половцов в дневнике в мае 1884 г. «Победоносцев не перестает восклицать "Нету людей! Художника нету, чтобы все это сводить к единству"», - записал он месяц спустя40.
      Идейные установки Победоносцева отчетливо проявились в его практической деятельности. Он подбирал кандидатов на ключевые посты в правительстве (министра внутренних дел, народного просвещения, юстиции, финансов), следил за замещением постов начальников государственной полиции и цензуры, генерал-губернаторов окраинных земель. Иногда обер-прокурор напрямую вмешивался в текущую деятельность администраторов - например, главы цензуры Е. М. Феоктистова, министра внутренних дел Н. П. Игнатьева. Последнему за год его министерства (1881-1882) Победоносцев отправил 79 директивных писем.
      Стремясь внести справедливость и порядок в жизнь государства, Победоносцев обращался непосредственно к царю по всем вопросам, которые казались ему важными. "Простите, Ваше Величество, - писал обер-прокурор императору, - что я слишком, может быть, часто утруждаю Ваше внимание своими писаниями. Но что же делать, когда сердце не терпит в таких делах, в коих только у Вашего Величества можно искать крепкую опору живого движения к правде"41. С недоверием относясь к "столичной публике", обер-прокурор во время многочисленных разъездов по стране пытался выявить и поощрить "на местах" каждого отдельного усердного работника, отсылая царю подробные реляции о состоянии дел в провинции и детальные характеристики местной администрации.
      Победоносцеву в высшей степени был присущ "синдром педагога" - желание всех наставлять, всем указывать, ничего не пускать на самотек. Порой его подозрительность принимала маниакальный характер. Так, он затеял особую переписку с министром внутренних дел, заметив в продаже конверты подозрительного красного цвета; водяной знак на почтовой бумаге, по мнению Победоносцева, напоминал "галльского петуха" и мог быть понят как намек на революцию.
      Особо строго Победоносцев надзирал за духовной жизнью общества - репертуаром театров и выставок, работой народных читален, составом библиотечных фондов, развитием литературы и периодики. "Я всегда изумлялся, - вспоминал Феоктистов о Победоносцеве, — как у него хватало времени читать не только наиболее распространенные, но и самые ничтожные газеты, следить в них не только за передовыми статьями и корреспонденциями, но даже (говорю без преувеличения) за объявлениями, подмечать в них такие мелочи, которые не заслуживали ни малейшего внимания. Беспрерывно я получал от него указания на распущенность нашей прессы, жалобы, что не принимается против нее достаточно энергичных мер"42. С 1882 г. обер-прокурор вошел в Верховную комиссию по печати, получившую право административным путем закрыть любое издание. Под давлением и при личном участии Победоносцева до 1887 г. было ликвидировано 12 газет и журналов, в том числе "Голос" А. А. Краевского и "Отечественные записки" Салтыкова-Щедрина, резко ограничено открытие новых изданий43.
      Одним из первых Победоносцев осознал важность "идеологического обеспечения" для государственной политики: в 1880-1890-е гг. им было организовано 17 массовых церковно-общественных торжеств - 1000-летие кончины св. Мефодия (1886, Петербург), 900-летие крещения Руси (1888, Киев), 500-летие кончины Сергия Радонежского (1892, Москва) и др.
      Поощрялась реставрация древних святынь (Успенских соборов в Москве и Владимире, Софии Новгородской, Ростовского Кремля) и строительство новых храмов в "самобытном" стиле - Владимирского собора в Киеве, храма Спаса на Крови в Петербурге. Администрация была призвана блюсти и "чистоту нравов": обер-прокурор стремился подчинить общественный быт церковным нормам, препятствовал женской эмансипации и реформе законодательства о браке.
      Важнейшее, если не главное место в планах Победоносцева занимала церковь. Именно в ней обер-прокурор видел основной рычаг "внутреннего перерождения" людей, призванного решить острейшие проблемы российской действительности. Церковная проповедь покорности, смирения, дисциплины виделась Победоносцеву главной плотиной на пути пореформенного "хаоса" и "своеволия". При активном содействии обер-прокурора за 1881-1905 гг. количество монастырей выросло с 631 до 860, число церквей - с 41 683 до 48 375, численность монашествующих - с 28 500 до 63 080, численность белого духовенства - с 94 437 до 103 437. Особенно бурным был рост церковных школ для народа: их число увеличилось почти в 10 раз (с 4 404 до 42 884), количество учащихся в них - в 20 раз (с 104 781 до 2 006 847)44. Политика Победоносцева заметно отличалась от привычного обер-прокурорского утилитаризма по отношению к церкви и заставила многих говорить о начале "новой эры" в церковно-государственных отношениях. Не случайно светская бюрократия заподозрила обер-прокурора в "клерикализме", в намерении поставить церковь выше государства и даже прозвала его "русским папой".
      Победоносцев наметил и пытался воплотить в жизнь обширную программу социальных акций церкви: развитие проповеди, внебогослужебных собеседований, благотворительности, учреждение библиотек, распространение церковных братств. За 1880-е гг. примерно вдвое выросло число церковных журналов и газет, втрое - продукция синодальных типографий45.
      Обер-прокурор и сам активно брался за перо, публиковал множество сочинений по вопросам религии, семьи и школы, а квинтэссенция его публицистики - "Московский сборник" - вышел пятью изданиями и был переведен на несколько языков.
      В школьных и издательских программах Победоносцева явно просвечивало наследство идей просветительства - вера во всемогущество "учения" и "воспитания". Со сходных "просветительских" позиций оценивались и негативные (для Победоносцева) процессы: так, религиозное брожение в пореформенной России объяснялось "невежеством" масс и "подстрекательствами" извне. В связи с этим просветительские меры по отношению к "инаковерующим" дополнялись ужесточением репрессий. Старообрядцам было отказано в ходатайстве о распечатании алтарей на Рогожском кладбище, об отмене порицаний на старые обряды в синодальных изданиях, сорвано признание старообрядческой иерархии Константинопольским патриархатом. Русским баптистам (штундистам) запретили молитвенные собрания, чем фактически поставили это движение вне закона.
      В Прибалтике возбуждались уголовные дела против пасторов, совершавших требы для формально приписанных к православию (в 1890-е гг. в крае по данным властей числилось 15 тыс. "упорствующих" бывших лютеран)46. В Западном крае бывших униатов, обращавшихся за требами к ксендзам, облагали штрафами, конфисковывали их имущество, сажали под арест, высылали из края (в западных губерниях по официальным данным числилось 74 тыс. "упорствующих"). Победоносцев лично следил за производством дел в суде, полиции и прокуратуре, требуя как можно шире трактовать законы о вероисповедных преступлениях. "Всякая уступка с нашей стороны, хотя бы во имя формальной справедливости, становится победным успехом для противной стороны", - доказывал он47.
      Вплоть до первой русской революции Победоносцев казался публике могущественным "серым преосвященством", наделенным огромной и таинственной властью. Литераторы-символисты видели в обер-прокуроре чуть ли не воплощение вселенского зла: Андрей Белый сделал его прототипом сенатора Аблеухова в романе "Петербург", Блок описывал, как "Победоносцев над Россией простер совиные крыла". Между тем реальное влияние стареющего сановника пошло на убыль уже через семь-восемь лет после его взлета48. Осведомленных современников в конце 1880-х гг. поражал катастрофически пустевший кабинет Победоносцева, еще недавно переполненный просителями и прожектерами. Объясняли этот факт по-разному: сам Победоносцев жаловался на "интриги", в "свете" судачили о тех или иных промахах обер-прокурора, но главное было в другом - сама жизнь год за годом неумолимо выявляла неприменимость большинства рецептов Победоносцева.
      Попытки поставить массу мельчайших вопросов под личный контроль самодержца расшатывали механизм управления. Сам обер-прокурор, вмешиваясь абсолютно во все, провоцировал бесконечные межведомственные войны, оказался буквально затоплен волной людей и бумаг. "У меня, - жаловался друзьям Победоносцев, - сидят люди с утра до вечера и до ночи и совсем отнимают у меня время, нужное для... изучения больших вопросов, коих множество... Удивляюсь, как голова моя выдерживает такой напор с утра до ночи. Иногда в середине дня я не в силах припомнить раздельно, кто был у меня и кто о чем говорил мне"49.
      Нельзя было улучшить ход государственного управления лишь за счет личного фактора. К тому же Победоносцев, будучи человеком кабинетным, плохо разбирался в людях: его любимцами были такие авантюристы, как петербургский градоначальник Н. М. Баранов и "завоеватель" Абиссинии Н. И. Ашинов. Мысль же о том, что нужды страны надо узнавать не через представительные учреждения, а советуясь с "честными выходцами из народа", исподволь готовила при дворе почву для появления и триумфа в начале XX в. Распутина50.
      В этих условиях неприязнь обер-прокурора к административно-законодательным переустройствам все чаще казалась странным капризом, до крайности раздражая коллег по охранительному лагерю - министра внутренних дел Д. А. Толстого, М. Н. Каткова, да и самого Александра III. Победоносцева начали осторожно "отодвигать" в сторону как почтенный, но практически бесполезный реликт прошлого. В начале 1890-х гг., вводя С. Ю. Витте в курс государственных дел, царь предупреждал, "что вообще Победоносцев человек очень ученый, хороший... но тем не менее из долголетнего опыта он убедился, что Победоносцев отличный критик, но сам ничего никогда создать не может"51.
      Жизнь всякий раз мстила Победоносцеву за попытку направлять ее приказами. Взявшись упорядочить саморазвитие общества неким контролем сверху, обер-прокурор на деле дал гораздо больше места субъективизму и случайностям: поощрял религиозную живопись В. М. Васнецова, но преследовал картины Н. Н. Ге и И. Е. Репина, выхлопотал у царя денежное пособие П. И. Чайковскому, но боролся против книг Л. Н. Толстого, B. C. Соловьева, Н. С. Лескова. Административные запреты в сфере семьи и брака обернулись ростом проституции, количества внебрачных детей и незаконных сожительств. Что касается "неугодной" прессы, то победоносцевские гонения лишь прибавляли ей популярности. "Нередко случалось, что то же развращающее чтение, которое запретным своим свойством привлекало воспитанников, составляло в то же время любимую духовную пищу... у самих начальников и преподавателей", - признавал обер-прокурор в циркуляре к руководству духовных семинарий52.
      Но самым, пожалуй, тяжким ударом стали для Победоносцева неудачи его церковной политики. При всех заботах о материальных нуждах церкви обер-прокурор решительно отвергал ее самостоятельность: здесь ему чудилась тень ненавистного либерализма. "Идеалисты наши, - писал Победоносцев Тютчевой о славянофилах, - проповедуют... соборное управление церковью посредством иерархов и священников. Это было бы то же самое, что ныне выборы земские и городские, из коих мечтают составить представительное собрание для России"53. Итог не заставил себя ждать: клирики вяло и неохотно подключались к выполнению программы Победоносцева, что вынуждало его ужесточать контроль и принуждение54.
      Стремясь вернуть церковь к "исконным" основам, обер-прокурор ограничивал в ее жизни начала самоуправления и автономии. Упразднялась выборность благочинных (священников, ведавших рядом церквей епархии), съезды приходского духовенства ставились под строгий контроль архиереев. Однако и сами архиереи были бесправны перед лицом обер-прокурора.
      "Кого ни вызови в Синод, - замечал управляющий синодальной библиотекой А. Н. Львов, - результат всегда будет один. Ведь центр тяжести не в Синоде, а в канцелярии его"55. При всем своем личном благочестии Победоносцев не только не изжил "синодальный" бюрократизм, но даже довел его до апогея, что во многом обессилило церковь перед лицом социальных бурь XX столетия.
      Тяжелым ударом стала для церкви и победоносцевская тяга к "опростительству", боязнь самостоятельного духовного творчества и сложной культуры. Духовно-учебные заведения ставились под жесткий контроль администрации, воспрещался доступ посторонних на лекции и диспуты в духовные академии, ограничивалось число студентов-богословов, над их кругом чтения и повседневной жизнью устанавливался бдительный надзор. Усиливался утилитарный и прикладной характер семинарского образования, принятые при Победоносцеве правила для рассмотрения диссертаций фактически блокировали развитие богословской науки. Обер-прокурор попытался и вовсе обойтись без просвещения, организовав широкий приток в клир простолюдинов-начетчиков. "В действительности это было отступление Церкви из культуры, - писал об акциях Победоносцева известный православный богослов Г. В. Флоровский. - Спорные вопросы... снимались. И естественно, что на них искали ответов на стороне. Влиятельность Церкви этим несомненно подрывалась"56.
      К началу XX в. все яснее выявлялись и идейные, и практические провалы Победоносцева. Сочетание репрессий и просветительства в борьбе с иноверием оказывалось безуспешным: священники и миссионеры, имея возможность в любой момент обратиться за помощью к властям, редко утруждали себя духовной работой. Религиозные гонения отталкивали от правительства многих лояльных и консервативных людей, переключали религиозное брожение в русло социального и политического протеста. Деятельность духовного ведомства показывала, что в пореформенной России было крайне трудно организовать преследования на религиозной, идеологической основе: этому мешала и относительно свободная печать, и независимый суд, призванный охранять формальную законность.
      Своими акциями обер-прокурор невольно ставил под сомнение весь сложившийся к концу XIX в. в России политический строй. Разуверившись в собственных замыслах, Победоносцев дал волю пессимизму и цинизму, поражавшим современников. «Слышал, - записывал в дневник Половцов, - как государь, подойдя к Победоносцеву, сказал ему, что был в Александро-Невской лавре и нашел там большой беспорядок, а Победоносцев ответил на это: "Что же мудреного, Ваше Величество, там настоятель целый день пьян"». Обер-прокурор даже утверждал, что "никакая страна в мире не в силах была избежать коренного переворота, что вероятно и нас ожидает подобная же участь и что революционный ураган очистит атмосферу"57.
      В то же время Победоносцев не уставал выступать против всех новшеств, которые расходились с его собственными идеями; именно в этом - чисто отрицательном плане - он и в 1890-1990-е гг. сохранил немалое влияние. Он составил знаменитую речь Николая II перед представителями общества (1895), которая с самого начала задала новому царствованию крайне напряженный тон. В 1904 г. Победоносцев сорвал планы министра внутренних дел П. Д. Святополк-Мирского ввести депутатов от земства в Государственный совет. Последний акцией Победоносцева стал совет царю не допускать созыва церковного собора, способствовавший отсрочке этого события до 1917 г.
      Какое же место занимал Победоносцев в истории пореформенной России? Думается, что его воззрения были плодом того тяжелого, почти катастрофического перелома, который пережила страна на пути от патриархально-сословного уклада к индустриальному. Попытки обер-прокурора "выпрыгнуть из истории", вернуться от сложной культуры, неизбежных формальностей и разветвленных управленческих механизмов к неким элементарным, а потому и безопасным формам были глубоко утопичны и способствовали разрушению самодержавной государственности "изнутри".
      Невозможно было на пороге XX в. обойтись без политической стратегии, волевого конструктивного вмешательства в социально-политическую структуру, решить "терапевтическим" перевоспитанием проблемы, требовавшие "хирургического" вмешательства - реформ. Сам Победоносцев наглядно подтверждал это: он на каждом шагу зримо нарушал собственный принцип "выбрать дело в меру сил своих", лично занимаясь сразу всеми вопросами.
      В антидемократических инвективах Победоносцева человек выступал исключительно с дурной стороны, а воспеваемый им "народ", как только речь заходила о политических свободах, немедленно превращался в "массу" и "толпу". По сути, в этом было столько же упрощения и схематизма, как в либерально-радикальных взглядах, которые обер-прокурор так страстно обличал. Непримиримо воюя с "левыми", Победоносцев в пылу борьбы незаметно для себя отразил их взгляды с зеркальной точностью: "левые" идеализировали свободу, народовластие, обер-прокурор с ходу их отвергал. Такая позиция делала Победоносцева бессильным перед лицом надвигавшейся революции, каждым своим шагом он не столько гасил радикальное движение, сколько разжигал, провоцировал его.
      Чем была вызвана знаменитая непреклонность Победоносцева? Думается, за ней стояла не только духовная несгибаемость, но и боязнь серьезной внутренней работы, тяга к душевному комфорту, нежелание расстаться с раз усвоенными понятиями. Путь тотального отрицания идейных и социальных новшеств с их неизбежными темными сторонами был самым несложным, но он блокировал все попытки совершенствования государственного организма - не только в либеральном, но и в консервативном духе. "Твоя душа, - писал Победоносцеву хорошо знавший его славянофил И. С. Аксаков, - слишком болезненно-чувствительна ко всему ложному, нечистому, и потому ты стал отрицательно относиться ко всему живому, усматривая в нем примесь нечистоты и фальши"58.
      Среди современников, ставших свидетелями жестких мер и циничных высказываний Победоносцева о церкви, родилась легенда о тайном безбожии "русского Торквемады". Думается, с этим нельзя согласиться. Религиозность Победоносцева была, безусловно, искренней и пламенной, но, как заметил Н. А. Бердяев, она обращалась лишь к высшим, потусторонним сферам. В отношении же к человеку и миру Победоносцев по сути был атеистом, не видел в них Божественного начала, не верил в силу добра. Мировоззрение Победоносцева было удачно названо Бердяевым "нигилизмом на религиозной почве"59.
      "Религиозный нигилизм" пронизал практически все сферы деятельности Победоносцева, заставляя его с сомнением относиться ко всем защищаемым им началам. Декларативно превознося на словах "русские устои", он в частных разговорах называл русских "ордой, живущей в каменных шатрах", заявлял, что Россия - "это ледяная пустыня без конца-края, а по ней ходит лихой человек". "В течение более чем двадцатилетних дружеских отношений с Победоносцевым, - вспоминал консервативный публицист В. П. Мещерский, - мне ни разу не пришлось услыхать от него прямо и просто сказанного хорошего отзыва о человеке"60.
      В социокультурном плане Победоносцев был своеобразным отражением российской модернизации XIX в. - зачастую сжатой, торопливой, а потому неорганичной. В сознании советника последних царей смешались, не слившись, черты разных традиций - аскетическая неприязнь к свободному творчеству и сложной культуре и поверхностно-просветительские представления о путях решения общественных проблем. Не сумев реализовать на основе таких воззрений стоявшие перед ним вопросы, Победоносцев перешел к голому отрицанию, став страшным символом исчерпанности творческого потенциала предреволюционного самодержавия.
      Примечания
      1. Пензенские губернские ведомости, 1907, № 60. Цит. по: Преображенский И. В. Константин Петрович Победоносцев, его жизнь и деятельность в представлении современников его кончины. СПб., 1912. С. 8.
      2. Последние работы о Победоносцеве вышли в конце 1960-х гг.: Эвенчик С. Л. Победоносцев и дворянско-крепостническая линия самодержавия в пореформенной России // Ученые записки МГПИ. № 309. М., 1969; Вуrnеs R. Pobedonostsev. His Life and Thought. Bloomington-London, 1968; Simоn G. Konstantin Petrovic Pobedonoscev und die Kirchenpolitik des Heiligen Synod. Gottingen, 1969. Эти обстоятельные, но сравнительно давние труды страдают известной односторонностью: С. Л. Эвенчик рассматривала политику Победоносцева с классовых позиций (как отражение интересов крепостнического дворянства), Бирнс и Зимон обращали главное внимание на субъективный момент - психологические характеристики и особенности управленческой деятельности Победоносцева. Недавний очерк Н. А. Рабкиной (Вопросы истории. 1995. № 2) опирается главным образом на уже известные источники и не дает систематического обзора государственной деятельности Победоносцева.
      3. Чичерин Б. Н. Воспоминания. Земство и Московская дума. М., 1934. С. 102-103.
      4. Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы. Л., 1929. С. 219.
      5. Цит. по: Глинский Б. Б. Константин Петрович Победоносцев (материалы для биографии) // Исторический вестник. 1907. №. 4. С. 273.
      6. См.: Вуrnes R. Op. cit. P. 7-13, 19-20.
      7. Победоносцев К. П. О реформе в гражданском судопроизводстве // Русский вестник. 1859. № 7. С. 17-18; Победоносцев К. П. Граф Панин. Министр юстиции // Голоса из России. L., 1859. С. 32.
      8. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. 1. Полутом 2. М.; Пг., 1923. С. 485.
      9. Победоносцев К. П. Граф Панин. С. 4, 6; Победоносцев К. П. О реформе в гражданском делопроизводстве. С. 176; Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ), ф. 230, к. 4410, е/х. 1. л. 5. Победоносцев К. П. Московский сборник. М., 1896. С. 27, 43; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. П. М., 1926. С. 5.
      10. ОР РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х. 2, л. 19.
      11. Победоносцев К. П. Московский сборник. С. 97.
      12. ОР РГБ, ф. 230, к. 5273, е/х. 2, л. 5 об.
      13. Там же, к. 4409, е/х. 2, л. 48 об, 81 об.
      14. Там же, ф. 230, к. 4408, е/х 13, л. 21; е/х 11, л. 7-7 об.
      15. Там же, ф. 230, к. 4409, е/х 2, л. 66 об-67, Победоносцев К. П. Московский сборник С. 134-135.
      16. Победоносцев К. П. Московский сборник. С. 177.
      17. Там же. С. 73.
      18. Там же. С. 189.
      19. Там же. С. 97, 92.
      20. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 145.
      21. См.: Победоносцев К. П. Исторические исследования и статьи. СПб., 1876.
      22. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. M., 1925. С. 54, 52.
      23. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 46. В 1889 г. обер-прокурор критиковал продворянский закон о земских начальниках, год спустя высказался против автоматического включения в земские собрания крупных землевладельцев. Победоносцев "ко всему, что связано с дворянством, относился почти неприязненно", - замечал известный публицист В. П. Мещерский. (Мещерский В. П. Мои воспоминания. Т. III. СПб., 1912. С. 287). Сам обер-прокурор в письме к С. Ю. Витте предельно четко высказался о сословном начале в государственном управлении: "Создано учреждение земских начальников с мыслью обуздать народ посредством дворян, забыв, что дворяне, одинаково со всем народом, подлежат обузданию" // Красный архив. 1928. Т. 5. С. 101.
      24. ОР РГБ, ф. 230, к. 4408, е/х. 13, л. 10 об.
      25. РГИА, ф. 1574, оп. 1, д. 29, л. 6.
      26. ОР РГБ, ф. 230, к. 4409, е/х. 1, л. 14 об.
      27. Там же, к. 4408, е/х. 12, л. 28; к. 4409, е/х 1, л. 29 об.
      28. Кони А. Ф. Триумвиры // Собр. соч. Т. II. М., 1966. С. 258-259.
      29. ОР ГБЛ, ф. 230, к. 4410, е/х. 1, л. 49, 2 об.
      30. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 255.
      31. См.: Готье Ю. В. Борьба правительственных группировок и манифест 29 апреля 1881 г. // Исторические записки. Т. 2. М., 1938; 3айончковский П. А. Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х гг. М., 1964. С. 302-474.
      32. Цит. по: Перетц Е. А. Дневник Е. А. Перетца. М.; Л., 1927. С. 63.
      33. Полное собрание законов Российской империи. Собрание 3-е Т. I. СПб., 1885. № 118.
      34. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ), ф. 631. Письма к С. А. Рачинскому. Сентябрь-декабрь 1883, л. 44 об.
      35. Карамзин Н. М. О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях // Литературная учеба. 1988. № 4. С. 127.
      36. Достоевский и Победоносцев // Красный архив. 1922. № 2. С. 248.
      37. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. С. 250-251.
      38. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. Полутом 1. С. 48; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. С. 317.
      39. Там же. Т. П. С. 169-170.
      40. Половцов А. А. Дневник государственного секретаря А. А. Половцова. Т. 1. М., 1966. С. 212, 231. Сочувствуя главной цели контрреформ (укрепление сильной власти), обер-прокурор обставлял движение к ней множеством поправок, сводивших на нет существо законопроектов. Он выступал за сохранение выборного ректора в университетах, против введения государственных экзаменов (1884); отвергал чисто сословный характер института земских начальников, слияние в их руках судебной и административной власти (1889); возражал против ликвидации земских управ с превращением земств в консультативный орган при губернаторе (1890). Сам Победоносцев подал только один проект контрреформ (в судебной сфере), но и в этой области на практике он отстаивал прежде всего меры, лежавшие в русле его "морализаторской" концепции (ограничение публичности судов для ограждения общественной нравственности, изъятие дел о многобрачии из ведения присяжных и др.). См.: 3айончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. М., 1970. С. 322-323, 366-368, 388-389, 405-406, 247-250, 255-256.
      41. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 66. Темы лишь некоторых посланий Победоносцева к Александру Александровичу, разработка "воздухоплавательных снарядов" для бомбардировки Англии (июль 1878); сооружение подводной лодки для русского флота (май-декабрь 1878); реформа гимназий и реальных училищ (январь 1882); политика по отношению к князю Николаю Черногорскому (июль 1882); вопрос об иностранном транзите по Кавказско-Бакинской железной дороге (декабрь 1882); открытие женского мусульманского училища в Тифлисе (октябрь 1883); разрешение американской компании строить в России элеваторы и зерновые склады (февраль 1884); споры о сооружении памятника Александру II в Кремле (апрель 1885); война Сербии против Болгарии и возможность переворота в Сербии (ноябрь 1885); протесты против открытия университета в Томске (январь 1886); пожар в г. Белом Смоленской губ. (апрель 1886); расширение полномочий кавказского наместника (июль 1886); вопрос о нормировке сахарного производства (ноябрь 1886); причины падения курса рубля, планы тайной скупки русским правительством акций балканских железных дорог (декабрь 1886); протест против вынесения взыскания Каткову (март 1887); дело о присоединении Ростова-на-Дону к области Войска Донского (март 1887); пожары на уральских горных заводах, обмеление Камы и Волги (июль 1890); протест против возобновления высших женских курсов (1891).
      В социально-экономической сфере Победоносцев выступал за консервацию крестьянской общины, ограничение иностранного предпринимательства в России, против "социальной политики" начала 1880-х гг. (отмена соляного налога, снижение выкупных платежей, учреждение Крестьянского банка) и развития рабочего законодательства в 1890-х гг. В сфере международных отношений Победоносцев стремился укрепить влияние России в славянских землях Австро-Венгрии, на Балканах и на Ближнем Востоке (Палестина, Абиссиния).
      42. Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 220-221.
      43. См.: Зайончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. С. 263-264, 266-267.
      44. Извлечение из всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода К. Победоносцева по ведомству православного исповедания за 1881 г. Приложение. С. 15, 17, 22-23, 91; Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за 1905-1907 гг. СПб., 1910. Приложение. С. 5, 7, 9, 28, 210-211.
      45. Извлечение... за 1881 г. СПб., 1883. С. 80; Всеподданнейший отчет... за 1888-1889 гг. СПб., 1891. С. 404; Рункевич С. Г. Русская церковь в XIX в. СПб., 1902. С. 208-210.
      46. РГИА, ф. 797, on. 60, отд. 2, от. 3, д. 386, л. 87.
      47. Там же, оп. 51, отд. 2, ст. 3, д. 128, л. 57.
      48. См.: Половцов А. А. Дневник... Т. II. М., 1966, С. 271.
      49. ОР РНБ, ф. 631, Письма к С. А. Рачинскому. Январь-июль 1882, л. 1 об.; РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х 1, л. 123.
      50. Нельзя не согласиться с А. Я. Аврехом в том, что появление при дворе Николая II личности, подобной Распутину, во многом было предопределено (См.: Аврех А. Я. Царизм накануне свержения. М., 1989. С. 44—45). К этому неизбежно вела риторика о "необходимости единения царя с народом" при сохранении прежних авторитарно-бюрократических структур. Можно выделить и иные аспекты влияния обер-прокурора на политическое сознание последнего царя (который, как и его отец, был учеником Победоносцева): это и убежденность в необходимости незыблемого самодержавия, и попытки "личного управления" страной, и вера в безусловную преданность "простого народа" царю.
      51. Витте С. Ю. Воспоминания. Т. I. M., 1960. С. 368-369.
      52. РГИА, ф. 797, оп. 60, отд. 1, ст. 2, д. 63, л. И об.
      53. ОР РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х 1, л. 75-75 об.
      54. Характерно, что Победоносцев с недоверием относился ко всякой яркой фигуре в церковной среде, даже придерживавшейся консервативных взглядов - например, к Иоанну Кронштадтскому, епископу Антонию (Храповицкому).
      55. Львов А. Н. Князья церкви // Красный архив. 1930. № 2. С. 114.
      56. Флоровский Г. В. Пути русского богословия. Вильнюс. 1991. С. 417.
      57. Половцов А. А. Дневник. Т. П. С. 35; Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 220.
      58. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. Полутом 1. С. 277.
      59. Бердяев Н. А. Духовный кризис интеллигенции. СПб., 1910. С. 201-207.
      60. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 263; Гиппиус 3. Н. Слова и люди // Литературное обозрение. 1990. № 9. С. 104, Мещерский В. П. Указ. соч. С. 336.
    • Константин Петрович Победоносцев
      Автор: Saygo
      Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик // Отечественная история. - 1998. - № 1 - С. 42 - 55.
    • Минаева Н. В. Никита Иванович Панин
      Автор: Saygo
      Минаева Н. В. Никита Иванович Панин // Вопросы истории. - 2001. - № 7. - С. 71-91.
      Есть в отечественной истории личности, обозначившие определенные вехи, по которым идет отсчет времени. К числу столь значительных людей принадлежит екатерининский вельможа граф Никита Иванович Панин. От него, его мыслей берет начало конституционная идея в России, возникает осознанная критика абсолютной монархии с ее незыблемым патримониальным началом.
      Родился Никита Иванович 18 сентября 1718 г. в Данциге, где отец его служил в комиссариате, снабжавшем русскую армию, и был в чине генерал-поручика. Детские годы Никиты Панина прошли в городке Пернове Ревельской губернии, куда отец был переведен после окончания Северной войны.
      Никите Ивановичу удалось подняться выше всех из всего рода Паниных. А род этот уходил своими корнями в глубокую старину. Сам он, искусный рассказчик, не без гордости признавал, что его род насчитывает более трехсот лет. В год рождения великого князя Ивана Васильевича, будущего царя Ивана Грозного, в 1530 г. - предок Никиты Панина - Василий Панин был убит в неудачном Казанском походе. Не только при Рюриковичах, но и при Романовых Панины не затерялись. При Михаиле Федоровиче, в 1626 г. другой предок Никиты - Никита Федорович Панин значился в числе дворян, пожалованных прибавкою оклада. На земских соборах царя Алексея Михайловича звучал голос думского дворянина Панина, по отцу - Никитича.
      Не угасла слава Паниных и в дальнейшем. При Федоре Алексеевиче (1676-1682) знатный и родовитый дворянин Василий Васильевич Панин был комнатным стольником и участвовал в решении важных дел. Был Василий Васильевич близок к царю и ко всем Милославским - врагам будущего самодержца Петра Алексеевича1. Однако, это не помешало ему отдать своих горячо любимых синовей на службу молодому царю. Немалые дипломатические способности пришлось тогда проявить Василию Васильевичу. Ведь родные матери Петра Алексеевича - бояре Нарышкины - враждовали с Милославскими. Это умение приспособиться к обстоятельствам и одновременно быть на виду, способность постоять за себя - стали родовой чертой Паниных. В походах Петра Великого уже числился генерал-поручик Иван Васильевич Панин и генерал-майор Андрей Васильевич Панин - сыновья ловкого и дальновидного Василия Васильевича. Крепкие родственные связи также отличали это семейство.



      Отец Никиты Ивановича - Иван Васильевич - большой друг детей, был убежден, что хорошее воспитание в детстве, очень помогает в дальнейшей жизни. Если много добрых воспоминаний набрать с собою то спасен человек. И даже, если одно только доброе воспоминание при нас останется, то и оно может когда-нибудь послужить во спасение. Иван Васильевич пережил императора Петра и при Анне Иоанновне снова вошел в фавор и стал сенатором. Мать Никиты Панина - Аграфена Васильевна (урожденная Эверкалова) воспитала своих детей в большой привязанности друг к другу. Она была племянницей светлейшего князя А. Д. Меншикова, водила дружбу с Головиными, С. А. Колычевым. Знакомые и родственники Паниных были близки к придворным и столичной знати. Сенатор и куратор Московского университета В. Е. Ададуров в письме уже двадцатидевятилетнему камергеру Никите Панину, отмечал особенно горячее чувство его к "государыне матушке"2.
      Семья Паниных оставила заметный след в екатерининскую эпоху. Никита был старшим, следующим шел Петр, прославивший себя на военном поприще - он был участником русско-турецких войн, взятия крепости Бендеры. В 1774 г. Екатерина привлекла его к подавлению Пугачевского восстания. Петр Панин вложил много труда в разработку военной реформы и был влиятельным советником по военным вопросам наследника императрицы Павла Петровича.
      Одна из сестер Паниных - Александра Ивановна - была выдана замуж за князя Александра Борисовича Куракина, масона и блестящего светского щеголя, личного друга Павла Петровича, вместе с которым он воспитывался и часто совершал заграничные путешествия. Родственные связи с князем Куракиным использовались Никитой Паниным не единожды. Другая сестра - Анна Ивановна - была выгодно выдана замуж за Ивана Ивановича Неплюева, русского посланника в Константинополе, большого знатока Востока и восточной политики. Он прославился также строительством русских крепостей, позже стал сенатором и начальником Оренбургского края.
      Никита Панин начал военную службу еще при Анне Иоановне вахмистром конной гвардии, а потом корнетом. Его карьера быстро пошла вверх при Елизавете Петровне. Он почувствовал вкус к участию в интригах, тайных кознях придворного мира. Свидетельства современников красноречиво говорят об этом. Он стал опасным соперником А. Г. Разумовскому и И. И. Шувалову. Канцлер А. П. Бестужев-Рюмин поспешил отправить его подальше из Петербурга. Так Панин получил пост русского посланника в Дании. В Копенгаген он отправился в 1747 г., в Берлине, был представлен молодому прусскому королю Фридриху II, который произвел на Никиту Панина сильное впечатление своим пониманием европейской политики. Уже тогда у русского дипломата зародилась мысль о возможном союзе северных европейских государств. В Гамбурге он получил известие о присвоении ему придворного звания камергера и отличительный знак - ключ на голубой ленте.
      В Копенгаген Панин прибыл уже вполне представительным дипломатом. Он был свидетелем открытия датского парламента в Кристианборге. Не успел он привыкнуть к европейской жизни и царящим здесь политическим порядкам, как в 1749 г. его перевели в том же ранге в Швецию, с которой императрица Елизавета Петровна вела весьма оживленную дипломатическую переписку. Стокгольм, в котором Никита Панин провел двенадцать лет, оказал на него очень большое влияние. Благодаря своей общительности и ловкости, проницательности и ироничному уму, он был хорошо принят королевским окружением, стал вхож в королевский дворец, посещал светские рауты, свел знакомство с дипломатами и высшим обществом. Там же и приняли его в одну из известных тогда масонских лож.
      Масонство проникло в Швецию с 1735 года. К моменту прибытия Панина в Стокгольм оно достигло уже такого влияния, что в 1753 г. главным мастером был избран король Адольф Фридрих. Ни в одной европейской стране масонство не пользовалось таким сильным покровительством царствующего дома, как в Швеции. Короли Швеции, как правило, были масонами и гроссмейстерами масонских лож. Шведская масонская система весьма ощутимо повлияла на соседние страны. К этому времени и в России масонство уже давно пользовалось известностью. Источники хранят свидетельства о первой ложе, основанной Петром I или Ф. Лефортом в 1698 году. В начале XVIII в. в России уже действовал основатель масонской ложи генерал Джеймс Кейт, брат лорда-маршала Шотландии Джорджа Кейта. В 1747 г. на допросе в тайной канцелярии графа Николая Головина выяснилось, что и он состоит в масонской ложе, а кроме него масонские взгляды разделяют братья Захар и Иван Чернышевы3.
      В разных странах масонское движение имело свои национальные черты, определявшиеся насущными духовными потребностями общества, христианскими принципами и некоторыми постулатами просветительства. Вполне возможно, что Никита Панин читал масонский катехизис4. Постепенно российские масоны расширяли обычаи и организацию цеха каменщиков до целостного общественного учреждения, а "лекции" средневекового цеха перелились в "конституции"5. Вполне вероятно, что подобную "конституцию" принимал при вступлении в масонскую ложу и Никита Панин. Он должен был быть знаком и с главной книгой масонов - знаменитой "Книгой конституций" Дж. Андерсона6, датированной 1723 годом. Книга эта вобрала в себя "лекции" и "уставы немецких каменщиков", увидевшие свет в 1459 году. В это же собрание вошли и другие документы XV и XVI веков. В "Книге конституций" были собраны руководящие нравственные и общественные идеи всего европейского масонства.
      Знал ли Никита Панин эти сочинения? На этот вопрос нельзя ответить с полной уверенностью. Но очевидно, получив предложение Елизаветы Петровны стать главным воспитателем цесаревича Павла, Панин прибыл в Россию уже с некой "конституцией", в дальнейшем претерпевшей многие изменения и обретшей известность под довольно неопределенным названием "Конституция Н. И. Панина - Д. И. Фонвизина".
      Не только шведское влияние испытывал Панин, разрабатывая свой конституционный проект. Вернувшись в Россию, он застал распространение масонства по английской системе. Лондонская ложа - родоначальница русских лож (основанных И. П. Елагиным, кабинет-секретарем Екатерины II). Английское масонство восходит к истории династии Стюартов в Англии7. В Россию масонство по шведской системе попало значительно позже. Однако, в 70-80-е годы XVIII в. оно приобретает большую значимость. И это связано, прежде всего, с мыслями и занятиями Панина, который пользовался большим влиянием при дворе Екатерины II.
      Еще по пути в Данию, Панин завернул в Дрезден, чтобы поздравить польского короля Августа III по случаю его бракосочетания с принцессой Марией. Это было время политического кризиса в Речи Посполитой и неустойчивого положения польского сейма. Позиция России в Европе тогда еще определялась. В Стокгольм Никита Панин попал как раз вовремя. Предотвратив угрозу войны Швеции против России, он подружился с первыми сановниками шведского королевства.
      Столь незаурядная личность должна была быть востребованной в своем отечестве. И такой момент настал. Еще в 1758 г. канцлер Елизаветы Петровны Бестужев-Рюмин, уверенный в недееспособности будущего императора Петра III, стал выдвигать великую княгиню Екатерину Алексеевну в качестве возможной регентши при ее сыне Павле Петровиче. Да и сама Елизавета Петровна не была уверена в возможностях своего племянника наследовать русский престол. Ее фаворит Иван Шувалов придерживался того же мнения. В 1760 г. и был назначен воспитателем малолетнего Павла Никита Панин. С ним-то и начал Шувалов тайные переговоры об устранении только что воцарившегося Петра III и передаче власти великому князю Павлу при регентстве Екатерины Алексеевны. Шел 1761 год. Екатерина соглашалась на такое развитие событий. Она признавалась датскому посланнику в Петербурге барону Остену: "Предпочитаю быть матерью императора, а не супругой!"
      К июню 1762 г., когда произошел дворцовый переворот, Панин уже имел разработанную программу изменения абсолютной монархии в России. Но победившая партия Орловых, поддерживала Екатерину Алексеевну как абсолютную монархиню, облеченную неограниченной властью. Однако пособничество, которое оказали перевороту Панин и его сторонники не могло пройти бесследно. В манифесте о воцарении Екатерины по настоянию Панина предусматривалось "узаконение особых государственных установлений", что напоминало, кто же должен считаться законным наследником русского престола.
      Об источниках политического проекта Панина можно судить лишь по косвенным свидетельствам. Идея "конституции" могла быть навеяна Панину масонскими документами. И тайна, которой окутан первый политический документ Панина, также, вероятно, объясняется масонской принадлежностью русского вельможи. Известно, что в основу своего политического проекта Панин положил принципы государственного устройства шведского королевства, где власть монарха была ограничена представительным риксдагом. В начале XVIII в. влияние Швеции испытывал князь Я. Ф. Долгорукий. В свое время Панин выступил инициатором создания Постоянного совета при польском короле Станиславе Августе Понятовском и разрабатывал польскую конституцию.
      В 1762 г. Никита Панин представил Екатерине свой политический проект8. При монархе создавался Императорский совет, - из шести или восьми советников. При Совете предполагалось иметь четыре статс-секретаря или министра для наблюдения над четырьмя департаментами: иностранных дел, внутренних дел, военного и морского. Панин информировал императрицу о круге лиц, разделявших его позицию. Среди них был уже упоминавшийся елизаветинский канцлер Бестужев-Рюмин, в 1762 г. первоприсутствующий в Сенате. Кроме него в "партию Панина" входил князь Я. П. Шаховской, граф М. И. Воронцов, генерал Н. В. Репнин - племянник братьев Паниных, Екатерина Романовна Дашкова. Панина поддерживали и некоторые сторонники Екатерины, в том числе Алексей Григорьевич Разумовский.
      В декабре 1762 г. императрица, казалось, решила пойти на уступки панинской партии и скрепить его проект своей подписью 9. Однако, в процессе бурного объяснения с Никитой Паниным о полноте ее власти она в гневе надорвала лист с уже готовой подписью и бросила список сторонников ограничения самодержавия в огонь.
      Настойчивый Панин продолжал бороться за свой проект. Он отстаивал права Павла Петровича на российский престол. Екатерина же, мать законного наследника, может рассчитывать на регентство при малолетнем Павле. Рюльер в "Истории русской революции 1762 года" утверждал, что Екатерина Дашкова и Панин выработали условия, по готорым русские вельможи, отстраняя Петра III, могли передать престол его супруге "посредством формального избрания с ограничением ее власти". Позже Дашкова, рецензируя книгу Рюльера, оставила это положение автора без изменений. Она вспоминала и о том, что, во время разговора с Паниным, последний согласился с ней и добавил: "Недурно было бы также установить правительственную форму на началах шведской монархии"10. Со временем Екатерина постаралась устранить всех единомышленников Панина. Он остался один. Самого автора проекта, которого императрица и ценила, и побаивалась, она не трогала.
      Вступив на престол, Екатерина Алексеевна провозгласила себя самодержицей, одновременно назначив своего сына Павла Петровича законным наследником (ведь, если бы победили приверженцы Петра III, предполагавшего жениться на Елизавете Воронцовой, Павел мог бы лишиться права наследовать престол и повторить печальную участь Ивана Антоновича). Екатерина продолжала воспитывать Павла как цесаревича, как это началось еще при Елизавете Петровне. И Панин нужен был Екатерине в качестве воспитателя цесаревича. Императрица считала своим долгом дать наследнику первоклассное европейское образование. Стать наставником русского цесаревича предлагали французскому просветителю Ж. Л. д'Аламберу, однако тот, ознакомившись с манифестом о воцарении Екатерины II, в котором смерть Петра III приписывалась "геморроидальному припадку", отказался от столь почетного поручения, сославшись на то, что страдает тем же недугом. Его примеру последовали Дидро, Мормонтель и Сорент. Пришлось довольствоваться русскими воспитателями, из которых Никита Панин был самым просвещенным.
      После неудачной попытки 1762 г. создать при Екатерине Императорский совет, Панин сосредоточился на воспитании цесаревича как просвещенного монарха европейского типа, советующегося с представительным органом власти. К этому времени для Панина авторитетом был прусский король Фридрих II. Именно с ним - участником первого раздела Речи Посполитой - обсуждался план политического устройства Польши с Постоянным советом при короле, подобным Императорскому совету в проекте Панина.
      В основу разработанного Паниным плана воспитания будущего монарха11 были положены принципы, заимствованные в Швеции. Предусматривались экзамены по главным дисциплинам, изучаемым цесаревичем (иногда в присутствии императрицы) - истории, географии, математике и другим наукам. Панин приказал перенести свою кровать в опочивальню Павла и зорко следил за его самостоятельными занятиями. Для характеристики воспитания цесаревича весьма важны "Записки" С. А. Порошина, первого учителя Павла, человека простодушного и непосредственного, которого Панин оттеснил, как и других воспитателей, стремившихся влиять на душу цесаревича. Никита Панин, свидетельствует Порошин, оставался главным воспитателем Павла Петровича вплоть до его совершеннолетия. Получив звание гофмейстера двора ее императорского величества, Панин беззастенчиво ограничил влияние других учителей: "Тебе, - обращался он к Порошину,- военные науки, русская история и география Отечества... Не стеснялся граф указывать и другим учителям их скромное место: Андрею Андреевичу Грекову, немцу Францу Ивановичу Эпинусу, тайному советнику Остервальду, французам Гранже и Теду"12.
      Порошин с горечью отмечал, что все помыслы Панина были связаны с Европою, с приобщением России к европейскому миру. Во имя этого Панин прибегал, по его словам, "к хитростям и интригам". И старый учитель не был далек от истины. Стремясь добиться ограничения власти монархии в России, Панин не останавливался перед сопротивлением императрице и ее окружению.
      Панин был сын своего века. Французский посланник в Петербурге М. Д. де Корберон так характеризовал его: "Сладострастный по темпераменту и ленивый, столько же по системе, сколько и по привычке, он старался, однако, вознаградить себя за малое влияние на ум императрицы - своей повелительницы. Величавый, по манере держаться, ласковый, честный против иностранцев, которых очаровывал при первом знакомстве, он не знал слова "нет", но исполнение редко следовало за его обещаниями, и, если, по-видимому, сопротивление, с его стороны - редкость, то и надежды, возлагаемые на его обещания, ничтожны. В характере его замечательна тонкость, но это вовсе не та обдуманная и странная тонкость Мазарини, которую скорее можно назвать двоедушием; тонкость Панина более мелочна, соединенная с тысячью приятных особенностей, она заставляет говорящего с ним о делах забывать, она обволакивает собеседника и он уже в плену обаяния графа, он забывает, что находится перед первым министром государыни; она, эта тонкость, может также заставить потерять из виду предмет дипломатической миссии и осторожность, которую следует соблюдать в этом увлекательном разговоре"13.
      Но это - суждения людей сторонних, иностранцев, сталкивавшихся с русским вельможей в ходе дипломатического противоборства. Суждение о личности Никиты Ивановича сохранилось и в мемуарных записках одного из осведомленных и образованных его современников - Ф. Н. Голицына, собеседника Вольтера и французских королей. Он утверждал, что Никита Панин обладал большими достоинствами и "его отличала какая-то благородность в обращении, во всех его поступках... внимательность, так что его нельзя было не любить и не почитать: он как будто к себе притягивал... Я в жизни моей видел мало вельмож, столь по наружности приятных. Природа его одарила сановитостью и всем, что составить может прекрасного мужчину. Все его подчиненные его боготворили"14.
      Порошин тоже вполне положительно характеризовал Панина, но, по прошествии времени, все более и более проникался критическим к нему отношением, отмечая его недостатки и слабости. Восторгаясь остроумием, обходительностью графа Панина, он все более и более проникается скепсисом. "Подлость и пронырство, подлинная интрига, - писал Порошин, - все восстало против меня. И первый зачинатель всех козней был светлейший граф Никита Панин". Желая показать свое усердие, свое старание и опеку великого князя перед императрицей, главный воспитатель придумал такую игру, которая могла бы удержать цесаревича от шалостей и дурных поступков. Он начал выпускать особые "Ведомости", где в отделе "Из Петербурга" упоминалось о всех проступках великого князя. Панин заверял, что "Ведомости" рассылаются по всей Европе, и он оповестит всю аристократию Европы о проступках цесаревича.
      По словам Порошина, "Панин - большой обжора и лентяй, у него лучшая в столице поварня, где шведский повар готовит ему любимые кушанья". Зачастую сам вельможа занимался стряпней. "Как-то, находясь во дворце, приказал поставить около себя, конфор и принялся варить устриц с английским пивом. Так старался, что прожег себе манжет. Великий князь тоже приказал себе приступочек к стулу, залез на него и стал с превеликим интересом смотреть, как этот суп варится, веселился, в суп хлеб бросая". Страсть графа хорошо покушать часто была предметом насмешек молодого Павла Петровича. Когда наследнику было лет девять, что-то занемог его воспитатель и все спрашивал у доктора, скоро ли ему можно покушать. "Боюсь, - смеялся великий князь, - как бы Вам, ваше превосходительство, не остаться голодным!" Этой страсти воспитатель пытался обучить и ученика. Подали раз на стол омара и очищенные рачьи клешни и хвостики. Все кушанье было сдобрено перцем и уксусом. Великий князь отведал этого кушанья, поднес к носу и с ужасом отшвырнул от себя. Порошин язвительно заметил: "Можно, конечно, любить устриц, омаров, объедаться арбузом и восторгаться бужениной, но не иметь при этом других пороков".
      "Был он, - утверждает Порошин, - сластолюбец. Никогда не женился, а любовных историй было у него предостаточно". Женитьба на А. П. Шереметевой, правда, так и не состоялась в связи со смертью невесты, заболевшей оспой в 1768 году. О похождениях молодого Никиты содержатся слухи, распространявшиеся в столичном свете, в воспоминаниях британского посла в Петербурге Джона Бэкингэмшира. Оба брата Паниных были большими охотниками до женщин. Много двусмысленных историй было связано с их именами. Как-то Петр Панин уезжал из Петербурга и наказывал своему старшему брату Никите Ивановичу: "Ты, уж, Никитушка, моих любовных дел не продолжай, сам приеду - справлюсь".
      Беседы с цесаревичем и в петербургских гостиных были пересыпаны остротами на излюбленную тему. Никита Иванович не церемонился в выражениях и охотно, даже с особым вкусом, передавал все придворные сплетни и слухи. Любил он читать великому князю о любовных похождениях Жиль Блаза, а если сам был занят, привлекал к чтению книги А.-Р. Лесажа графа 3. Г. Чернышева. Когда прочитали первый том, и приступили ко второму, где повествовалось о любовных приключениях главной героини Бланки, великий князь не выдержал и вскричал: "Перестаньте же читать такую непристойность!"
      Никита Иванович любил детей и, не имея своих, все силы свои отдавал воспитаннику, а также любимому племяннику - сыну своего брата Петра, от его первого брака. Английский посланник в Петербурге Гаррис вспоминал: "Сэр Панин, - добрая душа, огромное тщеславие и необыкновенная неподвижность, - вот три его отличительные черты"15.
      Стремление гофмейстера не могло не беспокоить императрицу. Чтобы несколько ограничить влияние Панина на цесаревича, она на следующий же год после воцарения назначает его главой департамента иностранных дел, полагая, что именно он наиболее подходит для этой должности благодаря своим связям в ряде европейских стран. (К общему хору друзей и врагов Панина, может быть присоединен голос такого искателя приключений как Джовани Казанова, который был знаком с Паниным еще по Дании и Швеции16.) Отношения Екатерины со своим первым министром были довольно сложными, но между ними сохранялись все атрибуты придворного этикета. В рождество, 25 декабря 1765 г. ее величество изволила плясать с Никитою Паниным в аудиенц-комнате, где "трон стоял": плясали по-русски, танцевали по-польски менуэты и контрадансы17.
      Титула графа оба брата Панины были удостоены в 1767 году. По какой-то необъяснимой причине, братья постепенно присвоили себе право быть независимыми в воспитании цесаревича, как законного наследника престола. Никита Панин настоятельно формировал у цесаревича тщеславную страсть к власти, непременному участию в делах государственных.
      В 1768 г. в Петербурге случилась эпидемия оспы. Болезнь перекинулась на Царское село, где находился цесаревич со своим воспитателем. Екатерина 5 мая 1768 г. пишет верному человеку, статс-секретарю Потемкина И. П. Елагину, главному масону, гроссмейстеру ложи, куда входил и Панин: "Иван Перфильевич, я в превеликом затруднении по причине оспы А. П.18, если бы я следовала моей склонности, я бы тотчас сюда великого князя перевезла, а Никита Иванович дня через два за ним бы приехал; но я думаю, что Никите Ивановичу сие тягостно покажется; вы знаете, как он не любит места переменять, сверх того, это его с невестою разлучит; оставить сына моего в городе опять и то опасаюсь, чтоб частые переезды не причинили сыну моему какую опасность; знаю и то, что приезд сюда мне причинит неприязни, ибо конференции с министрами, следовательно их приезд сюда меня будет женировать; однако лишь бы великий князь был цел, то на то не посмотрю; Никите Ивановичу же о сем писать не могу, чтоб не умножить и его, без того неприятные обстоятельства, ибо (от чего Боже сохрани) если Великому князю сделается оспа и сию минуту, то публика не будет без попрекания. Сделаем , милость, хоть от себя уважай все сие и Никитою Ивановичем"19. Екатерина так и не решилась пригласить наследника и его воспитателя в Петербург до той поры, пока не был вызван из Англии доктор Фома Димсталь и 12 октября ей, а позже и наследнику, была сделана прививка против оспы.
      Никита Панин был привлечен Екатериной к работе Уложенной комиссии 1767-1769 гг., созванной императрицей как бы в осуществление обещаний, данных в "манифесте" о твердых "государственных установлениях". Этот временный коллегиальный всесословный орган, предусматривавший разработку и обсуждение законов по важнейшим проблемам в государстве, был мало эффективен, но к сотрудничеству в нем были привлечены многие талантливые люди, в том числе Д. И. Фонвизин, в то время уже известный писатель. Там и состоялось первое знакомство, а позже завязалась его крепкая дружба с Паниным.
      В проекте Панина одна из частей была посвящена преобразованному Сенату, который нес в себе большие возможности для организации в дальнейшем представительного правления. Не случайно многие предложения о политических преобразованиях конца XVIII - начала XIX вв. предусматривали реорганизацию Сената (записки А. Р. Воронцова, проекты М. М. Сперанского).
      С 1769 г. Панин привлек Фонвизина к работе в департаменте иностранных дел. С тех пор их сотрудничество, как по службе в департаменте, так и в качестве соавтора и единомышленника в разработке основных положений "конституции" стало постоянным. К тому же оба принадлежали к масонству, которое в 60-е годы XVIII в. продолжало влиять на фон общественной жизни русской аристократической верхушки. К 1756 г. относятся показания М. Олсуфьева о масонской ложе в Петербурге20. В 1763 г. Екатерина потребовала обстоятельного отчета о распространении масонских лож. Проявляя особую осторожность и осмотрительность в этом вопросе, она объявила себя покровительницей московской ложи "Клио". О влиянии масонства в эти годы свидетельствует процесс и следствие по делу поручика Смоленского полка В. Я. Мировича, пытавшегося в 1764 г. освободить из Шлиссельбургской крепости Ивана Антоновича. Была установлена принадлежность Мировича к масонской ложе21. Лонгинов приводит сведения о существовании в Архангельске масонской ложи, созданной купцами в 1766 году. Многие русские аристократы вступали в масонские ложи во время путешествий по Европе. Граф А. Мусин-Пушкин был принят в ложу "Строгого наблюдения" в Гамбурге. Возвращающиеся в Россию "братья" распространяли свое влияние. В 1768-1769 годы появилась "Тамплиерская система" масонства, на основе которой возникает в России крупнейшая ложа "Феникса". "Великая провинциальная ложа" в Петербурге известна с 1770 года. Она наладила связи с берлинской ложей той же системы. На следующий год генерал-аудитор гвардии Рейхель открыл ложу "Аполлона" в Петербурге по Циннендорфской системе. Братья Панины, входившие сразу в несколько лож, были активными участниками масонского движения. Их связи были хорошо известный Екатерине II.
      Панины, время от времени, давали императрице почувствовать свою волю. Было использовано для этого и восстание Пугачева. 9 апреля 1774 г. скончался генерал-аншеф А. И. Бибиков, руководивший всей кампанией по подавлению восстания. Пугачев набирал силу, была захвачена Казань, разорен Саратов. Необходимо было срочно назначить нового опытного командующего карательной армией. Тогда-то ловкий Никита Панин и напомнил императрице о своем брате - генерале Петре Панине, который был в опале и жил в Москве. После героической баталии и взятия турецкой крепости Бендеры (27 ноября 1770 г.) Петр Панин был отстранен от дел, получив орден Святого Георгия. Его оппозиционные настроения были известны императрице. По свидетельству М. Пассек, Петр Панин стал инициатором московского восстания ("чумного бунта") 15 сентября 1771 года. Но теперь в трудный момент Екатерина II как бы закрыла на это глаза. А. С. Пушкин, изучая историю Пугачевского бунта, замечал: "В сие время вельможа, удаленный от двора и, подобно Бибикову, бывший в немилости, граф Петр Иванович Панин, сам вызвался принять на себя подвиг, недовершенный его предшественником. Екатерина с признательностью увидела усердие благородного своего подданного"22.
      29 июля 1774 г. Екатерина подписала рескрипт военной коллегии, объявляющий Петра Панина командующим войсками, направленными против Пугачева. Зная политические амбиции братьев Паниных, Екатерина не чувствовала себя уверенно, и призвала на помощь князя Г. А. Потемкина. Императрица рассчитывала, что именно он первым известит ее о поимке Пугачева. Но Петру Панину удалось послать курьера раньше. Общественное мнение сложилось в пользу генерала Панина. Весть об этом облетела всю Россию. Казалось, братья Панины обошли императрицу. Однако спустя некоторое время императорским рескриптом Петр Панин был вновь отправлен в отставку. Пожалованный за поимку Пугачева должностью "властителя" Оренбургского края, похвальною грамотой, мечом, алмазами украшенным, орденом св. Андрея Первозванного и шестью тысячами рублей серебром, он вновь оказался в опале.
      Недоверие Екатерины к братьям Паниным возрастало по мере приближения совершеннолетия цесаревича. Императрица называла Петра Панина "первым вралем и персональным ее оскорбителем". В письме к М. Н. Волконскому от 25 сентября 1773 г. она открыто выражала свою неприязнь: "Что касается до дерзких выходок Вам известного болтуна (Петра Панина - Н. М.), то я здесь кое-кому внушила, чтобы до него дошло, что, если он не уймется, то я принуждена буду его унять, наконец. Но как богатством я брата его осыпала выше его заслуг на сих днях, то я чаю, что и он уймется, а мой дом очистит от каверзы"23.
      Письмо это было написано за несколько дней до совершеннолетия Павла Петровича. Встал вопрос о его бракосочетании. Екатерина заблаговременно стала подбирать невесту. Она повела переговоры с ландграфиней гессендармштадтской насчет смотрин ее трех дочерей. Выбор пал на Вильгельмину, образованную молодую принцессу, жаждущую известности.
      В эти переговоры тайно вмешался Никита Панин, в чем был уличен Екатериной II, насторожив и напугав ее. По этому поводу она писала барону А. И. Черкасову 30 мая 1773 года: "Граф Панин скрывает от меня до сих пор полученное им письмо; он не хочет, чтобы я видела надежду его довести свою ладью до пристани, да и меня он хорошо знает и не может верить, чтобы подобные дела могли мне нравиться". Барон Черкасов вторил ей: "Удивляюсь смелости, с которой граф Панин посягает на то, чтобы скрыть от Вас письмо подобного содержания... Граф Панин сильно ошибается, желая вести Ваши дела на свой манер. Он едва сам умеет вести себя, да и то довольно худо"24.
      Озлобление сановников, настороженность самой императрицы, усилившаяся к моменту совершеннолетия цесаревича, совпадает с новым витком работы Никиты Панина над конституционным проектом, который, торопясь провести свой проект в жизнь, инспирировал заговор против императрицы. На борту корабля, на котором принцесса Вильгельмина плыла в Россию, она была вовлечена Андреем Разумовским в планы Панина. Первый брак вел. кн. Павла Петровича и крещенной в православную веру принцессы Вильгельмины - Наталии Алексеевны - оказался несчастливым. Вскоре молодая супруга умерла, то ли в результате происков Екатерины, то ли по причине других, личных обстоятельств. Впавший в отчаяние Павел, был принужден матерью открыть замыслы заговорщиков. Императрица вынудила архиепископа исповедать умирающую Наталию Алексеевну, узнать у нее круг заговорщиков и, нарушив тайну исповеди, выдать их имена. Среди заговорщиков был назван и Никита Панин. С этого момента он был отстранен императрицей от должности гофмейстера и воспитателя цесаревича. По своему обычаю Екатерина II сопроводила эту отставку щедрыми дарами. Ему было присвоено звание первого класса в ранге генерала-фельдмаршала с жалованьем и столовыми деньгами. Императрица подарила ему 4512 душ в Смоленской губернии, 3900 душ в Псковской, сто тысяч рублей, дом в Петербурге, провизии и вин на целый год, положила ежегодное жалование по 14 тысяч рублей, экипаж и придворную ливрею. Но огорчению Никиты Панина не было пределов, он был отброшен от своего основного замысла. С досады он раздал часть царских подарков своим секретарям, в том числе Фонвизину - 4 тысячи крепостных из пожалованных ему Екатериной П. Ей тут же об этом донесли и она с негодованием писала: "Я слышала, граф, что Вы вчера расточали столь щедрые подарки подчиненным!" "Не понимаю, - парировал Панин, - о чем, Ваше величество, изволите говорить?" "Как, разве Вы не подарили несколько тысяч душ своим секретарям?" "Так это Вы называете моими щедротами Ваши собственные, государыня?" - ответствовал ей Панин25.
      Сведения о заговоре 1773-1774 гг. относительно скупы. Лишь, спустя много лет, о нем повествовал племянник Д. Фонвизина - Михаил Александрович Фонвизин, декабрист, участник Союза благоденствия26, в своих, написанных уже в ссылке воспоминаниях о рассказах отца, очевидца событий 1773-1774 годов. Михаил Фонвизин утверждал, что, когда великий князь Павел достиг совершеннолетия и женился на Наталии Алексеевне, граф Никита Панин, его брат Петр, княгиня Дашкова, княь Н. В. Репнин, митрополит Гавриил и несколько гвардейских офицеров составили заговор с целью свергнуть Екатерину и посадить на трон наследника, который должен был принять написанную Паниным "Конституцию". Судя по всему, именно к этой редакции "конституции" и было написано секретарем Панина Д. И. Фонвизиным пространное введение - "Рассуждение о непременных государственных законах". В основу его положен проект панинской конституции 1762 года. Весь проект не сохранился. Он был сожжен - во время гонения на масонов - братом Д. Фонвизина Павлом Ивановичем, директором Московского университета. Сохранившаяся часть Известна в литературе. С нее была снята копия, получившая широкое хождение в обществе.
      Введение Д. И. Фонвизина начиналось следующим заявлением: "Верховная власть вверяется государю для единого блага его подданных". Далее идет рассуждение в духе идей Просвещения в тесной связи с феодальным патримональным правом: "Государь, подобие Бога на земле,.. не может равным образом ознаменовывать ни могущества, ни достоинства своего, иначе, как поставя в государстве своем правила непреложные, основанные на благе общем и которых не мог бы нарушить сам".
      Просветительский принцип примата, главенства закона явственно звучит в следующем положение Д. Фонвизина: "Без сих правил..., без непременных государственных законов, непрочно ни состояние государства, ни состояние государя". Влияние масонства, призывов к всеобщему примирению обнаруживается в ряде тезисов, например: "Кроткий государь не возвышается никогда унижением человечества. Сердце его чисто, душа права, ум ясен"27.
      Но было бы заблуждением считать, что этот документ был оторван от реальной жизни. Специальный раздел "О злоупотреблениях произвола власти" посвящен порокам общества и власти в России. Примечательно, что именно здесь приведена любимая поговорка Никиты Панина: "В России кто может - грабит, кто не может - крадет!" Это лишний раз подтверждает общее авторство данной редакции конституции: и Панина, и Фонвизина.
      Некоторые положения из текста редакции 1773-1774 гг. включены во введение Фонвизина, другие восстановлены историком М. М. Сафроновым28. Конституция исходила из главного постулата, появившегося лишь в редакции 1773-1774 гг.: о роли дворянства, как опоры государя. Императорский совет теперь заменялся Верховным сенатом, часть несменяемых членов которого назначалась "от короны", а другая избиралась "от дворянства" дворянскими собраниями в губерниях и уездах. Сенату же передавалась полнота законодательной власти, императору предоставлялась исполнительная власть и право утверждения законов, принятых Сенатом29.
      Спустя полвека, Александр I, занимаясь правкой Государственной уставной грамоты 1818-1820 гг., остановил свое внимание именно на том параграфе, где шла речь о компетенции законодательной власти, и сделал замечание: "Избиратели могут, таким образом, назначать сами кого вздумается: Панина, например!"30. Очевидно Александр I знал и хорошо помнил текст той самой редакции конституции Панина - Фонвизина!
      Об участии Дениса Фонвизина в работе над новой редакцией свидетельствует письмо его Петру Панину 1778 г., в котором Денис Фонвизин переслал, как сказано в письме, "одну часть моих мнений, которые мною самим сделаны еще в 1774 году"31. Существование редакции 1773-1774 гг. можно считать доказанным.
      Вторая половина 70-х годов ознаменовалась новым оживлением масонского движения. На собрании ложи "Немезида" в сентябре 1776 г. ложа Рейхеля слилась с ложами Елагина. Были определены общие обряды и "акты трех степеней", великим мастером был избран Елагин, наместным мастером - Никита Панин32. Через месяц, 30 сентября князь А. Б. Куракин отправился в Стокгольм для сообщения королю Швеции о втором браке наследника русского престола Павла Петровича. Куракин вернулся, облеченный особыми масонскими полномочиями и привез специальную масонскую литературу. Среди книг, которые читал Никита Панин в эти годы обращает на себя внимание сочинение Л.-К. Сен-Мартена "О заблуждениях и истине", вышедшее в 1775 году. Оно направлено на развенчание просветительской теории естественного права и обосновывает новый взгляд на политический курс государств в период нарастающего кризиса феодальных монархий. В этом смысле Сен-Мартен был предшественником Луи Габриэля Бональда и Ж. де Местра. Никита Панин познакомил с этой книгой Павла Петровича и его супругу Марию Федоровну. Известно, что в 1777 г. он сам читал книгу Сен-Мартена великокняжеской чете, известны и беседы Панина с Елагиным по сюжетам масонской и мистической литературы33.
      1777 г. знаменателен в истории масонского движения в России. В июне в Петербург прибыл шведский король Густав III. Были устроены торжественные заседания масонских лож по шведской системе. В том же году была учреждена ложа "Благотворительность к Пеликану" под управлением Елагина. По его инициативе произошло слияние английской и шведско-берлинской систем масонства. Шведская система стала в Петербурге преобладающей. В том же году открылась ложа "Святого Александра", гроссмейстером ее был избран родственник Никиты Панина князь Куракин, давний сторонник масонства по шведской системе. Масонство стало прибежищем для преследуемых сторонников Панина. Его мысли об ограничении самодержавия разделяли Куракин, Н. В. Репнин, князь Голицын, адмирал Н. С. Мордвинов, прокурор Василий Пассек, князь Васильчиков. Но и сторонники Екатерины активно участвовали в масонских ложах. Граф 3. Г. Чернышев, генерал-прокурор князь А. А. Вяземский, генерал-полицмейстер, обер-прокурор Зиновьев, сенатор Елагин, граф Я. А. Брюс - все активно поддерживали императрицу и входили в разные масонские ложи34. Особенно приближен к Екатерине был Елагин - сторонник английского масонства. Он занимал должность управляющего петербургскими театрами, помогал императрице в написании пьес и был ею назначен в 1770 г. в совет Российской академии наук.
      Екатерина II приняла известие о прибытии Густава III весьма прохладно. Она сохраняла и большую настороженность в отношении масонов. Панинскому пониманию роли монарха она противоставила собственное толкование характера власти в России. Осуждая крайние проявления деспотии, она признавалась: "Не удивительно, что в России было среди государей много тиранов. Народ от природы беспокоен и полон доносчиков и людей, которые под предлогом усердия ищут лишь как бы обратить в свою пользу все для них подходящее; надо быть хорошо воспитану и очень просвещенну, чтобы отличить истинное усердие от ложного, отличить намерение от слов, и эти последние от дел. Человек, не имеющий воспитания, в подобном случае будет или слабым, или тираном, по мере его ума; лишь воспитание и знание людей может указать настоящую середину".
      Самовластие, облеченное в просвещенные формы, она считала вполне удовлетворительным, чтобы царствовать в России. В этом своем убеждении Екатерина II следовала принципам Фридриха II Великого, который ей покровительствовал еще тогда, когда она была бедной немецкой принцессой Софией Фредерикой Августой. От него же она восприняла и в дальнейшем использовала приемы усения обращаться с людьми: "Изучайте людей, старайтесь пользоваться ими, не вверяясь им без разбора; отыскивайте истинное достоинство, хоть оно было на краю света: по большей части оно скромно и прячется где-нибудь в отдалении... Доблесть не лезет из толпы, не жадничает, не суетится и позволяет забывать о себе. Никогда не позволяйте льстецам осаждать вас: давайте почувствовать, что вы не любите ни похвал, ни низостей. Оказывайте доверие лишь тем, кто имеет мужество при случае вам поперечить и кто предпочитает ваше доброе имя вашей милости. Выслушивайте все, что хоть сколь-нибудь заслуживает внимания; пусть видят, что вы мыслите и чувствуете так, как вы должны мыслить и чувствовать. Поступайте так, чтобы люди добрые вас любили, злые боялись, и все уважали. Храните в себе те великие душевные качества, которые составляют отличительную принадлежность человека честного, человека великого и героя"35.
      Между екатерининским представлением о форме государственного правления и панинскими замыслами преобразования монархии в России лежала глубокая пропасть. Это различие наиболее емко определил А. Г. Тартаковский. Политика "просвещенного абсолютизма", даже включающая самые прогрессивные реформы, глубоко противоречила конституционным замыслам Никиты Панина: конституционное, то есть опирающееся на закон, право, "фундаментальное законодательство", ограничение самодержавия, установление в России конституционной монархии36.
      Отстраненный от обязанностей воспитателя цесаревича Павла Петровича, Панин продолжал влиять на своего бывшего воспитанника. В 1780 г. Екатерина стала искать союза с австрийским императором Иосифом II, стремясь осуществить свои восточные замыслы. Панин же ориентировался на европейскую политику и мечтал о "вечном союзе" с Пруссией. Он настоял на сообщении замыслов Екатерины II прусскому принцу Фридриху Вильгельму и Павел с готовностью это исполнил в июле 1780 г. в присутствии Никиты Панина37. Намерение углубить сближение России и Пруссии не оставляло Панина и в дальнейшем. Современник вспоминал, как 19 сентября 1781 г. из Царского Села отправлялись в заграничное путешествие "их императорские высочества" Павел Петрович и Мария Федоровна. Князь Орлов, князь Потемкин, граф Панин и большая часть придворных чинов провожала их до кареты. Императрица находилась здесь же. Панин стоял ближе всех к карете. Когда великий князь садился в экипаж, Панин что-то прошептал ему на ухо. Путь молодой четы, отправлявшейся под именем графа и графини Северных, лежал через Берлин. Вероятно в Берлине Павел выполнял поручение своего наставника о контактах с королем Пруссии.
      Будучи человеком своего времени, Никита Панин очень чутко воспринимал тенденции в международной политике Европы. Задолго до революции во Франции он с большим интересом изучал политические системы Запада, особенно те, где существовали представительные органы власти - Великобритании, Швеции, Дании, Польши. Еще будучи дипломатом, он с досадой отмечал, что за Россией закрепилось мнение, как о стране второстепенной, международное положение которой определяется не ее собственной политикой, а интересами сильных соседних держав38.
      С приходом к руководству внешней политикой одного из последних "птенцов Петра Великого", А. П. Бестужева-Рюмина, внешняя политика России получила иной характер. Бестужев-Рюмин снискал известность и авторитет в Европе. Никита Панин стал одним из наиболее ярких деятелей международной политики Европы. Усиление Пруссии в Европе с приходом к власти в 1740 г. Фридриха II грозило России ущемлением ее положения на европейской международной арене. Никите Панину пришлось конкурировать с этим выдающимся государственным деятелем, испытавшим влияние французских просветителей, покровителем немецкого просвещения.
      Сильное влияние Фридриха II на Петербург отмечают многие исследователи39. Екатерина II выступала ему достойным партнером. После Семилетней войны расстановка сил на европейском континенте изменилась. Франция и Россия, обрели роль столпов европейского мира. Это отчетливо проявилось и в настроениях французских дипломатов в Петербурге. Л. Беранже - поверенный Франции в Петербурге - в дни дворцового переворота 1762 г., вполне сочувствовал великой княгине Екатерине Алексеевне и ее сторонникам. Он тесно сотрудничал с пьемонтцем Джованни Одаром - секретарем будущей императрицы и непосредственным участником возведения ее на престол40.
      Французские дипломаты пытались подчинить Россию, остающуюся державой "второго сорта" влиянию Франции. Но в Россию проникало влияние передовых идей, распространявшихся в Европе. Французский посланник маркиз де Боссе, назначенный в Петербург в начале 1764 г., высказывал опасение на этот счет41. Франция опасалась продвижения России по пути прогресса и роста ее влияния в Польше и Швеции. Весь 1763 год Россия вынуждена была сопротивляться недоброжелательству французской дипломатии и бороться с ее интригами. Русской императрице требовался опытный и осведомленный советник в европейских делах. Таким и был Никита Панин. Первое время он фигурировал как лишь неофициальный советник по внешнеполитическим делам. Ему необходимо было выдержать конкуренцию со своим давним другом и доброжелателем Бестужевым-Рюминым, и они разошлись по главным вопросам внешней политики. С октября 1763 г. Панину официально было поручено заведование коллегией иностранных дел. С той поры, в течение почти двадцати лет, он был бессменным руководителем российского внешнеполитического ведомства. Не назначенный официально канцлером, он фактически стоял над вице-канцлером князем Голицыным. В особенности сильным было его влияние на внешнюю политику в первые годы царствования Екатерины II, которая не приобрела еще необходимого опыта и уверенности во внешнеполитических и дипломатических делах.
      Панину первому пришлось вступить в противостояние политическим интригам Франции. Русские посланники в Париже доводили до сведения французского правительства его мнение о все возрастающей роли России в торговых и политических делах Европы. Многолетняя борьба Франции за восстановление своего влияния в России закончилась предложением французской стороны о заключении торгового договора42. Однако, Панин сразу же распознал тайный смысл этого предложения, за которым скрывалось стремление помешать подписанию более выгодного для России русско-английского торгового договора. Противоборство России и Франции усугублялось еще и тем, что к этому времени сложился и укрепился союз южноевропейских государств: Франции, Австрии и Испании, который основывался на религиозных (католических), династических и политических связях.
      После Семилетней войны Никите Панину пришлось разрабатывать новую внешнеполитическую доктрину, предусматривающую активную роль страны и защиту национальных интересов на европейском континенте. Не стремясь к военному разрешению противоречий, и, даже избегая его, Никита Панин преследовал цель мирным, дипломатическим путем утверждать активную и сильную роль России в системе европейских государств. В феврале 1764 г. он представил императрице общие соображения о своей внешнеполитической доктрине - "Северном аккорде".
      Главные идеи доктрины были навеяны собственными впечатлениями, вынесенными из долголетних наблюдений сначала в Дании, потом в Швеции. Донесения русских послов в других европейских странах еще более укрепили убеждения Панина. Из Парижа, Мадрида и Вены сообщали о недружественных настроениях Франции, Испании и Австрии в отношении России и развитии южно-европейского союза. А. Корф - русский посланник в Копенгагене предупреждал об опасности создания в центральной и южной Европе католического союза, вынашивающего агрессивные планы против Англии, Пруссии и, в конечном итоге, против России. Инициатором этого блока выступала Франция.
      Корф же первый и выдвинул идею, позже развитую Паниным в обширном трактате. В 1764 г. Корф, обращаясь к императрице, высказывал мысль: "нельзя ли на Севере составить знатный и сильный союз против держав бурбонского союза"?43.
      В проекте Панина эта идея получила обоснование и конкретность. Обладая складывающимися капиталами, Франция привязывала к себе Швецию и Данию, предоставляя им финансовую поддержку. Руководствуясь политическими мотивами, она угрожала этим странам лишением необходимых субсидий в случае, если они откажутся следовать угодной Франции линии. Разрушая сложившуюся традицию, Панин начал переговоры с Англией, убеждая последнюю взять на себя выплату субсидий ради создания северного альянса. Он долго добивался, в том числе и используя свои масонские связи, усиления русского влияния в Швеции. Но шведские партии, не доверяя России, не откликнулись на его инициативу. Однако Панин продолжал настаивать на идее "Северного союза". Переговоры с Англией принесли некоторые результаты. В конечном итоге, Англия согласилась, хотя и в ограниченных размерах, субсидировать Швецию и Данию, подрывая тем самым французское влияние в этих странах.
      Обосновывая доктрину "Северного аккорда", Панин выдвинул концепцию стран "активных" и "пассивных". К первым он относил Россию, Пруссию, Англию, отчасти, Данию; ко вторым Швецию, Польшу и все другие государства, которые можно было бы привлечь к "Северному союзу". "Активные" страны, по его мнению, способны были вступить в открытую борьбу с державами южно-европейского союза. Однако, Панин был далек от мысли о военном столкновении с этими странами. Он вынашивал мысль мирным путем, посредством искусной дипломатической игры усилить роль России на европейском континенте; "поставить Россию способом общего северного союза на такой степени, чтобы она, как в общих делах знатную часть руководства имела, так особливо на севере тишину и покой нерушимо сохранить могла"44.
      Понимая недостаточность еще влияния России в Европе, Панин рассматривал доктрину "Северного аккорда" скорее не как конечную и реальную цель, а, видимо, как средство, орудие, которым можно будет манипулировать во внешней политике. Этот дипломатический прием не сразу был разгадан соседями и дипломатами "южного союза".
      В развитие своего плана Панин приглашал в "Северный союз" Пруссию, Данию, Швецию и Польшу, а если удастся, то и Англию. Эти государства должны были заключить оборонительный договор, обеспечивающий мир на севере Европы. Они же были призваны противостоять агрессивным планам Бурбонской и Габсбургской династиям на юге Европы. Отношения со Швецией и Данией были лишь частью общего плана. Ослабление влияния Франции в этих странах связывалось с тонкой дипломатической игрой в отношении Великобритании. Панину удалось переиграть английских дипломатов и склонить Великобританию к идее создания "Северного аккорда".
      Визиту шведского короля Густава III в Петербург в 1777 г. Панин придавал особенное значение. Не одобряя разгона Густавом III шведского риксдага и Государственного совета, по образцу которого сам Панин разрабатывал конституцию, он приветствовал шведского короля, как реального союзника в европейской политике и возможного участника "Северного аккорда". Екатерина не разделяла надежд Панина.
      Не меньшую трудность для Панина представляли отношения с Пруссией, как партнером по "Северному аккорду". Панин не раз давал понять прусскому послу в Петербурге В. фон Сольмсу, что, если Фридрих II желает сотрудничать с Россией, то должен предоставить твердые гарантии русского влияния в Польше, которую Россия считала сферой своего дипломатического и политического влияния. Русский канцлер граф М. И. Воронцов в своем докладе императору Петру III от 23 января 1762 г. обращал внимание на политическое положение польского общества: "Польша, будучи погружена во внутренние раздоры и беспорядки, упражняется всегда оными, и пока сохраняет она конституцию свою, то и не заслуживает быть почитаема в числе держав европейских. По причине ныне пребывания и частых переходов российских войск, происходят нередко великие беды и крики, но скоро умолкли опять"45.
      В ходе Семилетней войны русские войска беззастенчиво проходили через Польшу и там создавали базы снабжения, провиантские склады, не считаясь с настроениями местного населения. Никита Панин включал Речь Посполитую в орбиту своего внешнеполитического проекта. Екатерина вполне одобряла отношение Панина к Польше и разделяла его позицию. Особенно усилились ее экспансионистские настроения с появлением при русском дворе молодого Станислава Понятовского, попавшего в Россию случайно. Будучи племянником М. Чарторыйского, он вскоре получил пост польско-саксонского посланника в Петербурге. Во время Семилетней войны Понятовский был уличен в агентурных действиях в пользу Фридриха II и выслан из России. Но положение его неожиданно изменилось после переворота 1762 года. Екатерина II, став императрицей, в своей политике в Речи Посполитой решила действовать совместно с Фридрихом II. Польская партия князей Чарторыйских, ранее придерживающаяся прусской ориентации, теперь превратилась в русско-прусскую, а Понятовский из врага России в ее друга.
      В программу партии Чарторыйских входило требование о восстановлении сейма и шляхетской конституции, предусматривающей "вольную элекцию" и "либерум вето", то есть свободные выборы короля и предоставление законодательной инициативы всем участникам сейма. В разгар готовящегося переворота в Речи Посполитой, 5 октября 1763 г. внезапно умер король Август III. Встал вопрос о выборах нового короля. Вмешиваясь в польские дела, Россия, однако, не решилась действовать самостоятельно, а предпочла следовать совету Фридриха II. В 1764 г. был подписан Санкт-Петербургский союзный договор с Пруссией, к которому прилагалась секретная конвенция от 31 марта, содержавшая положение об избрании на польский престол Станислава Понятовского.
      С помощью Екатерины II и Никиты Панина на польский престол и был возведен родственник Чарторыйских - Станислав Август Понятовский. При нем был создан кабинет министров ("конференция"), угодный и послушный Петербургу. Религиозные разногласия в Польше, так называемый "диссидентский вопрос", то есть уравнение в правах при выборах в сейм христиан-некатоликов с католиками, был ловко использован как средство влияния России на Речь Посполитую. Этот тонкий дипломатический маневр был предпринят Паниным вопреки договоренности с Фридрихом II. Прусский посол в Петербурге Ф. А. Бенуа внешне оправдывал такое вмешательство. Екатерина II понимала роль Панина в выборах Станислава Понятовского и с удовлетворением отмечала его заслугу. "Поздравляю Вас,- писала ему императрица, - с королем, которого мы делали; сей случай наивяще умножает к Вам мою доверенность"46.
      Прусский король, казалось, примирился с вмешательством России в польские дела, но он решительно возражал против реформы государственного устройства, на которой настаивал Панин, требовавший заключения договора с Польшей, гарантирующего реформу сейма с его правом "либерум вето" и создание Постоянного совета с совещательным голосом при короле, что перекликалось с его конституционным проектом. Польша рассматривалась как один из участников "Северного аккорда", что предполагало возможность реформирования политического правления и в некоторых других странах - участницах этого союза. Панин рассчитывал на поддержку польской аристократии. Он искал опоры и в шведском обществе, добиваясь расширения прав риксдага. Дания и Англия имели постоянные парламенты, наделенные устойчивыми конституционными правами. Россией были потрачены немалые средства для поддержания своего влияния в Польше и Швеции. Усилиями Панина расширилась прорусская партия в Польше. В Варшаву еще в 1763 г. был назначен русским посланником князь Н. В. Репнин, племянник братьев Паниных. Он сумел войти в партию Чарторыйских, окружение которых обладало к этому времени большим влиянием. При участии Репнина был заключен договор с Польшей, предусматривающий реформу сейма под протекторатом России. По решению сейма в ноябре 1767 г. Россия становилась гарантом государственного устройства Речи Посполитой47. Подписание полнокровного договора с Польшей состоялось в 1768 году. Репнин проявил себя как талантливый дипломат и незаурядный полководец (он участвовал в заключении мирных договоров с Турцией в 1774 и 1791 годах). Верный масонским убеждениям Панина, Репнин выполнял волю своего дяди и "брата" по масонской ложе в польских делах.
      Станислав Понятовский оказался под давлением таких сильных дипломатов как Панин и Репнин. И, несмотря на неудовольствие Фридриха II, реформы в Польше были осуществлены. Польский сейм возобновил свою работу по программе Панина. Создание "Северного аккорда" близилось к концу, однако, сторонники южно-европейского союза вмешались в события. В самый разгар русского вмешательства в польские дела Австрией и Францией была спровоцирована в 1768 г. война России с Турцией.
      Над Паниным сгущались тучи. Екатерина стала проявлять все большую подозрительность к своему советнику. Она стала прислушиваться к голосам оппозиции: Орловым, Разумовскому, Чернышеву, Голицыным, которые придерживались французско-австрийской ориентации. Никита Панин добивался назначения командующим первой армией на Балканах своего брата Петра Ивановича, но Екатерина отдала предпочтение П. А. Румянцеву, умножившему свою славу победами под Рябой Могилой, при Ларге и Кагуле и получившему в 1770 г. титул графа Задунайского. Петр Панин также был отправлен на войну. Братья Панины поддерживали тесную связь. Переписка их, времен русско-турецкой войны, свидетельствует об их крепкой привязанности друг к другу. В апреле 1770 г. Петр сообщал Никите о рождении своего первенца Никиты Петровича, который позже возглавит заговор против Павла48.
      Несмотря на боевые действия на турецком театре войны, польские события продолжали развиваться. Никита Панин все еще не терял надежды выстроить свою "северную систему". Оставалось добиться договоренности с Пруссией. Фридрих II, преследуя, разумеется, свои цели, дал согласие Панину вступить в "Северный аккорд"" при условии, что прусским войскам не помешают вторгнуться в шведскую Померанию с центром в г. Штеттине.
      В декабре 1769 г. удалось привлечь к "Северному аккорду" Данию.
      Труднее всего складывались союзнические отношения с Англией, которая не собиралась расходовать средства на выборы польского короля. Немалые усилия прикладывал русский посол в Стокгольме граф И. А. Остерман для сохранения добрых отношений со Швецией. Но он был отозван в Петербург и назначен на пост вице-канцлера при конференции министров49.
      Фридрих II не преминул воспользоваться трудным положением России, сложившимся в самый разгар турецкой компании. Он стал настаивать на разделе Речи Посполитой. Его план предполагал нейтрализацию Австрии посредством включения ее в состав участниц польского раздела. России предназначалась самая скромная роль и только в том случае, если она выведет свои войска из пределов Польши. По этому поводу еще в 1768 г. Панину была передана нота прусского правительства через русского посла в Константинополе А. М. Обрезкова.
      В июне 1772 г. состоялся первый раздел Речи Посполитой. Россия получила часть Ливонии и несколько воеводств: Полоцкое, Витебское, Мстиславское и частично Минское. К Австрии перешла часть Польши вместе со Львовым. Пруссия получила преимущества в контроле за торговлей зерном в Польше, что было весьма выгодным. 5 августа 1772 г. была подписана конвенция о разделе, и к моменту работы сейма в Варшаву были введены войска всех трех стран-участниц. Русско-турецкая война клонилась к концу. 10 июня 1774 г. был подписан выгодный для России Кючук-Кайнарджийский мир. Россия получила право свободного прохода русских кораблей через черноморские проливы, крепости Керчь и Еникале, а также право держать торговый и военный флот на Черном море.
      С середины 70-ых годов наметился поворот в европейской политике. Французский историк А. Вандаль отмечает, что борьба французского двора с Габсбургами должна была привести Францию к поискам союза с Россией50. Опираясь на мемуары Фредерика Массона, важнейший источник по истории внешних сношений XVIII в., Вандаль прослеживает, как в разные периоды на протяжении XVIII в. Франция искала союза то со Швецией, потом с Польшей, позже - с Турцией и, наконец, с Россией.
      Со своей стороны Россия не могла ограничиться "дружбой" только с северными странами. В ходе русско-турецкой войны укрепился союз с Австрией и Францией. Екатерина II увлеклась восточной политикой. Ею овладела мысль выйти к берегам Средиземного моря. Она начала разрабатывать так называемый "греческий проект". А тем временем - в 1781 году - Панин был отстранен от руководства департаментом иностранных дел.
      Английский посол в 1762-1765 гг. в Петербурге Джон Бэкингэмшир признавал, что "Панин был лучше всего сведущ в делах севера". Однако, он весьма критически расценивал "Северный аккорд": "система, который он (Панин.- Н. М.) придерживался и от которой его не заставило отступить ничто до тех пор, пока не обнаружится ее полная непрактичность ввиду нерасположения к ней других держав"51. Знаток европейского международного права Ф. Ф. Мартенc считал проект Панина "доктринерством в политике"52. В. О. Ключевский признавал достоинство и выгоду "Северного аккорда" для России, но приходил к выводу, что "трудно было действовать вместе государствам, столь разнообразно устроенным, как самодержавная Россия, конституционно-аристократическая Англия, солдатски-монархическая Пруссия, республиканско-анархическая Польша"53. Некоторые авторы еще более узко смотрели на панинский замысел "Северного аккорда". Так П. А. Александров утверждал, что Панин позволил Пруссии сделать Россию орудием, и польза от этой "системы" досталась лишь Пруссии, а не России54. Е. М. Миронова выделяет наиболее существенные шаги по оформлению союза северных государств: договор России с Пруссией - 1764 г., с Данией - в два этапа - в 1766 и 1769 годах, с Польшей - в 1768 г. и оборонительный союз Великобритании и Швеции - в 1765 году55.
      Однако, никто не обратил внимания на то, что "Северный аккорд" складывался одновременно с работой Никиты Панина над конституционным проектом. Рассмотрение "Северного аккорда" в контексте главной идеи Панина придает ей более глубокий смысл. В политических системах северных европейских государств в эпоху нарастающего кризиса абсолютных монархий Никита Панин искал опоры для обоснования своего конституционного проекта.
      Когда же через четырнадцать месяцев Павел Петрович и Мария Федоровна вернулись в Россию, они застали Панина тяжело больным. Павел лишь раз побывал у Панина, опасаясь преследования со стороны Екатерины II. Как свидетельствует в своих "Записках" Голицын, по возвращении в Петербург Павел и Мария Федоровна "безо всякой известной причины, по крайней мере в течение месяца, не только не едут к нему (Никите Панину. - Н. М.), но и не наведаются о его здоровье... Меня уверяли, - пишет Голицын, - что при свидании в чужих краях с герцогиней Виртембергской, родительницей Марии Федоровны, много было говорено о графе Панине... и, что герцогиня в угождение императрице Екатерине, советовала великому князю не столько уже быть подвластному наставлениям графа Панина. Крайне удивило и оскорбило всех родных графа такое по возвращении странное Его Высочества поведение. Наконец, за несколько дней перед кончиной графа, пожаловал к нему на вечер великий князь. Тут было объяснение о всем предыдущем"56.
      Панин оставался тверд в своих намерениях. Работая над текстом конституции, он перефразировал свою поговорку: "На Руси, кто может, тот дерет; кто не может, тот берет; а кто работает, тот страдает!" Последний разговор Никиты Панина с Павлом - своеобразное завещание, записанное великим князем. Сафонову удалось найти в личных бумагах Павла эти важнейшие записи57. Они представляют собой две записки, одна из которых озаглавлена "Рассуждение вечера 28 марта 1783 года". По содержанию они тесно связаны между собой. Первая открывается положением о главной функции государства- оно обязано обеспечить безопасность своим подданным. Далее, развивается принцип разделения властей: законодательная власть отделена от законы хранящей и исполнительной. Законодательная власть остается в руках государя; власть, законы хранящая, - в руках всей нации; исполнительная - "под государем". Здесь же развивается положение о роли дворянства, которое должно участвовать в управлении государством через Сенат и министерства, которые автор этих размышлений мыслит как часть общей системы государственного управления. Вторая записка- о структуре министерств и развитии закона о престолонаследовании с "предпочтением мужской персоны". Сопоставляя содержание "Рассуждения" с предшествующими редакциями (точнее с их отдельными фрагментами), можно считать, что обе записки опережают последнюю редакцию конституции Панина - Фонвизина.
      В ночь с 30 на 31 марта 1783 г. Никита Иванович Панин скоропостижно скончался. Говорили, что цесаревич рыдал над покойным. Поклялся ли он воплотить в жизнь заветы своего воспитателя, нельзя утверждать с уверенностью. Фонвизин глубоко скорбел о потере своего друга и говорил: "Всякий смертию Панина нечто потерял"!58. "Нечто" - это и была та мечта Никиты Панина о твердых законах в России и ограничении самовластия, за которые он боролся столько лет.
      По справедливому замечанию Г. В. Вернадского программа братьев Паниных и Фонвизина сводилась к следующим положениям. 1) Поддержка претендента на престол (Павла Петровича). 2) Поиски дипломатической и международной поддержки. 3) Связи цесаревича с "северными домами" (имеются в виду царствующими в Европе династиями). Все это могло бы быть возможным на основе разрабатываемой конституции и благодаря масонскому движению, своеобразному оппозиционному центру59.
      После смерти Никиты Панина все его бумаги попали к брату Петру, который привел в порядок весь архив по основным вопросам государственного строя, а также составил текст манифеста, с которым Павел должен был обратиться к народу в момент своего воцарения60. В 1789 г. умер и Петр Иванович Панин, передав все бумаги Денису Фонвизину, у которого они находились до кончины последнего в 1792 году. По всей видимости эти документы существовали не в единственном экземпляре. Часть бумаг под титулом "Для вручения государю императору Павлу Петровичу", по договоренности с Петром Паниным, была передана Денисом Фонвизиным петербургскому генерал-прокурору Пузыревскому и оставалась в его семье. Другая часть - возможно полный комплект конституционного проекта - осталась в семье Фонвизиных. Из воспоминаний Михаила Фонвизина известно, что в год смерти писателя, в доме его брата - Павла Ивановича Фонвизина, директора Московского университета, полицией был устроен обыск. Искали масонские документы и улики причастности Павла Фонвизина к масонским ложам. К счастью, у него в гостях оказался младший брат Александр Иванович, который сумел вынести и спасти введение к конституционному проекту. Оно-то и сохранилось в домашней библиотеке младших Фонвизиных. Михаил Фонвизин, тогда еще ребенок, не один раз слышал от отца всю историю облавы на масонов и перипетий создания тайной конституции. Именно из этого дома содержание "Рассуждения о непременных государственных законах" стало известно в декабристских кругах и, в частности, было использовано Никитой Муравьевым в работе над конституцией.
      Поиски текста конституции Панина-Фонвизина уводят в царский дворец. Как бумаги Никиты Панина попали в Зимний дворец, остается невыясненным до сих пор. Когда вдова генерал-прокурора Пузыревского передала Павлу столь опасный пакет - нет документальных свидетельств. Однако известно, что Александр Павлович после убийства Павла I обнаружил в его письменном бюро потаенный ящик, где находились "важные документы". М. И. Семевский нашел подтверждение этому факту. Он пишет: "Все бумаги Павла Петровича после его насильственной смерти перепуганный сын его, ставши императором Александром I, поручил разобрать другу Павла Петровича князю Александру Борисовичу Куракину. Сам молодой царь Александр обнаружил "собственную шкатулку" своего отца, наткнувшись на потайной ящик его письменного бюро"61.
      То, что бумаги Павла разбирал личный друг его, родственник Никиты Панина и масон, придерживающийся как и Панин, шведской масонской системы, не может ни обратить на себя внимание. Александр не мог не знать всех обстоятельств и, очевидно, проявив родственное чувство к отцу, поручил разбирать бумаги его другу Куракину.
      О том, что Александр I знал содержание "бумаг Павла" есть прямое доказательство в истории создания Государственной уставной грамоты 1818 года. О "бумагах Павла" знала и Мария Федоровна. Свидетельство этому - запись на конверте, приложенном к "бумагам", гласящая, что "бумаги" переданы ею сыну - императору Николаю I и проставлена дата - 27 июня 1827 года.
      Из всего этого следует, что усилия и идеи Никиты Панина не пропали. Документы Панина, конечно, вышли и за стены царского дворца. Кроме Фонвизиных они попали и в другие круги русского общества. Куракин, которому Александр I поручил разбирать "собственную шкатулку" Павла I, прежде чем передать подлинники Александру, собственноручно снял копии с этих бумаг и, затем, "озаботился оставлением у себя еще одной копии". В дом Куракина, еще при жизни Павла Петровича в качестве секретаря был вхож М. М. Сперанский. Его пытливость, огромная эрудиция и необычайная тщательность в работе не могли не обратить на себя внимание, и он, конечно, не упустил возможности познакомиться со столь важными документами, хранившимися у Куракина. Не оттуда ли берут свое начало идеи русского реформатора о примате, главенстве закона, о принципе разделения властей и, наконец, о перспективе ограничения самовластия в России?
      В канун Французской революции, обнажившей глубокий кризис абсолютных монархий, Н. И. Панин выступил с настойчивым требованием изменить форму государственного строя, установить в России конституционную монархию. Сторонник мирного решения вопросов без революций и войн, он показал себя как крупная личность своего времени, чутко улавливающая очертания будущего мира.
      Примечания
      1. КОРСАКОВ Д. А. Из жизни русских деятелей XVIII в. Казань. 1891; Материалы для жизнеописания графа Никиты Петровича Панина. 1770-1837. Т. I. СПб. 1888.
      2. Русский архив, 1888, N 10, с. 177, 179.
      3. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Русское масонство в царствование императрицы Екатерины II. Пг. 1917, с. 20; Записки Кушелева. 3.II.1821, с. 467; ЕШЕВСКИЙ С. В. Сочинения. Т. III. М. 1870, с. 445-446; ПЕКАРСКИЙ П. П. Наука и культура при Петре. Т. 2. М. 1862. Дополнения, с. 3.
      4. Текст одного из них - "Нравоучительного катехизиса" - воспроизводится в: ЛОНГИНОВ М. Н. Новиков и московские мартинисты. М. 1867.
      5. ПЫПИНА. Н. Русское масонство в XVIII - перв. пол. XIX вв. Пг. 1916, с. 67.
      6. О. Ф. Соловьев называет ее "Книгой уставов", что не совсем точно. См. Вопросы истории. 1988, N 10 и др.
      7. ПЫПИН А. Н. Ук. соч., с. 35.
      8. СОЛОВЬЕВ С. М. Императорские советы в России в XVIII в. - Русская старина, 1870, т. II, с. 463-468.
      9. О проекте 1762 г. см.: ФОНВИЗИН М. А. Обозрение политической жизни в России. В кн.: Сочинения и письма. Иркутск. 1982, с. 127-129, 369-371; СЕМЕВСКИЙ В. И. Из истории общественного движения в России в XVIII - нач. XIX вв. - Историческое обозрение. СПб. 1897, т. IX, с. 248.
      10. ДАШКОВА Е. Р. Записки. М. 1990; ГОЛИЦЫН Ф. Н. Записки.- Русский архив, 1874, кн. 5, стб. 1282.
      11. План воспитания Павла Петровича.- Русская старина, 1882, т. XXXVI, с. 315 и ел.
      12. Записки С. А. Порошина. - Русский архив, 1865, N 7.
      13. Письмо Корберона от 9 апреля 1778 г. См. ЛЕБЕДЕВ П. Опыт разработки новейшей русской истории по неизданным источникам. М. СПб. 1863, с. 45-46.
      14. ГОЛИЦЫН Ф. Н. Ук. соч., стб. 1321.
      15. Секретные материалы, относящиеся к кабинету в Санкт-Петербурге 1764 - 1765 гг. - Вопросы истории, 1999, N 4-5, с. 116. См. также: ВИЛЬБУА Ф. Рассказы о российском дворе. - Вопросы истории, 1992, N 1, 4-5; ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 46.
      16. КАЗАНОВА Дж. Записки венецианца. - Русская старина, 1871, т. 9, с. 540.
      17. ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 46.
      18. А. П. - невеста Н. И. Панина, графиня Шереметева.
      19. ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 309-310.
      20. ЛОНГИНОВ М. Н. Ук. соч., с. 93.
      21. ПЕКАРСКИЙ П. П. Ук. соч. Дополнения, с. 8-11.
      22. ПУШКИНА. С. Собр. соч. в 10-ти тт. Т. 7. М. 1976, с. 5.
      23. БАНТЫШ-КАМЕНСКИЙ Д. Словарь достопамятных людей. Т. 4. М. 1890, с. 74.
      24. ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 149-150.
      25. БАНТЫШ-КАМЕНСКИЙ Д. Ук. соч., с. 105.
      26. ФОНВИЗИН М. А. Сочинения и письма. Иркутск. 1982. Т. II, с. 127-129.
      27. ФОНВИЗИН Д. И. Рассуждение о непременных государственных законах. Собр. соч. Т. 2. М.-Л. 1959, с. 254.
      28. САФОНОВ М. М. Конституционный проект Н. И. Панина-Д. И. Фонвизина. - Вспомогательные исторические дисциплины. Т. VI. Л. 1974, с. 261-281; Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 1 ед. хр. 57, л. 1.
      29. Списки "Рассуждения о непременных государственных законах" сохраняются в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ), ф. 48, on. 1, д. 265, ч. 1; РГАДА, ф. 1, д. 17; Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ), ф. 195, оп.,1, д. 1150. Впервые изложение "Конституции Н. И. Панина - Д. И. Фонвизина", переданное М. А. Фонвизиным в его "Записках" было опубликовано А. И. Герценом в "Историческом сборнике" Вольной русской типографии в Лондоне в 1861 г. (кн. 2, с. 169-189). Кроме того см.: ШУМИГОРСКИЙ Е. С. Император Павел. Жизнь и царствование. СПб. 1907. Приложение, с. 3-14; ВЯЗЕМСКИЙ П. А. Полн. собрание соч. Т. 5. СПб. 1880, с. 185; его же, Старая записная книжка. Собр. соч., т. 9, с. 3; ПИГАРЕВ К. В. Рассуждение о непременных государственных законах в переработке Никиты Муравьева. - Литературное наследство. Т. 60, кн. 1. М. 1956, с. 339-369; ЭЙДЕЛЬМАН Н. Я. Герцен против самодержавия. М. 1975, с. 117-120; ТАРТАКОВСКИЙ А. Г. Павел I. Романовы.- Исторические портреты. Т. II. М. 1997, с.196-203.
      30. Это известно из беседы Н. И. Тургенева с П. А. Вяземским, которую они вели в период подготовки русской конституции в имперской канцелярии в Варшаве. См. Избранные социально-политические произведения декабристов. Т. I. M. 1951, с. 22.
      31. Цит. по ТАРТАКОВСКИЙ А. Г. Ук. соч., с. 196.
      32. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Ук. соч., с. 36-38.
      33. Объяснение на книгу "Заблуждение и истина" Елагина.- Русский архив, 1864, с. 94-95. См. также Вернадский Г. В. Ук. соч., с. 81, 162.
      34. О принадлежности этих лиц к масонским ложам см. в кн.: ЛОПУХИН И. В. Записки. - Русский архив, 1884, т. 1, с. 18-19; ГЕБЕР. Записки.- Русский вестник, 1868, т. 14, с. 581-582; Русская старина, 1861, т. I, с. 24-25.
      35. Записки императрицы Екатерины II. СПб. 1907, с. 367, 658.
      36. ТАРТАКОВСКИЙ А. Г. Ук. соч., с., 196.
      37. КОБЕКОД. Цесаревич Павел Петрович. СПб. 1887, с. 191.
      38. ЧЕЧУЛИНЫ. Д. Внешняя политика России в начале царствования Екатерины II. СПб. 1896, с. 23.
      39. СОЛОВЬЕВ С. M. История России. Кн. V. т. 1, M. 1985, с. 142; кн. VI, т. 1, M. 1986, с. 32; КОСТОМАРОВ Н. И. Последние годы Речи Посполитой. т. 1, с. 142; СОРЕЛЬ А. Европа и Французская революция. Т. 1, с. 32; ЧЕЧУЛИН Н. Д. Ук. соч., с. 54.
      40. Беранже-графу де Шуазелю. СПб. 1762. Сб. РИО, т. 140, с. 2.
      41. Архив Министерства иностранных дел Франции. Дипл. переписка. Russia, т. 77, с. 292-295; т. 140, с. 499.
      42. ЧЕЧУЛИН Н. Д. Ук. соч., с. 185.
      43. Цит. по А. И. БРАУДО. А. И. Панин, Н. И. Панин. - Русский биографический словаре. СПб. 1902, с. 195.
      44. ЧЕЧУЛИН Н. Д. Ук. соч., с. 184.
      45. История Польши. Т. 1. M. 1956, с. 319.
      46. БРАУДО А. И. Ук. соч., с. 196.
      47. ГЕРАСИМОВА Г. И. Северный аккорд гр. Панина. - Российская дипломатия в портретах. M.1992, с.78.
      48. БРИКНЕР А. Материалы для жизнеописания графа Никиты Петровича Панина. (1770- 1837). СПб. 1888, с. 2-3.
      49. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. 93, on. 6, ед. хр. 312, л. 65-68.
      50. ВАНДАЛЬ А. Елизавета Петровна и Людовик XV. СПб. 1912, с. 9.
      51. Секретные материалы, относящиеся к кабинету в Санкт-Петербурге (1764-1765 гг.), с. 111-127.
      52. МАРТЕНС Ф. Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами. СПб. 1895, т. VI, с. 39.
      53. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Соч. Т. V. M. 1989, с. 39.
      54. АЛЕСАНДРОВ П. А. Северная система. M. 1914, с. 11.
      55. МИРОНОВА Е. M. Складывание "северной системы" Н. И. Панина (60-ые гг. XVIII в.) - Вестник МГУ, сер. 8. История. 1999, N 6, с. 41-51.
      56. ГОЛИЦЫН Ф. Н. Ук. соч., стб. 1284.
      57. САФОНОВ M. M. Ук. соч., с. 280.
      58. ФОНВИЗИН Д. И. Из жизни графа Никиты Ивановича Панина. - Собр. соч. Т. 2. M. Л. 1959, с.288.
      59. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Ук. соч., с. 226.
      60. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Ук. соч., с. 231. См. также: ШУМИГОРСКИЙ Е. С. Ук. соч., с. 23.
      61. СЕМЕВСКИЙ M. И. Материалы к русской истории ХVIII в. 1788. - Вестник Европы, 1867, март, год второй, т. 1, с. 301.
    • Шишкин В.И. «Человеческий документ» // Известия Омского государственного историко-краеведческого музея. Омск, 2006. № 12. С. 210–224.
      Автор: Военкомуезд
      В. И. Шишкин
      «ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ДОКУМЕНТ»

      Такое название публикуемой рукописи дал ей сам автор – Наталья Федоровна Фомина. Это имя едва ли что говорит не только широкому кругу читателей, но и даже профессиональным историкам. Между тем Наталья Федоровна была женой крупного общественно-политического деятеля Сибири периода революции и гражданской войны – Нила Валерьяновича Фомина. А ее рукопись посвящена трагической гибели этого человека, случившейся в Омске в ночь на 24 декабря 1918 г.

      Имя Н.В. Фомина на десятилетия оказалось в забвении. Его упоминания нет даже в «Енисейском энциклопедическом словаре» (Красноярск, 1998). Поэтому есть необходимость дать о нем хотя бы короткую биографическую справку.

      Нил Валерианович родился в 24 апреля 1890 г. в Выборге. Окончил классическую Ларинскую гимназию и поступил в Санкт-Петербургский университет. Жадно учился, много читал по истории, истории философии и философии, социологии и политической экономии. В числе авторов прочитанных им книг были К Маркс и А. Каутский, Г. Авенариус и Э. Мах, В. Виндельбандт и А. Фулье, С. Булгаков и В. Чернов, А. Богданов и М. Туган-Барановский, Н. Кареев и Е. Тарле. Но своими главными духовными учителями Фомин считал П. Лаврова и И. Михайловского, называя их произведения для себя «вторым Евангелием».

      Под влиянием прочитанного Фомин рано повзрослел и стал участвовать в революционной деятельности, вступив в партию эсеров. В результате в начале 1910 г. последовал арест и почти двухлетнее заключение в тюрьму. А в конце ноября 1911 г. его отправили в ссылку в Енисейскую губернию. В начале февраля 1912 г. Фомин прибыл на место своего водворения – в крупное волостное село Ирбейское, что расположено в Канском уезде.

      Человек по натуре деятельный и стремившийся приносить добро людям, Фомин быстро нашел применение своим знаниям в крестьянской среде. По его инициативе в Ирбейской волости было создано ссудо-сберегательное товарищество, в котором он занял должность счетовода. Четыре последующие года своей жизни Фомин отдал делу организации кредитной кооперации в Канском уезде, где в результате она достигла высокой степени развития. Весной 1916 г. Нил Валерьянович получил возможность жить в Красноярске и перейти на службу в Енисейский союз кооперативов, где сначала был разъездным инструктором, а потом возглавил неторговый отдел и стая членом правления. Тогда же Фомин принял участие в создании всесибирского объединения кооперативных союзов «Закупсбыт», в апреле 1917 г. был избран членом его ревизионной комиссии, а ровно через год – членом правления и заведующим неторговым отделом.

      После Февральской революции одновременно с работой в кооперации Фомин много внимания уделял чисто политической деятельности. Он стал признанным лидером эсеров Енисейской губернии, был избран председателем исполнительного комитета губернского совета крестьянских депутатов, депутатам Всероссийского Учредительного собрания и членом Сибирской областной думы. В конце мая – июле 1918 г. Нил Валерианович активно участвовал в свержении советской власти и созда-/210/-нии местных органов власти Временного Сибирского правительства, а затем – в работе Уфимского государственного совещания и съезда членов Учредительного собрания.

      Государственный переворот в Омске, в результате которого А.В. Колчак был провозглашен Верховным правителем России, Фомин воспринял как покушение на демократический выбор народа. Он вошел в состав созданного в Екатеринбурге съездом членов Учредительного собрания комитета сопротивления колчаковской диктатуре. Широкий резонанс имела написанная им и 29 ноября 1918 г. опубликованная в челябинской газете «Власть народа» статья с протестом против ареста двух руководителей местных меньшевиков: исполнявшего должность комиссара Временного Всероссийского правительства по Челябинскому округу И.И. Кириенко и редактора «Власти народа» В. А. Гутовского (Е. Маевского). За это – видимо, 1 декабря – Нил Валерьянович был арестован колчаковскими властями в Челябинске и доставлен в Омск, где заключен в областную тюрьму. Все остальное становится ясно из текста воспоминаний Натальи Федоровны.

      Со своей будущей женой, которая была на год младше его, Фомин познакомится в Сибири в мае 1913 г. Наталья Федоровна тоже была ссыльной. Она отбывала срок в волостном селе Перовское Канского уезда. Молодые люди быстро прониклись взаимной симпатией. Между ними завязалась интенсивная переписка. А конце ноября того же года Наталья Федоровна уже перебралась на жительство к Нилу Валерьяновичу в Ирбейское. Через год у них родился первый сын, Гена, а в декабре 1915 г. – второй, Боря. К сожалению, никакими сведениями о том, как сложилась судьба Фоминой и ее детей, мы не располагаем.

      Публикуемую рукопись Наталья Федоровна написала примерно через два месяца после убийства Нила Валерьяновича. Как признавалась она сама, «писала ее с громадным трудам и напряжением воли, заставив себя пережить все вновь шаг за шагом...».

      Последуем за ней...

      Не знаю, удастся ли мне написать все, что было в те дни, когда погиб Нил...

      «Если меня не прикончат здесь и дело мое кончится каторгой, тюрьмой или еще чем, это не меняет дела. Будь спокойна в этом вопросе, как спокоен я сам. Сегодня у меня показалась кровь горлом. Это в пятый или шестой раз в этом году. И это само по себе определяет перспективы...»

      В этом же письме была приписка: «Сегодня группа офицеров опять делала опять делала попытку взять нас, «одиночников», из тюрьмы «на допрос». Надо торопиться давить в смысле ускорения нашего дела».

      Жуткие сообщения... Они еще больше усилили тревогу, в которой я жила в Омске с 11-го дек[абря 1918 г.]. С утра же мы (я говорю о себе и Соне [1]), как и каждый день, впрочем, начали свои хождения. Бесцельные хождения, потому что они не зажигали действенной энергии у тех, в чьих руках была возможность «давить» на ускорение дела... Один из товарищей, которого я в тоске спрашивала, что можно сделать в таком случае, когда над головой близких нависла такая угроза быть взятыми из тюрьмы обманным путем и беззаконно убитыми, сказал мне: «Попробуйте обратиться к прокурору, за которым дело Вашего мужа. Может быть, он сможет предотвратить это». Немедленно же я пошла к прокурору военно-окружного суда. Рассказала ему, в чем дело; надо отдать справедливость, он был внимателен, понял мою тревогу, но сказал, что в таком случае он ничего не может сделать, т. к. силой вооруженных он не располагает и не распоряжается, и указал мне обратиться к окружному комиссару [2]... Я была и там. Комиссар принял меня не в приемные часы, так как я настаивала на приеме, говоря, что по очень важному, неотложному делу.

      Выслушал меня почти враждебно... Но все же обещал принять к сведению мое заявление. Обещал предупредить тюремную администрацию о том, что надо тщательнее относиться ко всяким требованиям выдачи арестованных... /211/

      Затем я свезла обед Нилу. как и всегда в 3 часа, и вернулась к себе на К[окуйскую]. Вечер мы провели вместе: Соня, Ревекка с Матвеем Ароновичем [3] и я, ежась и говоря вполголоса на моей кровати, в той комнате, которую я снимала пополам с хозяйской дочерью.

      Затем они ушли. Я села за письмо Нилу. Писала ею всю ночь до трех час[ов]. Затем копировала для себя, и в 5 часов только уснула. В воскресенье проснулась рано, в 8 часов, и сразу же принялась писать прошение Вологодскому [4]. Мне казалось, прошение мое об освобождении Нила будет иметь силу. Там я сообщала министру председателю о том, как военный прокурор не нашел во всех вменяемых в вину Нилу деяниях состава преступления. «То, что есть в этих бумагах, – сказал прокурор, перебирая бумаги, – ведь это же мнение, за это не судят». Прокурор заверил меня, что дело он возвращает обратно в военный контроль [5], с надписью о передаче его в брюхатовскую комиссию [6], сказал, что нет возможности предъявить обвинения.

      Мне казалось это убедительным... И еще эта ужасная кровь из горла – это было тоже лишним доводом за то, чтоб освободить Нила, не держать его в гибельных условиях, в тюрьме...

      Прошение осталось не дописанным на полуслове. Пришла взволнованная С.И. Девятова [7] и тихо сказала: «Одевайтесь, в городе переворот [8]. Ваш муж у меня. Едемте – повидаетесь». Я изумилась. Стала спрашивать, в чем дело – какой переворот? Она ответила: «Не знаю. Кажется, не удался. Всюду расставлены патрули. Паспорта проверяют. Из тюрьмы всех освободили...».

      Тревога сжала сердце. Руки опустились... Зачем все это случилось? Что же теперь будет? Ведь их же должны были не сегодня, завтра освободить. Я растерянно задавала и ей эти вопросы, она сердилась и говорила: «Вот чудачка какая. Одевайтесь же, едемте, там видно будет...».

      Я оделась. Мы вышли, взяли извозчика... Доехали до поста – остановил патруль: «Паспорта, куда едете? Не советую, в 12 час. дня будет прекращено всякое движение по городу. Лучше возвратитесь (было около 9-ти часов)». Мы заверили, что вернемся вовремя домой, и просили разрешить ехать нам дальше. Начальник караула сделал нам под козырек, и мы проехали.

      Да, всюду патрули, у всех паспорта спрашивают... Спрашивают у мужчин, впрочем. Видно было, что это делается для того, чтобы выловить кого-то. Кого же? Освобожденных из тюрьмы? На душе тревога. Но по-настоящему ничего не знаем...

      Приехали к С.И. [Девятовой]. Я вошла в комнату. Из угла раздался голос Hилa: «Ну, здравствуй». В голосе смех... Я прошла к нему, присела на кровать, спросила его: «Что такое? В чем дело?». Он говорит: «И сам не знаю... Какая-то провокация. Пришли, говорят: «Свобода, идите на волю». Ну и пошли». «А зачем же пошли вы, [разве] нельзя было остаться?» — наивно спросила я. «Так как же останешься. Ведь они вооруженные, освободители. Еще озвереют и прикончат...».

      Дальше я стала расспрашивать, как же произошло это освобождение... Нил сказывал: «Я спал в это время. Ко мне пришел надзиратель, радостный, и сказал.: «Ну, товарищ Фомин, свобода, одевайтесь». Ничего не понимая, я стал складывать вещи, собирать все. Через двери крикнули: «Какие там вещи, идемте, за вещами после приедете».

      В тюрьме раздавался шум, крики – уголовные просили освободить их, но солдаты, освобождавшие политических, загнали их всех обратно в камеры... Вышли за ворота – никого и ничего... Пошли в город... Почти никто из нас не знал города. Скитались долго по городу. Натыкались на патрули. Первый недалеко от тюрьмы караул казацкий спросил, что за люди идут. Мы сказали: «Мы члены Учредительного собрания, сейчас освобожденные из тюрьмы». — «Ну идите».

      Некоторые из освобожденных в этой группе склонны были считать это доказательством того, что этот патруль этот был осведомлен об освобождении политических арестованных и стоял на стороне переворота, другие уверяли, что казаки ничего не поняли...

      Стучались в «Центросибирь» [9] – не достучались. И опять до утра бродили в разных направлениях по городу. Мороз был большой, до 40 градусов (Нил был без галош, о других не знаю...). /212/

      К утру собрались почти все из группы уфимских арестованных членов Учредительного собрания в редакции «Слова» [10] – там грелись. Часов в 8 поставлен был у редакции караул, сказали, [что] будет обыск. Минут через пять солдаты ушли сами. Публика, пользуясь этим, разбрелась кто куда. От одной из служащих Девятов [11] узнал адрес своей жены. Нил пошел с ним, надеясь так скорей найти меня, потому что знал, что я с Девятовой ежедневно возим передачу в тюрьму. Позже в редакции все же был произведен обыск...

      Выслушивая этот рассказ Нила я все спрашивала себя, что же дальше, что делать? Никто из присутствующих не знал, в чем же собственно дело. Я предлагала пойти к чехам [12], рассказать им, спросить, что делать. Нил отверг мое предложение: «Недостаточно авторитетное представительство от членов Учредительного собрания. Надо выяснить, в чем дело. Надо сговориться с остальными освобожденными, что намерены они делать и согласовать свои поступки».

      Нил просил меня съездить в город к товарищам, кооператорам, узнать у них о более надежной квартире и информироваться о происшедшем в городе. Я поехала к Соне, [чтобы] рассказать ей нее и с нею – к кооператорам. Уезжая, я отдала Нилу письмо, которое писала ему ночью, сказав, что хоть теперь и не до того совсем, но все же он, может быть, его прочтет.

      У товарищей сказали нам, что за квартирой надо обратиться дальше (указали лицо). Относительно положения в городе и освобожденных говорили единодушно, что необходимо сдаться в руки властей, министра юстиции или прокурора. Горячо и с негодованием говорили о том, что все освобождение – это сплошная провокация. Что завтра их должны были освободить, а теперь это освобождение – только предлог для расправы. Надо немедленно же возвратиться...

      Лица, у которого [намеревались] достать квартиру, мы не застали дома. Были еще раз, опять не застали. Возвратились к Нилу. Это было около 12 часов дня. Рассказали ему все о положении в городе, тоже и о совете возвратиться в руки властей. Нил и Девятов согласились, что это, пожалуй, лучше всего гарантирует неприкосновенность жизней, и необходимо это сделать еще потому, чтоб не примешивать имя Учредительного собрания к большевистской авантюре. Но сдаваться прокурору вдвоем считали нелепым. Надо сговориться с остальными освобожденными.

      Хозяева квартиры волновались все время ужасно, говорили, что уже [ведется] слежка за квартирой. Нил и Девятов соорудили себе на всякий случай паспорта. В это время С.И. [Девятова] и хозяин квартиры отправились в поиски за другой квартирой. Скоро они возвратились и предложили нам ехать. Я поехала с Нилом. Позже туда же приехали и Девятовы. Нил ужасно мерз дорогой. Попросил меня взять его под руку.

      Так, тесно прижавшись друг к другу, отдыхая минутно [13] от того, что [что] извозчик уверенно нас вез к себе улицами, где нет патрулей, мы мчались по Омску. Приехали. Это была окраина города. Люди, приютившие нас, были простые люди. Они были радушны, напоили чаем, обогрели.

      Затем Нил опять просил меня ехать к другим освобожденным предложить им план действий – сдачу властям с вышеприведенной мотивировкой.

      В то короткое время, что мы виделись, мы перебрасывались урывками мыслями. О разном. О пустяшном и важном. То, что говорил Нил мне, часто диктовалось уверенностью в том, что, может быть, мы и не увидимся больше... Он сказал, что прочел мое письмо и сжег его там, у Девятовых. Дал ответы на мои вопросы в письме. Между прочим тревожно спросил, сколько я получаю жалованья, видимо, обеспокоенный мыслью о том, как будем мы жить без него...

      В душе тревога, как постоянно все нарастающий мотив. Надо ехать, искать других освобожденных, спросить их, согласны ли сдаться... И надо узнать о квартире.

      Я поехала, простившись с Нилом, не уверенная, найду ли его здесь, возвратясь.

      Другие трое освобожденных, с которыми мне удалось свидеться и передать им предложение Нила, категорически отказались сдаваться в тюрьму. С ними был и Бру-/213/-дерер [14]. Но он после, когда я поехала узнавать еще квартиру, перебрался к Нилу и Девятову, желая с ними сдаться властям.

      Пришлось ехать дальше относительно квартиры. На этот раз я застала указанное лицо дома. Там были еще М. и М. [15] Я спрашивала их, что делать нам, как быть Нилу. М. и М. не советовали сдаваться. Говорили, что при царском режиме было труднее – шпионы, охранка – и то не сдавались. Кроме того, говорили, что сегодня у власти одни, завтра придут другие. Что это все не может гарантировать неприкосновенность жизней... Не советовали ни в коем случае возвращаться в тюрьму. Предлагали достать лошадей на завтра для выезда из города...

      Я была у них с Соней, и отсюда уже мы отправились к Нилу. Там застали и Брудерера. Я стала рассказывать Нилу обо всем, что узнала. Он, выслушав, спросил, а знаете ли вы о приказе начальника гарнизона сегодня же явиться всем, освобожденным незаконно? В противном случае — расстрел при поимке на месте, расстрел хозяевам, укрывателям и т. д. и т. д.

      Лица у хозяев были встревожены уже, и видно было, что они ждут от нас всех решения, спасающего их жизнь... Мы с Соней молчали, не зная, что посоветовать. Нил и другие проявили сами инициативу. Нил сказал: «Ну, думать нечего. Поезжай, Наташа, к Сазонову [16] и узнай, как сдаться надо, куда, и как бы это вышло надежней, чтоб нас не выдали за пойманных...».

      Пока я одевалась, Hил и Брудерер обменялись мыслями по поводу того, что так безнадежно кругом все, что делать едва ли сможешь что, скрываясь нелегально. Брудерер слабо возражал, указывал на возможность работы в России. Нил только рукой махнул. Бедный Нил. Он давно чувствовал, что завоевания революции погибли. Помню ясно и твердо, когда он уезжал на съезд членов Учредительного собрания [17] в октябре [1918 г.], решив не воспользоваться отпуском до первого января, я, провожая его на вокзал, спрашивала его о чем-то, относящемся к нашей дальнейшей жизни. Он сказал: «Не знаю, Наташа, видишь ли, страшно сказать, но для меня несомненно, что завоевания революции погибли, и как вообще-то жить дальше, трудно сказать...».

      Это не был ответ на мой вопрос, но он объяснял многое. И я поняла тогда, что вопросы нашей личной жизни отодвинутся дальше, на потом... И еще долго мы будем жить далеко от Нила, оторванные от него.

      Я не спрашивала его больше тогда, не ждала ответов.

      Во время этого последнего его ареста в Челябинске, откуда он был немедленно перевезен в Омск, на одном из допросов он заявил, что власть, по его мнению, должна принадлежать Учредительному собранию, а не Колчаку [18]. За это его не хотели освобождать [19] вместе с другими уфимцами...

      Было уже 7 часов вечера... Я уходила. Надо было ехать к Сазонову, узнать как сдаться властям для них безопаснее. Нил выглядел совсем больным. Его знобило. Всю предыдущую ночь он пробродил без галош в 40-градусный мороз, и теперь без конца подкладывал в чугунную печь дров, хотя кругом уже было нестерпимо жарко. Нилу все было холодно...

      Я уехала. Я мчалась, пообещала извозчику двойную плату, чтоб только к 8-ми часам вернуться обратно. Там (Атамановская, 9) я застала только Шншканова [20], Сазонова не было. Сказала В.Г. [Шишканову], зачем я приехала. Он сердито набросился на меня: почему же мы так медлили, почему не сдались днем. Ведь уже почти все сдались сами... Я объяснила, как это случилось. Тогда [Шишканов] сообщил об этом бывшему у них в гостях М[анкевичу] [21], заведующему отделом печати в Совете министров. Тот позвонил по телефону к Бржезовскому [22], начальнику гарнизона. Спрашивал, куда могут явиться трое, желающих добровольно сдаться властям. Из канцелярии нач[альника] гарн[изона] ответили, что в приказе ясно сказано, куда надо явиться: 1. К начальнику караула тюрьмы, 2. В участок милиции и 3. К коменданту города. Ш[ишканов] и М[анкевич] посоветовали мне отвезти Нила и других прямо в тюрьму, /214/ так как это обеспечит их от перевода ночью из одного арестного помещения в другое когда наиболее часты случаи расправы с арестованными.

      С этим я возвратилась к ним. К Нилу, Девятову и Брудереру. Выслушав меня, они заторопились одеваться. Я попросила хозяина провести нас коротким путем к тюрьме. Тот пошел с нами...

      Через полчаса мы подходили к тюрьме. Мы шли с Нилом, держась за руки. Отрывисто говорили. О том же, о чем писали в последние дни друг другу. О его болезни. Я просила беречь себя в тюрьме. Он обещал по освобождении серьезно заняться лечением. И еще раз сказал, что я никогда не была ему роднее, чем теперь, после моих писем ему в тюрьму.

      Едва ли не последние его слова были о детях: «Будь с детьми...».

      Мы подошли к тюрьме. У проволочных ворот темнела кучка солдат. Нас окрикнули. Мы остановились. Нил отрапортовал: «Мы были освобождены сегодня утром из тюрьмы и по приказу градоначальника возвращаемся, доложите начальнику караула». Тот вышел, спросил еще раз, кто пришел, скомандовал: «Ну, подходи по одному». Нил сказал: «Мы с женами пришли. Вот простимся и сейчас». Мы стали прощаться. Брудерер пошел первый, затем Нил и Девятов. Когда обыскали Нила и пропустили его вглубь двора, начальник караула спросил: «Как фамилия второго?». Нил ответил: «Фомин».

      В голосе слышалась спокойная решимость претерпеть все до конца... Поразительным спокойствием веяло от него... И знанием того, что их ждало... Нам солдаты сказали: «А вы отправляйтесь». Мы, помедлив еще несколько минут, ушли.

      Странно непостижимы пути мыслей человеческих. Мы шли с Соней даже успокоенные тем обстоятельством, что благополучно довели до тюрьмы их, что теперь в отношении их дело пойдет обычным порядком... Мы не знали, что в тюрьме распоряжается отряд штаба Красильникова [23]... То бы не были так спокойны за судьбы дорогих нам люден...

      Еще деталь. Когда мы отходили от тюрьмы, к нам подошел человек. Оказывается, тот хозяин-извозчик, который нас провожал до тюрьмы. Говорит, что не мог так уйти. Надо было справиться, как их взяли, все ли благополучно.

      Эту ночь мы провели у меня на Кокуйской. Мы даже спокойно довольно спали, измученные тревогами дня... Наутро мы отправились к кооператорам, рассказать им, где Нил, и узнать от них о дальнейшей судьбе, их ожидающей. Все облегченно вздохнули, что и Нил вернулся, избегнув таким образом массы случайностей нелегальной жизни в дни усмирения мятежа в Омске...

      В два часа поехали мы с Соней к тюрьме, повезли обед Нилу и Девятову по поручению его жены. Там узнали, что никаких передач нет, что администрация тюрьмы сменена. Мы стояли с Соней, держа в руках судки с обедами, не зная, что же делать. Солдат, стоявший на часах, сказал нам, что сейчас начальник караула сменится, придет новый, у которого мы сможем еще раз справиться о порядке передач в тюрьму теперь.

      Действительно, при нас подошел к тюрьме отряд вооруженных солдат, человек в 60. Их пропустили. Меня поразила эта масса вооруженных людей, входящих внутрь тюрьмы. Я представила себе, что положение заключенных там должно быть ужасно.

      Когда они прошли, я обратилась опять к часовому добродушному и словоохотливому парню, с вопросами: «Голубчик, скажите, а заключенные сидят по камерам, те, кто вернулся сам? Их кормят? С ними ничего не делают?». Он ответил: «Да, кормят. Много возвращается добровольно. Сидят в камерах. Им ничего не делают».

      В это время к воротам подошла девушка со связкой книг. Лицо взволнованное, она стала спрашивать: «Николай Бобров в тюрьме?». Часовой вызвал офицера, видимо, начальника уходящего из тюрьмы караула. Девушка спросила и его о том же. Из ворот выглядывало злорадно насмешливое лицо, молодое: «А вы нам скажите, где он?» «Если бы я знала, не пришла бы вас спрашивать», – вспылила девушка. /215/

      Мы слушали, и все стояли, не хотелось уходить ни с чем от тюрьмы. Случайно пришел на ум и мне этот же вопрос: «А Фомин, член Учредительного собрания, в тюрьме? Он вчера вернулся, я проводила его до тюрьмы». Стоявший у ворот другой офицер сказал: «Нет, Фомина нет в тюрьме». «Где же он?». – всполошились мы, подошли к нему вплотную. «Его увезли в три часа ночи в военно-полевой суд...»

      Мы сомневались. Уверяли, что это ошибка, что он сам вернулся. Не может быть, чтобы его взяли в суд. Офицер уверил, что это так. С безумной тревогой, с ужасной боязнью, что уже кончено все, бросились мы в город. Я попросила Соню exaть к кооператорам, сама же поехала к чехам, к французам [24] и в военный контроль.

      У чехов уверили, что с ними ничего не может быть сделано, если они вернулись добровольно – успокаивали. Меня поражала их вера в порядочность русских властей в то, что слово данное должно быть сдержано, даже и градоначальником.

      Это казалось тупостью. В душе жила безумная, затемняющая мысль, что уже или каждую минуту все может кончиться, Нила не станет. Затем к французам. В ужасе рассказала им, зачем я приехала к ним. К сожалению, Реньо [25] не было уже, уехал. Был кто-то, его заменяющий, и секретарь. Они выслушали меня. Затем еще спросили, силясь понять, в чем же дело. Затем сказали, что, конечно, положение ужасное, но что они могут сделать, почему к ним я обращаюсь? Ведь Ставка [26] напротив, пойдите к русским властям. Ведь это же дело русских с русскими. Мы не можем вмешиваться...

      Я пошла в Ставку – [в] военный контроль. Там долго не принимали. Я ждала, разрываясь, [не] уйти ли мне. Ведь пока я жду, там может быть кончается уже все. Я металась душою, как затравленный зверь. Швейцары успокаивали, говорили, что начальник контроля примет, когда придет, и все выяснится.

      В конце концов вышел ко мне пом[ощник] нач[альника] военного контроля и надменно спросил, что мне надо. На мой горячий вопрос, где мой муж, член Учредительного собрания Фомин, он ответил с гримасой: «Не знаю, он у нас числится в бегах». Тогда я в ужасе стала уверять его, что я сама проводила его, Девятова и Брудерера вчера в тюрьму, что это ужасно – то, что он говорит, что их могут осудить как пойманных, если у военного контроля такие сведения, что он в бегах, между тем как я свидетельница его добровольной сдачи в тюрьму... Он сказал: «Ну, что Вы хотите, мы верим Вам. Но у нас он числится в бегах». И, резко повернувшись, ушел от меня.

      Я стояла, не зная, что же делать, куда обратиться. Все глухи и безучастны. А здесь я даже почувствовала, что здесь, пожалуй, убийцы Нила...

      Я пошла... С ужасной тревогой в душе к Соне, к кооператорам. Там все были уже в тревоге. Звонили Старынкевичу [27], довели до сведения Колчака. Но узнать сегодня же о судьбе их ничего не смогли. Узнали только, что ночью, кроме Нила, взяты еще девять человек, в том числе Девятов, Брудерер, [В.А.] Маевский, [И.И.] Кириенко, [Г.Н.] Саров, Локтов, Лассау, Барсов и Марковецкий.

      Кроме того, В.В. Куликов [28] смог найти, где заседает военно-полевой суд. Добился того, что его заявление было передано председателю военно-полевого суд. Затем виделся лично с председателем в[оенно-]п[олевого] суда и на словах ему сказал еще, что он, Куликов, желает быть по делу взятых ночью из тюрьмы свидетелем и что есть у него свидетели и по делу Фомина, Девятова и Брудерера. Председатель в[оенно-]п[олевого] суда сообщил ему, что дела этих лиц не поступали еще в суд, когда будут, обещал вызвать его свидетелем...

      В этот же день вечером мы узнали от Сазонова, что Старынкевич был у Верховного правителя, делал доклад по делу исчезнувших ночью из тюрьмы членов Учр[едительного] собр[ания] и общественных деятелей и что Верх[овный] передал председателю в[оенно-]п[олевого] суда распоряжение о предоставлении ему на ревизию дел о членах Учр[едительного] собрания, если таковые дела поступят в суд [29].

      Это немного нас успокоило. Нам казалось, что если еще не совершилось ужасное, то теперь уже достаточно сделано, чтобы помешать ему совершиться... Но это, если... А если уже... /216/

      Я поехала еще, несмотря на то, что было уже около шести часов вечера, в канцелярию нач[альника] гарн[изона] Бржезовского. Но у порога на крыльце стоял огромный, не русский, а, видимо, серб, какой-то солдат с винтовкой, и свирепо гнал меня... Я не смогла пройти внутрь и никого не видела.

      Позже вечером мы ездили С Куликовьш к нач[альнику] гарнизона на дом, желая заявить о том, ЧТО мы свидетели их добровольной явки. Тот не принял Куликова, хотя и был дома. Сказали через дверь, что нет дома. Мы возвратились на Атамановскую, 9, в квартиру Сазонова и Шишканова, где был телефон и где В.Г. [Шишканов] нам разрешил остаться ночевать (ночь с понедельника на вторник).

      Мы подводили итоги дня, говорили, что в общем, конечно, мало надежды, но если еще не поздно, то сделано достаточно, чтоб помешать теперь совершиться злодеянию... Дело предано гласности. О нем осведомлены все, кто должен быть осведомлен... Вспоминали Директорию [30], тоже просидевшую под арестом чуть не два дня. И никто не знал тогда, где же члены Директории. Цеплялись за надежду: может быть и наши также где-нибудь еще сидят... Но тревога разрасталась в душе... Под утро я забылась тревожным сном. Спала ли Соня, не знаю.

      Мне хочется отметить сновидение, привидевшееся мне в эти короткие часы тревожного сна. Потому что я в страхе проснулась и думала: верно, уже все кончено... И в течение дня во время бесконечных поисков Нила не раз возвращалась мыслью к этому сновидению...

      Снились мне скитания по какому-то городу... Поиски, напряженное ожидание. Потом мы едем на катере: Нил, я, Соня, Сазонов, Не ясно, но у меня впечатление, что он, А.В. Сазонов, кормчий нашего катера. Плывем стремительно по реке темной... Неба не видно. По берегам подымаются сплошные стволы деревьев, вершин их не видно. В том же направлении, что и мы, но обгоняя нас, плывут огромные баржи. Черные, громоздкие... «Баржи с осужденными», – почему-то думала я... И на одной из них вижу фигуру полураздетого человека с низко опушенной головой, волосы закрывают лицо, руки скручены назад... Баржи одна за другой проплывают мимо нас... Тяжело там на баржах. Чем-то черным, кровавым веет от них. У нас чисто, легко на катере... Вот приплыли. Стремительно, не идем, а точно несемся мы – Нил, я, Соня – по целой анфиладе комнат-камер. Всюду пусто, чисто. Сквозь верхние окна последней камеры пробивается свет восходящего солнца. Розовый свет... Отблеск его пронизывает все пройденные нами комнаты. Нил останавливает меня, предлагает оглянуться назад, посмотреть на отблески света... Мы стоим минуту, потом входим в комнату, залитую солнцем, маленькую, уютную... Последнюю комнату, где мы должны остаться надолго. Чего-то ждать... Во сне я назвала это «воскресеньем» почему-то. Мы должны ждать «воскресеньям здесь... Па столе стоит стакан с двумя роскошными душистыми цветками... Мы садимся... Я смотрю на Нила, Соню... Потом Нил начинает искать бумаги. Ему страшно хочется курить... Бумаги нет нигде... Пересохшие губы, беспокойный взгляд и эта жажда курить...

      Еще не совсем проснувшись, не открыв глаз, я думаю: «Боже мой, если б не забыть этот сон, надо продумать, что значит он». Сердце почти останавливается от странного ощущения, что сон этот означает то, что последние этапы земной жизни Нилом уже пройдены...

      В 8 часов утра (вторник, 25-го декабря) мы были уже в «Центросибири» у Куликова, [чтобы] узнать, нет ли у него каких-либо сведений. В.В. Куликов был уже там. Он предложил нам поехать с ним к управляющему делами Совета министров Гинсу [31], чтобы мы лично могли рассказать о положении дела. Потом думал дать нам возможность через Гинса видеться с Вологодским.

      Там, по слов Гинса, мы узнали, что весь Совет министров озабочен этим делом, все встревожены, сделают все, что можно... Но, сказал Гипс, мы, гражданские власти так растерялись, что выпустили все из своих рук, и теперь целиком распоря-/217/-жаются военные. Боюсь, уже поздно что-нибудь делать»... Выяснилось, что уже поздно что-нибудь делать. Если еще не поздно, все будет сделано, сказал нам Гинс.

      В.П. Куликов, выходя с нами от него, сказал нам: «Вы поезжайте, дождитесь меня в «Центросибири». Я съезжу к Жардецкому [32] и постараюсь через него добиться от начальника гарнизона, где же они, что бы с ними ни сделали, ослу и канцелярию Верховного правителя. Во что бы то ни стало узнаю, где же они и что с ними сделали» [34].

      Я попросила В.В. Куликова, боясь выговорить, уже ставшую почти во весь рост передо мной ужасную истину, попросила добиться разрешения, если правда, что они убиты, взять тело Нила, похоронить его. В.В [Куликов] обещал мне это.

      Около 12-ти часов дня мы узнали через канцелярию Верх[овного] правителя, что ночью (с воскресенья 22 дек[абря] на понедельник 23 декабря) действительно были взяты члены Учредительного собрания из тюрьмы, кем-то уведены и убиты... И получили бумагу из канцелярии Верх[овного] правителя к нач[альнику] гарнизона, чтоб оказал содействие мне и Куликову в разыскании тела убитого члена Учредительного собрания Н. Фомина...

      Дальше. Наши поиски. Описывать ли их ужас? Эти бесконечные мытарства по [милицейским] участкам, канцеляриям... Страшное состояние, когда рассудок мутится от ужаса совершившегося, а тут формальности: разрешения, длительная процедура записывания этих разрешений в исходящий и т. и. Вместе с Куликовым я, Соня и Девятова поехали к нач[альнику] гарнизона. Добившись личного свидания с ним, В.В. [Куликов] передал ему пакет из канцелярии Верх[овного] правителя об оказании содействия нам в отыскании тела Нила. Мы искали всюду только Нила, будучи уверены, что там же окажутся и все остальные, исчезнувшие одновременно с ним из тюрьмы...

      Нач[альник] гарнизона написал приказ на этой буме городской милиции. Все вместе мы поехали туда. Здесь нас без конца долго держали. Пока составлялись приказы в третий и пятый участки городской милиции, в районах которых были в эти дни убитые, подписывались, записывались и т. д. Я волновалась, негодовала на их жестокость. Ведь они своей медлительностью могли помешать нам выяснить сегодня же, где же Нил, что с ним было...

      Но в то же время я подмечала, что руки у канцелярских служащих как бы в ужасе медлят над этой бумажкой. Глаза по несколько раз перечитывают две-три строчки. Ум, видимо, не может постигнуть ужаса, заключенного в этих строках...

      Может быть, это мне казалось. Но я меньше сердилась на них, прощая отчасти им их медлительность. И потом в других участках, в 5 и 3-м, куда мы поехали в первый раз опять все и куда потом в течение этого дня мы возвращались по несколько раз, я подмечала машинально, что простые солдаты, милиционеры сочувствуют нам, жалеют нас. Сокрушенно качают головами и вздыхают над судьбой членов Учредительного собрания.

      По указаниям 5-го участка мы поехали в анатомический театр. В.В. Куликов дальше уже нас не сопровождал. Мы ездили втроем: я, Соня и Девятова.

      Анатомический покой. Здесь было много, до пятидесяти, убитых в воскресенье 22 [декабря]. Я не могла преодолеть ужаса. Я знала, что смотреть их всех, искать среди них Нила я не могу. Я знала твердо, что я сойду с ума. В ужасе, в страшной тоске, заполнившей меня всю, без всяких преград задерживающих центров я кричала, плакала. Это был крик всего моего существа, крик протеста и скорби...

      Я просила Соню, если она в силах, если надеется на себя, пойди с Софьей Ивановной Девятовой посмотреть, там ли Нил. С.И. [Девятова] долго не могла собрать с силами, как говорила мне потом Соня. Потом они пошли. С ними пошел наш кучер (из «Центросибири»). Всех они не смотрели. Их было много. Свалены друг на друга. Почти все нагие. «Лежат как дрова», – сказал кучер...

      «Лица у всех такие молодые, невинные, ничего не понимающие, – говорила мне Соня, – Видно, Наташа, что они все не причем. Совершенно бессознательные лица, добродушные.... Какой ужас, Наташа! Они ни в чем не виноваты. Видно, что их зря убили.... случайно...» /218/

      Сторож сказал, что здесь все убитые в воскресенье днем. Значит, наших не может быть здесь... Мы поехали в город... Опять участки... По указанию нач[альника] 3-го участка были еще тела убитых, не убранных, на Иртыше. У переправы на левом берегу Иртыша. «Вы никуда не ездите, – говорил он Куликову, когда мы были еще с ним, – советую Вам». А прямо поезжайте к этой переправе. Там были 11 или 12 трупов еще не убранных. Там люди в «манжетах». Я думаю, что это должны быть члены Учр[едительного] собрания.

      Я стояла за спиной В.В. Куликова в переполненной людьми комнате и смотрела на лицо этого человека. Мне показалось, он пытался подмигивать своим подчиненным: вот, мол. какая история бывает с членами Учр[едительного] собрания. Потом он пересилил себя – перестал улыбаться. Сделал даже сочувствующее лицо и стал рассказывать подробно, где эта переправа, как нам туда проехать. Он обратился к одному милиционеру, не знает ли тот, в настоящий момент они еще не убраны? «Не спущены ли под лед», – буквально спросил он. Тот заверил, что не должно этого быть...

      Я стояла и слушала. В уме отметила у себя: Боже мой, еще и так бывает -спускают под лед...

      Мы поехали сначала одни с кучером. Ездили долго, ничего не могли найти. Потом вернулись в милицию, и тогда уже милиционер поехал с нами и очень быстро привез нас к тому месту, где лежали тела 11 или 12 убитых. Лошадь подъехала почти вплоть к телам. В страхе захрапела... Я увидела часть ложбины и неясную груду перепуганных человеческих тел, полузанесенных снегом... Один лежал слева, отдельно от других... Тот же крик захватил меня всю... Скорбь, страшная скорбь по случившемся... Мука, тоска рвались безудержно в том крике...

      Соня и Девятова мужественно пошли к убитым, пошел с ними и милиционер. Фигура Нила, его спокойное лицо привлекли внимание Сони. Милиционер, заметив, на кого она смотрит, нагнулся и сказал: «Вот и метка на белье – Н.Ф. Это он». Соня подбежала ко мне сзади, обхватила меня за плечи и как-то странно взволнованно сказала:»Наташа, Нил здесь...»

      Позже, по дороге в город, перестав кричать и плакать, я просила Соню: «Расскажи, какой Нил? Много ран? Лицо цело?». Заливаясь слезами, Соня сказала: «Ой, Наташа, они их еще и ограбили. Сняли шубы, на многих нет верхних брюк, почти все без ботинок... Нил тоже без шубы, брюк и ботинок... На лине кровавое пятно... Лицо спокойно...»

      Мы попросили одного милиционера и одного извозчика остаться там. Сначала я хотела остаться с ними. Но милиционер запротестовал, послал в город за санями и разрешением взять тело Нила.

      С.И. Девятова не нашла среди убитых своего мужа. В городе мы разделились: я попросила Девятову поехать к Куликову, Соню – к А.А. Емелину [33], я же, по указанию нач[альника] 3-го участка милиции, должна была ехать в уездную милицию за разрешением взять тело Нила, так как оно было найдено за пределами города.

      Страшно трудно было ездить одной по городу искать уездную милицию – адрес сообщили неверный, старый – с мыслью, гвоздящей мозг: Нил убит. Нил там в поле лежит замерзший, израненный. Собирала все силы довести до конца, добиться разрешения взять Нида, увезти его, согреть....

      После часа езды мы подъехали к помещению уездной милиции. У дверей я столкнулась с А.А. Емелиным. Неподдельным участием, глубоким сочувствием моему горю звучал его голос. В эти ужасные часы тяжелой муки, безвыходного отчаяния я почувствовала в его голосе дружескую поддержку. Мне стало как будто легче. Словно под тяжелое бремя, легшее на меня, кто-то подставил еще свои плечи... «Теперь уж позвольте, Н[аталья] Ф[едоровна], нам сделать все, что надо», – помню сказал Александр Андреевич...

      Он был уже с дровнями. Мы подняли вместе наверх. Там нам быстро выдали разрешение, с которым пришлось возвратиться в 3-й участок милиции, чтобы с мили-/219/-ционерами ехать взять тело Нила. Здесь был уже и Куликов. Милиция стала протестовать против действий уездной милиции, говорили, что уездные милиционеры должны ехать с нами, а не они. После долгих переговоров с ними Куликов позвонил непосредственное к директору департамента милиции [34].

      Ему пришлось прочесть в телефон бумагу из канцелярии Верх[овного] правителя: разрешение Бржезовского и т.д. и взять на себя ответственность за перевоз тела, пообещать представить сколько угодно разрешений и еще завтра... Кроме того, пообещать, что до осмотра врача, следователя мы не станем обмывать и одевать Нила, а только увезем его к себе. Ибо тела всех убитых с ним валяются без присмотра и охраны за городом.

      Наконец он стал негодовать, говорил: имейте же хоть каплю человечности, дайте наконец, сделать хоть то, что можно. Отдайте тело жене для погребения...

      Мы стояли, безмолвно следя за переговорами. Телефонная трубка переходила без конца то к Куликову, то к дежурному помощнику нач[альника] милиции. Соединяли то с директором департамента милиции, то с квартирой нач[альника] участка, то с уездной милицией...

      Уже темно. Горит огарок свечи. Кругом солдаты, милиционеры. В душе все нарастает тревога, неужели же дадут взять сегодня [тело] Нила, и он останется на ночь в этой ужасной ложбине, там, в степи, брошенный.

      Во время переговоров кто-то предлагает перенести его до утра в анатомический покой. Мы с Соней в ужасе протестуем. Нет, только не туда!..

      В конце концов В.В. Куликов добился-таки разрешения взять тело Нила сегодня же и приказания двум милиционерам помочь нам. Мы поехали все туда, на берег Иртыша. Александр Андреевич и Куликов со свечой (было уже около 8 часов вечера) пошли к телам убитых. С трудом нашли Нила. Подняли и уложили его на сани. Наткнулись на паспортную книжку Брудерера. И всем печальным кортежем мы двинулись в город.

      Нил нашел последнее пристанище в доме «Закупсбыта». Руки товарищей и сослуживцев оказали ему последнюю услугу. Помогли согреться, вымыться, одеться. Потом только показали его мне. Эти два дня, что Нил отогревался, я не могла решиться пойти к нему. Да меня и удерживали. А.М. Домнина [35] ни за что не хотела пустить меня к Нилу, пока он не одет и не вымыт.

      Потом я пошла к нему с Соней, Ревеккой и Матвеем Ароновичем. И уже до конца, не отрываясь, смотрела на него, держала его руку. Усилием воли я гнала слезы с глаз. Я сознавала, что ни минутки больше нельзя плакать – надо смотреть, смотреть и смотреть... Плакать буду потом. А теперь смотреть, впитывать в себя образ Нила надо, потому что скоро закроют крышку. Опустят в могилу. Хотелось без конца оттягивать этот момент. Хотелось прочесть, что пережил он в этот короткий промежуток времени: от того момента, когда я проводила его в тюрьме, до того, как я увидела его убитым...

      Лицо спокойно... Под конец мне удалось прочесть ясно вопрос, какой-то вопрос, застывший в глазах его. Мне кажется, вопрос этот относился к тому ужасу, который совершили над ними. Кому это надо? Кто смел совершить это черное злодеяние? Как же нелепо это, Наташа – казалось, говорил его взгляд.

      И еще какой-то вопрос – более важный, видимо, вопрос, встающий перед веками, стоящий перед лицом смерти, – несомненно был в его глазах. Формулировать я затруднюсь... Я видела этот вопрос, силилась понять его... Был во взгляде не только вопрос, но и знание чего-то, нам неизвестного. Я видела все до конца. До последнего момента я смотрела в лицо, в глаза Нила. Мысленно я говорила с ним. Обещала помнить, быть с ним и там...

      Здесь же, когда я была у гроба Нила, в низкой, маленькой кухне «Закупсбыта», переполненной людьми, этот же человек, у которого мы были в воскресенье с Нилом и который нас провожал до тюрьмы, протискался к гробу [и] сочувствующе, скорбно осмотрел Нила, перекрестился, покачал головой, привлек мое внимание к себе, участли-/220/-во посмотрел в глаза... Как он узнал, где тело Нила, как нашел и пришел отдать последнюю дань избраннику народа, убитому члену Учр[едительного], – собрания, – я не знаю.

      Из квартиры около 4-х часов Нила вынесли на руках товарищи-кооператоры. Все близкие люди, имена которых я не раз слышала от Нила, а увидеть пришлось их только теперь... Понесли в ближайшую церковь, Нил лежал прямо, как струна. Лицо спокойно. Руки в положении, напоминающем Наполеона... Гроб господствует над небольшой толпой друзей. Я иду у гроба. Эта поза Нила, в которой было что-то стремительное, вызвала у меня в уме скорбную мысль, что это – смотр... Смотр друзьям-соратникам. Кругом все люди, среди которых протекала недолгая активная жизнь его. Близкие товарищи его по кооперативной работе. И ведь по существу, по складу его характера, желаний, настроений, кооперация была его любимой областью работы, творчества.

      Вот в церкви. Я приникла к гробу, смотрю, не отрываясь, в лицо Нила. Мне кажется, он слушает слова священника и пение. Я стараюсь слиться с ним в этом процессе восприятия одних и тех же слов молитв. Смотрю, не отрываясь, в лицо, в глаза Нила. И слушаю, понимаю слова молитв.

      Вот подходят прощаться. Не могу оторваться, не могу перестать смотреть... Сзади меня берут, поднимают от гроба, говорят, что еще можно проститься будет на кладбище. Вот катафалк, я растерянно смотрю. А как же я, неужели не видеть Нила?...

      Какая-то женщина, незнакомая мне, говорит: «Вы тоже можете ехать, сядьте у гроба на колесницу». Я ухватилась за эту идею. Села, приникла опять к Нилу. Смотреть, смотреть, еще смотреть в глаза. И так всю дорогу.

      Медленно едут лошади. Слегка трясет. В уме рой вопросов: «Нил, скажи же, что было?». Бедный, бедный, бедный мой Нил! Руки прижимают его рану на голове, стараются как можно большую площадь его тела покрыть, согреть. Мороз ведь. А Нил в одном платье...

      «Скажи, скажи», – шепчут губы. В уме мелькает желание, от которого веет успокоением, вот так бы ехать долго, без конца, всю жизнь, не отрывая взгляда от его лица...

      Но вот остановились. Дальше ехать нельзя... Начинается кладбище. Гроб опять несут. Вот свернули с аллеи, идут по глубокому снегу. Вот могила. Гроб опускают. Я опять подхожу, опускаюсь у гроба. В сумерках мерцает лицо Нила... Все тот же вопрос на лице... Ну, прощай, прощай, прощай, родной. Потом опустили крышку. Вбили два гвоздя. Опустили в могилу. Стали засыпать. Кто-то вложил землю и в мою руку и заставил бросить ее. Что это? Зачем? Я не знаю значения этого обряда...

      Наталия Фомина.

      19-го февраля 1919 года.

      ГАНО. Ф. Д.-51. Оп. 1. Д. 580. Л. 16-34. Машинописный отпуск.

      1. Знакомая Н.Ф. Фоминой, фамилию которой установить не удалось.

      2. Видимо, ошибка. В Омске в это время не было окружного комиссариата, а имелся Акмолинский областной комиссар, являвшийся главой местной администрации. Должность комиссара в то время занимал С.С. Резанов.

      3. Ревекка и Матвей Аронович не идентифицированы.

      4. Вологодский Петр Васильевич (1863-1925) – с 30 июня 1918 г. являлся председателем Совета министров и министром внешних сношений Временного Сибирского правительства. В конце сентября 1918 г. был избран в состав Временного Всероссийского правительства (Директории). С 4 ноября – председатель Совета министров Временного Всероссийского, с 18 ноября – Российского правительства адмирала А.В. Колчака.

      5. Военный контроль – военная контрразведка, существовавшая при штабе Верховного главнокомандующего, функции которой заключались в борьбе против шпионов и лиц, посягавших на ниспровержение существующего строя и нарушение общественного порядка.

      6. Брюхатовская комиссия – ошибка; правильно – брюхановская. Получила название по имени члена Омской судебной палаты Х.Д. Брюханова, на которого было возложено производство следствия по делу об арестованных в ноябре 1918 г. в Екатеринбурге и Челябинске меньшевиках и эсерах. /221/

      7. Девятова Софья Иванов (около 1884 -?) – жена И.И Девятова, член партии эсеров.

      8. Речь идет о восстании, которое в ночь с 22 на 23 декаря 1918 г. подняли омские большевики. Восставшим удалось захватить областную тюрьму и выпустить около двухсот политических заключенных, в том числе несколько членов Всероссийского Учредительного собрания и близких к ним меньшевиков и эсеров. Но через несколько часов восстание было подавлено правительственными войсками.

      9. «Центросибирь» – так назывался союз кооперативных объединений Западной Сибири, головная контора которого находилась в Омске. В это время в руководстве «Центросибирь» находились в основном эсеры, хорошо знавшие Н.В. Фомина.

      10. Редакция «Слово» – ежедневная правосоциалистическая газета, издававшаяся в Омске с ноября 1918 г. бывшим «шлиссельбуржцем» В.С. Панкратовым.

      11. Девятов Иван Иванович (?-1918) — член партии эсеров, редактор издававшейся в Самаре социалистической газеты.

      12. Чехи – имеется в виду кто-либо из представителей Чехословацкого национального совета или командования Чехословацкого корпуса.

      13. Так в тексте: возможно, должно быть – морально.

      14. Брудерер Александр Арнольдович (?-1918) – член партии эсеров, правый. До Февральской революции отбывал ссылку в Иркутской губернии. В конце октября 1917 г. входил в состав военной комиссии «Комитета спасения родины и революции», созданного для подавления Октябрьского вооруженного восстания в Петрограде.

      15. М. и М. – так в тексте. Скрывающиеся за этими буквами люди не идентифицированы.

      14. Сазонов Анатолий Владимирович (1861-1927) – член партии эсеров, правый. С 1916 г. жил в Новониколаевске и служил членом правления союза сибирских кооперативных союзов «Закупсбыт». После Февральской революции участвовал в работе Демократического совещания, являлся депутатом Временного совета Российской республики (Предпарламента). Активно участвовал в подготовке и свержении советской власти в Сибири. В октябре 1918 г. был избран председателем Совета всесибирских кооперативных съездов. Близко знал Н.В. Фомина по совместной службе в кооперации и Западно-Сибирском комиссариате.

      17. Образован в середине сентября 1918 г. по решению Уфимского государственного совещания вместо распущенного Комитета членов Учредительного собрания. Его главной задачей являлось обеспечение возобновления занятий Всероссийского Учредительного собрания настоящего состава к 1 января 1919 г. Сначала располагался в Уфе. а с 19 октября – в Екатерин-бурге. Через день после провозглашения А.В. Колчака Верховным правителем был разогнан военными властями, а многие его члены и сотрудники арестованы и этапированы в Омск.

      18. Колчак Александр Васильевич (1874-1920) – вице-адмирал. 13 октября 1918 г. прибыл в Омск. 4 ноября 1918 г. вошел в состав Совета министров Временного Всероссийского правительства в качестве военного и морского министра. В ходе госдарственного переворота 18 ноября 1918 г. был провозглашен Верховным правителем и Верховным главнокомандующим с присвоением звания адмирала.

      19. Действительно, скорее всего, Н.В. Фомина из Омской тюрьмы бы не освободили. Во всяком случае, 17 декабря 1918 г. чин для поручений центрального отделения военного контроля А.А. Бабушкин представил своему начальству постановление о том, что «активная противоправительственная деятельность Фомина установлена с достаточною полнотой». Главным основанием для такого заключения явились собственные признания, сделанные Н.В. Фоминым. На допросах 5 и 13 декабря 1918 г. он заявил, что события, происшедшие в Омске в ночь на 18 ноября 1918 г., «считает вредными для дела национального возрождения Российской государственности», а «власть Верховного правителя адмирала Колчака незаконной» (см.: ГАРФ. Ф.Р.-341. Оп.1. Д.50. Л.110).

      20. Шишканов Василий Григорьевич – осенью 1918 г. являлся членом правления союза сибирских кооперативных союзов «Закупсбыт».

      21. Манкевич Александр Иванович – член партии эсеров. Указом Временного Сибирского правительства от 15 июля 1918 г. был назначен управляющим информационным бюро (отделом печали) при управлении делами Совета министров, которую coxpанял до конца 1918 г. Хорошо знал Н.В. Фомина по совместной работе в Западно-Сибирском комиссариате.

      22. Бржезовский Владимир Владимирович (1870-1919) – генерал-майор. С 12 октября 1918 г. являлся начальником 1-й кадровой дивизии 11 Степного Сибирского корпуса и одновременно – начальником Омского гарнизона.

      23. Красильников Иван Николаевич (1880-1920) – офицер Оренбургского казачьего войска. С июня 1918 г. командовал отдельным партизанским отрядом. Принимал активное участие в /222/ омском государственном перевороте 18 ноября 1918 г., за что приказом Верховного правителя А.В. Колчака был произведен в полковники.

      24. Французы – речь идет об аппарате представительства Франции в России, находившемся в Омске.

      25. Реньо М. – высокий комиссар Франции в России, аккредитованный при Российском правительстве адмирала А.В. Колчака.

      26. Ставка – неточно; правильно – Ставка Верховного главнокомандующего. Состояла из штаба Верховного главнокомандующего и других структурных звеньев, существовавших при главковерхе. Являлась высшим органом оперативного руководства войсками.

      27. Старынкевич Сергей Созонтович ( 1875 -1933) – после февральской революции был назначен прокурором Иркутской судебной палаты. С 7 августа 1918 г. служил управляющим министерством внутренних дел Временного Сибирского, с 4 ноября – министром Временного Всероссийского, с 18 ноября – Российского правительства.

      28. Куликов Владимир Васильевич – 9 ноября 1918 г. был избран председателем правления союза кооперативных объединений Западной Сибири «Центросибирь»; являлся одним из руководителей Омского отдела «Союза возрождения России».

      29. Скорее всего в данном случае Н.Ф. Фомина, излагавшая позицию А.В. Колчака по данному вопросу с чужих слов, допустила ошибку. В действительности А.В. Колчак знал об арестованных в Екатеринбурге и Челябинске еще до восстания и, по свидетельству В. А. Жардецкого, дал министру юстиции указание «о скорейшем установлении личности задержанных, о выяснении обстоятельств, при коих произведен арест их, о предании суду лишь тех, кои обличены в общеуголовных преступлениях, и о возможно скором освобождении из-под охраны остальных».

      Кроме того, 23 декабря 1918 г., когда восстание было уже подавлено, В.А. Жардецкий обратился в А.В. Колчаку с просьбой, чтобы Верховный правитель потребовал на конфирмацию все приговоры военно-полевого суда, вынесенные арестованным в Екатеринбурге и Челябинске. А.В. Колчак отдал такое распоряжение, благодаря чему были спасены и через несколько дней освобождены такие члены Всероссийского Учредительного собрания, как В.А. Алекссевский и В.Е. Павлов (см.: ГАРФ. Ф.Р.-341. Оп.1. Д.50. Л. 99-100). Однако Н.В. Фомин к этому времени уже был убит.

      30. Директория – высший коллегиальный орган государственной власти на освобожденной от большевиков территории на востоке России. Создана 23 сентября 1918 г. на Уфимском государственном совещании. С 9 октября находилась в Омске. В ночь на 18 ноября 1918 г. ее председатель Н.Д. Авксентьев и член В.М. Зензинов, являвшиеся эсерами, а также их ближайшее окружение были арестованы казачьими офицерами, двое суток тайно содержались в неизвестном месте, но затем были освобождены и высланы за границу.

      31. Гинс Георгий Константинович (1887-1971) – с 14 июня 1918 г. служил временно управляющим делами Западно-Сибирского комиссариата, с 1 июля – управляющим делами Совета министров Временного Сибирского, затем Временного Всероссийского и, наконец, Российского правительств. Был знаком с Н.В. Фоминым по совместной работе в кооперации и в Западно-Сибирском комиссариате.

      32. Жардецкий Валентин Александрович (1884-1920) – после свержения советской власти в Сибири возглавлял Омский комитет партии народной свободы. В октябре 1918 г. стал инициатором создания в Омске «Национального блока», включавшего в себя представителей торгово-промышленных кругов, кадетов, кооператоров и правых социалистов, в котором играл главную роль. В ноябре 1918 г. был избран товарищем председателя президиума восточного отдела ЦК партии кадетов Являлся одним из главных идеологов установления военной диктатуры.

      33. Емелин Александр Андреевич – с 10 апреля 1918 г. являялся заместителем заведующего промышленным отделом союза кооперативных объединений Западной Сибири «Центросибирь», с 8 июня 1918 г. – членом правления союза сибирских кооперативных союзов «Закупсбыт».

      34. Директором департамента по делам милиции министерства внутренних дел в это время был В.Н. Пепеляев.

      Пепеляев Виктор Николаевич (1884 – 1920) – член конституционно-демократической партии. Являлся депутатом IV Государственной думы. В августе 1918 г. был командирован «Национальным центром» в Сибирь. В середине ноября 1918 г. избран председателем президиума Восточного отдела ЦК партии кадетов. Принял активное участие в подготовке государственного переворота 18 ноября 1918 г. и установлении военной диктатуры. Указом Вер-/223/-ховного правителя А.В. Колчака 1 декабря 1918 г. был назначен директором департамента по делам милиции МВД. В дальнейшем служил товарищем министра внутренних дел, временно управляющим и управляющим МВД. Указом Верховного правителя А.В. Колчака от 22 ноября 1919 г. был назначен председателем Совета министром с оставлением в должности главы МВД Российского правительства.

      35. Домнина – жена Николая Тимофеевича Домнина, служившего с мая 1917 г. членом правления союза сибирских кооперативных союзов «Закупсбыт».

      Известия Омского государственного историко-краеведческого музея. Омск, 2006. № 12. С. 210–224.
    • Сацкий А. Г. Дмитрий Николаевич Сенявин
      Автор: Saygo
      Сацкий А. Г. Дмитрий Николаевич Сенявин // Вопросы истории. - 2002. - № 11. - С. 73-97.
      В плеяде известных российских адмиралов есть два имени флотоводцев с большой буквы - Ф. Ф. Ушаков и Д. Н. Сенявин. Сложилось так, что почти все крупные победы российского флота - Чесма, Наварин, Синоп - являлись операциями по уничтожению вражеских эскадр, заблокированных на своих базах и лишенных возможности маневра. И только Ушаков и Сенявин выиграли сражения в открытом море, что расценивается специалистами как высшее проявление военно-морского искусства. Вершиной флотоводческого таланта Ушакова считается битва при Калиакре, для Сенявина же это Афонское сражение. По грамотности замысла, четкости реализации и блестящему результату последнее является классическим образцом битвы парусных флотов и с полным правом может быть отнесено к высшему достижению отечественной военно-морской мысли. Однако негативные итоги сенявинской средиземноморской экспедиции, обусловленные политическими обстоятельствами, и последовавшая затем опала Сенявина, приверженность правительственных кругов в первой четверти XIX в. континентальной доктрине и недооценка роли и значения флота, стали причиной если не забвения, то умаления заслуг одного из талантливейших адмиралов российского флота.
      Фамилия Сенявины появилась в российском флоте почти одновременно с созданием регулярных военно-морских сил Петром I. Братья Сенявины: Иван, Наум и Ульян Акимовичи входили в первую немногочисленную группу русских дворян, начавших осваивать морское искусство в конце XVII века. Двое из них, пройдя все ступени нелегкой службы в петровском флоте, начиная с матросов, достигли высоких чинов: Иван Акимович стал контрадмиралом, а Наум Акимович - вице-адмиралом. Еще выше поднялся по служебной леснице младший сын последнего - Алексей Наумович Сенявин - полный адмирал, создатель и главнокомандующий Азовской флотилии, член Адмиралтейств-совета. У него в должности генеральс-адъютанта служил его двоюродный брат Николай Сенявин, отец кадетов Сергея и Дмитрия, владелец небольшого родового имения Комлево в Калужской губернии, где 6 августа 1763 г. и родился наш герой. Служба отца вдали от дома переложила все заботы по управлению имением и воспитанию детей на плечи матери. Основам грамоты Дмитрия поначалу учил приходской священник, затем недолгое время обучение продолжалось при школе кантонистов в уездном городке Боровске. На девятом году жизни его пытались определить в сухопутный кадетский корпус. А через год Николай Сенявин по совету Алексея Наумовича поместил сына в Морской корпус. Это произошло в феврале 1773 года.
      В 1780 г. начались итоговые экзамены. Дмитрий Сенявин сдал их весьма успешно, заняв четвертое место в списке из 46 выпускников1. Указ о производстве в мичманы был подписан 1 мая. Каждый из выпускников получил на экипировку по 20 руб. и отрез сукна на мундир, с последующим вычетом этих денег и стоимости материи из 120-рублевого годового жалования. По случаю производства в мичманы двоюродный дядя Сенявина, Алексей Наумович, подарил ему 25 рублей.
      В конце февраля 1780 г. Россия объявила воюющим странам - Англии, Франции и Испании о введении правил о вооруженном нейтралитете, призванных обезопасить морскую торговлю нейтральных государств2. Для поддержания принципов свободы мореплавания в поход были назначены три балтийские эскадры: одна в Средиземное море, другая в северные воды, и третья, под командованием бригадира Н. Л. Палибина, к берегам Португалии3. В состав последней входил линейный корабль "Кн. Владимир", на который был определен мичман Сенявин. В середине июня эскадра снялась с якорей и пошла в Атлантику. С приближением осени эскадра Палибина в соответствии с имевшимися инструкциями взяла обратный курс к балтийским портам. Однако противные ветры упорно удерживали суда в океане. Отчаявшись вернуться до зимы в свои гавани, совет командиров решил направить корабли в нейтральный Лиссабон. Зиму эскадра провела на реке Тежу под стенами португальской столицы. Едва ли не ежедневные обеды и балы у богатых негоциантов, иностранных дипломатов и португальских вельмож, ответные приемы на флагманском "Иезекииле" не позволяли скучать русским офицерам. Сенявин писал в воспоминаниях: "Я был тогда на 18-м году и резв до беспамятства". Причем "резв" до такой степени, что командующий эскадрой, близко знавший отца и дядей Сенявина, и поэтому опекавший его, предупредил, что "если ты не перестанешь беситься, я право отдеру тебя на обе корки". Палибин, относившийся к Сенявину, как к родному сыну, постоянно брал его с собой на приемы и балы. В ту зиму Сенявин близко познакомился с флаг-офицером Палибина - своим будущим покровителем и начальником капитан-лейтенантом Н. С. Мордвиновым. Прошли зима и большая часть весны, пришло время возвращаться на Балтику. Сенявин покидал Лиссабон в душевном смятении, едва-ли не со слезами, расставаясь со своей первой любовью - пятнадцатилетней англичанкой Нэнси Плиус, с которой ему доведется еще встретиться здесь же спустя 28 лет.
      На кампанию следующего, 1782 г. Сенявина определили на эскадру, назначенную для похода в Средиземное море. Он уже находился на борту корабля "Америка", когда получил предписание Адмиралтейств-коллегий о переводе в числе 15 мичманов выпуска 1780 г. в Азовскую флотилию. Прибыв в Петербург для получения проездных документов, Сенявин побывал и у своего знаменитого дяди. Алексей Наумович спросил племянника, где тот хотел бы служить и услышал в ответ, что "батюшка приказал мне служить, и мне все равно там или здесь"4. Получив для препровождения на Азовское море команду из 12 матросов и унтер-офицера, Сенявин отправился на ямских подводах через Москву в Таганрог. По пути он заехал повидаться с родными в село Комлево.


      Афонское сражение 19 июня 1807 года. А. П. Боголюбов, 1853

      Остров Тенедос

      Карта Бока-ди-Каттаро
      Из Таганрога молодых офицеров отправили в Керчь - базу Азовской флотилии. Там Сенявин получил назначение на корабль "Хотин", где находился командующий флотилией бригадир Т. Г. Козлянинов. "Хотин" перевозил в Петровскую крепость крымского хана Шагин-Гирея с сопровождавшими его мурзами. Прощаясь с экипажем, хан одарил офицеров: Сенявин получил серебряные часы. Из Петровской крепости "Хотин" вернулся в Керчь, а затем перешел в Кафу. В корабле обнаружилась сильная течь, и он возвратился для ремонта в Керчь. Здесь находился пришедший накануне из Таганрога новый 32-пушечный фрегат "Крым". Козлянинов перебрался на фрегат, взяв с собой и Сенявина. Вскоре "Крым" бросил якорь на феодосийском рейде. Офицеры часто ездили на берег, не обращая внимания на слухи о появившейся в городе чуме. Первый больной обнаружился на фрегате 1 ноября. Козлянинов отправил "Крым" в Керченский пролив. Там, вдали от города, экипаж разбил на берегу лазарет, но болезнь унесла 18 человек5.
      1 января 1783 г. Сенявин был произведен в лейтенанты. В начале апреля из Петербурга в Керчь прибыли вице-адмирал Ф. А. Клокачев, назначенный главнокомандующим флота на Азовском и Черном морях, и контр-адмирал Т. Макензи. Манифестом от 8 апреля Россия объявила о включении Крымского ханства в состав империи, в результате чего российские морские силы получили Ахтиарскую бухту для базирования. Генерал-губернатор Новороссии князь Г. А. Потемкин приказал Азовской флотилии передислоцироваться в Ахтиар. 2 мая суда флотилии бросили якоря в будущей главной базе Черноморского флота. 8 мая Клокачев по распоряжению Потемкина отбыл в Херсон, чтобы возглавить Черноморское ведомство, поручив эскадру Макензи. Контр-адмирал назначил Сенявина своим флаг-офицером и адъютантом. Если судить по тому, что Сенявин позволял себе отдавать общие распоряжения по эскадре за спиной командующего, он пользовался практически неограниченным доверием Макензи.
      В конце мая пришло распоряжение Клокачева о создании в Ахтиаре военного порта. Следовало приступить к постройке пристаней, казарм, сараев для хранения судового имущества, флигелей для жилья офицеров. Сенявину, как помощнику командующего, приходилось заниматься хозяйственно-бытовыми, строительными, снабженческими вопросами6. Из камня, доставлявшегося матросами из развалин расположенного поблизости древнегреческого Херсонеса, строились часовня, дом для Макензи, пристань и кузница.
      В октябре 1783 г. от чумы умер Клокачев. Из столицы прибыл новый командующий вице-адмирал Я. Ф. Сухотин. Черноморский флот и военный порт в Ахтиаре продолжали строиться. Г. А. Потемкин избрал для зарождающегося города греческое имя Севастополь, которое и было утверждено Екатериной II в начале 1784 года7.
      Зимние месяцы в Севастополе, как вспоминал Сенявин, проходили довольно весело. Макензи отвел большой склад под благородное собрание, где трижды в неделю собиралось общество, преимущественно офицеры. В воскресные и праздничные дни Макензи устраивал приемы в своем доме. В свободные дни общество отправлялось на охоту или на рыбалку. Всюду контрадмирал Макензи являлся со своим флаг-офицером. Несколько раз в Севастополь приезжал Потемкин. "Я всегда назначался к нему в ординарцы, - вспоминал Сенявин, - он часто по многому спрашивал меня, я угождал ему ответами и тем нравился ему"8.
      В кампанию 1785 г. в море вышла эскадра, состоявшая из 66-пушечной "Славы Екатерины" и шести 32-пушечных азовских фрегатов. "Крыма", в команде которого продолжал числиться Сенявин, среди них не было. Осенью севастопольская эскадра пополнилась линейным кораблем "Св. Павел", которым командовал капитан 1 ранга Ф. Ф. Ушаков, 54-пушечным фрегатом "Св. Георгий" и 66-пушечной "Марией Магдалиной". Этот год ознаменовался радикальными переменами в управлении Черноморским ведомством, перешедшим из ведения Государственной адмиралтейской коллегии в полное подчинение Потемкину. Для руководства ведомством было организовано Черноморское адмиралтейское правление9. Вице-адмирал Сухотин отбыл на Балтику, передав дела старшему члену правления капитану 1 ранга Н. С. Мордвинову. В начале января 1786 г. скоропостижно скончался контр-адмирал Макензи. По распоряжению Потемкина в командование эскадрой вступил М. И. Войнович, оставивший Сенявина в прежней должности флаг-офицера.
      Весной 1786 г. Сенявин заболел крымской лихорадкой. Войнович, с участием относившийся к здоровью своего флаг-офицера, летом назначил его командиром бота "Карабут", ходившего под почтовым флагом в Константинополь с депешами к российскому посланнику при Оттоманской Порте Я. И. Булгакову. Командующий надеялся, что смена климата положительно скажется на состоянии здоровья Сенявина. Более чем месячная задержка в Босфоре действительно излечила его от малярии10.
      В первой половине 1787 г. происходило знаменитое путешествие Екатерины II в Новороссию. Главным подарком, который Потемкин намеревался преподнести императрице, являлся Черноморский флот. Немалая доля забот легла на плечи Сенявина как помощника командующего. Судя по мартовской ведомости, он продолжал числиться командиром пакетбота "Карабут". В конце апреля Войнович отправил Сенявииа с проектом церемониала встречи императрицы в Севастополе для согласования с Потемкиным, находившимся в это время при Екатерине II в Кременчуге. Проделав половину пути на перекладных, а остальные три сотни верст верхом по летучей казачьей почте, Сенявин успел в качестве зрителя побывать на балу, устроенном местным дворянством в честь высоких гостей. Уже на следующий день он с утвержденным Потемкиным церемониалом встречи отправился в обратный путь.
      Под вечер субботы 22 мая Екатерина II прибыла из Инкермана на шлюпке в Севастополь. Накануне сюда был доставлен указ, подписанный 16 мая императрицей, о производстве в следующие чины большой группы офицеров. В частности, Мордвинов и Войнович были пожалованы в контрадмиралы, Ушаков в капитаны бригадирского ранга, Сенявин в капитан-лейтенанты. Сенявина Екатерине II Потемкин представлял лично11.
      Поездка Екатерины II в Новороссию, расцененная европейской дипломатией как политическая демонстрация экспансионистских устремлений России на Балканы, чрезвычайно встревожила не только Оттоманскую Порту. Война началась 21 августа 1787 г. нападением турецких канонерских лодок на стоящие у Кинбурна русские военные суда.
      31 августа севастопольская эскадра в составе трех 66-пушечных кораблей, двух 54- и пяти 40-пушечных фрегатов вышла в море, имея приказ уничтожить находящуюся у Варны часть турецкого флота. Когда утром 8 сентября суда подошли к мысу Калиакра, ветер переменил направление, предвещая шторм. 9 сентября начался "чрезвычайный шторм с дождем и превеликой мрачностью". Флагманская "Слава Екатерины", где при Войновиче находился Сенявин, потеряла все три мачты и бушприт уже утром. Из-за непрерывной качки в корпусе образовалась течь: вода в трюме поднялась натри метра, и несмотря на предпринятые усилия, не убывала. Стараясь облегчить корабль, за борт выбрасывали все, что только было можно. Одним из немногих офицеров, сохранивших в эти драматические часы присутствие духа и хладнокровие, был Сенявин. Корабль остался на плаву в значительной мере благодаря его мужеству, самообладанию и распорядительности. В критическую минуту он взял на себя командование спасательными работами.
      "Св. Екатерина" добралась до Севастополя под импровизированной парусной оснасткой только 22 сентября. На рейде ее ожидало зрелище истерзанных пятидневным штормом судов эскадры. Она практически перестала существовать.
      Войнович отправил 24 сентября Сенявина с донесениями о постигшей флот катастрофе к Мордвинову и Потемкину. В кратком письме к Мордвинову он сообщал: "Капитан-лейтенант Сенявин вам обо всем донесет обстоятельно; он офицер испытанный и такой, каких я мало видел; его служба во время несчастия была отменная". Из Херсона Сенявин отправился в Кременчуг. Здесь Потемкин задержал его на несколько дней, заставляя опять и опять рассказывать с новыми подробностями о трагическом плавании эскадры, а главное, позволяя Сенявину убедить себя, что флот к маю будущего года будет исправлен, выйдет в море и разобьет неприятеля. Только 1 октября Сенявин покинул ставку светлейшего. Прибыв на следующий день в Херсон, он узнал о нападении турок на Кинбурн и победе А. В. Суворова. Пробыв в Херсоне десяток дней, он возвратился в Севастополь.
      Зима и весна 1788 г. прошли в трудах и заботах по ремонту судов и восстановлению боеспособности севастопольской эскадры. В море она вышла 18 июня. А 3 июля произошло первое большое сражение между молодым черноморским и турецким флотами. Последний в несколько раз превосходил российскую эскадру как по числу и рангу линейных кораблей и фрегатов, так и по количеству и калибру орудий. Тем не менее, лежавшие в линии баталии русские суда выдержали удар двух колонн турецкого флота, заставив последний покинуть место боя с большими повреждениями; причем особенно пострадал 80-пушечный корабль капитан-паши.
      Рапорт Войновича о сражении в ставку Потемкина повез Сенявин. Излагая обстоятельства боя и отмечая заслуги офицеров и экипажей судов своей эскадры, контр-адмирал, в частности, писал, что "находящийся за флаг-капитана, капитан-лейтенант Сенявин отменно храбр и неустрашим"12. Этот рапорт стал поводом для начала открытой конфронтации между Войновичем и Ушаковым, считавшим, что контр-адмирал из зависти принизил заслуги как самого Ушакова, так и авангарда, которым он командовал, и чьи действия сыграли решающую роль в исходе сражения. Поскольку Сенявин по должности флаг-офицера занимался делопроизводством по эскадре, в том числе составлением проектов приказов, донесений, распоряжений, рапортов и т. п., то, естественно, враждебное отношение Ушакова к Войновичу распространилось и на его флаг-капитана.
      На основании донесения Войновича Потемкин составил реляцию Екатерине II о сражении и отправил ее с Сенявиным в Петербург13. По прибытии в столицу он был принят императрицей и за доставление радостного известия получил из ее рук золотую, украшенную бриллиантами табакерку с двумястами червонцами14. Досрочное же производство в следующий чин (такой вид награды лицам, доставившим победную реляцию, практиковался достаточно широко) Екатерина II оставила на усмотрение князя15. По действовавшему положению Потемкин мог выбрать двух морских офицеров в ранге подполковника для назначения своими генеральс-адъютантами16. Князь назначил ордером от 11 августа вернувшегося из Петербурга Сенявина генеральс-адъютантом. По флотским спискам Сенявин продолжал числиться в чине капитан-лейтенанта, хотя теперь находился в должности, соответствовавшей капитану 2 ранга. Только в июле 1791 г. Потемкин предписал Черноморскому адмиралтейскому правлению поместить Сенявина и второго генеральс-адъютанта М. Л. Львова в список капитанов 2 ранга, считая их в этом чине с момента назначения на адъютантские должности. Служба при всесильном Потемкине порученцем хотя и накладывала огромную ответственность, но и открывала большие возможности в отношении дальнейшей карьеры, и, к тому же, давала определенные материальные выгоды: генеральс-адъютанты получали двойной оклад по чину.
      Из ставки Потемкина Сенявин возвратился в Севастополь. В начале сентября там стало известно о находящихся у берегов Анатолии восьми турецких транспортных судах. Войнович решил направить туда крейсерский отряд из казенного "Полоцка" и трех греческих корсарских судов. "По известной мне способности вашей светлости штаба генеральс-адъютанта Сенявина, - сообщал контр-адмирал Потемкину, - препоручил оному сию экспедицию". Сенявин с блеском выполнил поставленную задачу. Покинув 16 сентября Севастополь, отряд, пройдя вдоль неприятельского побережья от Синопа до Гиресуна, за десять дней потопил и сжег 11 крупных и мелких грузовых судов, уничтожил несколько береговых складов и 6 октября вернулся в базу с богатой добычей и пленными17. Об успешном рейде отряда Сенявина к берегам Анатолии императрица узнала из донесения Потемкина, по представлению которого за этот поход он был награжден орденом св. Георгия 4 степени.
      Следующим заданием, порученным Сенявину теперь уже Потемкиным, стал привод к Кинбурну 56-пушечного "Леонтия Мученика". Этот бывший турецкий корабль, захваченный в летних сражениях в лимане и переоборудованный в "образ европейский" у Глубокой Пристани, срочно нужен был для
      усиления лиманской флотилии в связи с намеченным штурмом Очакова. Когда прошли все обещанные сроки готовности "Леонтия", Потемкин решил отправить в Глубокую Сенявина для обеспечения доставки корабля к Кинбурну. 11 октября князь предписал Войновичу "прислать как наискорее" к нему Сенявина. И уже утром 21 октября генеральс-адъютант находился на борту "Леонтия". На следующий день, несмотря на недоделки и бурную погоду, Сенявин приказал ставить паруса. Попав на мель, но благополучно снявшись с нее, он сумел привести корабль к Кинбурну18.
      Зима в том году сковала льдом лиман как никогда рано. Большинство судов парусной и гребной флотилий, застигнутые морозами в лимане, все же смогли, разбивая лед, пробиться к Глубокой Пристани. Несколько судов погибло. "Св. Владимир" - 66-пушечный линейный корабль - вмерз в лед у Кинбурна. Стремясь спасти новый корабль, Потемкин приказал прорубить во льду канал к открытой воде и отправить "Владимир" в Севастополь, считая, что "из всех рисков, сей меньшой". Только к 8 января удалось вырвать корабль из ледового плена. Возглавить опасный зимний переход князь поручил Сенявину. Еще ни один корабль Черноморского флота не выходил в море в столь позднее время года. И на этот раз Сенявин с честью справился с чрезвычайно ответственным поручением - 18 января "Св. Владимир" благополучно прибыл в главную базу флота. Наградой молодому офицеру стал орден Св. Владимира 4 степени19.
      Конец 1788 г. ознаменовался не только взятием Очакова, но и сменой командования Черноморским флотом. Мордвинов из-за конфликтов с Потемкиным подал в отставку; на его место князь определил Войновича, оставив Ушакова командовать севастопольской эскадрой.
      При распределении капитанов на кампанию 1789 г. Сенявин был назначен на 80-пушечный "Иосиф II"20. Корабль, спущенный на воду еще в мае 1787 г. в присутствии Екатерины II и австрийского императора, в честь которого он был назван, продолжал находиться в Херсоне. И только теперь, после полного овладения лиманом, "Иосифа" перевели к Глубокой Пристани на достройку. Месяц спустя корабль вместе с новым 54-пушечным "Св. Александром" и "Леонтием Мучеником" перешел к Кинбурну для установки пушек и подготовки к выходу в море. Здесь корабли поджидали достраивающуюся у Глубокой Пристани 60-пушечную "Марию Магдалину", чтобы затем одним отрядом соединиться с севастопольской эскадрой. В конце июня на "Иосифе" поднял свой флаг Войнович.
      Частым гостем на "Иосифе" был генерал-майор И. М. де Рибас, приезжавший из Очакова к Войновичу обменяться новостями и сплетнями за обильным адмиральским столом. На встречах обычно присутствовал и Сенявин21. Видимо, с этого времени и установились дружеские отношения между Сенявиным и Рибасом.
      1790 г. принес очередные изменения в руководстве морскими силами на Черном море. Потемкин, недовольный упущенной возможностью дать сражение турецкому флоту из-за несогласованности и инертности действий лиманской и севастопольской эскадр в прошедшую кампанию, решил лично возглавить Черноморское ведомство, подчинив его структурные части отдельным начальникам. Ушаков получил в командование корабельный флот, И. М. де-Рибас - гребную флотилию. Войновича князь отстранил от должности и отправил командовать Каспийской флотилией. На спешно достраиваемый в Херсоне 50-пушечный фрегат "Навархия Вознесение Господне" Потемкин ордером от 14 марта определил командиром Сенявина22. Ушаков 7 апреля отрапортовал Потемкину, что на днях отправляет генеральс-адъютанта из Севастополя сухим путем, "дабы он не упуская времени находился при вверенном ему корабле".
      В 20-х числах августа "Навархия" и три малых фрегата стояли под Очаковом в ожидании подхода севастопольской эскадры. Турецкий флот стоял между Тендрой и Гаджибеем. Утром 28 августа с юга подошла эскадра Ушакова и с ходу атаковала неприятеля. Тендровское сражение завершилось убедительной победой русских сил. Турецкий флот бежал в сторону Дуная, а севастопольская эскадра отправилась в Гаджибейский залив, где встретилась с гребной флотилией и "Навархией".
      Началась служба Сенявина под командованием ревнителя воинской дисциплины, педантично требовательного Ушакова. Потемкин, в последнее время недовольный поведением своего генеральс-адъютанта, предписал контр- адмиралу обратить на службу Сенявина особое внимание23. Ушаков неприязненно относился к бывшему флаг-офицеру своего недоброжелателя Войновича. Сенявин платил адмиралу той же монетой. Что касается недовольства Потемкина, то оно, в частности, было связано с неувязками в вооружении фрегата "Федот Мученик", проходившим у Кинбурна под присмотром Сенявина. "Видя "Федота" я еще больше сделался Сенявиным не доволен; посоветуйте ему исправиться", - писал князь 17 августа де-Рибасу в Очаков24.
      Зимой 1790 г. Сенявин ездил в Москву. По возвращении в Севастополь отношения между ним и командующим еще более ухудшились. "Кажется надеется он на какой-нибудь мой упадок и более явно наводит мне разстройку и делает помешательство в делах", - жаловался Ушаков светлейшему князю. Повод для прямого столкновения адмирала с генеральс-адъютантом не заставил себя ждать. В первых числах апреля 1791 г. Ушаков приказал отобрать с эскадры определенное число служителей "из лучших, в своем звании исправных, здоровых и способных к исправлению должностей" для отправки в Херсон и Таганрог, где они должны были составить костяк экипажей на новопостроенных кораблях и фрегатах. При смотре выделенных с судов служителей, адмирал обнаружил несколько матросов с "Навархии" с явными признаками болезней, и тут же приказал Сенявину заменить их. Тот во всеуслышание отказался это сделать. Последовал общий по флоту приказ командующего с выговором командиру "Навархии" за неисполнительность, предписанием о немедленной замене больных матросов здоровыми и предупреждением, что в случае повторения подобного адмирал будет жаловаться светлейшему. Сенявин, посчитав себя незаслуженно ославленным на весь флот, подал 9 апреля по команде рапорт с приложением прошения на имя Потемкина о расследовании инцидента, и почти одновременно с этим послал с оказией, пользуясь своим адъютантским правом, прямо на имя светлейшего жалобу с обвинениями в адрес Ушакова. Адмирал, узнав об этом, 12 апреля направил Потемкину по делу Сенявина рапорт, донесение и личное письмо. Потемкин, находясь с 28 февраля в Петербурге, отложил разрешение конфликта до своего возвращения в Новороссию.
      Однако, при крайнем недовольстве Сенявиным, Ушаков, имевший от светлейшего полномочия на назначение и смещение флотских офицеров, в том числе и командиров кораблей, не посмел отстранить от командования "Навархией" строптивого генеральс-адъютанта, назначенного на эту должность самим Потемкиным. В летнюю кампанию 1791 г. Сенявин продолжал командовать "Навархией".
      Севастопольская эскадра в том году вышла в море только 10 июля. Первый выход эскадры прошел, в общем, безрезультатно. Зато второй поход был успешным. 31 июля эскадра обнаружила турецкий флот, стоящий на якорях у мыса Калиакра под защитой береговой батареи. Ушаков сходу атаковал противника. Сражение при Калиакре завершилось разгромом турецкого флота.
      В рапорте Потемкину Ушаков, давая оценку действиям отдельных судов и командиров, в частности, отмечал: "командующие кораблей ... "Петра Апостола" Заостровский, "Леонтия" - Обольянинов, "Навархии" - генеральс-адъютант Сенявин хотя во время боя также оказали храбрость и мужество, но, спускаясь от ветра, не столь были близки к линии неприятельской, как прочие"25. Какой-либо вины в этом названных командиров не было, а причина заключалась только в строгом следовании ими сигналам флагмана и определенным их кораблям местам в боевом ордере при его перестроениях и неоднократной смене галсов.
      Победа при Калиакре явилась финалом кампании и войны в целом. 8 августа Ушаков получил депешу о заключении 31 июля перемирия, и 20 числа флот возвратился на севастопольский рейд. В этот день Потемкин, вернувшийся, наконец, из Петербурга и занявшийся рассмотрением накопившихся за его пятимесячное отсутствие дел, в частности, апрельского инцидента между Сенявиным и Ушаковым, поздравил ордером контр-адмирала с победой, объявив ему и "всем соучаствовавшим в знаменательном сем происшествии" свою благодарность, и предписал: "флота капитану второго ж ранга Сенявину, переименованному из генеральс-адъютантов, извольте приказать немедленно явиться ко мне". Отстранение Сенявина от должности адъютанта и командования кораблем без какого-либо расследования конфликта, являлось своего рода выражением признательности Ушакову как главному герою черноморских побед. Получив ордер, адмирал приказал Сенявину сдать "Навархию" новому командиру и отправляться в Яссы. Спустя неделю Ушаков получил предписание светлейшего немедленно приехать в ставку и самому. В Яссах адмирал нашел Сенявина лишенного шпаги и под арестом в кордегардии. Ему грозил военный суд и разжалование в матросы. Потемкин за "дерзость и невежество флота капитана Сенявина, нарушающие порядок и долг службы, ...готов был показать над ним примерную строгость законов"26. Ушаков же считал арест и угрозу судом достаточным наказанием для способного и храброго офицера и просил Потемкина ограничиться этой мерой, если Сенявин принесет извинения и даст обещание решительно изменить свое поведение. Светлейший пошел навстречу адмиралу и отдал ему шпагу Сенявина, разрешив вернуть ее владельцу, когда Ушаков сочтет это нужным, что сразу же и было сделано. Примирение, таким образом, формально состоялось. Однако, если судить по тому, что Сенявина не вернули в корабельный флот, не говоря уже о восстановлении в остававшейся вакантной должности генеральс-адъютанта, прощение не было полным. Правда, и его раскаяние, как показало уже ближайшее время, оказалось неискренним. В Севастополь Сенявин уже не вернулся, а получил назначение в гребной флот и отправился в Галац, где находилась Дунайская флотилия.
      В начале октября 1791 г. скончался князь Потемкин. Ушаков утратил своего благодетеля. Нервозность обстановки обостряли слухи, бродившие по Севастополю. Источником "неприличных и соблазнительных для команды новостей" оказался такелаж-мастер В. Аржевитинов, получивший, как донесли Ушакову, из Херсона какие-то письма. Адмирал тут же послал чиновника изъять письма. Автором одного из них оказался Сенявин, сообщивший "новость", что вскоре И. М. де Рибас и командующий Дунайской флотилией П. В. Пустошкин будут назначены в Черноморское адмиралтейское правление и "пошлют всех других к черту", подразумевая, надо думать, в первую очередь, Ушакова, продолжавшего оставаться старшим членом этого правления. Такелаж-мастера Ушаков посадил под домашний арест, объявив о его провинности и проступке Сенявина, "которым написаны язвительные и дерзкие слова, до правления черноморского касающиеся", приказом по флоту от 24 января 1792 года27. Возмущенный неблагодарностью человека, освобожденного от "строжайшего по закону наказания" только "единственно чрез усильные прошения и ходатайство" именно его, Ушакова, адмирал обратился к Каховскому с требованием о расследовании недостойного поведения Сенявина.
      С прибытием в апреле 1792 г. нового главы Черноморского ведомства вице-адмирала Н. С. Мордвинова, положение Сенявина в корне изменилось. Сам в какой-то мере пострадавший от Потемкина, адмирал с пониманием отнесся к судьбе своего давнего, еще с лиссабонской зимовки палибинской эскадры знакомого. На кампанию 1792 г. Сенявин указом Черноморского правления был определен командиром линейного фрегата "Св. Александр Невский". Получив на руки предписание, он прибыл в Севастополь. В этот год флот в море не выходил и Сенявин, как и большинство офицеров, жил на берегу.
      В мае 1794 г. пришел высочайший указ о посылке эскадры для проведения практического плавания. Пять кораблей, десять фрегатов, в том числе "Св. Александр" под командованием Сенявина, и несколько мелких судов в середине июля вышли в море для обучения офицеров и служителей28. Флот требовал обновления. Первым шагом в этом направлении явился январский 1794 г. указ Екатерины II о постройке двух 74-пушечных кораблей. Эти суда проектировал и строил в Херсонском адмиралтействе корабельный мастер А. С. Катасанов. Новые корабли отличались от существовавших наличием сплошной верхней палубы. Новшество, внедренное Катасановым с согласия и при поддержке Мордвинова, вызвало споры, разделив моряков на два лагеря, - во главе с Мордвиновым, и его главным оппонентом - Ушаковым. Первый из кораблей, поначалу именовавшийся "N 1", а затем "Св. Петр", спустили на воду в начале ноября 1794 г. Его командиром Мордвинов определил Сенявина. Это назначение, видимо, было заранее обговорено, если судить по тому, что еще в сентябре Сенявин взял в Адмиралтейском правлении ссуду в 300 руб. на строительство дома в Херсоне, в котором он впоследствии и жил29.
      В Севастополь Сенявин вернулся только 18 октября 1796 г. на новом корабле и в чине капитана 1 ранга, в который он был произведен 1 января того же года. На следующий день туда пришел и второй 74-пушечный корабль "Свв. Захарий и Елисавет". По прибытии капитаны подали на имя Ушакова рапорты о недостатках своих кораблей, выявленных в первом плавании. В противоположность Сенявину, давшему положительную опенку "Св. Петру", командир однотипного "Захария" И. И. Ознобишин высказал ряд претензий к конструкции и мореходным качествам корабля, что и послужило толчком к началу двухлетнего противостояния, в которое оказались втянуты и Государственная адмиралтейская коллегия, и сам император Павел I. Назначались специальные комиссии, производились опыты, писались рапорты, жалобы, объяснения. Стороны обвиняли друг друга в предвзятости, в подтасовке фактов, в давлении на подчиненных. Для Сенявина, основного сторонника мордвиновского лагеря в Севастополе, дальнейшая служба под началом Ушакова становилась несносной, особенно после состоявшегося в апреле 1798 г. очередного сравнительного испытания кораблей, закончившегося скандалом из-за уличения Сенявиным Ушакова в искажении фактов. Это обстоятельство явилось одной из главных причин, склонивших Сенявина к решению перейти на береговую должность.
      В этом плане подходящим вариантом представлялось место капитана над Херсонским портом. Для Сенявина такое назначение явилось бы очередным шагом по служебной лестнице, поскольку по штату эта должность соответствовала чину генерал-майора флота. Необходимо было получить согласие Павла I на данное назначение. Мордвинов обратился за содействием к генерал-адъютанту императора Г. Г. Кушелеву. Все флотские дела шли к Павлу Петровичу или от него только через Кушелева.
      Перевод в Херсон решал и личные проблемы Сенявина: там у него был собственный дом, семья, - в 1797 г. он женился на 25-летней дочери австрийского консула в Яссах Розоровича Терезе Ивановне. В доме консула однажды оказался и генеральс-адъютант князя Потемкина. Здесь Сенявин познакомился с семьей хозяина: красавицей женой-гречанкой и двумя его дочерьми30.
      В кампанию 1798 г. севастопольская эскадра совершила три практических плавания в северо-западной части Черного моря. Во втором походе во время ночной грозы молния ударила в фок-мачту сенявинского "Св. Петра", серьезно повредив ее, при этом погибли три матроса31.
      Возвратившуюся в Севастополь эскадру ожидал царский рескрипт об отправке в Средиземное море для оказания помощи Турции в войне против Франции. В середине августа эскадра под флагом Ушакова в составе шести линейных кораблей, в том числе и "Св. Петра", шести фрегатов и нескольких мелких судов вышла в море. Уже I октября соединенные русско-турецкие военно-морские силы заняли первый из Ионических островов - Цериго. Затем наступила очередь Занте, Кефалонии, Св. Мавры. К каждому из этих островов Ушаков направлял отдельный отряд судов с десантом. Взятие Св. Мавры, второго после Корфу по степени укрепленности острова, адмирал поручил Сенявину, выделив в его распоряжение кроме "Св. Петра" и "Навархии" еще турецкие линейный корабль и фрегат. Однако наличных сил для взятия крепости с французским гарнизоном в 540 человек и мощной артиллерией у Сенявина оказалось недостаточно, и он вынужден был просить подкрепление. К острову подошли основные русско-турецкие силы. Под угрозой штурма превосходящими силами, французское командование подписало капитуляцию, вручив Сенявину ключи от крепости, флаг и два знамени плененного гарнизона. Хотя Сенявин не справился самостоятельно с боевым заданием, тем не менее, Ушаков, оценивая в рапорте Павлу I его действия, отмечал, что Сенявин "исполнил повеления мои во всякой точности во всех случаях; ...употребил все возможные способы и распоряжения как надлежит усердному, расторопному и исправному офицеру с отличным искусством и неустрашимой храбростию"32. На основании этого представления Сенявин императорским рескриптом от 8 января 1799 г. был награжден орденом Св. Анны 2-ой степени.
      Между тем, хлопоты Мордвинова об определении Сенявина капитаном над Херсонским портом увенчались успехом. Он высочайшим указом был назначен на эту должность. В Николаеве, где размещалось Черноморское адмиралтейское правление, об этом стало известно уже после ухода эскадры в Средиземное море. На запрос Мордвинова, как поступить в такой ситуации, Кушелев оставил решение вопроса на усмотрение адмирала, разрешив вернуть Сенявина на Черное море, но не считая это целесообразным33. Сенявин, будучи формально командиром Херсонского порта, остался в эскадре Ушакова до завершения Ионической кампании.
      В конце осени, когда Сенявин с эскадрой Ушакова находился в Неаполе, Павел I подписал указ о пожаловании в следующие чины большой группы офицеров. Сенявин, исключенный из флотских списков после назначения его на береговую должность капитана над Херсонским портом, этим указом производился в генерал-майоры.
      Из Неаполя русская эскадра перешла в Мессину, где Ушакова ожидал рескрипт Павла I о возвращении российского флота и войск на Черное море. Только в конце октября 1800 г. корабли бросили якоря на севастопольском рейде.
      Спустя месяц адмирал В. П. фон-Дезин, сменивший на посту главного командира Черноморских флотов и портов уволенного от службы Мордвинова, предписал генерал-майору Сенявину вступить в свою должность34. В соответствии с новыми обязанностями Сенявина в его подчинении находились практически все структурные подразделения Морского ведомства в Херсоне, являвшегося главным центром кораблестроения на Черном море. Его главная забота состояла в обеспечении успешной деятельности верфи. Довольно долгое пребывание Сенявина в Херсоне при постройке "Св. Петра" позволило ему достаточно хорошо ознакомиться с разносторонней адмиралтейской деятельностью и теперь быстро освоить новые обязанности. Уже 5 июля 1801 г. на основании представления фон-Дезина "об отличном усердии к службе и деятельности главного начальника в Херсонском порте генерал-майора Сенявина" Александр I выразил ему официальное монаршее благоволение35. По долгу службы Сенявину приходилось вникать в различные тонкости постройки и оснастки судов, зачастую самому руководить самым ответственным завершающим этапом - проводкой новопостроенных судов через опасное в навигационном отношении Днепровское гирло36.
      Летом 1803 г. Сенявин был освобожден от должности капитана над Херсонским портом и снова переведен во флот. В сентябре в Петербурге состоялось баллотирование высших морских чинов, где рассматривалась и кандидатура Сенявина. Получив при тайном голосовании все "достойные баллы", Сенявин высочайшим повелением был переименован из генерал-майоров флота в контр-адмиралы, считая его старшинство в этом чине со дня производства в генерал-майоры.
      Высочайшим повелением от 27 сентября 1804 г. Сенявин назначается флотским начальником в Ревель - вторую по значению после Кронштадта военно- морскую базу на Балтике37.
      В 1804 г. стала явной направленность наполеоновской экспансии на Балканы. В этой ситуации вновь возросла стратегическая весомость Ионических островов. Для воспрепятствования "видам первого консула на Ионические острова и области турецкие со стороны Адриатического и Белого (Эгейского - А. С.) моря", Александр I в подкрепление российскому островному гарнизону отправил из Севастополя пехотную дивизию под командованием генерал-майора Анрепа, а из Кронштадта отряд из двух линейных кораблей и двух фрегатов под брейд-вымпелом капитан-командора А. С. Грейга38. Летом 1805 г. правительство решило усилить контингент российских сил на Средиземном море еще одним балтийским отрядом: в начале июля последовало высочайшее повеление о подготовке к "дальнему походу", без указания конечной цели, трех линейных кораблей и военного транспорта. Спустя две недели число линейных судов было увеличено до пяти. Ход подготовки судов курировал товарищ морского министра П. В. Чичагов - фактический глава Морского ведомства.
      Несмотря на все понукания Чичагова, работы затягивались. Одна из причин состояла в отсутствии командующего эскадрой. У высшего руководства были сложности с подбором подходящей кандидатуры. Формально, исходя из числа и ранга судов, отправляемых в плавание и уже находившихся в Средиземном море, соединение составляло флотскую дивизию, и в соответствии с действующим положением должно было возглавляться флагманом в чине вице-адмирала. Разумеется, кандидат на должность командующего морскими и сухопутными силами в Адриатике должен был быть хорошо знаком с условиями театра, где ему предстояло действовать. Немаловажным являлось также и знание портово-хозяйственной специфики для успешного завершения подготовки эскадры. Указанным требованиям, да и то не в полной мере, соответствовал весьма узкий круг лиц: адмирал Ф. Ф. Ушаков, вице-адмирал П. В. Пустошкин и контрадмиралы А. П. Алексиано и Д. Н. Сенявин. Назначению Ушакова препятствовали его слишком высокий чин, возраст (ему уже перевалило за шестьдесят лет), и негативное отношение к нему Александра I39. Пустошкин, командовавший эскадрой, и Алексиано служили на Черном море, и перевод их на Балтику надолго задержал бы выход эскадры. Таким образом, оставалась лишь кандидатура Сенявина.
      Находившийся в Ревеле Сенявин 27 июля получил высочайшее предписание немедленно принять командование над отправляющейся в поход эскадрой. На следующий день он был уже в Кронштадте, а 30 июля отправил в Петербург обстоятельный доклад о состоянии дел по подготовке судов к выходу в море. Чичагов торопил: он обязал Сенявина завершить подготовку эскадры в двухнедельный срок, указав, что в случае невыполнения распоряжения ответственность ляжет на него.
      16 августа Александр I произвел Сенявина в вице-адмиралы. 22 августа Чичагов сообщил Сенявину, что государь пожаловал ему 3000 руб. на "снаряжение" себя в плавание и назначил такую же ежемесячную сумму столовых денег. Несмотря на все трудности, Сенявин смог сообщить в Петербург, что эскадра будет готова к плаванию 23 августа. Спустя два дня после указанного срока эскадру посетил император. Уже перед отплытием Сенявин получил для руководства к действию секретную инструкцию, подписанную царем, с изложением целей экспедиции и политической ситуации, сложившейся в Европе. Документ категорически запрещал заходы в порты Франции и подчеркивал нежелательность посещения любых других портов кроме датских и английских40.
      10 сентября эскадра оставила Кронштадт и взяла курс на Ревель. Загрузив там отсутствовавшее в главной базе снаряжение и добрав экипажи, корабли вышли в море. Спустя три недели показались берега Британии, и 9 октября суда стали на Спидхедском рейде. Пополнив эскадру двумя купленными в Англии бригами, погрузив на суда заказанные заранее припасы и взяв на борт нанятых по контракту по лекарю и подлекарю на каждый линейный корабль, а главное снабдив корабельные пушки английскими орудийными замками, эскадра 16 ноября оставила Портсмут. Выход оказался неудачным: в проливе Ла-Манш ее встретил жестокий встречный ветер. Сенявин вынужден был дать сигнал о возвращении. Ночью исчезли в неизвестном направлении 80-пушечный "Уриил", 74-пушечный "Селафаил" и транспорт "Кильдюин", появившийся лишь спустя три дня. Сильный ветер и отсутствие сведений о пропавших кораблях не давали покоя Сенявину. Только в конце месяца ветер изменил направление. Адмирал тотчас же отправил "Кильдюин" для поиска кораблей или хотя бы сведений о них. 3 декабря отряд вновь отправился в путь. При выходе в Ла-Манш русские суда встретились с частью английской эскадры, возвращавшейся на родину после Трафальгарской победы над соединенным франко-испанским флотом. Флагманский "Ярослав" приветствовал 15-ю пушечными выстрелами шедшие с наполовину спущенными флагами и вымпелами корабли во главе с "Виктори", на борту которого находилось тело павшего в сражении адмирала Г. Нельсона41.
      Присоединившийся вскоре к отряду "Кильдюин" доставил известие, что "Уриил" и "Селафаил" прошли в океан. Подгоняемая устойчивым попутным ветром эскадра шла на юг. Сенявин остерегался встречи с французскими кораблями. В середине декабря отряд пришел к Гибралтару, на рейде которого Сенявин нашел "Уриила" и "Селафаила". Эскадра опять была в сборе и спустя два дня вышла в Средиземное море. Короткие остановки у берегов Сардинии, в Мессине, и наконец, 18 января эскадра достигла Корфу, над знакомым Сенявину рейдом прокатился грохот орудийного салюта с крепостных бастионов и кораблей отряда А. С. Грейга. Теперь под началом Сенявина находилось 10 линейных кораблей, 5 фрегатов, 6 корветов, столько же бригов, канонерские лодки, вспомогательные суда, и почти 12-тысячный корпус экспедиционных войск.
      Между тем обстановка на континенте резко изменилась. Поставленная Наполеоном на колени Австрия отдала победителю в числе прочего бывшие венецианские материковые владения42. Инструкции, полученные Сенявиным при отплытии, в значительной мере потеряли актуальность. Александр I 24 ноября подписал указ об отправлении в Россию большей части армейских полков экспедиционного корпуса, а 14 декабря - рескрипт на имя Сенявина о возвращении всех морских сил в Черное море.
      Франция, заняв Западные Балканы, отрезала Ионические острова и соответственно российский гарнизон от материковых баз снабжения и получала возможность открытого давления на Турцию с целью склонения ее на свою сторону. В случае разрыва союзных отношений между Турцией и Россией прерывалась тонкая нить поставок через черноморские проливы. Республика Семи Островов оказывалась в наполеоновских клешах и ее падение было лишь вопросом времени. Обсуждение сложившейся ситуации высшими морскими и армейскими чинами при участии полномочного представителя Александра I при Ионической республике гр. Г. Д. Мочениго позволило утвердиться во мнении, что наилучшим вариантом защиты островов является занятие участка балканского побережья в центральной части Адриатики. Таким образом, опираясь на помощь славянского населения Далмации, Черногории и Герцеговины, традиционно приверженных России, Сенявин мог надеяться остановить французские войска на дальних подступах к островам. Успех операции зависел от быстроты и решительности действий. Следовало упредить передачу австрийцами ключевых крепостей побережья французам. Однако ввод российских войск в формально уже принадлежащие Франции, но еще занятые австрийскими гарнизонами прибрежные укрепления, возможен был только в случае их перехода по просьбе жителей под российское покровительство. Кроме того, успех намеченной операции в значительной степени зависел от достаточности контингента сухопутных войск. Для Сенявина это являлось самой болезненной проблемой, поскольку генерал Б. П. де-Ласси, командующий армейским экспедиционным корпусом, имел указ императора от 24 ноября о возвращении всех полков в Россию. Но настоятельные просьбы Сенявина и Мочениго, да и сама обстановка склонили де-Ласси к принятию компромиссного решения. Сенявин, ссылаясь на чрезвычайность военных обстоятельств, выделял суда для транспортировки только одного из шести армейских полков. Де-Ласси отправлялся на Черное море с этим полком, формально приступив тем самым к выполнению царского указа. Оставшиеся же войска переходили под начальство Сенявина.
      Когда в конце января австрийский комендант Боко-ди-Каттаро объявил населению о предаче порта Каттаро и области французам, это вызвало бурное негодование жителей. Российский дипломатический агент в Черногории известил об этом Сенявина, тут же направившего туда суда с десантом. Русские войска при поддержке отрядов светского и церковного главы Черногории Петра Негоша заняли Каттарскую область. Стратегическое положение Ионической республики и условия базирования русского флота существенно улучшились. Заняв часть далматинского побережья и опираясь на граничащую с Боко-ди- Каттаро Черногорию, Сенявин мог рассчитывать, что ему удастся если не предотвратить, то сильно затруднить продвижение французских сил на юг. Мало того, адмирал разработал и приступил к осуществлению плана наступательных операций в северном направлении с целью овладения далматинским побережьем, и, в первую очередь, городом Рагуза (Дубровник. - А. С.). Располагая значительными морскими силами, Сенявин активно использовал их для блокады занятой противником части побережья, нарушения его морских коммуникаций и зашиты торгового мореплавания каттарских судов, ходивших по принятии Боко-ди-Каттаро покровительства России, под российским флагом. Действия флота оказались столь успешными, что Наполеон потребовал от Австрии закрыть свои порты для российских и английских судов. Сенявин с частью эскадры находился в Триесте, когда его комендант фельдмаршал Цах получил по этому поводу предписание из Вены и предложил адмиралу немедленно покинуть порт. Ответ Сенявина был лаконичен: "...оставлю порт как только исправлю некоторые повреждения моих кораблей". Однако Цах задержал в гавани несколько каттарских судов под российским флагом. Адмирал расценил это как оскорбление русского флага и категорически потребовал их немедленного освобождения, пригрозив, в противном случае, начать бомбардировку города и силой забрать не только свои, но и австрийские суда43. Комендант вынужден был подчиниться, увидев что русские корабли стали выстраиваться в боевую линию.
      Планы развития военно-политического успеха, достигнутого в Боко-ди-Каттаро и Черногории, перечеркнул полученный адмиралом 27 марта рескрипт царя об отзыве морских сил в Россию. Сенявин начал скрытно, стараясь преждевременно не встревожить своих балканских союзников, готовиться к отплытию в Черное море44. Однако, пока указ три месяца добирался до Корфу, многое переменилось. Александр I указом от 3 февраля предписал задержать армейские полки на Корфу, отменив тем самым свое распоряжение от 24 ноября об эвакуации экспедиционного корпуса де-Ласси. Депешу из Министерства иностранных дел об этом решении царя Мочениго получил вскоре по прибытии рескрипта от 14 декабря 1805 года. Сложилась противоречивая ситуация: армейские части оставались, а флот должен был уйти из Средиземного моря, что резко снижало обороноспособность островов, не говоря уже о Каттарской области. Это понимали и Сенявин и Мочениго, настоятельно убеждавший адмирала задержаться с отзывом кораблей из Адриатики, мотивируя это тем, что по логике вещей вот-вот должен прийти и приказ об отмене рескрипта от 14 декабря. "Я нахожу весьма правильными доводы ваши, чтобы мне дождаться другого повеления и, принимая все ваши виды во уважение, поставлю себе также за долг несколько повременить", - соглашался с дипломатом адмирал.
      Ситуация разрядилась по прибытии на Корфу почты на имя де-Ласси. Однако последний уже находился на пути в Россию. Полагая, что в пакете могут также находиться бумаги, относящиеся к морским силам, Мочениго и Сенявин после некоторых колебаний вскрыли пакет, где нашли ряд документов, из которых следовало, что "начальствующий вице-адмирал Сенявин вправе отложить возвращение эскадры в черноморские порты до получения высочайшего о том повеления"45. Только в конце мая Сенявин получил императорский рескрипт, отменявший прежний от 14 декабря и предоставлявший ему право вести военные действия по своему усмотрению, имея в виду, что "главным предметом ... есть обеспечение Ионической республики, Морей и всей Греции от всякого непрятельского нападения"46. Это позволяло адмиралу активизировать военные действия в Адриатике. Однако время было упущено: французских войск в Далмации "гораздо умножилось", что не дало русским войскам овладеть Рагузой.
      Но уже в середине лета 1806 г. российские завоевания на балканском побережьи вновь оказались под угрозой их потери: 8 июля уполномоченный российского правительства П. Я. Убри подписал в Париже договор, по которому Россия обязалась вывести войска и передать Боко-ди-Каттаро и другие занятые ею области австрийцам для последующей передачи их французам. Получив депешу от Убри со статьями договора, Сенявин вынужден был вступить в формальные переговоры с австрийскими представителями "дабы выиграть время", упирая при этом на невозможность самостоятельного, без императорского повеления, принятия решения о выводе войск. Твердая позиция Сенявина и на этот раз не подвела его, - Александр I отказался ратифицировать парижский "акт сего мнимого умиротворения"47 и, в общем, одобрил действия адмирала в отношении невыполнения статьи договора Убри о Боко-ди-Каттаро.
      1806 г. ознаменовался очередным военно-политическим кризисом, одним из следствий которого явилось объявление Турцией войны России. Сенат Ионической республики, отвергнув требование Порты, под протекторатом которой она находилась, выступить против России, принял демонстративное решение поднести Сенявину золотые, украшенные бриллиантами шпагу и жезл, подчеркнув тем самым свою приверженность России, роль ее вооруженных сил и лично адмирала в защите независимости республики, ее экономических интересов48.
      Из Петербурга прибыли новые инструкции, где Сенявину предписывалось перейти с основными силами в Архипелаг для пресечения подвоза продовольствия и стратегических материалов в Константинополь, а при благоприятной обстановке и атаковать столицу Турции с моря. Автором этой авантюристической идеи являлся Чичагов, настоятельно навязывывший ее Александру I. План предполагал совместные действия Черноморского флота со стороны Босфора и эскадры Сенявина от Дарданелл. Для выполнения этой задачи адмиралу разрешалось обратиться за содействием к английским союзникам. При этом вся ответственность за последствия операции возлагалась на Сенявина; как говорилось в инструкции: "...как добрые, так и худые следствия не к иному чему, как собственным дарованиям и искусству вашему отнесены будут"49. Сенявин, трезво оценивая авантюристичность этого проекта, тем не менее, вынужден был формально принять его к исполнению.
      На Корфу достоверное известие о ведении открытых военных действий между Россией и Турцией прибыло 5 февраля 1807 года. Спустя пять дней Сенявин, оставив часть сил в Адриатике, с восемью линейными кораблями и фрегатом, имея на борту два батальона пехоты, легкую артиллерию и 250 албанских стрелков, отправился в Эгейское море. Спустя еще пять дней эскадра стала у острова Идра для пополнения запасов питьевой воды. На Идре узнали новость, что английская эскадра, упредив русских, еще 9 февраля прошла через Дарданеллы к Константинополю. В ночь на 21 февраля Сенявин спешно двинулся к проливу50, где через два дня увидел английскую эскадру вице-адмирала Дакуорта, исправлявшую повреждения после своего рискованного похода к Константинополю. Английский адмирал имел предписание заставить Порту под угрозой бомбардировки с кораблей турецкой столицы разорвать союзные отношения с Францией. Однако, пока шли переговоры, турки установили береговые батареи и подтянули в Босфор военные суда, а французские инженеры привели в боевую готовность артиллерию дарданелльских крепостей. Чтобы не оказаться в ловушке, Дакуорт вынужден был вернуться в Эгейское море, прорываясь по длинному и узкому проливу под огнем пушек крепостных батарей.
      Сенявин пытался уговорить Дакуорта повторить прорыв к Константинополю, но теперь уже совместными силами. Английский адмирал отказался, ссылаясь поначалу на необходимость исправления почти трети своих судов, а затем на полученный им приказ перейти с эскадрой к Египту для блокирования его портов. Англичане ушли из Архипелага. Созванный Сенявиным военный совет высказал мнение о невозможности прорыва через Дарданеллы, вследствие чего решено было ограничиться блокадой пролива. В качестве опорной базы эскадры адмирал выбрал Тенедос, расположенный в 10 милях к югу от входа в Дарданеллы. С вершины его единственной горы удобно было следить за устьем пролива. 8 марта корабли начали обстрел островной крепости и побережья, затем был высажен десант. Турки упорно сопротивлялись, но, тем не менее, спустя три дня над крепостью был поднят императорский штандарт.
      Стремясь выманить турок в море, Сенявин демонстративно направлял отдельные отряды судов то к острову Митилена, то к Салоникам, то отходил от Тенедоса со всей эскадрой, провоцируя капитан-пашу напасть на остров. Наконец, восемь линейных кораблей, шесть фрегатов и множество мелких турецких судов приблизились к Тенедосу. Дождавшись попутного ей южного ветра русская эскадра 10 мая направилась к стоящему на якоре неприятельскому флоту. Турки выстроили боевую линию поперек устья пролива. Между тем ветер слабел, сильное течение из пролива стало относить турецкие суда мористее, ломая боевую линию. Капитан-паша дал сигнал входить в пролив. Однако ветер и течение препятствовали этому, вынуждая турецкие корабли становиться на якорь. Сблизившись с неприятелем в рассыпном строю, русские корабли поодиночке вступали в бой, произвольно выбирая себе противника. Стремясь нанести как можно больше вреда вражеским кораблям, русские канониры стреляли по их корпусам, а не по мачтам и реям. И в этом была их тактическая ошибка. Воспользовавшись усилением ветра и темнотой, турецкие суда ставили паруса и уходили под защиту крепостных батарей. Русские же корабли вернулись к Тенедосу. Так, без явного успеха закончилось первое сражение сенявинской эскадры с турецкой.
      Между тем блокада Дарданелл все действенней сказывалась на положении Константинополя: запасы продовольствия подходили к концу, неимоверно вздорожали продукты, над жителями нависла угроза голода. Вспыхнул бунт, закончившийся свержением Селима III. Новый султан потребовал от капитан-паши решительных действий, приказав ему отобрать у русских Тенедос и обеспечить свободный подвоз хлеба из Малой Азии. К этому времени и турецкая, и русская эскадры усилились: капитан-паша получил подкрепление из Босфора, к Сенявину пришли два линейных корабля из Адриатики.
      Турецкий флот вышел из пролива 10 июня и, пройдя несколько миль, стал на якорь, готовый в любой момент отойти под прикрытие крепостных батарей. Летом в этой части Эгейского моря южный ветер, благоприятный для перехода русской эскадры от Тенедоса к устью пролива, дул редко и слабо; господствовали ветры северной четверти горизонта51. Учитывая имевшееся к тому же довольно сильное постоянное течение из пролива в море, добраться до капитан-паши можно было только поднявшись северней устья пролива, чтобы, спускаясь оттуда с сильным попутным ветром, успеть отсечь от него турецкую эскадру. Сенявин 12 июня приступил к выполнению этого обходного маневра, предварительно отдав свой знаменитый приказ по эскадре, которым должны были руководствоваться капитаны в предстоящем сражении.
      План боя, изложенный в приказе, однозначно расцениваемый военно-морскими специалистами и исследователями истории флота, как образец высокого военно-морского искусства эпохи парусного флота, предусматривал атаку каждого из трех турецких флагманских кораблей двумя русскими с одного борта с дистанции картечного выстрела. Две оставшиеся пары кораблей - Сенявина, и младшего флагмана А. С. Грейга - должны были обеспечить кораблям основной группы выполнение задачи по выведению из строя турецких флагманов. Учитывая опыт боя у Дарданелл, Сенявин четко оговорил не только сами цели, но и направление стрельбы: "...Есть ли неприятель под парусами, бить по мачтам, есть ли же на якоре, то по корпусу." Приказ заканчивался словами: "...надеюсь, что каждый сын отечества почтится выполнить долг свой славным образом"52.
      Русская эскадра из 10 линейных кораблей оставила якорную стоянку у Тенедоса и, обойдя остров с юга, направилась к северу. Капитан-паша, узнав об уходе русских от Тенедоса, напал на остров: его корабли обстреливали укрепления, с анатолийского берега на лодках на остров переправилось до 7 тыс. турок. Тем временем Сенявин выполнил задуманный маневр и вышел с наветренной стороны к месту, где еще недавно стоял неприятельский флот. Не обнаружив его ни там, ни в проливе, он 17 июня отправился к Тенедосу. Заметив паруса приближающихся от пролива русских кораблей, Саид-паша снялся с якоря и скрылся с флотом за островом. Разогнав своим приближением по бухточкам побережья турецкую гребную флотилию, Сенявин вынужден был остановиться для пополнения снабжения и запасов гарнизона крепости. Утром следующего дня он отправился на поиски капитан-паши. Вечером адмирал взял курс к Дарданеллам, стремясь занять выгодную наветренную позицию на случай, если каптан-паша еще не успел проскользнуть в пролив. Эскадры разделял только остров Лемнос. На рассвете следующего дня, 19 июня, с русских судов увидели выходящий из-за Лемноса неприятельский флот в составе 10 линейных кораблей, шести фрегатов и нескольких меньшего ранга судов, держащий курс также к северу. Колонна русских линейных кораблей, подгоняемая почти идеальным для нее по силе и направлению ветром, под всеми парусами шла наперерез неприятельской эскадре. В 8 часов утра на мачте флагманского "Твердого" затрепетали разноцветные флаги - сигнал начать сражение. Турецкие корабли шли в боевой линии, в центре которой находились три адмиральских корабля. Высокий уровень организованности и боевой выучки экипажей позволил провести начальную фазу боя почти в соответствии с разработанной адмиралом схемой. Сам же Сенявин с "Твердым" и "Сильным" сражался на самых ответственных участках то с одной, то с другой группой неприятельских судов, препятствуя им прийти на помощь своим флагманским кораблям. "...Турецкие корабли, жестоко повреждаемые, не переставали отчаянно драться и нападать; ...и безусловно можно признаться, что турецкий корабль легче разбить, потопить, сжечь, нежели принудить сдаться"53.
      Сражение закончилось вблизи Афонского полуострова поражением турецкого флота: в плен был взят, правда сильно поврежденным, без мачт, с разбитой артиллерией и заваленными телами убитых палубами, вице-адмиральский корабль; два фрегата и линейный корабль взлетели на воздух; два фрегата затонули от полученных повреждений, и у острова Тассо турки сами сожгли разбитые линейный корабль и фрегат.
      Остатки турецкого флота ушли в Дарданеллы, а затем в Константинополь, где адмиралу и четырем капитанам отрубили головы "за то, что не умерли в сражении"54, а Сенявин, получив сообщение, что Тенедос в отчаянном положении, отправился спасать его гарнизон. Окружив кораблями остров, он под дулами корабельных пушек принудил турецкий десантный отряд в 4600 человек сдаться на условии, что отпустит их с оружием и имуществом. Тенедос вновь перешел полностью в руки русских. Корабли исправляли полученные в последнем сражении повреждения, продолжали блокаду пролива.
      Между тем обстановка на континенте снова резко изменилась. 23 августа прибыл курьер с высочайшим рескриптом, которым повелевалось прекратить военные действия, передать Тенедос Турции, а Ионические острова и Боко-ди- Коттаро - Франции, флоту же и армейским полкам возвращаться в Россиию. Формального перемирия с Турцией еще не было, и поэтому Сенявин приказал перед уходом с Тенедоса взорвать укрепления. В Корфу эскадра пришла 4 сентября.
      Крутой поворот в политике России после Тильзитского мира поставил Сенявина в сложное положение: вчерашние союзники - англичане, чей флот господствовал в Средиземном море и Атлантическом океане, не говоря уже о проливе Ла-Манш и Северном море, завтра могли стать противниками. Пока этого не случилось, следовало спешить с возвращением на Балтику.
      Шесть армейских полков на купеческих судах отправились в Триест, откуда они пешим порядком должны были идти в Россию. Корабли, фрегаты и транспорты Черноморского флота ушли в Триест и Венецию, дожидаться обещанного Наполеоном Александру I согласия Турции на пропуск этих судов через проливы для возвращения в Севастополь. Балтийский отряд из 10 линейных кораблей, двух фрегатов и шлюпа под флагом Сенявина покидал Корфу 19 сентября.
      6 октября корабли вышли в Атлантику, но уже к вечеру следующего дня встречный шквал остановил эскадру. После десяти дней изнуряющей борьбы Сенявин повел эскадру в открытый океан, надеясь отыскать вдали от берегов благоприятный ветер. Но и там он нашел все тот же крепкий северный ветер. Изношенные корабли с трудом держались на плаву. Ночь с 26 на 27 октября принесла ураган, разбросавший суда по океану и причинивший им повреждения, с которыми дальнейшее плавание стало невозможным. Сенявин сумел собрать большую часть эскадры и направился в нейтральный, по его сведениям, Лиссабон. 30 октября эскадра вошла в порт, где, к глубокому облегчению, адмирал нашел два своих корабля, потерявшихся во время последнего шторма. По осмотру Сенявиным судов, оказалось, что практически все они требовали серьезного ремонта. Адмирал обратился к португальским властям за позволением закупать необходимые материалы и остаться эскадре до весны в Лиссабоне, на что было получено разрешение.
      Однако Лиссабон оказался не лучшим местом для зимовки русской эскадры. В город должны были войти французские войска. Английская эскадра заблокировала устье реки Тежу. Сенявин отправил в Петербург рапорт с просьбой снабдить его инструкциями на дальнейшее время.
      Между тем, власть в Португалии сосредоточилась в руках наместника Наполеона генерала Жюно. На первых порах отношения Сенявина с новыми властями складывались достаточно дружески: французы содействовали ремонту кораблей русской, теперь союзной им эскадры; на балу, состоявшемся 12 января 1808 г. на флагманском корабле "Твердый", кроме гостей из города присутствовали штаб генерала Жюно в полном составе и офицеры испанских полков, входивших в состав его корпуса55. Англичане, поначалу опасавшиеся, что эскадра Сенявина намерено прибыла в Лиссабон в соответствии с секретными статьями Тильзитского договора, убедились в ошибочности своих предположений. И хотя Англия и Россия формально находились в состоянии войны, командование английской эскадры не предпринимало никаких враждебных действий против русских.
      Только в середине февраля 1808 г. в Лиссабон прибыли инструкции для Сенявина. Чичагов сообщил адмиралу указания Александра Т. Император выражал уверенность, что в случае атаки британским флотом русской эскадры, "неприятель будет отражен и честь Российского флага защитится"; если же нападение произойдет "гораздо превосходнейшими силами", и гибель судов будет неминуема, то разрешалось команды снять с кораблей, а их сжечь или затопить, чтобы они не стали добычей неприятеля. Если же эскадра сохранится в боеспособном состоянии, то ее действия должны быть подчинены распоряжениям Наполеона, которые адмирал будет получать через российского посла в Париже. Документ недвусмысленно давал понять, что в войне с Англией эскадра должна играть пассивную роль. Бонапарта, понятно, это не устраивало. Стремясь заставить Россию фактически вести военные действия против Англии, он добился, что Александр I подписал 1 марта 1808 г. рескрипт командующим эскадрами, находящимся вне страны, в том числе и Сенявину, с приказом "учредить все действия и движения вверенной начальству вашему эскадры, чиня неукоснительно точнейшие исполнения по всем предписаниям, какие от его величества императора Наполеона посылаемы вам будут"56.
      Курьеры, прибывавшие из Петербурга и Парижа, доставляли не только повеления, все жестче ограничивавшие самостоятельность действий адмирала, но иногда и приятные сюрпризы. В мае нарочный привез награды, пожалованные Александром I за победы над турками. Сенявин получил орден св. Александра Невского.
      Давление французского командования на Сенявина возрастало по мере ухудшения положения наполеоновских войск в Португалии. Восстания в северных провинциях страны и в Испании против владычества Франции, высадка английских десантов на португальском побережьи побуждали Жюно все настойчивей требовать участия в военных действиях российских войск и кораблей. Сенявин же отмалчивался или отделывался отписками с зачастую явно надуманными причинами отказа. Ничто не могло заставить адмирала, видевшего в сохранении эскадры свою главную задачу, нарушить избранный им негласный нейтралитет.
      В середине августа 1808 г. французские войска в Португалии потерпели поражение. Жюно подписал конвенцию о сдаче, и англичане заняли Лиссабон. Если при французах положение русской эскадры было сложным, то теперь оно стало критическим. Англичанам предпочтительно было захватить эскадру в качестве военного трофея. С другой стороны, зная решительность и непреклонность Сенявина, они понимали, что тот скорей взорвет или затопит свои суда, чем сдаст их неприятелю. Начались переговоры. Сенявин с завидной дипломатической тонкостью ссылался на неучастие русских в военных действиях на стороне французов, и на то, что теперь, после освобождения Португалии и восстановления ее государственности, эскадра находится в порту вновь нейтральной страны со всеми вытекающими отсюда последствиями, определяемыми международными договорами. Английский адмирал Коттон приказал в ответ поднять над фортами британские флаги, заявив, что взятый с бою Лиссабон не может считаться нейтральным портом.
      Лондонский кабинет заранее наметил возможные варианты действий в отношении русской эскадры и наделил Коттона необходимыми полномочиями для ведения переговоров. Признание Лиссабона нейтральным портом влекло необходимость до момента подписания перемирия между Россией и Англией держать у устья Тежу эскадру, равную по силе сенявинской, для блокирования последней. Содержание такого отряда обходилось довольно дорого, да и корабли целесообразней было использовать в борьбе с французским флотом. Поэтому англичане, в общем-то, принудили Сенявина под дулами орудий занятых ими фортов принять более выгодный для них вариант интернирования эскадры в одном из портов Англии. Впоследствии в объяснительной записке царю Сенявин по этому поводу писал; "...будучи стесняем со всех сторон несоразмерно превосходнейшими неприятельскими силами..., был уверен, что при малейшем с моей стороны упорствовании эскадра должна непременно истребиться или достаться во власть неприятеля, ...с другой стороны, находил выгоду купно с честью поддаться на предложения неприятельские"57. 22 августа Сенявин и Коттон подписали конвенцию, по которой русские корабли передавались на сохранение английскому правительству, обязующемуся возвратить их России в теперешнем их состоянии в течение шести месяцев после заключения мира; военнослужащих с эскадры правительство отправляет за свой счет в Россию без каких-либо ограничений относительно их дальнейшей службы. По настоянию Сенявина командующие эскадрами утвердили дополнительные статьи, чрезвычайно важные для Сенявина, поскольку речь шла об ограждении чести и достоинства российского флага: "Флаг его императорского величества на моем корабле и на других русских кораблях не снимается, покуда адмирал не сойдет со своего корабля, или покуда их капитаны не учинят того же самого". Утверждая это требование Сенявина, Коттон вышел за рамки данных ему полномочий, что навлекло на него немало нареканий английского общественного мнения и служебное разбирательство.
      31 августа корабли русского отряда, приняв на борт экипажи остававшихся в Лиссабоне неблагонадежных "Рафаила" и "Ярославля", в сопровождении равного по силе эскорта покинули Португалию. Когда спустя две недели эскадры подходили к портсмутскому рейду, на кормовых флагштоках русских кораблей развивались андреевские флаги. На следующий день, 15 сентября, сенявинская эскадра перешла на внутренний рейд под барабанный бой выстроенной для официальной встречи английской морской пехоты и возмущенные выкрики из собравшихся на берегу толп народа, требовавших убрать неприятельские флаги. 16 сентября Сенявину вручили ноту первого лорда адмиралтейства, аннулирующую от имени короля как неправомочные дополнительные статьи конвенции, и в категоричной форме требующую снять флаги. Выразив официальный протест по данному поводу, адмирал, тем не менее, ответил, что "находясь в порте и владении английском не могу не исполнить воли его королевского величества". На следующее утро на мачтах русских кораблей были подняты только вице-адмиральский флаг на флагмане и капитанские вымпелы на остальных. Командир Портсмутского порта расценил это как нарушение королевского указа и, угрожая применить силу, потребовал немедленно спустить и их. Вскоре адмирал Монтегю уже читал резкий ответ Сенявина: "...я здесь еще не пленник, никому не сдавался, не сдамся и теперь, флаг мой не спущу днем, и не отдам его как только вместе с жизнью моею". Монтегю больше не настаивал, и флаги были спущены "в обыкновенное время по захождении солнца, с должными почестями"58. От предложения съехать ему и капитанам для жительства на берег Сенявин отказался и продолжал находиться на кораблях вместе с экипажами до конца пребывания в Англии, сохранив, во многом благодаря этому, в командах воинскую дисциплину и порядок в этот долгий период вынужденного бездействия.
      В середине октября суда эскадры перешли на отведенное им место постоянной стоянки между островом Уайт и городком Госпорт. Без флагов, со спущенными реями и стеньгами, свезенными на берег порохом и пушками, они являли собой удручающую картину. В Портсмуте в это время находились в плену экипажи фрегата "Спешный" и транспорта "Вильгемина". "Спешного", везшего на Корфу около двух миллионов рублей в золотой и серебряной монете жалованья экипажам судов сенявинской эскадры, разрыв между Россией и Англией застал на портсмутском рейде. Фрегат был захвачен, деньги конфискованы. Однако серебряный сервиз - подарок Александра I Сенявину, также находившийся на борту фрегата, англичане передали адмиралу как его собственность59. Подарок царь сделал еще до прибытия эскадры в Португалию и заключения конвенции о передаче ее англичанам, узнав о чем император "был очень опечален, но делу помочь было уже поздно"60.
      На эскадре понимали, что до открытия весенне-летней "коммуникации" на Балтике, британское адмиралтейство не может отправить экипажи в Россию, хотя их содержание было весьма накладно для англичан: месячная сметная сумма превышала 400 тыс. руб. Несмотря на то, что портовые власти мелочно экономили на всем, вовлекая тем самым Сенявина в бумажную войну с адмиралтейскими чиновниками, русским морякам жилось, особенно в сравнении с их пленными товарищами со "Спешного", довольно сносно. Офицеры могли посещать Портсмут, совершали поездки на остров Уайт. "...Мы здесь не похожи на врагов, а более на друзей, - писал своим знакомым в Россию один из офицеров, видя в этом прежде всего заслугу Сенявина. - ...Этот удивительный начальник сумел снискать уважение и у неприятелей"61. В феврале 1809 г. адмирал Кэри, сменивший Монтегю, приезжал на эскадру официально выразить Сенявину благодарность лондонского кабинета "за поведение офицеров и нижних чинов". Признательные сослуживцы, в большинстве искренне уважавшие и любившие Сенявина, решили преподнести ему в качестве памятного подарка серебряную вазу, которую заказали в Лондоне, и благодарственный адрес - "Общий глас офицеров к своему начальнику господину вице-адмиралу Дмитрию Николаевичу Сенявину". Растроганный адмирал дал бал, пригласив на обед всех офицеров, которые "были вполне счастливы, что заплатили благодарностью отличному нашему начальнику".
      В июне 1809 г. началась подготовка к размещению экипажей на английских грузовых судах для отправки их в Россию. Однако вскоре она была приостановлена в связи с нехваткой транспортных средств для операции по высадке британских десантных войск на голландское побережье. Только 3 августа личный состав эскадры был погружен на купеческие суда. Вечером следующего дня конвой из 21 транспорта в сопровождении английского фрегата "Чампион", где находился Сенявин, покинул Портсмут. В проливе Большой Бельт, "Чампиона" сменил пришедший из Англии фрегат "Тартар", привезший Сенявину подарочную серебряную вазу. 8 сентября адмирал со всем личным составом прибыл в Ригу, завершив свою драматичную четырехлетнюю средиземноморскую эпопею. После выполнения карантинных, таможенных и прочих формальностей, команды отправились сухим путем частью в Кронштадт, частью в Ревель. Сенявин же отбыл в Петербург, где ему предстояло дать отчет о своих действиях правительству. Ехал он с тяжелым сердцем, будучи поставлен в известность о запрете появляться при дворе. Началась долгая полоса опалы. Александр I не простил Сенявину Лиссабонскую конвенцию, явившуюся нарушением его указов и поставившую императора в неблаговидное положение перед Наполеоном, не говоря уже о беспрецедентном в морской истории России факте сдачи боеспособной эскадры противнику.
      В столицу Сенявин прибыл 24 сентября. Здесь он находился до весны 1811 г., занимаясь сдачей обширной документации по эскадре и подготовкой многочисленных отчетов для различных служб Морского министерства. В 1810 г. адмирал по семейной традиции определил своего первенца Николая в морской кадетский корпус62. Наконец, все бумажные дела были, в основном, закончены, и в апреле 1811 г. он был назначен императорским указом главным командиром Ревельского порта, что, в общем, можно расценить даже как некоторое продвижение по службе по отношению к его прежней должности старшего морского начальника. Вице-адмирал уехал в Ревель, оставив семью в Петербурге.
      После четырехлетнего, практически, единовластного командования эскадрой и армейскими частями, второстепенная береговая должность была не в радость Сенявину. Тяготило все, - и недоброжелательное отношение со стороны царя и морского руководства, и бедственное состояние флота, когда из списочного состава в 42 линейных корабля на Балтике в строю находилось только 963 и собственное стесненное материальное положение, а главное, невыполненные обязательства перед сослуживцами по экспедиции о выплате им призовых денег тотчас же по возвращении на родину.
      До вступления Турции в войну деньги для расходов по эскадре поступали через Севастополь и частично от графа Мочениго. С закрытием проливов поступление финансовых средств прекратилось, и Сенявин вынужден был использовать на содержание эскадры и войск суммы, получаемые от продажи захваченных неприятельских, так называемых, призовых судов и грузов, являвшихся подействовавшим узаконнениям собственностью команд, захвативших приз. По возвращении в Россию адмирал сразу же принялся хлопотать о выплате своих и служительских призовых денег, составлявших сумму около 400 тыс. червонцев. Поначалу это касалось подлежащих демобилизации увечных и отслуживших свой срок морских чинов, которым правительство выплачивало задолженности по курсу 3 руб. 30 коп. за червонец. Столь низкий курс, служителям армейских частей, вернувшимся из Англии, выплата денег с утверждения императора производилась из расчета 9 руб. за червонец, был определен Александром I в отместку морякам за сдачу своих кораблей. Когда же Сенявин обратился с просьбой о выдаче 25 тыс. руб. из положенной ему призовой суммы, он получил не просто отказ, а отказ с императорской резолюцией, "что нельзя предполагать установленной о призах награды тогда, когда и сама эскадра приобретавшая сии призы, оставлена наконец в руках неприятельских"64.
      Началась многолетняя, унизительная для Сенявина тяжба с правительством о выплате призовых денег. Причем речь шла уже не о нем лично, а о сослуживцах по экспедиции, безуспешно пытавшихся получить принадлежащие им деньги, и обращавшихся за содействием к бывшему своему командующему. Сенявин старался доказать чиновникам, что императорская резолюция о призах относится только к нему, как главнокомандующему, и что только он несет ответственность за подписание Лиссабонской конвенции, а призовые деньги суть не награда, которую можно дать или не дать, а законная личная собственность российских подданных, отданная ими на время казне. Нельзя сказать, что морская администрация этого не понимала, но императорская резолюция являлась предлогом для отказа от выплаты денег, которых как министерство, так и правительство не имело. Инфляция, огромный дефицит государственного бюджета, обусловленные непрерывными войнами, опустошили казну. Тем не менее, правительство в 1811 г. нашло возможность выплатить долг в 2 450 000 руб. по особой статье бюджета "на удовлетворение команд бывших в эскадре вице-адмирала Сенявина жалованьем, провизиею и прочим", но не включавшей призовые деньги65.
      В 1812 г. Сенявин подал прошение на имя царя о своем желании участвовать в войне против Наполеона. На обескураживающую резолюцию императора "где? в каком роде службы? и каким образом?" адмирал в письме морскому министру И. И. де Траверсе ответил, что он даже согласен уволиться с должности, набрать из своих крепостных крестьян отряд и вступить в ополчение, чтобы "служить таким точно образом, как служил я всегда, и как обыкновенно служат верные и приверженные русские офицеры государю императору своему и Отечеству"66. Письмо вообще не было удостоено ответа. Оскорбленный столь явным пренебрежением, адмирал подал прошение об отставке и был уволен в апреле 1813 г. от службы с пенсионом половинного жалованья, составившим 1000 рублей. В этом году на Балтику вернулось два линейных корабля из оставленных Сенявиным в Портсмуте - "Мощный" и "Сильный". Вошедшие в состав флота в 1805 г., они сохранились лучше других. За остальные пять кораблей и фрегат, которые уже не могли выйти в море из-за плохого состояния, англичане уплатили России по их остаточной стоимости. Корабли доставили в Кронштадт корабельную артиллерию и амуницию, снятые в свое время англичанами с судов эскадры.
      Сенявин поселился в Петербурге в небольшом бревенчатом доме, где жил почти затворником. Скудость средств, которыми он располагал, не позволяла ему содержать семью в дорогом для жизни Петербурге и он отправил ее, видимо, в свое небольшое имение в Тульской губернии. Длительная тяжба по поводу находившегося под арестом его родового калужского имения в 183 души мужского пола, постоянно требовала денег, и он все больше и больше влезал в долги. Иногда навещавшие его сослуживцы с трудом узнавали в сидящем обычно на скамейке у ворот понуром пожилом человеке своего бывшего командира: жизнерадостного, высокого и крепкого, с румянцем во всю щеку. Снова и снова адмирал обращался к властям с прошениями о выдаче ему и его бывшим подчиненным призовых денег. В последнем прошении, находясь на грани отчаяния, адмирал писал: "Честь моя жестоко страдает и отнимается хотя неважное все и последнее мое достояние (то есть спорное имение. - А. С.), и я, не имея никакого имущества, а получая токмо тысячу рублей пенсиона, нахожусь в крайнем со всех сторон стеснении под бременем долгов". И в конце крик души: "Государь, не попусти упасть под бременем чувствований страждущей чести и не лиши действия ... тобой любимого правосудия, того, который не щадил ни имения, ни самой жизни для запечатления тебя, государь, опытами своего усердия и верноподданической преданности"67. Наконец, император смилостивился: в 1818 г. была назначена призовая комиссия. По итогам ее работы Сенявин в 1820 г. получил 300 тыс. руб. серебром призовых денег. Большая их часть ушла на оплату его долгов.
      В том же, 1820 году, случились события, неприятные для Сенявина. В марте сын Николай оставил флотскую службу и перешел в лейб-гвардии Финляндский полк с чином поручика. 7 ноября близкий знакомый Сенявина уведомил его о слухе "будто существует здесь (то есть Петербурге. - А. С.) какое-то общество, имеющее вредные замыслы против правительства, и что почитают его, Сенявина, начальником или головою этого общества". Сообщение чрезвычайно обеспокоило адмирала, поскольку грозило куда более серьезными последствиями, чем просто царская опала. Утром следующего дня Сенявин был первым посетителем на квартире управляющего министерством внутренних дел графа В. П. Кочубея. В беседе с графом он отмел всякие домыслы о своем участии в антиправительственном обществе, о существовании которого даже не знал, и заверил Кочубея в полной лояльности и преданности верховной власти и лично императору. Однако назвать имя человека, сообщившего ему этот слух, он отказался, сославшись на непорядочность такого поступка. Министр одобрил намерение адмирала нанести визит по этому же поводу столичному военному генерал-губернатору и писать государю, "если он, Сенявин, уверен в невинности своей, как и он, граф Кочубей, полагает"68. Каких-либо последствий для Сенявина это дело, видимо, не имело.
      Сразу же по воцарении Николая I Сенявин подал прошение о принятии его на службу. Новый император, видимо, знал обстоятельства опалы известного адмирала и придерживался по данному поводу отличного от покойного брата мнения. Царская резолюция от 24 декабря 1825 г. гласила: "Принять прежним старшинством и объявить, что я радуюсь видеть опять во флоте имя, его прославившее"69. На следующий день Сенявин первым из российских моряков был пожалован в генерал-адъютанты. Между тем, сын Николай в марте 1826 г. попал под арест по делу декабристов. Затем, по ходу работы следственной комиссии выявилось, что руководители Северного общества намеревались включить в свое временное правительство адмиралов Мордвинова и Сенявина70. Отца не тронули, но сына продержали до середины июня, когда по решению комиссии, не выявившей явных связей капитана лейб-гвардии Сенявина с заговорщиками, его освободили, "вменяя арест в наказание".
      31 декабря 1825 г. император подписал рескрипт, предписывавший создание "Комитета образования флота", куда, в частности, вошли Д. Н. Сенявин, А. С. Грейг, И. Ф. Крузенштерн. Комитет заслушал доклад Сенявина с анализом причин упадка морских сил России и программой их обновления, ставшей основой для разработки новых штатов отечественного флота71.
      В кампанию 1826 г. Сенявин командовал эскадрой, стоявшей на кронштадтском рейде. Николай I продолжал осыпать милостями стареющего флотоводца: он жалует его чином адмирала и назначает сенатором. Тем самым император как бы стремился показать, сколь высоко ценит верховная власть верность и преданность трону в человеке, который, не в пример другим, ничем не обделенным, но вышедшим 14 декабря на Сенатскую площадь, имел все основания для недовольства властью, но, тем не менее, даже в мыслях не усомнился в священности основ монархии.
      1827 г. принес резкое обострение Восточного вопроса. Новая война с Турцией стала, практически, неизбежной. Сенявин рассчитывал на назначение его главным командиром Черноморского флота. Однако царь поручил ему сопровождать с отрядом кораблей до Портсмута отправляющуюся в Средиземное море эскадру контр-адмирала Л. П. Гейдена. С начала мая Сенявин почти все время находится в Кронштадте, занимаясь подготовкой эскадр к походу. Свой флаг он поднял на линейном корабле "Азов", которым командовал капитан 1 ранга М. П. Лазарев, будущий известный российский адмирал. Эскадры трижды посещал Николай I, удостаивая каждый раз Сенявина "высочайшего благоволения"72. Накануне отправления в море адмиралу было пожаловано 25 тыс. руб. серебром. При награждении моряков по случаю Наваринской победы царь не обошел и Сенявина: ему были пожалованы бриллиантовые знаки к ордену св. Александра Невского.
      В кампании 1828 и 1829 гг. Сенявин продолжал командовать эскадрами, совершая плавания по Балтике. Царь жалует его 12-летней арендой в 8 тыс. рублей. В последнем походе Сенявин серьезно занемог: на ногах появились отеки, перешедшие в водянку. По рекомендации врачей он в следующем году, взяв четырехмесячный отпуск, поехал в Москву лечиться искусственными минеральными водами. Однако болезнь прогрессировала. К тому же Сенявина в этом году постигло тяжелое горе: умер младший сын Лев, до этого оставивший службу в армии по причине слабого здоровья.
      Скончался адмирал 5 апреля 1831 г., оставив двух дочерей - Марию и Александру, и сына Николая Дмитриевича, ставшего командиром 30-го егерского полка. Он не намного пережил отца: случайная простуда оказалась фатальной для 34-летнего полковника. Д. Н. Сенявин завещал похоронить себя без всяких почестей на Охтинском кладбище. Однако ледоход на Неве не позволил исполнить последнюю волю усопшего. Император пожаловал на погребение 5 тыс. руб., оплатил казенный долг адмирала в 30 тыс. руб., пожаловал вдове адмирала Терезе Ивановне пожизненную пенсию в 10 тыс. руб., и сам командовал почетным воинским эскортом на всем пути траурной процессии от Адмиралтейской церкви до Благовещенского собора Александровской лавры, где упокоился выдающийся российский адмирал.
      Примечания
      1. КОРГУЕВ Н. Обзор преобразований Морского кадетского корпуса с 1852 г. СПб. 1897, с. 32.
      2. ВЕСЕЛАГО Ф. Ф. Краткая история русского флота. СПб. 1893, с. 112 - 113.
      3. Русские и советские моряки па Средиземном море. М. 1976, с. 50.
      4. Записки адмирала Д. Н. Сенявина. - Морской сборник. 1913, N 7, с. 7, 12, 13, 16.
      5. Материалы для истории русского флота. Ч. VI. СПб. 1877, с. 601.
      6. История города-героя Севастополя. 1783 - 1917. Киев. 1960, с. 30.
      7. ГОЛОВАЧЕВ В. Ф. История Севастополя как русского порта. СПб. 1872, с. 86.
      8. Записки Сенявина, с. 25.
      9. История отечественного судостроения. Т. 1. СПб. 1994, с. 260.
      10. Записки Сенявина, с. 28.
      11. Приложения и дополнения к камер-фурьерскому журналу 1787 г. СПб. 1886, с. 70.
      12. Материалы. Ч. XV. СПб. 1895, с. 55. 58. 60.
      13. Бумаги кн. Г. А. Потемкина-Таврического. - Сборник военно-исторических материалов. Вып. 6. СПб. 1893, с. 354 - 358.
      14. Записки М. Гарновского. - Русская старина, 1876. N 5, с. 32.
      15. Памятные записки А. В. Храповицкого. М. 1990, с. 78.
      16. Военная энциклопедия. Г. 7. СПб. 1912, с. 226.
      17. Российский государственный архив военно-морского флота (РГАВМФ), ф. 197, оп. I, д. 63, л. 78; ПЕТРОВ А. П. Вторая турецкая война в царствование императрицы Екатерины II. СПб. 1880, с 206 - 208.
      18. Бумаги кн. Г. А. Потемкина-Таврического. - Сборник военно-исторических материалов. Вып. 7. СПб. 1894, с. 51; Жизнь моя. Записки адмирала Данилова. 1759 - 1806 гг. Кронштадт. 1913, с. 110.
      19. АРЦИМОВИЧ А. А. Адмирал Дмитрий Николаевич Сенявин. - Морской сборник. 1855, N 4, с. 157 (отдел учено-литературный).
      20. Материалы, ч. XV, с. 230.
      21. Письма адмирала И. М. де Рибаса. - Записки Одесского общества истории и древностей. Т. 11. Одесса. 1879, с. 396. 400, 401.
      22. Бумаги кн. Г. А. Потемкина-Таврического. Вып. 8. СПб. 1894, с. 17.
      23. Материалы, ч. XV, с. 293. 383.
      24. Бумаги кн. Г. А. Потемкина-Таврического, вып. 8, с. 139.
      25. Материалы, ч. XV, с. 381 - 386, 404.
      26. Адмирал Ушаков. Документы. Т. I. М. 1951, с. 521, 536.
      27. Письма адм. И. М. де Рибаса, с. 428; Материалы, ч. XV, с. 409.
      28. Адмирал Ушаков. Документы, с. 618.
      29. РГАВМФ, ф. 245, оп. 1, д. 138; ТИМОФЕЕНКО В. М. Города Северного Причерноморья во второй половине XVIII века. Киев. 1984, с. 138.
      30. АРЦИМОВИЧ А. А. ук. соч., N 11, с. 267; ФРАНСIСКО ДЕ МИРАНДА. Щоденник. - Київська старовина, 1996, N 1.
      31. СОКОЛОВ А. П. Летопись крушений и пожаров судов русского флота от начала его по 1854 год (1713 - 1854), СПб. 1855.
      32. Адмирал Ушаков. Документы. Т. 2. М. 1952, с. 177.
      33. Архив гр. Мордвиновых. Т. 2. СПб. 1901, с. 686 - 687.
      34. Материалы. Ч. XVI. СПб. 1902. с. 477, 530.
      35. РГАВМФ, ф. 243, оп. 1. д. 124, л. 29; Материалы. Ч. XVII. СПб. 1904, с. 36.
      36. РГАВМФ, ф. 1057, оп. 1, д. 124, л. 22.
      37. Материалы, ч. XVII, с. 560; ГОЛОВИЗИН К. Очерки для истории русского флота. - Морской сборник, 1883, N 10. с. 156 (отдел неофициальный).
      38. ТАРЛЕ Е. В. Сочинения. Т. 10. М. 1959, с. 248 - 250; ВЕСЕЛАГО Ф. Ф. ук. соч. Ч. 11. СПб. 1895, с. 328.
      39. РГАВМФ, ф. 25, оп. I, д. 16, л. 15, 16.
      40. ГОЛОВИЗИН К. ук. соч., N 12, с. 89 - 112.
      41. БРОНЕВСКИЙ В. Записки морского офицера в продолжении кампании на Средиземном море под начальством вице-адмирала Д. Н. Сенявина от 1805 по 1810 г. Ч. 1. СПб. 1836, с. 66.
      42. ТАРЛЕ Е. В. Наполеон. М. 1957. с. 175.
      43. БРОНЕВСКИЙ В. ук. соч., с. 112 - 114; ШАПИРО А. Л. Адмирал Д. Н. Сенявин. М. 1958, с. 126.
      44. БРОНЕВСКИЙ В. ук. соч., с. 175 - 177.
      45. СТАНИСЛАВСКАЯ А. М. Россия и Греция в конце XVIII - начале XIX века. М. 1976, с. 239.
      46. РГАВМФ, ф. 315. оп. 1, д. 65, л. 80 - 83.
      47. ШИЛЬДЕР Н. Император Александр I, его жизнь и царствование. Т. 2. СПб. 1904, с. 152.
      48. СТАНИСЛАВСКАЯ А. М. ук. соч., с. 331; ГОНЧАРОВ В. Адмирал Дмитрий Николаевич Сенявин. - Морской сборник, 1913, N 7, с. 60 (отдел неофициальный).
      49. ГОНЧАРОВ В. ук. соч., с. 63.
      50. ПАНАФИДИН П. И. Письма морского офицера. Пг. 1916, с. 50.
      51. КОКОВЦОВ М. Г. Описание Архипелага и Варварийского берега. СПб. 1786, с. 19.
      52. БРОНЕВСКИЙ В. ук. соч. Ч. 3. СПб. 1837, с. 88.
      53. ПАНАФИДИН П. И. ук. соч., с. 62.
      54. БРОНЕВСКИЙ В. Письма морского офицера. Ч. 2. М. 1825, с. 358, 361.
      55. ПАНАФИДИН П. И. ук. соч., с. 84.
      56. ГОНЧАРОВ В. ук. соч., с. 80 - 81; ТАРЛЕ Е. В. Сочинения, т. 10, с. 331.
      57. Там же, с. 343.
      58. АРЦИМОВИЧ А. А. ук. соч. N 12, с. 253 - 255; БРОНЕВСКИЙ В. Записки, ч. 4. СПб. 1837, с. 298 - 299.
      59. ГОЛОВИН В. М. Путешествие на шлюпе "Диана". М. 1961, с. 126; ДАВЫДОВ Ю. В. Вечера в Колмове. И перед взором твоим... Опыт биографии моряка-мариниста. М. 1989, с. 228; ПАНАФИДИН П. И. ук. соч., с. 96 - 97.
      60. АРЦИМОВИЧ А. А. ук. соч. N 12, с. 254.
      61. ПАНАФИДИН П. И. ук. соч., с. 101.
      62. Общий морской список. Ч. 8. СПб. 1894, с. 207.
      63. КАЛЛИСТОВ Н. Д. Русский флот и двенадцатый год. СПб. 1912, с. 20 - 27.
      64. РГАВМФ, ф. 25, оп. 1, д. 145, л. 17об., 17.
      65. БЛИОХ И. О. Финансы России XIX столетия. Т. 1. СПб. 1882; БРЖЕСКИЙ Н. Государственные долги России (Историко-статистическое исследование). СПб. 1896; ПЕЧЕРИН Я. И. Исторический обзор росписи государственных доходов и расходов, СПб. 1896; Сборник РИО. Т. 45. СПб. 1885, с. 458.
      66. АРЦИМОВИЧ А. ук. соч. N 12, с. 260.
      67. ГОНЧАРОВ В. ук. соч., с. 91 - 95.
      68. ТАРЛЕ Е. В. Сочинения, т. 10, с. 354, 355.
      69. ГОНЧАРОВ В. ук. соч., с. 95.
      70. СЕМЕНОВА А. В. Временное революционное правительство в планах декабристов. М. 1982, с. 14.
      71. История отечественного судостроения, т. 1, с. 345; БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Русская армия и флот в XIX в. М. 1973, с. 494.
      72. Записки Государственного адмиралтейского департамента. СПб. 1827, с. 291 - 302.